Герберт Фейс

Черчилль. Рузвельт. Сталин

Война, которую они вели, и мир, которого они добились

ПЕРВЫЙ ПЕРИОД

Январь 1942 года: необходимость объединения

Формирование военной коалиции

У историка, изучающего проблемы мира и войны, создается впечатление, что он находится на борту судна, двигающегося вдоль берега, на котором представлены в прямой последовательности исторические события – от тех, что уже произошли, к тем, что происходят в настоящее время и произойдут в будущем. Перед ним разворачивается некая панорама: переход из мирного состояния в состояние войны, ход военных действий, а затем – переход из состояния войны в состояние мира, с выработкой условий по поддержанию достигнутого мира.

На самом же деле историческая картина не так проста и вовсе не линейна.

1 января 1942 года, день подписания в Вашингтоне совместного договора, может считаться днем официального создания антигитлеровской коалиции. Обратим свой взгляд в прошлое, чтобы понять, чем было обусловлено это событие.

В сентябре 1939 года, после позорной попытки уклониться от тяжкого испытания, Великобритания и Франция вступили в войну против национал-социалистской Германии. Они были шокированы грубостью и жестокостью Гитлера, но тем не менее Британия не спешила осуждать поведение Германии, поскольку была в какой-то мере ответственна за неустойчивые условия Версальского соглашения, а Франции просто было не до того; она была измучена последней войной и внутренними разногласиями. Длительное время обе державы надеялись, что их дипломатам удастся достигнуть соглашения с Гитлером и в конечном итоге разработать хитроумную комбинацию, которая поможет обуздать его. Их дальнейшие рассуждения строились на уверенности, что даже если Гитлер начнет наступление, то на Восток, и Советский Союз первым подвергнется нападению.

С ведома советского правительства нацистская армия двинулась на восток, в Польшу. Это потрясло Британию и Францию: так вот какова цена прежнего согласия! Оказавшись в положении Польши, они были вынуждены защищать свою историческую территорию собственными силами и вступили в войну. Их решение было продиктовано чувством национальной гордости, к которому примешивалось презрение к врагу. Но фактически декларировалась одна-единственная причина: Германия и ее партнеры содействуют установлению неприемлемого порядка. Целью образования коалиции на начальном этапе был разгром Германии и Италии, если та выступает союзником Германии. Единственное, что требовалось от предполагаемых союзников, так это готовность следовать к намеченной цели.

Впоследствии появятся другие девизы и мотивации: одни, памятуя о результатах Первой мировой войны, поведут народы на борьбу с этим злом, другие будут исходить из желания защиты от возможных будущих нападений или иметь в виду упрочение могущества и извлечение экономической выгоды. Тем не менее все они рассматривались как средства для предотвращения будущих войн, для создания прочного мира. Все они были порождением войны и, с одной стороны, подчинены военным нуждам, реальным или воображаемым, а с другой – временами использовались для решения конкретных политических задач.

Советский Союз еще более неохотно, чем Британия и Франция, вступил в войну. Советские дипломаты время от времени выражали желание принять участие в совместных действиях по обузданию Германии и Италии, но правительства западноевропейских стран не стремились к подобному объединению. Вот что заявил британский премьер-министр Чемберлен в своем выступлении 26 марта 1939 года: «Признаться, я с глубоким недоверием отношусь к России. У меня нет никакой уверенности в ее способности вести эффективное наступление, даже при сильном желании с ее стороны. У меня вызывают недоверие ее побудительные причины, сильно отличающиеся от наших представлений о свободе».

Запад сильно опасался проникновения коммунистических идей.

К этому времени Мюнхенское соглашение дало возможность Гитлеру, оставив в покое Польшу и Советский Союз, подвергнуть агрессии Чехословакию и разорвать ее на части. Но даже после захвата Праги Чемберлен все еще предпринимал попытки сохранить мирные отношения с Германией. Все сомнения и страхи по поводу того, что Советы могут заключить сделку с Гитлером, отступали перед возможностью избежать конфликта и извлечь выгоду от войны на Западе. Сделка была заключена в августе 1939 года: Пакт о ненападении с секретным протоколом о распределении контроля над большей частью Восточной и Центральной Европы и торговое соглашение.

Согласно договоренности, основная граница проходила от Балтийского до Черного моря. На севере Литва оказывалась за пределами советской сферы влияния. На юге разделительная линия заканчивалась в том месте, где северный рукав дельты Дуная впадал в Черное море, образуя южную границу Бессарабии, входившей в состав России в период с 1812-го по 1917 год, до оккупации Румынией. Правительства этих двух стран не договорились о разделе сфер влияния над южной и юго-западной частью территории, что впоследствии явилось одной из основных причин разногласий между ними.

В качестве дополнения к протоколу от 28 сентября 1939 года была внесена поправка, по которой Литва отходила к Советскому Союзу и корректировалась граница Польши. Решение о разделе Польши впоследствии ляжет в основу советско-польских отношений.

Советское правительство активно добивалось расширения сфер влияния. Вскоре Западная Польша вошла в состав Советского Союза; Балтийские государства, Эстония, Литва и Латвия, постепенно подпали под военное управление России; под угрозой была независимость Финляндии; от Румынии отошли Бессарабия, Буковина и области, прилегающие к Дунаю. Международный контроль над дельтой Дуная был завершен.

В последующие годы Сталин имел обыкновение говорить, что, даже заключая пакт с Гитлером, он прекрасно понимал, что через какое-то время Советский Союз вступит в войну с Германией; что фактически основной причиной такой настойчивости с его стороны было желание получить защитные буферные зоны с западной стороны и выиграть время для укрепления советской армии. Но совершенно ясно, что в то же время ни он, ни его окружение не ожидали молниеносной и окончательной победы Германии над Францией в июне 1940 года и того, что смертельная опасность нависнет над Великобританией. Я убежден, что советские руководители и не предполагали, что в рамках одного года Германия изменит свое отношение и развернется против Советского Союза. Безусловно, они старались, как могли, сохранить хорошие отношения с Гитлером; всячески пытаясь угодить ему, поддерживали и одобряли развитие нацистской военно-экономической деятельности. Советская пропаганда поддерживала нацистскую Германию перед всем миром. Российское правительство заботилось о том, чтобы Германия получала продовольствие и сырье, в то время как собственное население было вынуждено ограничивать себя во всем; и это несмотря на тот факт, что Германия не выполняла свою часть соглашения. Правительства Америки и Британии за несколько недель перед тем, как немецкие танки прорвали русские границы, предупреждали Москву о готовящемся немецком вторжении. Советское правительство проигнорировало эти предостережения. Желание избежать войны с Германией или, по крайней мере, отсрочить ее явственно прозвучало в речи Молотова, министра иностранных дел Советского Союза, на встрече с послом Германии в Москве накануне вторжения. Из записей немецкого посла:

«Ряд факторов свидетельствует о том, что правительство Германии недовольно советским правительством, – преувеличенно униженно начал Молотов. – Даже ходят слухи, что надвигается война между Германией и Советским Союзом. Они основываются на том факте, что Германия никак не отреагировала на заявление ТАСС от 13 июня; оно даже не было опубликовано в Германии. Советское правительство не понимает причин, вызвавших недовольство со стороны Германии. Если югославский вопрос вызвал такую реакцию, то я уверен, что могу прояснить его, тем более что это дело прошлого. Я буду чрезвычайно признателен, если мне предоставят возможность объяснить сложившуюся на сегодня ситуацию в германо-советских отношениях».

Молотов умел одинаково хорошо унижаться и нападать. Удар, однако, был нанесен. Советский Союз должен был искать силы для борьбы за выживание.

Британия и Америка поддерживают Советский Союз

Правительства Британии и Америки решили забыть прошлое и прийти на помощь России. Со стороны Британии это было не более чем проявлением инстинкта самосохранения; а вот Соединенные Штаты действовали строго в соответствии со своей политической линией в части помощи любой стране, воюющей с нацизмом.

В начале апреля 1941 года Черчилль уже не сомневался, что Германия вынашивает планы напасть на Советский Союз, поэтому он возобновил попытки установить своего рода рабочие взаимоотношения с Кремлем. Идеи (министр иностранных дел Великобритании. – Примеч. ред.) обратился к советскому послу в Лондоне, Майскому, который уклончиво ответил, что советское правительство не обсуждало с Германией новых соглашений и что концентрация нацистской армии не вызывает у них никакого беспокойства. Черчилля не удовлетворил такой ответ. Он объяснил Майскому, что в случае нападения Германии Британия будет готова оказать Советам всестороннюю помощь. На это Майский заявил, что было бы хорошо, если бы Британия для начала официально признала присоединение Балтийских государств к Советскому Союзу.

Несмотря на равнодушие партнеров, Черчилль, как только русские подверглись нападению Германии, сразу предложил помощь. А до этого, 15 июня 1941 года, он лично обратился к Рузвельту с предложением проведения совместных акций. Согласно всем информационным источникам, сообщил Черчилль Рузвельту, нападение на Россию неизбежно. «Если вспыхнет новая война, мы, конечно, должны будем оказать всемерную поддержку и любую помощь русским, руководствуясь принципом, что Гитлер является врагом. которого мы должны победить. Я не ожидаю никаких политических реакций и уверен, что германо-российский конфликт не вызовет у вас никакого замешательства».

Стремление оказать помощь России вызвало негодование в Государственном департаменте. Бесцеремонность и грубость, с которыми Россия, в период сотрудничества с Германией, предъявляла. как само собой разумеющееся, претензии на наши жизненно важные ресурсы, нанесли обиду американцам; а ее территориальные притязания вызвали тревогу. Тем не менее после нападения Германии Государственный департамент уменьшил ограничения на американский экспорт для Советского Союза. Однако президент. желая добиться большего, стремился объединиться с Черчиллем.

Секретарь Госдепартамента Корделл Хэлл был такого же мнения. В своих мемуарах он пишет, что был болен и находился дома, когда пришло известие о вторжении Германии. Он немедленно позвонил президенту и Уоллесу и сказал следующее: «Мы должны оказать России всемерную помощь». Он написал в своих мемуарах. что во время болезни «…находился в постоянном контакте с президентом и Уоллесом, убеждая их оказать России самую мощную поддержку, на какую мы только способны».

Американского посла в Великобритании, Винанта, находившегося в тот момент в Вашингтоне, попросили сообщить об этом премьер-министру, для чего тот поспешил вернуться в Англию, чтобы успеть 20 июня в Чекере на встречу с Черчиллем, Иденом и сэром Стаффордом Криппсом, британским послом в Советском Союзе. Черчилль, полагая, что наступление находится еще только в стадии подготовки, подготовил заявление, с которым собирался выступить по радио. Впоследствии он рассказывал: «Американский посол, проводивший у меня уик-энд, привез ответ президента на мое письмо, в котором он обещал, что, если немцы нападут на Россию, он немедленно публично поддержит любое заявление премьер-министра в адрес России».

Позже Черчилль объяснил, что у него не было ни малейшего сомнения относительно долга и политической стратегии Британии. Когда его личный секретарь, Колвилл, поинтересовался, не повлияет ли объединение с русскими на «ограничение свободы в Доме Риммона», Черчилль повторил: «Ничуть. У меня единственная цель – уничтожить Гитлера, и тогда мне будет намного проще жить. Если Гитлер попадет в ад, я, по крайней мере, одобрительно отзовусь в палате общин о дьяволе».

Вот выдержки из выступления Черчилля по радио в ночь на 22 июня: «У нас есть одна-единственная цель. Мы полны решимости уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Ничто не свернет нас с этого пути. Ничто. Мы никогда не будем вести переговоров, мы никогда не вступим в переговоры с Гитлером или с кем-нибудь из его банды… мы окажет поддержку любому человеку или государству, которые воюют с нацизмом… и. следовательно, мы окажем любую, какую сможем, помощь России и русским. Мы будем призывать всех наших друзей во всех частях мира выбрать тот же курс и твердо и непоколебимо следовать ему до конца…»

Частично радиообращение Черчилля было опубликовано в «Правде». Но советское правительство не торопилось отвечать на него. Тогда 7 июля премьер-министр опять предпринял инициативу. Он отправил послание Сталину, в котором говорилось, что Британия сделает все, чтобы помочь России, насколько позволят ресурсы Британии. Он предложил устроить встречу с русской делегацией для обсуждения совместных действий. Следом за этим Сталин приступил к переговорам с Криппсом об условиях двух возможных англо-советских соглашений. Одно включало в себя совместные обязательства взаимопомощи и невозможность заключения сепаратного перемирия или мирного договора; 12 июля оно было подписано Молотовым и Криппсом. Сущность второго соглашения составляли политические вопросы; оно осталось в стадии обсуждения.

Через неделю после создания коалиции Черчилль, давний оппонент большевизма, впервые получил личное послание от Сталина. в котором недвусмысленно выдвигалось основное требование со стороны Советского Союза, заключавшееся в создании Британией второй линии фронта – в Северной Франции и в Арктике. Сталин приводил доводы в защиту того, что сейчас самое время для подобного рискованного предприятия, поскольку вся армия Гитлера сконцентрирована на Востоке. Черчилль незамедлительно ответил. что Британия предпримет все возможное, но объяснил, что существуют проблемы, связанные с ограниченностью ресурсов и географическим положением. Все это находится в ведении начальника штаба вооруженных сил, и сейчас нечего и думать об успешности любой крупномасштабной операции на Западе. Он напомнил Сталину о том, что Британия больше года воевала одна, что все имеющиеся в наличии сухопутные и воздушные ресурсы были задействованы в сражениях на собственной территории и на Ближнем Востоке, а сражения в Атлантике и транспортные конвои израсходовали все имеющие у Британии морские ресурсы. Следовательно. закончил Черчилль, ближайшей реальной операцией может быть данное силами авиации и флота Британии сражение на Севере с германским флотом.

Одновременно Британия делала все возможное для выделения самолетов Советскому Союзу; частично из собственных ресурсов, частично из ресурсов Соединенных Штатов. Кроме того, в экстренном порядке британцы увеличили производство предметов первой необходимости и сырья, предназначенных для Советского Союза. таких, как обувь, резина, каучук, олово, шерсть.

В этой ситуации первоочередное значение приобрели потребности, связанные с войной. Если Россия, пока Соединенные Штаты будут пребывать в нерешительности, падет, Британской империи вряд ли удастся удержаться под напором врага. Но в Лондоне считали, что сейчас не время задавать вопросы или ставить условия. Не имеет значения, какие трудности в дальнейшем будут связаны с победой Советов, они едва ли будут сравнимы с огромной угрозой. которая может нависнуть над Британией: нападение с воздуха, оккупация, голодная смерть и, возможно, крах империи.

Перед Соединенными Штатами не стояли столь трагические перспективы, поэтому американское правительство уделяло больше времени обсуждению, в какой мере и на каких условиях лучше выполнить данное президентом обещание в части содействия советской обороне. Но, даже испытывая готовность оказать помощь и игнорируя внутреннее противостояние, вопрос было решить не так-то просто.

К июню-июлю 1941 года Соединенные Штаты согласились с доводами Британии (как и воюющие Франция, Голландия, Бельгия, Югославия и Польша). Это дало возможность сосредоточить силы не только в Соединенном Королевстве и на морях, но и в таких отдаленных районах, как Ближний Восток. Мы поставляли оружие с учетом местоположения точек, где оно было особенно необходимо. Для этого американское правительство взяло на себя патрулирование маршрутов доставки, ежедневно подвергая опасности участников операции. Американские части приняли у Британии контрольный пост в Северной Атлантике и в Исландии. Ближайшие планы предусматривали расширение масштабов операций, связанных с конвоем, и получение у конгресса разрешения на заход американских торговых кораблей в зоны боевых действий. Но тогда Рузвельт еще не принял решения относительно подобных мероприятий, даже несмотря на то, что военные советники убеждали его в необходимости поддержки Британии. Массовое недовольство вполне могло перерасти в серьезный конфликт.

Одновременно американское правительство пыталось путем убеждения и нажима воспрепятствовать возможному нападению со стороны Японии. Государственный секретарь Соединенных Штатов Хэлл и японский посол в Вашингтоне Номура в апреле-мае начали серию переговоров о путях ослабления растущей напряженности. Хэлл не особенно верил, но, по крайней мере, надеялся на возможность максимально отсрочить решение вопроса с помощью силы. В ходе ведения переговоров не наблюдалось никакого прогресса, и в июле поступили новые предупредительные сигналы о том, что Япония готовит удар в южном направлении. Эта угроза в Тихом океане занимала все мысли президента и военных советников, поэтому они обсуждали вопрос, насколько быстро следует входить в англо-советскую коалицию.

Несмотря на опасность со стороны Тихого океана, на принятие Америкой решения оказывало влияние одно неумолимое соображение: в случае быстрого и окончательного разгрома России Великобритания, а за ней и Соединенные Штаты окажутся лицом к лицу с более сильным и крайне самонадеянным противником. Подобное соображение объясняет, почему в основе первых официальных документов лежала уверенность в том, что Россия не будет долго сопротивляться и этот короткий промежуток времени следует использовать наиболее продуктивно для подготовки к войне.

Эту информацию удачно иллюстрируют записки, которые президент получал от военных министров, а те, в свою очередь, от военных специалистов соответствующих ведомств. Взять хотя бы первое сообщение Симпсона от 23 июня, в котором, по сути, говорилось следующее:

1. Действия Германии сильно напоминают ниспосланные свыше события.

2. Минимум за месяц, а максимум за три немцы полностью уничтожат Советский Союз.

3. Это время следует активно использовать для форсирования действий в Атлантике.

«Окончательным доказательством устремлений и вероломства нацистов служит широко открытая для Вас (президента) дверь, ведущая прямо к победному сражению на Северной Атлантике и защите нашей зоны в Южной Атлантике…»

В письме Кнокса, министра военно-морских сил, написанном в тот же день, говорилось:

«Гитлер уничтожит Россию за период от шести недель до двух месяцев; по моим предположениям, это самое большее, на что можно рассчитывать. Мне кажется, нам не следует упускать время, а стоит нанести серьезный удар, причем чем раньше, тем лучше».

Президент действовал крайне осмотрительно. Он предоставил возможность Уоллесу, исполняющему обязанности государственного секретаря, 23 июня, на следующий день после нападения Германии на Россию, подготовить почву для дальнейших действий. С этой целью прессе было сообщено: «По мнению правительства, любое противостояние гитлеризму, любое антигитлеровское объединение сил, вне зависимости от источника их происхождения, только ускорят окончательное уничтожение нынешних немецких лидеров и, следовательно, будут способствовать нашей собственной защите и безопасности». На следующий день в речи президента прозвучали небольшие уточнения, правда весьма незначительные. Советские денежные вклады в Соединенных Штатах размораживались, чтобы дать возможность советскому правительству производить закупку оружия. На пресс-конференции президент, говоря о том, что готов оказывать помощь России, добавил, что не знает, в чем именно нуждаются русские; фактически советскому правительству предлагалось сообщить, что им больше всего требуется. Несмотря на предпринятые журналистами попытки, президент уклонился от обсуждения собственных действий и предполагаемых деталей будущих шагов. На вопрос «является ли защита России защитой Соединенных Штатов?» президент предложил журналисту задать, к примеру, вопрос: «Сколько лет Энн?»

Через два дня после пресс-конференции, 26 июня, Уоллес сообщил решение Белого дома: закон о нейтралитете на Советский Союз распространяться не будет. А это означало, что мы сможем входить в русские порты, в частности во Владивосток.

В течение следующих двух недель советское правительство представило на рассмотрение перечень самого необходимого через Уманского, советского посла в Вашингтоне. Перечень, объем которого, приближающийся к двум миллионам долларов, включал такие пункты, как три тысячи самолетов-истребителей и три тысячи бомбардировщиков, был признан немыслимо огромным всеми департаментами.

Пока американское правительство изучало представленный на рассмотрение документ, 12 июля, как упоминалось ранее, британское и советское правительства подписали совместный договор о взаимной помощи и поддержке. На следующий день, 13 июля, когда на Восточном фронте уже третью неделю шли бои, Гарри Гопкинс (советник и специальный помощник президента Рузвельта во время Второй мировой войны. – Примеч. ред.) отправился в Англию для обсуждения с Черчиллем и его советниками вопросов, связанных с поставками, и выработки стратегии.

В Лондоне у Гопкинса появилась слабая надежда на то, что советская армия сможет продержаться до зимы. Черчилля поразил тот факт, что, в то время как Британия была убеждена в необходимости проведения крупной военной акции, Сталин никак не выказывал своей невероятной зависимости от предлагаемой помощи; казалось, что его больше интересуют вопросы, связанные с границами и разделом сфер влияния после окончания войны, нежели что-то иное. Но об этом мы еще поговорим чуть позже.

На протяжении этого времени Рузвельт предпринимал энергичные шаги, связанные с поставкой оружия воюющей России. В несвойственной ему манере президент отдал распоряжение своей администрации, чтобы просьба русских была немедленно рассмотрена, и в течение сорока восьми часов был составлен и отправлен перечень с теми позициями, по которым может быть оказана помощь. Он лично проследил за выполнением этих распоряжений. Несмотря на противодействие со стороны армии и флота и неуверенность, царящую внутри Госдепартамента, с помощью своих сторонников Рузвельт добился передачи на заводы первого перечня заказов. Правительства Советского Союза и Британии были в курсе этих экстренных мер, и Гопкинс, находясь в Лондоне, мог рассчитывать на продолжение этих действий.

В связи с неопределенностью положения на Восточном фронте Гопкинс имел все основания полагать, что переговоры с Британией относительно совместных действий в Атлантике и на Ближнем Востоке приведут к принятию конкретных решений. Он решил, что должен срочно отправиться из Лондона в Москву, чтобы попытаться на месте подробнее выяснить потребности русских и их взгляды на будущее. 25 июля Гопкинс отправил президенту сообщение: «У меня ощущение, что должно быть сделано все возможное и, даже если они потерпят поражение в ближайшем бою, для придания им уверенности мы должны открыть второй фронт. Я думаю, что в такой критический момент если что и может оказать влияние на Сталина, так это непосредственное общение между вами через личного представителя».

Президент немедленно санкционировал поездку Гопкинса в Москву, где тот должен был передать личное послание Сталину, в котором подтверждалась наша готовность оказать поддержку русским. Рузвельт не меньше, чем Черчилль, думал в то время о том, что русским необходимо продолжать борьбу.

30 июля Гопкинс прибыл в Москву; в этот же день российское и находящееся в изгнании польское правительства подписали союзный договор. Гопкинс с первой беседы отметил особую манеру Сталина в ведении переговоров. «Я передал ему (Сталину) убежденность президента в том, что наиважнейшим вопросом на сегодня является разгром Гитлера и гитлеризма во всем мире. Я убеждал его, что наш президент и правительство полны решимости в самое ближайшее время оказать посильную помощь Советскому Союзу».

Сталина, безусловно, порадовало это сообщение, после чего Гопкинс предложил ему сообщить, чем Соединенные Штаты могут помочь в первую очередь, а что потребуется в дальнейшем в течение всей войны.

Во время второй беседы, состоявшейся 31 июля, Сталин, отвечая на просьбу Гопкинса о том, что президент с нетерпением ждет возможности ознакомиться с точкой зрения Сталина на войну между Германией и Россией, полностью обрисовал сложившуюся ситуацию и перспективы. Как Гопкинс сообщил президенту, Сталин неоднократно повторял, что он трезво оценивает немецкую армию: она высоко организована, немцы имеют большие запасы продовольствия, топлива, людские резервы, достаточные для проведения зимней кампании. Но «он (Сталин) уверен, что в течение зимних месяцев линия фронта будет отстоять от Москвы, Киева и Ленинграда, вероятно, почти на том же расстоянии, что и сейчас». Кроме того, Сталин был уверен, что советская армия сможет разгромить немцев еще до наступления зимы. Но ход сражения, кроме того, будет «в большой степени зависеть от возможности подойти к весенней кампании с достаточным количеством вооружения, особенно самолетов, танков и зениток». Прежде чем закончить беседу, Сталин пояснил Гопкинсу, что следует сообщить президенту, «…что я уверен в неизбежности схватки Соединенных Штатов с Гитлером на каком-нибудь поле сражения. Мощь Германии столь велика, что, несмотря на то что Россия в состоянии защитить себя, даже совместными усилиями Англии и России будет трудно сокрушить немецкую военную машину. Только одно может уничтожить Гитлера, и, вероятно, даже без боя – это объявление о вступлении Соединенных Штатов в войну с Германией. Я, однако, уверен в том, что война будет жестокой и долгой; что, если американцы вступят в войну, американский народ будет настаивать на схватке своей армии с немецкими солдатами». Сталин хотел, чтобы Гопкинс передал президенту, что он будет рад американским войскам в любой части российского фронта.

Гопкинс сообщил Сталину, что правительства Соединенных Штатов и Великобритании сделают все возможное, чтобы в течение ближайших недель отправить в Россию самое необходимое. Но он подчеркнул, что в этот период будут поставлены только уже готовые изделия, и Сталин должен понимать, что, вероятно, даже эти поставки не смогут оказаться на передовой до наступления холодов. Гопкинс всячески убеждал Сталина в необходимости начать переговоры по поводу долгосрочных совместных планов, поскольку американскому и британскому правительствам необходимо учесть все потребности России. Правда, добавил Гопкинс, они не сумеют отправить тяжелое пехотное оружие «до тех пор, пока не будет проведена конференция трех наших правительств, где были бы совместно рассмотрены и решены не только вопросы стратегии всех фронтов, но и интересы каждой отдельной страны». Сталин заявил, что поддерживает проведение подобной конференции.

Гопкинс был в восторге от этих переговоров. Ему нравилась твердость Сталина, исчерпывающая откровенность и умение принимать решения. Его потрясла уверенность, с которой русские собирались сражаться; подтверждением тому служил перечень требований российской стороны. 1 августа Гопкинс отправил президенту краткий отчет: «Я чувствую крайнюю необходимость в создании этого фронта… У них просто невероятная решимость победить…» Позже, описывая визит Гопкинса в Москву, Роберт Шервуд назвал его «…поворотным пунктом в отношениях военного времени между Британией, Соединенными Штатами и Советским Союзом». Думаю, что скорее это была «роковая черта». В отчетах Гопкинс указывал на непоколебимую уверенность Сталина и передавал слова благодарности в адрес Рузвельта и американцев, уже заложивших прочную основу в отношениях. Американское правительство, ранее возражавшее против обязательств в части любых поставок в адрес Советского Союза, 2 августа официально приняло на себя эти обязательства. В ноте, направленной советскому правительству, в частности, говорилось:

«…Правительство Соединенных Штатов решило предоставить всю возможную экономическую помощь в целях упрочения положения Советского Союза в его борьбе против вооруженной агрессии».

Гопкинс в спешном порядке покинул Москву и вернулся в Англию, чтобы успеть на военный корабль, который должен был взять его на борт и вместе с Черчиллем доставить на Ньюфаундленд для встречи с Рузвельтом. К моменту переговоров, происходивших с 9 по 12 августа 1941 года, Советский Союз воевал уже шесть недель. Черчилль и Рузвельт ранее вынесли представление из докладов Гопкинса, что русские смогут продержаться до зимы, а это даст Советскому Союзу возможность восстановить армию, укрепить оборонительные позиции, полностью эвакуировать военную индустрию, увеличить производство вооружения и лучше оснастить армию. Сталин однажды выразил надежду, что Британия высадится в Западной Европе. Черчилль ответил, что это невыполнимо. Росло ощущение необходимости убедить советское правительство в том, что поддержка со стороны Британии и Соединенных Штатов касается не просто кризисной ситуации, а рассчитана на продолжительный период. Во время совещания, проходившего в заливе Арджентия, Рузвельт с Черчиллем решили (в развитие идеи Гопкинса) отправить в Москву совместную миссию для всестороннего обсуждения программы дальнейших поставок в Советский Союз, о чем известили письмом Сталина.

Сталин одобрил это предложение. Черчилль сообщил Рузвельту, что пошлет в Москву лорда Бивербрука. Было бы естественным направить в Москву Гопкинса, который взял на себя контроль за распределением военных поставок, но ему не позволило состояние здоровья. Президент решил отправить В. Аревелла Гарримана, отвечающего за военные поставки в Лондоне. У Гарримана к этому времени были теплые взаимоотношения с Черчиллем и многими руководителями британских военных структур и большой опыт в разработке методов по оказанию помощи.

Сразу же по возвращении в Вашингтон президент приступил к решению непростого вопроса, связанного с отправкой в Москву партии товаров, удовлетворяющих требованиям советской стороны. Позиция президента отчетливо просматривается в письме от 30 августа, направленном военному министру Стимсону: «Я считаю, что все необходимые для России военные поставки, причем не только в ближайшее время, но и в течение всего периода, пока она сражается с державами Оси, имеют первостепенное значение для безопасности и защиты Америки. Я убежден, что на предложенной конференции Великобритания и Соединенные Штаты должны связать себя с Россией прочными и всеобъемлющими обязательствами».

Одновременно президент попросил предоставить полные оценочные данные, связанные с производством наиболее важных изделий, необходимых для победы; программа производства была составлена с учетом приоритетности изготовления.

К этому времени военные круги Америки изменили свое мнение относительно обороноспособности русских и преимуществ, связанных с поддержкой России. К примеру, в сообщении Объединенного комитета армии и флота, направленном 25 сентября в Белый дом, говорилось: «Поддержание активности на русском фронте дает наилучшую возможность для наступления, поскольку только Россия обладает достаточной численностью личного состава вооруженных сил, расположенных в наибольшей близости к центру германской армии. Более всего Россия нуждается в военно-воздушных и сухопутных силах. Какие-либо прогнозы относительно исхода войны в России преждевременны».

Однако президент соблюдал осторожность, опасаясь вызвать споры в отношении будущей помощи коммунистической России. Он со дня на день откладывал рассмотрение этого вопроса, вырабатывая стратегию, и, прежде чем поднимать вопрос о ленд-лизе для России, хотел быть уверенным в том, что конгресс не сможет отказать в необходимых ассигнованиях. В попытке расчистить путь он старался убедить Сталина одобрительно высказаться относительно свободы религии; это могло нейтрализовать католическую оппозицию.

Тем временем британское правительство продолжало выработку мер, связанных с производством и поставкой вооружения, необходимого России для ведения боевых действий. Работа продолжалась, несмотря на то что в этот период между британским и советским правительствами шел резкий обмен мнениями. По словам Черчилля, Сталин оказался «грубым, злобным, жадным и в последнее время совершенно равнодушен к проблеме нашего существования».

Послания Черчилля, живописующие усилия британского правительства по оказанию помощи России, вызывали только недовольство со стороны Сталина. Оптимизм, отличавший беседы Сталина с Гопкинсом, быстро таял; все труднее было противостоять германской агрессии. Сталин, пренебрегая опасностью с Дальнего Востока, со стороны Японии, фактически высмеивал все действия Британии в борьбе против Германии. Он прямо говорил об этом в послании к Черчиллю от 4 сентября: немцы беспрепятственно дошли до Восточного фронта, и единственное, что могло спасти положение, это создание в течение 1941 года второго фронта во Франции или на Балканах. Сталин требовал, чтобы Британия отвлекла от Востока порядка тридцати – сорока германских дивизий. Это требование, повторяемое снова и снова, звучало диссонансом в основной теме коалиции.

Майский, передавая это послание Черчиллю, вел себя настолько непозволительно, что премьер-министр был вынужден его одернуть.

На следующий день Черчилль конфиденциально сообщил Рузвельту, что, хотя во время беседы Майский ни словом не обмолвился о возможности сепаратных соглашений, у него создалось впечатление, что русские не исключают такой возможности. Это не сможет повлиять на военные планы американского и британского правительств, но должно заставить их ускорить отправку совместной миссии в Москву.

28 сентября английский и американский официальные представители прибыли в Москву. С первых слов Бивербрук и Гарриман попытались объяснить, какие усилия прилагают их страны для оказания помощи русским. Все же поначалу, по словам Черчилля, делегации был оказан холодный прием. Советские официальные лица демонстрировали скептицизм, если не сказать – недоверие, относительно возможности Великобритании при первой же необходимости открыть второй фронт. Затем, 29 сентября, на первых переговорах со Сталиным, казалось, недоверие уступило место симпатии. Но уже на втором совещании опять наступило совершенно очевидное ухудшение. Сталин вел себя грубо, в который уже раз он указывал на то, что предлагаемая помощь не идет ни в какое сравнение с бременем, обрушившимся на советскую армию, и обвинял Британию во всех тяготах и лишениях, выпавших на долю Советского Союза. Во время третьего совещания опять произошло изменение в настроении и поведении; теперь Сталин и Молотов были внимательны и полны энтузиазма. Они прекратили всяческие попытки потребовать больше, чем могли получить, и договоренность была достигнута без особого труда.

Бивербрук, редко испытывавший недовольство от собственных поступков, отнес подобную переменчивость в настроении к собственноручно продуманному хитрому плану кампании. А Гарриман пришел в замешательство, особенно от грубости Сталина во время второго совещания. Впрочем, он тоже был рад «солнцу после дождя», как охарактеризовал эту ситуацию Бивербрук. Русские тоже казались удовлетворенными. Сталин подтвердил это, а Литвинов (посол СССР в США. – Примеч. ред.), выступавший в качестве переводчика, вскочил со своего места и громко объявил: «Теперь мы выиграем войну». В своей речи, произнесенной на последнем совещании, 1 октября, Молотов заявил «о нашей огромной признательности инициаторам конференции» и сказал, что работа конференции «предопределила» победу над Гитлером. На ужине, данном Сталиным, царило веселье. Свое хорошее настроение Сталин продемонстрировал с помощью тостов, приблизительно около сорока, по числу присутствующих. Каждый раз он вставал и чокался с героем тоста; целый устоявшийся ритуал, который станет столь привычным во время подобных конференций.

По просьбе Сталина перспективный план поставок был оформлен в виде протокола, подписанного в Кремле 1 октября. Он количественно определял каждую позицию поставок для Советского Союза начиная с 1 октября 1941 года и по 1 июля 1942 года. Четыреста самолетов в месяц, включая бомбардировщики; пятьсот танков в месяц и большое количество другой бронетехники, противовоздушные и противотанковые орудия, различное телефонное оборудование, алюминий (которого, из-за быстрого продвижения немецкой армии, Советский Союз испытывал острую нехватку); олово; свинец; никель; медь; магний; сталь; нефть; химические продукты; резина; кожа; шерсть; обувь; одежда для армии; пшеница и медикаменты. Все это и многое другое было обещано без требований о предоставлении с советской стороны полной информации относительно всех потребностей и имеющихся у нее запасов; любая другая страна, стремящаяся получить помощь по ленд-лизу, была обязана предоставить информацию подобного рода. В обязанность американской и британской администраций вменялось только размещение этих заказов «на соответствующих производствах Британии и Америки для Советского Союза», правда, отдельно оговаривалось, что «Великобритания и США должны оказывать помощь в транспортировке и доставке грузов в Советский Союз». Впоследствии советское руководство утверждало, что они были просто обязаны убедиться в том, что груз доставлен по назначению, и, когда были временно приостановлены конвои в северные русские порты, упрекали британское правительство в нарушении обязательств.

Произошла серьезная задержка в обеспечении и поставке большого количества изделий, обещанных Советскому Союзу не только ранее, но и в соответствии с протоколом. Но все, что уже было отправлено русским, имело для них существенное, возможно даже жизненно важное, значение на протяжении следующей зимы. Самолеты и оружие, ввиду огромного дефицита, собирались в неполной комплектации; увеличение мобильности армии обеспечивали грузовые машины. Учитывая изоляцию Ленинграда и захват немцами фабрик, заводов и электростанций, поставки сырья и оборудования пришлись весьма кстати.

Но еще более важно в этот критический момент было придать уверенность отважным защитникам в том, что у них есть сильные союзники, которые не дадут им погибнуть. Вот в этом они крайне нуждались. Осень в России в том году задержалась, что дало немцам возможность дольше, чем они предполагали, продолжать наступление. Критический момент наступил в середине октября, вскоре после подписания соглашения. Немцы прорвали русскую оборону у Калинина и оказались примерно в тридцати-сорока милях от Москвы. Советское правительство эвакуировало многие министерства и дипломатические корпусы в Куйбышев, расположенный в пятистах милях восточнее Москвы. Но Сталин и его военные советники оставались в Москве и декларировали, что осажденная столица будет защищаться до последнего. Вероятно, американская и британская поддержка помогли обеспечить такую упорную оборону. Защитники рассказывали, что воевали со спокойным сердцем, зная, что не одиноки. 14 октября радио Москвы передало сообщение для защитников города: «Наши люди спокойно глядят правде в глаза. Враг пытается сломить Москву… Снег на полях залит кровью… Гитлер не сможет выдержать нашу зиму. Мы громим немцев у Мелитополя и Мурманска и одновременно подтягиваем мощные резервы на передний край. Немцы никогда не смогут победить русских. Пока тысячи немцев гибнут в брянских лесах, британские самолеты обстреливают Нюрнберг… военные поставки следуют к нам и в Британию через океан. Америка собирает пять тысяч самолетов в месяц. Время – наш союзник…»

Время, пространство, отважные сердца и сильные тела, леденящий холод и помощь Запада – все это работало против Гитлера. А вот Соединенные Штаты не собирались очертя голову ввязываться в войну, но все-таки это произошло 7 декабря, когда Япония, недовольная препятствиями, которые мы чинили ей на пути к полному господству в Азии, подвергла бомбардировке нашу базу в Пёрл-Харборе и потопила большую часть Тихоокеанской флотилии.

Вступление Америки в войну. Окончательное формирование коалиции

Подписав в сентябре 1940 года тройственный договор, Япония объединила свою судьбу с Германией и Италией. Она решила стать членом этого бесчестного союза, который, по мнению американцев, не имел права на существование. Вопреки надеждам его организаторов, мы не только оказали поддержку Китаю и Великобритании, но с этого момента укрепилась наша позиция в отношении Японии.

В июле противостояние достигло своей кульминации, но эти события настолько свежи в памяти, что нет нужды говорить о них еще раз.

В ноябре переговоры (имеющие отношение к Британскому Содружеству, Китаю и Голландии) между правительствами Японии и Америки находились в стадии серьезных разногласий. Раздираемая внутренними противоречиями, Япония предлагала заключить перемирие, пытаясь тем самым оттянуть принятие необходимого решения. Она предлагала краткосрочный договор, в соответствии с которым японская армия должна была начать отступление из Индокитая, а Соединенные Штаты с союзниками, соответственно, возобновить поставки нефти в Японию и прекратить оказывать поддержку Китаю. После мучительных недельных раздумий американское правительство пришло к заключению о неоправданности и безосновательности этих условий и решило пресекать любые попытки принятия соглашений подобного рода. Причина, вызывавшая основное опасение, заключалась в том, что такой договор мог привести к развалу антигитлеровской коалиции. В процессе заключения сделки с Японией китайское правительство могло прийти к выводу, что мы окажемся следующими. Советский Союз, с трудом противостоящий немцам, мог решить, что лучше согласиться на сделку с Гитлером, чем продолжать войну. Впрочем, даже если к этому моменту Япония была бы готова изменить собственную позицию, это бы ничего не дало; конфликт уже нельзя было урегулировать обычным путем; он зашел слишком далеко. Германия-Италия-Япония форсировали создание оборонительной коалиции, по своим масштабам значительно превышавшей планируемую Японией Тихоокеанскую империю. Теперь выжидательная позиция японского правительства уже не радовала, а скорее вызывала опасение.

Итак, 26 ноября в последней ноте Америка отказалась от сделки с Японией и предложила присоединиться к ней на условиях принятия основополагающих принципов с учетом национальных особенностей.

Вот эти условия, предложенные ранее во время переговоров Хэллом и вновь повторенные в последней американской ноте в адрес японского правительства:

а. Уважение территориальной целостности и суверенитета каждой отдельной нации;

б. Соблюдение принципов невмешательства во внутренние дела других государств;

в. Соблюдение принципа равноправия, в том числе и в сфере торговли;

г. Сохранение статус-кво в Тихоокеанском регионе, за исключением случаев, когда он может быть изменен мирным путем.

Соединенные Штаты упорно стояли на этой позиции и не шли ни на какие компромиссы. У японских лидеров уже не оставалось времени на то, чтобы, используя остатки былой славы, связанной с прошлыми войнами, предстать перед своим народом в качестве удачливых государственных деятелей.

Японское правительство, оказавшись перед подобной альтернативой, выбрало войну. Утром 7 декабря милитаристские силы ударили по государству и по принципам, которые их не устраивали.

В переломный момент между миром и войной американское правительство демонстративно выразило несогласие с рискованными действиями государств Оси.

В последней ноте шла речь скорее о формировании будущих отношений, нежели давалось объяснение прошлым. Появлялась потрясающая возможность из широкого круга общих устремлений выделить одну разумную цель.

Американское правительство, а в особенности государственный секретарь Хэлл, были приверженцами применения этой идеи на практике. И раньше во все смутные времена Хэлл призывал сражающиеся государства руководствоваться правилами хорошего тона. Мирное сосуществование государств Западного полушария шло только на пользу и способствовало общей защите. Предложенные на обсуждение правила варьировались в зависимости от ситуации. На период нейтралитета для каждой из сражающихся сторон, будь то Азия или Европа, были разработаны временные правила. Хэлл никогда не мог понять, почему другие страны не придерживаются этих правил, но все-таки не терял надежды, что когда-нибудь они к этому придут. Для него правила не были чем-то неопределенным и безжизненным. «Это убедительные, жизнеспособные, всеобъемлющие правила. На земле установится вечный мир, если все будут следовать этим правилам. Если не придерживаться правил, будет вечная война».

Во время августовской встречи в заливе Арджентия Рузвельт с Черчиллем выработали декларацию о принципах и целях войны. впоследствии ставшую известной как Атлантическая хартия. Для нас казалось естественным, объединив свою судьбу с Великобританией и Советским Союзом, направить совместные усилия на определение общих целей, к которым следует стремиться. Создание такого документа могло к тому же иметь практическое значение. Наш союз с иностранными державами мог перерасти в нечто большее, чем военный альянс. Он мог пойти по пути заключения корыстных, тайных сделок военного времени, как это произошло во времена Первой мировой войны, тем самым заставив Соединенные Штаты отказаться от намерения объединиться с другими государствами. В то же время будущие гарантии, после победного окончания войны, справедливого и надежного существования, могли поддержать дух народов, находящихся под властью Оси. Черчилля подобный проект устраивал по совершенно другой причине: опубликование совместной декларации по общим принципам войны и мира должно было способствовать усилению единства Соединенных Штатов и Британского Содружества.

9 августа на обеде, последовавшем после предварительных переговоров между Уоллесом (вице-президентом США в 1941–1945 годах. – Примеч. ред.) и Кадоганом, британским парламентским заместителем министра иностранных дел, Рузвельт предложил Черчиллю разработать совместную декларацию, «основанную на общих принципах, которые должны будут определять нашу дальнейшую политику». Черчилль вспомнил об этом на борту «Принца Уэльского»; как правило, его слова не расходились с делом. Уже на следующий день премьер-министр представил готовый для рассмотрения проект декларации.

Этот проект включал в себя три из четырех важнейших положений, вошедших в Атлантическую хартию:

– их страны не будут стремиться к территориальным и каким-либо другим захватам;

– они не желают территориальных переделов, идущих вразрез с волеизъявлением заинтересованных сторон;

– они уважают право народа на выбор той формы правления. при которой они хотели бы жить.

Рузвельт внес карандашную поправку в третий пункт проекта: «…и надеются, что самоуправление сможет вернуть их в то состояние, из которого они были выведены насильственным путем».

Черчилль одобрил внесенное добавление и предложил его в следующей формулировке: «…и надеются, что суверенные права и самоуправление …»

Кроме того, проект Черчилля затрагивал вопрос, связанный с обеспечением международной безопасности. «Они (Соединенные Штаты и Британия) добиваются такого состояния, при котором не только навсегда будет уничтожен нацизм, но и обеспечена защита территориальной неприкосновенности всех государств силами международной организации…» Президент вычеркнул слова «…силами международной организации…». Черчилль убеждал его оставить все в прежнем виде, но Рузвельт, опасаясь возможности возникновения определенного недоверия и подозрительности в Соединенных Штатах, стоял на своем. И кроме того, объяснял Рузвельт Черчиллю, он не является сторонником создания новой Лиги Наций. К тому времени у него еще не было четкого мнения относительно международной организации. Он искренне верил, что коллективный союз. подобный Лиге Наций, недееспособен, и активно искал другие пути, гарантирующие будущий порядок. В то же самое время Рузвельт был захвачен идеей, что Соединенные Штаты и Великобритания способны добиться этого весьма простым путем, поскольку будут заниматься мирным урегулированием и иметь возможность сдерживать агрессию; они должны были действовать как два полицейских, к которым вскоре присоединится третий, Советский Союз, а позже четвертый, Китай.

Черчилль был обеспокоен возможной вероятностью того, что декларация военных целей подвергнется в Британии резкой критике. Документ был рассчитан на переходный период, в течение которого будут задействованы объединенные силы по охране правопорядка, а по окончании означенного периода необходимость в этом отпадет. Немного позже в этот же день он предложил президенту подумать о внесении новой поправки в заключительную статью, в которой они ратовали за разоружение всех тех, кто представлял угрозу для мира. «…заключающуюся в создании широкомасштабной, долговременной системы всеобщей безопасности…».

Под нажимом Гопкинса и Уоллеса президент согласился, придя к выводу, что, благодаря внесенной поправке, проясняется положение в переходный период, после окончания войны, и что формирование международной организации будет отнесено на более поздний период. Впоследствии будет показано, каким образом Рузвельт внес изменения в свой перечень целей.

Американцы в основном спокойно отреагировали на Атлантическую хартию. Хэлл отметил это в своем выступлении 14 августа:

«Основные принципы, понятия и стратегия, заложенные в этом документе, являются универсальными с точки зрения их практического применения».

Хартия не просто, подобно моральному кодексу, диктовала, как следует жить, а совершенно конкретно отвечала на бесчисленные вопросы, которые могли быть поставлены войной. Я еще расскажу, как на протяжении многих лет американское правительство предпринимало упорные попытки заставить коалицию использовать эти принципы в качестве основы для принятия совместных решений. В тех случаях, когда не было столкновения интересов или резкого расхождения в понимании цели, усилия были оправданы; но в случае резкого столкновения интересов приходилось поступаться принципами.

Другими словами, обнаружилась зависимость принципов от условий и обстоятельств. Так и должно быть внутри военной коалиции; каждый из участников обязан прислушиваться к другим. Каждый должен уважать любое мнение других, даже если оно не совпадает с его собственным пониманием принципов, и каждый должен устоять перед любым проявлением враждебности или антагонизма со стороны других. Одним словом, коалиция подавляет желания и калечит чувства каждого из своих членов.

Кроме того, в ходе борьбы при постоянно меняющейся ситуации определенного преимущества можно достигнуть только с помощью компромиссов, что, собственно, и делается. Более того, по законам войны страна имеет полное право оставить за собой то, что досталось ей путем страданий и потерь; это расценивается как закон. И последнее: государства в одно и то же время могут иметь противоречивые мнения и, следовательно, руководствоваться различными принципами. В этих случаях закон бессилен.

Но осознали это все гораздо позже. В то время, в 1941 году, принципы, заложенные в основу хартии, определяли дальнейшие перспективы, с помощью которых было проще склонить американцев к принятию срочных мер перед надвигающейся войной. Как только мы вступили в войну, американское правительство сразу же занялось привлечением в стан единомышленников большой группы государств; 1 января 1942 года была подписана Декларация Объединенных Наций. Этот документ, объединивший в военный альянс все правительства, борющиеся против держав Оси, обязывал участников поддерживать принципы, заложенные в хартии. Фактически после подписания декларации действенность принципов должна была подвергнуться серьезному испытанию в сложных условиях войны. Было абсолютно ясно, что советское правительство собиралось настаивать на территориальных притязаниях, а это шло вразрез с западной точкой зрения, высказанной в Атлантической хартии и Декларации Объединенных Наций. Об этом следует рассказать до того, как мы перейдем к объяснению стратегических решений, которые принимала коалиция после вступления в войну Соединенных Штатов.

Принципы, положенные в основу управления коалицией, и требования советской стороны

В период сотрудничества с Германией Советский Союз существенно расширил свои границы. В его состав вошли три Балтийских государства; восточная часть Польши; прилегающая к нему часть Финляндии; некогда принадлежавшая России, а ныне одна из областей Румынии, Бессарабия; Буковина и острова Дуная. С тех пор Советский Союз всячески добивался, чтобы правительства других стран признали, что он на законном основании владеет данными территориями. Как только возник вопрос о военном альянсе с Великобританией и Польшей, это желание вышло на первый план, без каких-либо объяснений и в полной уверенности, что такое положение оправдано исторически и с точки зрения текущего момента.

Американцы и англичане были осведомлены об этом намерении советской стороны, узнав о нем еще в июне-июле 1941 года, когда впервые решили оказать России поддержку. Они просто отложили на время решение этой проблемы. Во время переговоров в заливе Арджентия с 9 по 12 августа Рузвельт и Черчилль окончательно укрепились в нелестном мнении относительно своего неблагодарного союзника. Атлантическая хартия официально признала членов союза в качестве претендентов на новую территорию, но не согласилась с вопросом, касающимся народов, населяющих эту территорию. Несмотря на сильное желание со стороны России, времени на рассмотрение этих сложных проблем было отпущено ничтожно мало: меньше часа отводилось на разрешение спорных вопросов. Рузвельт был вправе признать эти условия повсеместно приемлемыми. Черчилль искренне присоединился к его мнению, несмотря на принятое решение не рассматривать эти условия применительно к существующей Британской империи. 9 сентября в речи, произнесенной в палате общин, Черчилль объяснил свои мотивы: «На встрече в Атлантике мы главным образом рассматривали вопросы восстановления суверенитета, самоуправления, существования государств и народов Европы, находящихся под нацистским игом, и принципы регулирования любых изменений территориальных границ».

Рузвельт имел в виду более широкое с географической точки зрения применение этих условий.

Вскоре советское правительство согласилось с такими условиями, о чем сообщил 24 сентября Майский, советский посол в Лондоне.

Выступление Майского на встрече союзников в Лондоне отличала некоторая тяжеловесность. «Принимая во внимание практическое применение этих принципов, которые неизбежно будут приспосабливаться к обстоятельствам, потребностям и специфическим особенностям государств, советское правительство может с уверенностью заявить, что последовательное применение этих принципов будет гарантировать мощную поддержку со стороны правительства и народа Советского Союза».

Когда Бивербрук и Гарриман были в Москве, работая над программой оказания помощи, Сталин проявил интерес к военным целям правительств Соединенных Штатов Америки и Великобритании. Он, с некоторой долей скептицизма, заметил, что вряд ли они остановятся всего на восьми пунктах хартии; их не хватит, чтобы охватить все аспекты проблемы, как, например, заставить Германию оплатить военные расходы. Сталин вновь высказал желание изменить подписанный в июле военный договор с Великобританией. Он собирался внести в договор пункты, касающиеся послевоенного сотрудничества, которое, по всей видимости, займется всеми аспектами политики. Несколько позже между Советским Союзом и Великобританией возникли острые разногласия относительно того, должна или нет Британия объявлять войну Финляндии, Румынии и Венгрии, объединившимся с Германией в борьбе против Советского Союза. Сталин усиленно настаивал на том, что Британия обязана объявить войну. Черчилль сомневался в разумности подобного решения; может, удастся отделить эти страны от Германии. Это привело к тому, что Сталин заявил, что сомневается в возможности взаимного доверия и ясности в отношениях между правительствами Советского Союза и Британии без детального, не оставляющего сомнений соглашения в отношении военных целей и планов послевоенного сотрудничества.

Черчилль пришел к заключению, что военное сотрудничество не сможет быть по-настоящему действенным, если настроение русских лидеров не изменится к лучшему и они не станут больше доверять партнерам. В связи с этим 21 ноября он предложил Сталину, чтобы Идеи сопровождал британских военных экспертов, направленных в Москву. Черчилль пояснил, что Идену приказано обсудить все вопросы, связанные с войной, но основная цель поездки заключается в обсуждении послевоенных соглашений. Сталин приветствовал это предложение.

Британцы занялись решением вопроса, что можно предложить советскому правительству. В это же самое время, в период с 20 по 26 ноября 1942 года, американское правительство занималось составлением соглашения по основополагающим принципам, которые могли лечь в основу будущих отношений с Японией. На тот момент не усматривалось никакой связи между этими двумя событиями. Но, поскольку британский кабинет министров вместе с Черчиллем прекрасно понимали, что война в Тихом океане может начаться в любой момент, они были способны оценить, до каких пор могут идти на уступки, чтобы Россия осталась довольна. Даже если предположить, что это когда-то произойдет, не следовало думать, что Россия переориентирует свои силы на Японию, умерив активность на советско-германском фронте.

Гитлер сделал соответствующие коррективы, имея в виду эти выводы. Несанкционированная публикация в «Chicago Tribune» от 4 декабря текста договора «АВС-1» с Британией, подписанного в марте 1941 года, а также военного плана объединенной армии и военно-морского флота и предположительного состава объединенного стратегического совета, подписанного 11 сентября 1941 года года Старком и Маршаллом, заставила немецких военных советников пересмотреть стратегические планы. Немецкое наступление на Восточном фронте решили на время приостановить; основные силы авиации и флота Германии перебросить для нападения на Британию и захвата Восточного Средиземноморья. Но Гитлер отклонил этот план, что явилось одним из наиболее важных решений в годы войны.

Только 4 декабря американское правительство было проинформировано о цели поездки Идена в Москву. Идеи сообщил Винанту, нашему послу в Великобритании, что цель его визита «…будет заключаться в том, чтобы развеять недоверие со стороны Советов и по возможности убедить в этом Сталина. Среди прочего, он должен попытаться получить подтверждение одобрения советской стороной Атлантической хартии и официального подтверждения заверений, прозвучавших 6 ноября в речи Сталина, и, кроме того, одобрения возможного разоружения Германии и федеративных соглашений между малыми европейскими государствами».

Хэлл был обеспокоен, что Идеи, гарантируя военное сотрудничество с Россией, может быть вовлечен в решение советских территориальных вопросов, и это в то время, когда мы отважились на войну с Японией из-за отказа удовлетворить подобные пограничные притязания. Итак, 5 декабря, с одобрения президента, Хэлл срочно отправил Винанту письмо с просьбой встретиться с Иденом до его отлета в Москву. Министр иностранных дел должен был объяснить, что послевоенная политика Америки будет вкратце изложена в Атлантической хартии; что, по нашему мнению, будет большой ошибкой со стороны советского, британского и американского правительств прийти к любому соглашению относительно конкретных условий послевоенного устройства или принять обязательства рассматривать индивидуально каждое государство, что может поставить под угрозу общую цель в отношении прочного мира, а главное – не должно заключаться никаких секретных соглашений. 6 декабря Винант передал это послание Идену. Память услужливо напомнила о больших неприятностях, последовавших за тайными соглашениями наших европейских партнеров, возглавляемых министром Вильсоном, в Первую мировую войну.

Когда на следующее утро японцы совершили нападение на Пёрл-Харбор, британское правительство задумалось, стоит ли посылать Идена в Москву. Но Черчилль решил, что это новое грандиозное событие ничуть не уменьшило потребность в создании крепкой основы для объединения с Москвой и нет необходимости вносить какие-либо изменения в ранее выданные Идену распоряжения. Идеи отправился в Москву, а Черчилль в спешном порядке занялся подготовкой первого за время войны визита в Вашингтон, чтобы там, в перерывах между обсуждениями вопросов, связанных с войной, вместе с Рузвельтом закончить составление Декларации Объединенных Наций.

Во время визита в Москву, в период с 16 по 28 декабря, Идеи и его коллеги из Лондона обращали особое внимание на то, чтобы американская администрация была информирована о происходящем и постоянно находилась в курсе дела. Члены делегации сообщали об основных моментах, возникающих в ходе переговоров, Уолтеру Тарстону, советнику нашего посольства, оставшемуся в Москве, в то время как весь штат посольства отправился в Куйбышев. Помимо этого, отчеты Идена для министерства иностранных дел о ходе переговоров с Молотовым и Сталиным были показаны Винанту.

Советских руководителей не удовлетворили обязательства относительно сотрудничества и взаимопонимания, основанные на известных принципах. Они добивались полной определенности в вопросе о том, что Советский Союз получит в конце войны. Сталин предложил составить соглашение относительно: а) послевоенных западных границ Советского Союза и б) урегулирования большинства других европейских политических и территориальных вопросов, которые возникнут по окончании войны. Уже на первых переговорах, 16 декабря, Сталин предложил Идену оформить это в виде секретного протокола к основному договору.

Не обращая внимания на существующую линию фронта, они смотрели в далекое победное будущее. У них были конкретные, далеко идущие устремления. Сталина в первую очередь интересовало признание законности советских границ в том виде, в каком они были до нападения Германии в июне 1941 года. Балтийские государства, часть Финляндии и Бессарабия должны были остаться в составе Советского Союза. Граница между Польшей и Советским Союзом должна была проходить по так называемой линии Керзона, что фактически означало удержание почти всей Восточной Польши, оккупированной Советским Союзом в 1939 году. Все вопросы, связанные с границами, должны были войти в приложение к договору.

Румыния должна была предоставить условия для размещения советских военно-воздушных баз. Кроме того, Молотов дал понять, что советское правительство собирается поднять вопрос о переносе границ в Западной Пруссии и о дополнительных военно-воздушных и военно-морских базах в Финляндии.

Сталин сообщил Идену, что в случае согласия с советскими пожеланиями относительно границ и территорий советское правительство, в свою очередь, с удовольствием согласится на требования Великобритании. Он заявил, что будет готов поддержать любые соглашения, на основании которых Соединенное Королевство сможет получить базы и другие подобные объекты в западных странах, например во Франции, Бельгии, Нидерландах, Норвегии, Дании.

Черчилль мрачно прочел сообщение Идена о советских предложениях, находясь на борту судна, следующего в Вашингтон. Все его помыслы были направлены на оформление военных планов, которые должны были стать предметом обсуждения с его новым великим союзником. В такой момент, конечно, не стоило волновать принимающую сторону, соглашаясь с предложениями Сталина, не соответствующими его, Черчилля, намерениям. 20 декабря он отправил с борта корабля сообщение военному правительству: «Требования Сталина относительно Финляндии, Балтийских государств и Румынии полностью противоречат первому, второму и третьему пунктам Атлантической хартии, подписанной Сталиным. Не может идти речи о подобном соглашении, тайном, явном или подразумеваемом, без предварительного согласования с Соединенными Штатами. Еще не время для улаживания пограничных вопросов; они могут быть решены только на мирной конференции. после нашей победы в войне».

Идеи придерживался этой же линии, несмотря на то что вопрос оставался открытым до принятия советских условий. Он объяснил Сталину, что не может подписать соглашение, гарантирующее признание советских границ или содержащее другие территориальные притязания, мотивируя это тем, что «британское правительство заверило американское правительство, что никогда на это не пойдет».

Сталин грубо ответил, что не требуется доказательств, чтобы понять: Советский Союз, учитывая понесенные потери и необходимость в получении помощи, должен восстановить прежние территории. Когда Идеи сослался на принципы Атлантической хартии. Сталин заметил, что хартия была направлена против тех, кто пытается установить мировое господство, но для начала следует посмотреть, не направлено ли это против Советского Союза. Он пошел еще дальше, заявив, что, если Британия откажется признать советские границы, это покажет, что она попросту создала прецедент. чтобы разделить на части Советский Союз. Идеи уверенно отмел эти подозрения и упорно стоял на той позиции, что британское правительство из-за обещания, данного американскому правительству, не может поступить так, как этого хочет Сталин. Потребуется время, чтобы обсудить советские предложения не только с правительством Америки, но и с правительствами доминионов. Сталин заявил, что договор, не содержащий требуемых условий, не более чем одно лишь название и что он подождет, пока британское правительство проведет необходимые консультации. Идеи пообещал. что переговоры будут проведены безотлагательно. Он покинул Москву, оставив вопрос в стадии рассмотрения, отложенным на время. но не забытым. То, что произошло несколькими месяцами позже, будет рассказано в связи с отчетом о поездках Молотова в Лондон и Вашингтон, где, наряду с проблемой второго фронта, обсуждался и этот вопрос.

Еще шли переговоры с Иденом, а советские руководители уже начали обсуждение договора с поляками. Польша была разорена, и после вторжения Германии русские были готовы рассматривать поляков в качестве союзников. В ходе переговоров советские лидеры выдвигали те же предложения, касающиеся будущих советско-польских границ, что и во время переговоров с британской стороной. Учитывая важность вопроса для отношений между членами коалиции (прошлых, настоящих и будущих), следует ясно представлять причины и историю возникновения данного вопроса.

Существует много различных причин, по которым проблемы, связанные с Польшей, оказались столь жизненно важны. Во-первых, географическое положение, между Германией и Россией, являлось причиной того, что вопрос границ, дипломатические и военные связи имели первостепенное значение в любой борьбе за власть. Доказательством служат трагические свидетельства трех столетий. Таким образом, русские и немцы рассматривали польский вопрос в исторической перспективе, от прошлых взаимных конфликтов до опасности будущих столкновений. Гордость и мужество поддерживали поляков и, идя на компромиссы, они только добавляли очередную несправедливость к уже имеющимся.

Возродившись после Первой мировой войны в статусе самостоятельного государства, Польша разочаровалась в политиках и патриотических идеалистах, которые боролись за ее возрождение. В ходе этой гнусной интриги, продолжавшейся в Европе в течение нескольких лет, Польша входила в контакт со всеми возможными партнерами.

Несмотря на надвигающуюся угрозу со стороны Германии, на всем протяжении между войнами Советский Союз и Польша сохраняли враждебные отношения. Хотя Германия захватила Австрию, поляки не предприняли никаких действий в попытке защитить себя. После Мюнхенского соглашения, когда Гитлер разгромил Чехословакию, поляки в октябре 1938 года захватили Тешинскую Силезию. Это имело печальные последствия; был нанесен удар по интересам Польши, ее положению и отношению к ней на Западе.

Уже весной 1939 года кабинет Чемберлена окончательно уверился, что Гитлер вынашивает замысел господства национал-социалистской Германии над всей Европой. Выступая 31 марта в палате общин, премьер-министр, в частности, сказал: «…в случае любых действий, представляющих угрозу независимости Польши, против которых польское правительство сочтет необходимым обороняться силами национальной армии, правительство его величества будет обязано сразу же оказать всемерную поддержку правительству Польши. Именно поэтому мы выдали гарантии польскому правительству». Правительство Франции сделало то же самое.

Советское правительство настаивало, что для того, чтобы подобное обязательство с его стороны было бы действительно эффективным, Красная армия в критической ситуации должна иметь право войти в Польшу и Румынию. Но поляки опасались открывать свои границы Красной армии, даже в том случае, если она придет, чтобы защитить их.

Когда 15 августа 1939 года Бонне, министр иностранных дел Франции, в разговоре с польским послом поднял этот вопрос, предупреждая его, что в случае отказа следует опасаться чего угодно, вплоть до германо-российского соглашения, направленного против Варшавы, М. Лукашевич ответил: «Бек (польский министр иностранных дел) никогда не согласится впустить русских на территорию, которую мы отобрали у них в 1921 году. А вы бы согласились предоставить немцам право защищать Эльзас-Лотарингию?»

Польша отказалась дать свое согласие, несмотря на то что Британия и Франция были готовы предоставить полные гарантии вывода советских войск, которые могли бы войти в Польшу, и даже предоставить «полные гарантии на эти гарантии». Советское правительство ошибочно считало, что упорство со стороны польского правительства означает, что Польша тайно сотрудничает с Германией или готова пойти на это.

А затем произошло следующее. Печально известный пакт, заключенный советским и германским правительствами 23 августа 1939 года, поделил Польшу между ними. Секретное приложение предусматривало, что «в случае территориальных и политических перестановок в районах, примыкающих к Польше, раздел сфер влияния Германии и Советского Союза должен проходить по рекам Нарев, Висла и Сан». Вопрос о том, требуют ли интересы обеих сторон сохранения независимости Польши и как следует ограничить ее независимость, мог быть решен только в ходе дальнейшего развития политических событий.

Выждав определенное время, чтобы избежать неожиданного столкновения на территории Польши с британскими или французскими войсками, Красная армия 17 сентября пересекла польскую границу. В ноте, которую Потемкин, помощник Молотова, вручил польскому послу в Москве всего за несколько часов до начала вторжения, была достойная внимания фраза, пример того, как проявление враждебности может быть представлено в виде акта благожелательности: «…советское правительство предпринимает все усилия для того, чтобы вытащить польский народ из этой ужасной войны, в которую он был втянут по недомыслию собственных руководителей, и предоставить ему право жить в мире».

Немцы наступали гораздо быстрее, чем это предполагалось, и продвинулись уже восточнее Вислы в ту часть Польши, которая, согласно секретному приложению, отошла Советскому Союзу. Таким образом, Гитлер добился изменения разделительной линии. Риббентроп опять отправился в Москву, и секретный договор с внесенными поправками был подписан. По нему Германии отходило Люблинское воеводство и часть Варшавского воеводства, тем самым отодвинув границы на семьдесят – сто миль восточнее, чем оговаривалось в первом соглашении. Взамен Германия отказалась от притязаний на большую часть Литвы. Тогда же британское правительство подсчитало, что на территории, захваченной Россией, жило почти пять миллионов поляков. Это данные переписи населения на 1931 год, без учета последующего увеличения (по заявлению Батлера, заместителя министра, в палате общин 18 октября 1939 года). По данным исследования, проведенного американским межведомственным комитетом, установлено, что на территории Польши, оккупированной Советским Союзом в 1939 году, проживало примерно 11,8 миллиона человек, из которых 4,7 миллиона (39 процентов) поляки, 4 миллиона (34,2 процента) украинцы, 1 миллион (8,3 процента) белоэмигранты, 1 миллион (8,3 процента) евреи и 1,1 миллиона разные национальности.

Но русские не согласились с этим утверждением и упорно доказывали, что территория была получена на законном основании и должна считаться частью Украины и Белоруссии.

Польское государство было уничтожено, но членам польского правительства и некоторым крупным военным чинам удалось убежать во Францию и Англию. Они сформировали правительство в изгнании, которое вскоре разместилось в Лондоне. Британское правительство признало его и относилось как к полноправному союзнику. Польское правительство в изгнании обеспечило средства для организации польских авиагрупп, геройски проявивших себя при защите Британии, и наземных дивизий, сражавшихся в Италии и Франции.

Американское правительство 2 октября 1939 года тоже признало польское правительство в изгнании и установило с ним дипломатические отношения. А вот советское правительство с презрением отнеслось к польскому правительству, и так продолжалось до тех пор, пока Германия в июне 1941 года не повернула на восток, пройдя маршем по той части территории бывшей Польши, которая входила в состав Советского Союза. Тут же встает вопрос: могли бы эти две страны урегулировать отношения? Можно было бы предлагать полякам воевать вместе с русскими, заранее не пообещав, что в конце войны Польша будет восстановлена? А с какими границами?

Генерал Сикорский, премьер-министр польского правительства в изгнании, хотел урегулировать отношения с русскими. После беседы с Черчиллем и Иденом он 23 июня, на следующий день после германского вторжения в Россию, выступил по радио с заявлением о своем желании урегулировать отношения с Советским Союзом, но добавил, что «у нас есть все основания предполагать, что в таком случае Россия аннулирует советско-германский пакт 1939 года». Британское правительство уклонилось от разбирательства этого вопроса; это сделало американское правительство.

4 июля Майский проинформировал Идена о соображениях советской стороны по поводу восстановления отношений с Польшей. «Советское правительство, – сказал он, – готово иметь дело с „лондонской группой“, рассматривая ее в качестве правительства Польши. Это дало бы возможность сформировать в Советском Союзе Польский национальный комитет, которому было бы разрешено, в свою очередь, сформировать Польскую национальную армию из бывших польских солдат; обеспечение этой армии взяло бы на себя советское правительство». Советский Союз одобрял создание независимого национального Польского государства с границами «в соответствии с этнографической Польшей». «Если генерал Сикорский и его правительство, – сказал Майский, – находят это предложение приемлемым, советское правительство подготовит соглашение о выступлении единым фронтом против немецкой агрессии».

В начале июля 1941 года Британия организовала встречу Сикорского с Майским для обсуждения вопроса, каким образом они могут уладить имеющиеся разногласия. Первая встреча, по выражению Черчилля, оказалась «фригидной». Советское правительство продемонстрировало, что готово согласиться с большинством польских предложений, но не согласиться с возвратом тех территорий бывшей Польши, которые были аннексированы Советским Союзом. Майский приводил такие аргументы. Во-первых, этнографически эти территории принадлежат России, во-вторых, британское правительство в июле 1921 года явилось инициатором разделительной линии (линии Керзона), что было практически тем же самым. И третье: исходя из полученного опыта совершенно ясно, что эти территории имели существенное значение при обороне Советского Союза. Именно этой точки зрения придерживался Сталин в своем первом с начала войны послании Черчиллю от 18 июля, замечая, что «легко представить, насколько предпочтительнее было бы положение немецкой армии, если бы советские войска оказались с ней лицом к лицу не в районе Кишинева, Львова, Бреста, Каунаса и Выборга, а в районе Одессы, Каменец-Подольского, Минска или Ленинграда».

Это явилось основанием для того, чтобы на протяжении всех переговоров с поляками русские твердо стояли на одном: вопрос с западными русскими границами (соответственно восточными границами Польши) должен быть урегулирован раз и навсегда. Столь однозначное требование означало, что война не сможет к взаимному удовольствию разрешить этот затянувшийся на три столетия вопрос: как поделить участок земли в центре Европы между русскими, поляками и немцами.

Ни британское, ни американское правительства не видели, каким образом можно безотлагательно исключить эту превентивную меру из советско-польского соглашения. Но, несмотря на недовольство со стороны русских и неуверенность поляков, это все-таки было сделано. Соглашение было подписано 30 июля. Решающий аргумент, повлиявший на решение проблемы польских границ, заключался в утверждении, что советско-германские соглашения 1939 года относительно раздела Польши «…утратили юридическую силу».

В день подписания этого соглашения британское правительство направило официальную ноту в адрес польского правительства, констатируя, что «…правительство его величества не признает какие-либо территориальные изменения, происшедшие в Польше после 1939 года». Идеи еще раз отметил это обстоятельство в речи, произнесенной им в тот же день в палате общин. Но на вопрос, означает ли эта нота, что британское правительство гарантирует сохранение польских границ 1939 года, Идеи дал отрицательный ответ. Дальше я расскажу о том, как британское правительство пришло к убеждению, что исходящее из Советского Союза предложение относительно новых польских границ было весьма удачным.

Американское правительство также отказалось от помощи в восстановлении прежних польских границ. 31 июля оно сделало весьма туманное заявление, оставляющее огромное поле для различных толкований.

Поляки предприняли попытку настоять на своих условиях в соглашении с Москвой. В публичном выступлении Сикорский заявил, что границы должны быть восстановлены в том виде, в каком они были до вторжения с Востока и Запада. 31 августа «Известия» отреагировали на его выступление, сообщив, что Советский Союз никогда не давал подобных обещаний.

Возобновление официальных отношений между Россией и Польшей не привело к обычному сотрудничеству в интересах общего дела. 14 августа они продолжили подписание военного соглашения, предусматривающего условия, на которых польская армия будет сформирована в России. Поляки то и дело сталкивались с трудностями при попытке выполнить это условие соглашения. Они полагали, что Советский Союз умышленно не выполняет взятые на себя обязательства. Но недовольные поляки все же не могли не отметить ужасных испытаний, выпавших на долю Советского Союза в течение первой осени и зимы после вторжения Германии, и считали своим долгом внести вклад в общее дело борьбы с врагом. Несмотря на многочисленные препятствия, небольшая польская армия была наконец-то сформирована. Поляки были осведомлены о том, что высшие военные чины, избежавшие лагерей для военнопленных, собирались присоединиться к ним. Советские лидеры не давали никаких объяснений по этому поводу. Тайна исчезновения польских офицеров глубоко засела в сознании поляков и явилась причиной дальнейшего разрыва советско-польских отношений. Но это уже относится к не оправдавшему надежд будущему.

Между тем после вмешательства Америки и Британии, непосредственно перед визитом Идена, генерал Сикорский в декабре 1941 года вновь отправился в Москву, где подписал со Сталиным Декларацию о польско-советской дружбе и взаимопомощи. Польский премьер-министр добился некоторых уступок, но далеко не всех. Сталин вновь пообещал, что польские граждане, находящиеся в Советском Союзе, будут немедленно освобождены, но он имел в виду только тех, кто являлся поляком по рождению, а не польских евреев, украинцев, белоэмигрантов. Он согласился с тем, что в России должно быть сформировано шесть-семь польских дивизий, но оснащенных в основном с помощью Великобритании и Соединенных Штатов.

Сикорский был вполне удовлетворен данными обещаниями. Сталин тоже казался довольным. Но проблема, касающаяся границ. оставалась по-прежнему острой, и Сталин стремился обсудить ее. Ему хотелось уладить вопрос до визита Идена, чтобы больше не было никаких препятствий к подписанию долгожданного договора с Великобританией. Неожиданно прервав дружеский разговор, Сталин сказал: «А не стоит ли поговорить сейчас о границах между Польшей и Россией?» Но Сикорский понимал, насколько острым является пограничный вопрос, а потому ответил, что не может обсуждать эту тему, более того, он не видит в этом необходимости. поскольку вопрос о границе был решен в 1921 году.

Сичановский, бывший в это время послом в Советском Союзе, написал в своей книге, что Сталин пытался склонить Сикорского к обсуждению границ, объясняя, что требуются незначительные изменения, которые практически не затронут Польшу.

Согласно одной из статей, опубликованной уже в 1947 году, Сталин сказал, что хочет немного изменить советско-польские границы (чуть-чуть), и добавил, что ни в коем случае не будет претендовать на Львов, который этнографически принадлежал Польше. Статья. судя по всему, была основана на действительной информации, но, к сожалению, автор не указал документы или источник, на которых основывалось это утверждение, и теперь трудно судить о достоверности этой информации.

Вполне вероятно, что в тот момент польское правительство упустило великолепный шанс добиться некоторых компромиссов со стороны советского правительства. Русские ожесточенно оборонялись, и именно в этот период для советских руководителей дружба и поддержка значили гораздо больше, чем когда-либо.

Столь явные различия в политических устремлениях и взглядах среди членов коалиции не препятствовали обсуждению основных военных планов. Как будет показано ниже, о совместных планах постоянно помнили; союзники просто не могли позволить себе прекратить разработку текущих и перспективных военных планов.

ВТОРОЙ ПЕРИОД

1942 год: принятие основных стратегических решений и политика сдерживания Германии (Северная Африка и Сталинград)

Определение основного стратегического курса: Европа или Тихий океан?

Выбор стратегического направления сказался не только на непосредственных участниках военных действий. Он, в частности. оказал влияние на Соединенные Штаты, которые посчитали, что при решении этого вопроса должны приниматься в расчет нижеследующие условия. Все члены коалиции участвуют в одной войне, и не может быть никаких сепаратных соглашений ни при каких условиях; решения о военных операциях должны приниматься с учетом конкретной территории, а не с учетом политических мотивов: война будет считаться законченной только при безоговорочной капитуляции врага.

Однако не следовало слишком оттягивать решение политических вопросов на том основании, что идет война; это могло негативно сказаться на окончательных результатах после ее победного завершения. Шла война, и в атмосфере всеобщей подозрительности внутри коалиции открылось широкое поле деятельности для всевозможных махинаций. У каждого члена коалиции появлялся соблазн. используя военную стратегию, преследовать собственные политические цели. И каждый, об этом речь пойдет ниже, в какой-то мере именно так и поступал. Советский Союз в Европе, захватывая все большие территории; Великобритания в Средиземноморье, защищая себя; Соединенные Штаты в Тихом океане, пребывая в нерешительности.

Американская стратегия в основном отражала политические цели. Совершенно очевидно, что все усилия со стороны Америки должны были быть направлены прежде всего на разгром Оси в Европе.

Впоследствии военные историки тщательно изучили принятое в то время решение; мы же сейчас отметим только важнейшие этапы и характерные особенности. Основная стратегия была выработана тогда, когда американское правительство все еще мыслило категориями «молниеносной войны». Принцип управления был изложен в докладной записке начальника штаба ВМС адмирала Старка от 12 ноября 1940 года. Старк рекомендовал, после обеспечения защиты Соединенных Штатов и Западного полушария, «перейти в наступление в Атлантике, поскольку Британия является нашим союзником, и занять оборонительное положение в Тихом океане». Все последующие совместные с британцами штабные совещания проходили под этой эгидой, как и проходившее в Вашингтоне в период с 29 января по 29 марта 1941 года совещание, на котором был выработан совместный план действий, получивший название «АВС-1».

Американские военные планы были приведены в соответствие с «АВС-1». Как отмечалось в совместном докладе генерала Маршалла и адмирала Старка, направленном 5 ноября 1941 года президенту Рузвельту, Китай обращался к Америке с просьбами о предоставлении военной помощи и располагал сведениями о возможном втягивании нас в войну. В докладе говорилось: «Начальник штаба ВМС и начальник штаба армии в соответствии с изложенным пришли к общему заключению. На совещании Объединенного американо-британского штаба были достигнуты соглашения по основным направлениям военной политики и стратегии. Разгром Германии является основной задачей наших государств. Она не будет считаться выполненной, если Япония будет разбита, а Германия останется непобежденной. В любом случае наступательные действия против Японии не должны предприниматься до тех пор, пока Германия, наиболее опасный враг, не пошатнется от наших совместных действий в Атлантике». Потеря большой части нашего Тихоокеанского флота и молниеносная высадка японского десанта в Юго-Восточной Азии расстроили наши заранее подготовленные планы. Требовалось по-новому взглянуть на основополагающие принципы. Через две недели после нападения на Пёрл-Харбор, направляясь в Вашингтон для участия в конференции, получившей название «Аркадия», Черчилль и его советники были крайне обеспокоены тем обстоятельством, что мы, принципиально изменив стратегический курс, направили основную часть боевых ресурсов на Тихий океан. Черчилль боялся, что американский народ не в состоянии оценить «в целом соотношение сил в войне». Позже Черчилль писал: «Мы понимали, какой серьезной опасностью может обернуться для нас решение Соединенных Штатов развернуть войну против Японии в Тихом океане, оставив нас воевать с Германией и Италией в Европе, Африке и на Ближнем Востоке».

Россия тоже по вполне понятной причине могла изменить стратегию войны в Европе и на Дальнем Востоке. Мы пытались объяснить советскому правительству, что японцы слишком рассредоточили свои силы, особенно в южном направлении, и, если Россия, Соединенные Штаты, Великобритания и Китай, скоординировав свои действия, выступят единым фронтом, Японию удастся разгромить. В ответ прозвучал отказ. Кроме того, американские начальники штабов были озабочены возможностью захвата Японией советского Приморья. Это тоже было одной из причин для переброски основных сил в Тихий океан, в то время как советское правительство настаивало на создании второго фронта в Европе.

Комитет начальников штабов Соединенных Штатов принял решение оставить в силе одобренную совместную стратегию, хотя и с некоторыми оговорками. Аргументированная оценка результатов, достигнутых на первом большом военном совещании США и Великобритании, хорошо изложена в документе от 10 января 1942 года, который Черчилль адресовал начальникам штаба и военного кабинета Британии.

«Мы сошлись во мнении, что поражение Германии неминуемо повлечет за собой разгром Японии, в то время как разгром Японии не обязательно приведет к окончанию мировой войны. Более того, учитывая безбрежные пространства Тихого океана и уже захваченные японцами тактически важные позиции, вероятное нападение Японии представляется крайне опасным и весьма продолжительным. Постепенная переброска армий, базирующихся главным образом в Австралии, Индии и в Юго-Западном Тихоокеанском бассейне, окажется столь же продолжительной…

Следовательно, в первую очередь надо начать войну с Германией, и было бы ошибочным упоминать о нашей „оборонительной позиции“ в отношении Японии. Как раз наоборот, еще до разгрома Германии нам следует перехватить инициативу на Дальнем Востоке».

В официальном соглашении от 12 января 1942 года американские и британские начальники штабов, рассмотрев два основных театра военных действий, постановили, что «только минимальное количество сил может быть задействовано для поддержания жизненно важных интересов на других театрах войны; основные силы должны быть направлены против Германии». «Больше всех для принятия этого кардинального решения сделал генерал Маршалл», – заметил Черчилль.

В качестве особого условия оговаривалось, что нельзя допустить вражеского вторжения на Гавайи, Аляску, Сингапур, Филиппины, в Ост-Индию, Рангун, Китай и Приморье. Вопрос необходимого количества сил для решения этих задач должен был быть улажен несколько позже. Рузвельт пообещал Черчиллю при необходимости направить пятьдесят тысяч американских солдат в Австралию и дополнительно двадцать пять тысяч для захвата Новой Каледонии и других мест на промежутке между Соединенными Штатами и Австралией.

Но все эти январские решения, как оказалось, были лишены всякого смысла. Нападения на голландскую Ост-Индию, Малайю, на базы в Сингапуре, на Филиппинах и в Рангуне (главный порт Бирмы) требовали постоянного притока американских сил в юго-западный район Тихого океана. В первую очередь была задета гордость военно-морского флота, и новый главнокомандующий ВМС, адмирал Кинг, не будучи причастен к разработке первых стратегических планов, требовал принятия чрезвычайных мер. Ранее адмирал Старк активно придерживался той точки зрения, что предпочтение должно быть отдано Атлантике и что ВМС должны играть второстепенную роль в материковой войне в Европе. Адмирал Кинг был категорически не согласен с этой политикой. Его назначили на должность главнокомандующего флота Соединенных Штатов (новый титул) благодаря его настойчивости и наличию собственного мнения, что круто изменило стратегический курс США. После «Аркадии» был взят курс на Тихий океан.

Удалось добиться рационального использования не только военно-морских сил, но и сухопутных и военно-воздушных сил для защиты союзнических территорий в Тихом океане и следом захватить базы, с которых было бы возможно наносить ответные удары по японцам. Активные просьбы со стороны союзников повлияли на размещение наших военных ресурсов. На протяжении первых двух с половиной месяцев 1942 года Америка отправила сто тридцать две тысячи солдат, из которых двадцать тысяч были посланы в Исландию и Северную Ирландию, в соответствии с ранее принятыми решениями, а около девяноста тысяч человек размещены на промежутке между Гавайями и Австралией.

Волна всеобщего негодования докатилась даже до стратегов армии и Белого дома. Из всех исследований этого периода, подвергавших сомнению правильность стратегических планов, наиболее убедительным оказался документ, написанный одним из помощников начальника штаба, бригадным генералом Д.Д. Эйзенхауэром. Сделанное им 22 января заявление позволяет судить о его отношении к происходящему: «Мы добрались до Европы, чтобы сражаться… мы впустую растрачиваем ресурсы… и что еще хуже… теряем время. Если мы должны защищать Россию, то следует оборонять Ближний и Средний Восток, Индию и Бирму; надо начать воздушные бомбардировки Западной Европы; и как можно скорее перейти к началу наземной операции».

Заявление Эйзенхауэра, сделанное им 28 февраля, прекрасно иллюстрирует ход его рассуждений. В нем генерал доказал, что, несмотря на то что Германия и ее сателлиты обладают значительной боевой мощью, у Японии на этот момент более выгодное положение, поскольку она не находится в состоянии войны с Советским Союзом. Кроме того, он пошел еще дальше в своих рассуждениях и подчеркнул тот факт, что общие усилия Британии, Соединенных Штатов и Советского Союза могли бы быть направлены против Германии и Италии, но не против Японии. И последний, решающий фактор: в Тихоокеанском бассейне потребуется в три, в четыре раза больше кораблей, чем в Атлантике. Следовательно, совершенно очевидно, что в первую очередь следует сконцентрировать усилия против европейских государств Оси. Следуя этой логике, Эйзенхауэр поддержал разработку совместного с Британией плана крупномасштабных операций в Северо-Западной Европе: начиная с середины мая перейти в наступление против постоянно увеличивающихся частей ВВС Германии, а к концу лета – против наземных войск.

Руководство Объединенного штаба одобрило эти выводы и 16 марта утвердило план операции.

Американские военные специалисты во главе с президентом тут же принялись выстраивать точный календарный план на основе этого стратегического проекта.

Президент счел необходимым объяснить правительству Голландии принятое решение. Вне всякого сомнения, полное оптимизма письмо, отправленное 6 апреля королеве Нидерландов Вильгельмине, преследовало цель оказать поддержку ее высочеству: «К сожалению, следует признать, что большая часть мира охвачена войной, и я думаю, понятно, что в последующие шесть месяцев основная проблема кроется в успешности борьбы России с Германией; если этим летом немцам удастся поставить Россию на колени, Германия сможет бросить все силы против Ближнего и Среднего Востока и попытается объединиться с Японией.

Другими словами, разгром Германии этим летом должен являться для нас основной стратегической целью. Все объясняется достаточно просто: если нам удастся это сделать, то Германия вряд ли переживет следующий год. В этом случае силы Объединенных Наций быстро справятся с японцами и отправят их обратно на свои острова. Голландская Индия будет восстановлена… и что-то внутри говорит мне, что так и будет…»

Гопкинс и Маршалл отправились в Лондон на переговоры с начальниками штаба и военного кабинета Британии, и 14 апреля предварительное соглашение относительно предложенного Маршаллом проекта было достигнуто. Основной план заключался в сосредоточении сил на территории Англии для вторжения на континент 1 апреля 1943 года; на непредвиденный случай, если потребуется срочно оказывать помощь русским на Восточном фронте, был разработан дополнительный план, предусматривающий высадку в 1942 году. Об этом подробнее будет рассказано в следующем разделе.

План военных действий в Европе был временно законсервирован, не без участия тех, кто стремился воевать в Тихом океане. Согласие Лондона совершенно не влияло на переброску войск в направлении Дальнего Востока. Несмотря на решение в первую очередь начать войну в Европе, Британия фактически дала согласие на вторжение через Ла-Манш, одновременно перебрасывая силы на восток для защиты Индии, Австралии и Новой Зеландии. В ответ на настойчивые требования правительств Австралии и Китая в течение нескольких месяцев 1942 года, поддержанные ВМС Юго-Западного Тихоокеанского флота под командованием Макартура, в эти районы была направлена значительная часть боевых ресурсов.

В начале мая президент все-таки дрогнул под оказанным на него давлением и решился направить в Австралию большее количество самолетов и людей. Но Маршаллу удалось доказать, что это расстроит план нападения через Ла-Манш, и президент снял свою необдуманно поставленную резолюцию. В послании президента генералу Макартуру от 6 мая явственно ощущается недовольство: «Мне трудно согласиться с основной стратегией весенне-летней кампании по той простой причине, что русская армия уничтожит гораздо больше солдат и выведет из строя большее количество техники Оси, чем двадцать пять армий Объединенных Наций, вместе взятых. Следовательно, будет совершенно правильно оказать поддержку России в 1942 году, обеспечив максимально возможную поставку военного снаряжения, и, кроме того, разработать планы, которые позволят частично отвлечь с русского фронта наземные и воздушные силы Германии».

Макартур, являясь наиболее убежденным сторонником широкомасштабной акции в Тихом океане, доказал, что, помимо прочего, это еще и самый действенный и быстрый способ оказать русским максимальную поддержку. Однако президент упорно стоял на своем. 30 мая во время визита Молотова, советского министра иностранных дел, в Вашингтон (об этом чуть ниже будет подробно рассказано), президент сделал заявление о готовности информировать Сталина, «что мы в этом году рассчитываем открыть второй фронт»; он имел в виду второй фронт в Атлантике.

Борьба между сторонниками действий в Тихоокеанском и Атлантическом регионах разгорелось с новой силой, когда в июле британский военный кабинет министров отказался от плана нападения через Канал (то есть пролив Ла-Манш. – Примеч. ред.) и вернулся к проекту высадки в Северной Африке. Такой поворот событий обеспокоил Маршалла, и он тут же объединился с Кингом и с теми, кто продолжал настаивать на кардинальном изменении в размещении наших военных сил. 10 июля на совещании Комитета начальников штабов Маршалл, при поддержке Стимсона, предложил раскрыть карты, чтобы британские лидеры не говорили, что мы развернулись в сторону тихоокеанского театра военных действий для решительного наступления на Японию, поскольку не прошел план, одобренный ими в апреле. В тот же день Кинг и Маршалл направили записку в адрес президента, в которой они делали такой вывод: «Если Соединенные Штаты должны принимать участие в любых операциях, кроме силовых, строго следуя плану „Болеро“, то, бесспорно, нам следует обратить внимание на Тихий океан, чтобы нанести решающий удар по Японии…» (В этот период существовала некоторая путаница с использованием названия «Болеро», которым обозначалась одна из частей операции через Ла-Манш, а иногда и вся операция.)

Ответ, направленный 14 июля из Гайд-парка, составленный в уважительном тоне, поскольку одним из авторов послания был президент, должен был убедить Маршалла и Кинга изменить свое мнение. По сути, он не являлся приказом, но звучал безапелляционно. «Я решил отправить вас, Кинг и Гарри (Гопкинс), в Лондон… Мне хочется, чтобы вы знали, что я не одобряю план тихоокеанской кампании». По возвращении из Гайд-парка в Вашингтон на следующий день президент сказал Стимсону, что ему не понравился тон записки Маршалла-Кинга, касающейся операции в Тихом океане.

В директиве, переданной отправляющейся в Лондон миссии. президент ясно дал понять, что независимо от того, будет или нет Британия соглашаться на высадку через Ла-Манш в 1942 году или весной 1943 года, он по-прежнему считает, что Германия является тем врагом, который должен быть уничтожен первым.

«Я возражаю против того, – писал он, – чтобы все наши усилия были направлены в Тихоокеанский регион, чтобы как можно скорее добиться поражения Японии. В высшей степени важно, чтобы мы понимали, что разгром Японии вовсе не означает разгрома Германии и что сосредоточение наших сил против Японии в этом или в 1943 году увеличит шансы Германии в установлении господства в Европе и Африке. С другой стороны, совершенно очевидно. что поражение Германии или удержание ее всеми возможными способами в 1942-м и в 1943 годах неизбежно приведет к полному разгрому Германии на европейском и африканском театрах войны и на Ближнем Востоке».

Интерес представляет следующая фраза: «Поражение Германии означает поражение Японии, причем, возможно, без выстрелов и кровопролития».

Интересно, что эта директива от 16-го числа сильно отличается от проекта, подготовленного Военным департаментом и представленного на рассмотрение президенту 15-го числа. Интересно также, что Черчилль в «Hinge of Fate» пишет, что рассматривает эту директиву как наиболее компетентное предложение, касающееся военной стратегии, из всех, которые когда-либо предлагал президент Рузвельт. Другая убедительная причина, на которую ссылался президент, – это невозможность нанесения решающего удара до тех пор, пока мы не сосредоточим усилия ВМС в этом районе. Не надо забывать, что существовала огромная потребность в авианосцах и десантных судах. В разговоре с Гопкинсом относительно его поездки в Лондон президент особо подчеркнул, что «армия с авиацией не являются решающей силой. Необходимо усиление военно-морского флота, а на это потребуется время».

В Лондоне Гопкинсу, Маршаллу и Кингу пришлось столкнуться с непреклонной позицией Британии. В отчетах президенту Гопкинс особо подчеркивал этот момент. Президент по-прежнему соглашался на операцию «Торч» в Северной Африке, дающую возможность американским сухопутным войскам развернуть наступление на Германию в 1942 году. Именно это решение определило приоритетность североафриканской экспедиции над остальными американскими военными действиями в других частях мира.

В течение следующих месяцев в Тихом океане было проведено несколько оборонительных операций и даже наступательная тактическая операция с ограниченной задачей. Военно-морские силы под командованием Макартура встретили менее значительное сопротивление со стороны военного ведомства, чем это было бы в том случае, если бы операция высадки через Ла-Манш была еще только в процессе разработки. Большая часть ВМС находилась уже в Тихом океане. Продолжалась отправка людей и оборудования на Дальний Восток; по крайней мере, до августа это представлялось гораздо более актуальным, чем пересечение Атлантики. Изменения произошли только после того, как операция в Северной Африке получила активное развитие. Заглядывая вперед, можно сказать, что через год после Пёрл-Харбора, в боевых действиях по всему побережью Северной Африки и в подготовке к высадке через Ла-Манш в 1943 году, численность американской армии, задействованной в Тихоокеанском регионе против японцев, равнялась, по грубым прикидкам, численности армий Соединенного Королевства и Северной Африки, вместе взятых. Всего в двух регионах было задействовано примерно семьсот тысяч человек, и порядка трети самолетов Соединенных Штатов находилось на тихоокеанском театре военных действий.

Существенным отличием от операции «Болеро» являлось использование бомбардировщиков. В памятной записке от 24 октября, направленной Комитету начальников штабов, Рузвельт заявлял, что необходимо любой ценой удержать Гвадалканал, и добавлял: «Вскоре мы будет заняты на двух фронтах, и нам необходимо иметь соответствующую поддержку на каждом, даже если придется пренебречь остальными нашими обязательствами, особенно в отношении Англии…» В этой записке временный приоритет отдавался насущным требованиям тихоокеанской операции, не изменяя при этом основной стратегии.

С этого времени сухопутные и воздушные силы направлялись в основном в Европу. В район Тихого океана было направлено достаточно большое количество ресурсов для успешного проведения наступательных операций. Хотя победа в войне над Германией была еще далека, принцип расширения экспансии в Тихом океане не провозглашался открыто в проектах или решениях Объединенного штаба. Следовало признать, что любое увеличение сил, которые мы отводили на операцию в Средиземноморье, должно было, грубо говоря, приводить к увеличению сил, задействованных в тихоокеанской операции. Военный департамент использовал это в качестве ответной меры в отношении Британии, противостоящей их усилиям направить большую часть американской армии в Средиземноморье. В ответ на согласие перейти в наступление от Африки до Сицилии, данное на конференции в Касабланке в 1943 году, американцы потребовали расширения зоны своих действий в Южном и Юго-Западном Тихоокеанском регионе, реализуя тем самым растущую численность военно-морских сил. Они решительно отстаивали право на эти гораздо более необходимые для проведения военных операций в Тихом океане, а не во время высадки в Северо-Западной и Южной Франции суда. Как позже будет отмечено, это было одной из основных причин отсрочки проведения запланированных операций. Союзники ждали, что с верфей будет сходить в срок необходимое для тихоокеанского театра действий количество судов.

Хотя во всех официальных документах утверждалось, что первой должна быть одержана победа над Германией, что в конечном итоге и произошло, основные силы, до момента вторжения через Ла-Манш, были сосредоточены на тихоокеанском театре военных действий.

Заглянем немного вперед. Следует заметить, что театр военных действий Китай-Бирма-Индия не значился в списке приоритетных направлений. Мы делали ровно столько, сколько было необходимо, чтобы Китай находился в состоянии войны, и даже немного больше. Из семисоттысячной американской армии, отправленной из Соединенных Штатов, всего шестнадцать тысяч оказались в зоне военных действий этого военного театра, причем большая часть в Индии.

Зависимость Китая от требований остальных военных театров была связана с тем, что Британия и Советский Союз отнюдь не желали расходовать свои военные ресурсы в этой стране. Вот о чем следует помнить. Мы рассчитывали, что просто потянем с оказанием помощи китайскому правительству до тех пор, пока не одержим победу над Германией, а затем, без особых усилий, дойдем до Китая и уже вместе с китайцами расправимся с Японией.

Стремление направить американские ресурсы в первую очередь на разгром Германии, безусловно, повлекло за собой определенные последствия. Измени мы выбранную стратегию, и международное положение, а соответственно, и положение Соединенных Штатов, Британии, Советского Союза и Китая на завершающем этапе войны оказалось бы иным. Теперь трудно и, по всей видимости, бессмысленно, выяснять, какие последствия могло бы повлечь за собой принятие иного решения. Но некоторые предположения все-таки будут высказаны на страницах этой книги, просто для выяснения определенных моментов в таком безнадежном вопросе, как «могло бы быть»:

1. Если бы затянули с проведением операций в Средиземноморье, Италии и высадкой через Ла-Манш, то на завершающем этапе войны Советский Союз оказался бы более ослабленным.

2. В конце войны Америка могла бы занять господствующее положение на тихоокеанском театре. Мы могли бы сосредоточить реальные силы в Китае и, вероятно, в Монголии и Корее. В результате последующие соглашения, касающиеся этих регионов, могли бы оказаться для нас более выгодными.

3. Франция могла оказаться целиком во власти Гитлера, и, возможно, у Гитлера хватило бы сил, чтобы победить Британию на Среднем Востоке. Занимая господствующее положение в Западной Европе, нацизм окончательно бы сломил моральный дух людей, привел бы к физическому уничтожению населения и разрушил политические институты государств. Побежденные народы могли бы относиться к нам с полным безразличием, считая, что Советский Союз является их единственным верным другом-освободителем. Думаю, что это само по себе служит основным политическим оправданием нашей стратегии.

4. Германская ракетная атака могла привести к гораздо более разрушительным последствиям в Британии и оказаться настолько опасной, что союзникам пришлось бы срочно, до окончания необходимой подготовки, вторгнуться во Францию.

5. Если бы в то время, как Германия все еще продолжала воевать, Япония была бы уже полностью разбита, окончание войны, возможно, ознаменовалось бы первой атомной бомбой, сброшенной на Германию. В этом случае изменились бы условия капитуляции, и неизвестно, в лучшую или худшую сторону.

Даже эти предположения свидетельствуют о том, насколько сложно было бы предусмотреть последствия политического курса Соединенных Штатов, направленного в первую очередь не на разгром Германии.

Я всего лишь поверхностно ознакомил с теми сложностями, которые возникли в отношениях между американцами и британцами при выборе стратегического курса, когда решался вопрос, куда в первую очередь следовало направить усилия; стоило ли предпринимать попытку пересечения Ла-Манша в 1942 году или весной 1943 года, или удалось бы обойтись высадкой в Северной Африке и на средиземноморском побережье. К этим проблемам мы еще чуть позже вернемся.

Второй фронт в 1942 году: вторжение через Ла-Манш или Северная Африка?

Создатели стратегического курса расходились во мнениях относительно этой проблемы. Американцы полагали, что за ней могут скрываться политические мотивы. Эти метания то в одну, то в другую сторону, многократное изменение планов и напряженные дискуссии чуть не нарушили совместные планы ведения войны.

Группа военных советников во главе с Черчиллем прибыла в декабре 1941 года в Вашингтон на конференцию, получившую название «Аркадия», в полной уверенности, что первой совместной американо-британской акцией окажется высадка в Северной Африке. На первой неофициальной встрече, состоявшейся 22 декабря, Черчилль представил этот проект. Он объяснил, что опасается – если мы затянем с решением вопроса, Гитлер может опередить нас и двинуться через Испанию и Португалию к африканскому побережью. Премьер-министр с энтузиазмом представлял, как британская армия в скором времени одержит решающую победу в Ливии, одновременно продвигаясь на запад к тунисской границе, в то время как союзническая экспедиция будет двигаться навстречу по средиземноморскому побережью. Рузвельт согласился с предложенным проектом, считая его вполне целесообразным, хотя бы даже по той причине, что американцы получат ощущение сопричастности к войне. Черчилль, очевидно, имел веские основания для того, чтобы после первого совещания доложить военному кабинету, что «обсуждение было ни то ни се».

Как отражено в официальном отчете, составленном по окончании конференции, военные штабы пришли к следующему соглашению:

«В 1942 году будут использованы методы, способные ослабить сопротивление Германии: все увеличивающиеся воздушные бомбардировки силами Британии и Соединенных Штатов… поддержка всеми возможными способами наступательных операций со стороны русских… операции, основной целью которых будет завоевание всего побережья Северной Африки; мало вероятно, что будет возможно любое крупномасштабное наступление, за исключением русского фронта… а вот в 1943 году уже может быть расчищен путь для возвращения на материк через Средиземноморье, через Турцию на Балканы, или путем высадки десанта в Западной Европе. Все эти операции окажутся прелюдией перед заключительной атакой непосредственно на саму Германию».

Но неблагоприятная обстановка, сложившаяся в последующие две недели в зоне Тихоокеанского региона и на Среднем Востоке, лишила надежды в короткие сроки подготовить надлежащую экспедицию в Северную Африку. Как уже было сказано, наступление японцев на юго-западном направлении тихоокеанского театра военных действий заставило американцев и англичан в спешном порядке направить туда больше, чем предполагалось, кораблей, самолетов и людей. В то же самое время германская армия ухитрилась укрепить оборонительные позиции на востоке Средиземноморья. Гитлер, приубавивший активность на русском фронте из-за зимы, занялся отправкой новых дивизий на Средний Восток. 13 января, в ответ на просьбу президента проанализировать сложившуюся ситуацию и дать оценку будущим событиям, начальники штабов сообщили, что с проведением основной операции в Северной Африке придется подождать до возвращения с юго-восточной части Тихоокеанского региона воинских частей и грузовых судов, то есть по крайней мере до середины мая. Черчиллю, весьма разочарованному задержками, тормозящими продвижение британских частей в Африке и Юго-Западной Азии, в результате пришлось примириться с таким положением дел. Он подавил свои эмоции, покидая в середине января Соединенные Штаты: «Моим надеждам, связанным с победой в Западной пустыне, где должен был быть разбит Роммель, не суждено сбыться. Роммелю удалось ускользнуть. Наш авторитет, безусловно, пошатнулся, и операция, связанная с высадкой англо-американского десанта во Французскую Северную Африку, естественно, отодвигается на месяц».

В течение периода вынужденного ожидания Соединенные Штаты пришли к выводу, что операция в Северной Африке будет невыгодна с точки зрения расходования военных ресурсов и даже опасна.

В марте в Белом доме была срочно проведена серия совещаний с целью выбора более удачного стратегического курса. Имеющий серьезную поддержку в лице Маршалла Стимсон, чье мнение совпадало со штабными стратегами, во главе которых стоял Эйзенхауэр, энергично доказывал из раза в раз, почему столь важно избежать «рассредоточения» и сконцентрировать усилия на наращивании сил в Великобритании для нападения через Ла-Манш. Мотивировка производила серьезное впечатление. В докладной записке, которую Эйзенхауэр представил на рассмотрение коллегам, он подытожил все вышесказанное. По крайней мере, до Британии путь свободен, и американские части будут добираться без проблем; в предлагаемой операции будет задействован кратчайший морской путь, что позволит с наибольшей эффективностью использовать военно-морской флот; появляется реальная возможность нейтрализовать усилия Германии, направленные на концентрацию мощи против России с целью расправиться с ней еще до наступления следующей зимы; это наиболее простой и удобный путь с точки зрения подхода к Германии; мы получим явное превосходство в воздухе; и, наконец, не подвергая опасности оборонительные сооружения Великобритании, станет возможным использовать большую часть британских военных мощностей. Именно эти доводы послужили хорошим аргументом нападения на Германию через Ла-Манш.

К концу встречи, 25 марта, когда президент вновь стал проявлять нерешительность, предлагая переадресовать эту проблему Объединенному штабу, Гопкинс резко высказался против всякого рода проволочек. Он настаивал на том, чтобы начальники Комитета объединенных штабов как можно скорее завершили работу над планом и «кто-нибудь» (Маршалл) тут же отправился бы с ним к Черчиллю. Стимсон с Маршаллом покинули совещание в полной уверенности, что следует ускорить работу над планом, которым занят в данное время их штаб. Этим они и занялись в первую очередь.

Заслушав 1 апреля доклад Маршалла, президент одобрил разработанный штабом план и приказал Маршаллу и Гопкинсу немедленно отправиться в Лондон.

В соответствии с планом, впоследствии ставшим известным как Меморандум Маршалла, предполагалось начать вторжение во Францию 1 апреля 1943 года (операция «Болеро»). Соединенные Штаты должны были предоставить около тридцати дивизий и примерно три тысячи военных самолетов, а Британия – восемнадцать дивизий и около двух с половиной тысяч военных самолетов. Однако в случае возникновения непредвиденных ситуаций операцию предполагалось провести досрочно, в 1942 году (операция «Следжехэммер»); в том случае, если потребуется прийти на помощь теряющим силы русским или если удастся воспользоваться представившимся счастливым случаем, являющимся результатом событий, происходящих в самой Германии.

Британия была поражена наличием у Америки огромных человеческих ресурсов и самолетов, способных нанести основной удар в случае нападения. После нескольких дней обсуждения представленного плана операции 12 апреля Черчилль проинформировал президента о том, что британские начальники штабов в принципе согласны с предложенным Соединенными Штатами планом. Еще через два дня британские начальники штабов заявили, что план их устраивает. В тот же вечер, 14-го числа, на совещании военного кабинета министерства обороны, в присутствии Маршалла и Гопкинса, Черчилль искренне заверил их, что официально «принял план, имеющий исключительное значение». Хотя на самом деле согласие Британии было не более чем тактическим маневром.

Филд Маршал Алан Брук, начальник имперского штаба, сыгравший столь значительную роль в спасении британской армии в Дюнкерке, 14 апреля сделал такую запись в дневнике: «Исключительно важная встреча, во время которой мы согласились с их предложениями относительно вторжения в Европу в 1943-м, а возможно, и в 1942 году… На что действительно согласились британские начальники штабов, так это на проведение, во взаимодействии с Соединенными Штатами, подготовительной работы для вторжения в Европу, когда бы ни началась операция, и, кроме того, они весьма одобрительно отнеслись к вопросу максимальной концентрации американской военной мощи на территории Англии…»

Трудно сказать, что произошло на самом деле; то ли Маршалл и Стимсон не смогли правильно оценить ситуацию, то ли решили не обращать внимания на неопределенность позиции, занимаемой Британией. Тем не менее они покинули Лондон в надежде, что достигли полной договоренности. Отчитываясь перед Стимсоном и коллегами из Военного департамента, Маршалл доложил о результате, достигнутом миссией, вопреки серьезному осложнению, вызванному беспокойством Великобритании по поводу грозящей со всех сторон опасности, и о том, что американский стратегический план был одобрен с небольшой поправкой и незначительными ограничениями. Но едва американцы исчезли из поля зрения Уайт-холла, как Черчилля и его военных советников начали одолевать сомнения; энтузиазм, с которым был встречен предложенный план, тут же пропал. Они подсчитали, что имеют в своем распоряжении слишком незначительное количество десантных судов, способных вместить одновременно всего лишь четыреста человек, а это количество, достаточное для того, чтобы превратить предложенный план в «несбыточную мечту».

После отъезда американской миссии британцы досконально обсудили предложенный план и оценили вероятность огромного риска в случае, если придется начать операцию, не дожидаясь ослабления Германии, или, что не исключено, при возможности перехода военных действий в затянувшуюся агонию позиционной войны, как это было в Первую мировую войну.

Резкое неприятие американских предложений, о чем тут же стало известно Маршаллу, оказалось даже сильнее, чем неприятие Рузвельта Черчиллем. Британские начальники штабов во главе с Черчиллем фактически отказались от мысли предпринять какую-либо попытку высадки на континент в 1942 году, даже в случае непредвиденных обстоятельств. Они посчитали, что в любом случае это окажется опасным и бессмысленным действием, которое не сможет серьезным образом облегчить положение русских. Англичане пришли к выводу, что, даже если союзническая армия войдет в Шербург или Брест, она будет там заблокирована, а значит, будет вынуждена держать оборону на протяжении следующей зимы и весны; это, в свою очередь, серьезным образом скажется на флоте и военных ресурсах и вызовет задержку остальных операций и, кроме того, никоим образом не заставит немцев в 1942 году перебросить основные силы с Восточного фронта. Позже Черчилль давал понять, что больше всего его интересовал вопрос, что следовало сделать до вторжения, предпринятого в 1943 году.

Оставаясь приверженцем ранее разработанных, неосуществленных планов вторжения, Черчилль не желал упустить другие отличные возможности, особенно ту, которую он обсуждал с Рузвельтом в декабре: одновременно с экспедицией в Северную Африку Британия наносит удар с востока. Понятно, что перспектива вторжения в 1943-м, а может, даже в 1944 году выбила его из равновесия. Черчилль полагал, что американцы рассматривают эту операцию в качестве решающей акции, в ходе которой будут разгромлены основные силы Германии. Памятуя об уроках Первой мировой войны, Британия не хотела завоевывать победу таким же путем. Англичанам хотелось отложить нападение до тех пор, пока немцы не выбьются из сил, затем лишить их союзника в лице Италии, а после этого изгнать их из Средиземноморья. В этом случае заключительным актом явилось бы вторжение с запада.

Так или иначе, но перемены в настроении Британии зашли так далеко, что стали уже вполне ощутимы. Гарриман, занимавшийся в то время в Лондоне операциями по ленд-лизу и установивший дружеские отношения с Черчиллем, с беспокойством отмечал появление этих тенденций. Расхождение между тем, что сообщили президенту Маршалл с Гопкинсом, и тем, что Черчилль говорил Гарриману, было достаточным для того, чтобы впоследствии явиться причиной серьезных разногласий между Соединенными Штатами и Британией… Обеспокоенный сложившейся ситуацией, Гарриман решил отправиться со специальной миссией в Вашингтон, но внезапно заболел.

Разница в подходе к операции, связанной с вторжением через Ла-Манш, обнаружилась во время визита Молотова в Лондон и Вашингтон по вопросу открытия второго фронта. Для того чтобы получить полное представление о том, что там происходило, читателю потребуется перевернуть еще несколько страниц. Здесь же будет вполне достаточно отметить, что во время первой остановки Молотова в Лондоне (с 21 по 26 мая), еще до поездки в Вашингтон, Черчилль держался предельно настороженно. Он уклонялся от прямых и точных ответов на настойчивые вопросы Молотова, кто – Соединенные Штаты или Британия – и когда начнет наступление с запада на Германию. А вот когда Молотов прибыл в Вашингтон, президент повел себя иначе и несколько раз в разговоре с Молотовым подчеркнул, что предполагает открыть второй фронт в 1942 году. По возвращении Молотова в Лондон из Вашингтона Черчилль, старательно поддерживая у Молотова впечатление, что вторжение через Ла-Манш начнется, вероятно, даже в 1942 году, тем временем вручил ему меморандум, в котором объяснялось, что по понятным причинам британское правительство не может давать такого рода обещаний.

28 мая, информируя Рузвельта о ходе обсуждения военных проблем с Молотовым, Черчилль многозначительно сказал: «Мы никогда не должны отказываться от „Джимнаст“ (операция по завоеванию Французской Северной Африки), и, если потребуется, все должно быть направлено на выполнение этой операции».

Ко времени возвращения Молотова в Москву британское правительство оговорило условия, которые, по его мнению, должны были быть выполнены прежде, чем будет предпринята какая-либо операция по вторжению через Канал. 11 июня на совещании военного кабинета Черчилль высказался в том смысле, что любая попытка высадки на континент, предпринятая в 1942 году, зависит от двух моментов: нет оснований для высадки во Франции, если не преследуется цель остаться там, и не стоит даже пытаться предпринимать какие-либо действия, если немцы не будут деморализованы собственными неудачами на русском фронте. Военный кабинет согласился с этим мнением. Оценивая тот факт, что кое-кто во главе с Маршаллом помешан на идее любой ценой высадиться на континенте в 1942 году, чтобы облегчить положение русских и подготовить основное вторжение 1943 года, Черчилль понимал неотложность очередной поездки в Вашингтон, чтобы со всей определенностью выразить там свое несогласие по данному вопросу. Он считал, что, если ему не удастся уговорить американцев, рухнет англо-американский военный союз. Премьер-министр понимал, что для того, чтобы добиться своего, ему придется предложить какой-то проект, согласно которому объединенные силы Америки и Британии выступят против Германии в 1942 году. Черчилль, естественно, имел в виду операцию в Северной Африке.

Премьер-министр провел несколько дней (с 19 по 25 июня) в разговорах в Гайд-парке, и Вашингтон сдался под напором его красноречия. Черчилль приложил все силы, чтобы убедить Рузвельта в том, что не чрезмерный страх, или предубеждение, или какой-то прогноз привели его коллег к этому решению, а тщательно проведенный военный расчет. Он уверенно заявил, что в его штабе нет ни одного человека, который бы считал, что высадка в северо-западном направлении в 1942 году может оказаться успешной. В настоящий момент немцы укрепили свои позиции, и он (Черчилль) не собирается посылать войска в очередной Дюнкерк.

Маршалл с гневно кричащим за его спиной Стимсоном упорно настаивали на своем. Маршалл, в отличие от Черчилля, не был уверен, что русским удастся продержаться без посторонней помощи в 1942 году. По поводу этого свидетельствовало активное наступление немцев в Крыму, оккупация Харьковской области, уверенное продвижение на Кавказ; а еще дальше, на севере, захватив Курскую область, немцы сосредоточили значительные силы для наступления на Сталинград. Даже если русским удастся сохранить линию обороны, Маршалл опасался, что немцы настолько укрепили свои силы и смогли продвинуться так далеко на восток, что умудрились сэкономить значительные резервы для того, чтобы позже направить свой удар против Запада. Относительно предложенной альтернативы, связанной с отправкой экспедиции в Северную Африку в 1942 году у Маршалла были определенные сомнения; он опасался, что этот план негативно отзовется на более поздней операции, связанной с вторжением во Францию.

Британцы были категорически против проведения любых операций через Ла-Манш в 1942 году и всячески оттягивали решение вопроса о наступлении в 1943 году до тех пор, пока не смогут предложить план, устраивающий обе стороны. В конце крайне эмоционального, длившегося целый день спора в Белом доме (21 июня) было достигнуто соглашение, что до 1 сентября американская сторона будет активно заниматься подготовкой операции «Болеро»; одновременно, в зависимости от ситуации, будет принято решение о необходимости проведения наступления через Ла-Манш.

Для Ливии это была страшная неделя. Пока шли переговоры, было получено известие, что Тобрук капитулировал, освободив, таким образом, путь Германии для завоевания всей области Суэцкого канала. Теперь немцы двигались с такой скоростью, что под их напором оставшаяся часть британской армии могла быть или уничтожена, или ей пришлось бы отступать, поставив под удар всю территорию вплоть до Индии. Вероятность такого исхода оказала влияние на переброску военных частей и оборудования, что, в свою очередь, отразилось на вопросе относительно возможных попыток вторжения в 1942 году. Еще до падения Тобрука американцы предлагали отправить туда 2-ю танковую дивизию, которая должна была принять участие в защите Ливии, в том случае, если Британия возьмет на себя транспортировку. После падения Тобрука Британия просила как можно скорее направить туда дивизию, кроме того, предложив направить корабли, «Королеву Мэри» и «Королеву Елизавету», для переброски американских частей в Англию. Чтобы не допустить срыва операции «Болеро», американцы настаивали на том, чтобы Британия направила в Ливию свою собственную дивизию, и, чтобы заставить ее сделать это, дали обещание обеспечить британскую армию на Среднем Востоке значительным количеством танков, самоходных артиллерийских установок и других видов вооружения. Ситуация, таким образом, была спасена, но операции по высадке на континент был нанесен серьезный ущерб. Это повергло американцев в крайнее уныние.

2 июля, спустя неделю после отъезда Черчилля в Лондон с так и не разрешенными проблемами, американские и британские начальники штабов предприняли действия, свидетельствующие о различии их устремлений. Американцы решили предпринять атаку в юго-западной части Тихого океана, начиная с Гвадалканала. В это время британцы отправили Черчиллю мрачное сообщение; они ожидали, что им не удастся добиться специально оговоренных военным кабинетом условий, предшествующих открытию второго фронта в 1942 году. Через четыре дня Черчилль председательствовал на совещании британских начальников штабов, на котором «единогласно приняли, что операция „Следжехэммер“ (экстренная высадка в 1942 году) не оставляет надежды на успех и просто разрушит все шансы на проведение операции „Раундап“ в 1943 году».

Черчилль решил, что пришла пора положить конец разногласиям и покончить с нерешительностью, что, как он позже описывал свои размышления, «наступил момент отступить от операции „Следжехэммер“, которая должна быть на какое-то время предана забвению».

Черчилль еще раз объяснил президенту причины, обусловливающие его позицию. Суть его заявления, изложенного в личном послании Рузвельту от 8 июля, заключалась в следующем: «Никакой британский генерал, маршал или адмирал не вправе предлагать „Следжехэммер“ в качестве реально осуществимой операции в 1942 году». И дальше он поясняет: «Я уверен, что Французская Северная Африка (операция „Джимнаст“) является наилучшим шансом с точки зрения оказания помощи русскому фронту в 1942 году… Это и есть реальный второй фронт, открытый в 1942 году».

Через два дня, 10 июля, британский военный кабинет продублировал личное послание Черчилля, отправив британскую военную миссию в Вашингтон с тем, чтобы она проинформировала комитет начальников штабов Соединенных Штатов.

Маршалл все еще продолжал настаивать на том, что это означает отказ от главного ради второстепенного. Но президент был всерьез обеспокоен разногласиями между своими и британскими военными советниками. В связи с этим Рузвельт сообщил Маршаллу, что решил немедленно отправить его вместе с Гопкинсом и Кингом в Лондон. В течение двух дней, 15 и 16 июля, президент изложил Маршаллу свою позицию. Она состояла в следующем. В Лондоне Гопкинс и Кинг должны достигнуть неких решений, которые дадут возможность американским сухопутным войскам начать наступление в 1942 году. Угроза тихоокеанской операции не являлась ультиматумом в адрес Британии. В случае если Британия будет по-прежнему отказываться принимать участие в нападении через Ла-Манш в 1942 году, в конце года Америке придется отказаться от какой-нибудь операции в Африке. Составленные президентом директивы заканчивались в несвойственном ему приказном тоне: «Запомните, пожалуйста, три основных условия: единство планов, комбинация защиты и нападения, а не только нападение, и быстрота принятия решения, касающегося совместных планов. Все это окажет непосредственное влияние на деятельность сухопутных частей Соединенных Штатов, сражающихся с Германией в 1942 году. Я надеюсь, что вы достигнете соглашения по всем вопросам в течение одной недели».

Согласившись с американцами, что в плане имеются достаточно серьезные недоработки и допускается определенная степень риска, Черчилль и британское руководство по-прежнему были убеждены, что операция в Северной Африке наиболее перспективна из всех операций, которые могли бы быть предприняты в 1942 году. Поэтому во время переговоров с Маршаллом и его коллегами они продолжали упорно настаивать на своем.

Об этом было решительно заявлено президенту. Ознакомившись с результатами переговоров, президент приказал Маршаллу, Кингу и Гопкинсу договориться с британцами, согласившись на одну из приемлемых альтернатив.

Таким образом, на основании приказа президента они были вынуждены отказаться от собственных планов и согласиться на операцию в Северной Африке. Затаив в душе обиду, настроенные весьма пессимистично, Маршалл с коллегами выполнили приказ президента. 24 июля на последней встрече с британскими начальниками штабов Маршалл потребовал, чтобы это решение было запротоколировано, причем в такой форме, чтобы стало понятно, что «…мы вступаем в эту операцию, жертвуя планом „Раундап“, который, по всей вероятности, не будет выполнен в 1943 году. Вот почему мы согласились с оборонительной тактикой».

Маршалл всеми силами стремился оговорить в виде особого условия, чтобы рассмотрение решения относительно операции, связанной с вторжением через Ла-Манш в 1943 году, было бы отложено до 15 сентября, когда оно могло бы оцениваться в зависимости от предполагаемого хода военных действий на территории России. Британские начальники штабов не согласились признать подобный план. Но, даже по возвращении в Вашингтон, наличие особого мнения дало возможность Маршаллу утверждать, что проблема так и осталась нерешенной.

Однако у президента была своя точка зрения на существующую проблему. В этот же день, 24 июля, вероятно еще до того, как он увидел итоговый отчет, составленный британскими и американскими начальниками штабов, президент сообщил Гопкинсу, что он является сторонником скорейшей высадки в Северной Африке. Ознакомившись с отчетом, Рузвельт не обратил внимания на особое мнение, и уже на следующий день, 25-го, послал сообщение в Лондон. По его мнению, операция в Северной Африке должна была начаться не позднее 13 октября, и попросил Гопкинса передать Черчиллю, что он доволен принятым решением. Президент просто зачитал это сообщение государственному секретарю Стимсону и генералам Арнольду и Макнарни, не поинтересовавшись их мнением.

Из всех сторонников высадки на континенте больше всех из-за принятого решения переживал Стимсон, опасающийся того, что произойдет распыление большей части американских сил на театрах войны в Северной Африке, Великобритании и Австралии в то самое время, когда, победив русских, немцы смогут спокойно перебросить все силы на запад. Он изложил свою точку зрения президенту по телефону, в докладной записке и в письме, но даже после этого президент не изменил своего решения. Позже, оглядываясь назад, Стимсон установил причины, по которым не сбылись его пессимистические прогнозы: неожиданная победа русских под Сталинградом и невероятно удачный десант в Северной Африке.

Когда после возвращения в Вашингтон Маршалл принялся приводить аргументы в защиту своей точки зрения, это не произвело на президента ровным счетом никакого впечатления. 13 июля он объявил, что, как главнокомандующий Объединенного штаба, он принял следующие решения: операция в Северной Африке (под новым названием «Торч») должна начаться как можно раньше; именно эта операция и будет являться основной целью; она будет иметь приоритет по отношению к остальным задачам, таким, например, как концентрация, подготовка и оснащение воинских частей в Великобритании для будущего вторжения на континент. Тем самым он проигнорировал пророчества Маршалла и Стимсона, что если англо-американские войска будут заняты в Северной Африке, то не произойдет никаких попыток вторжения во Францию в 1943 году. Как докладывал Маршаллу после встречи с президентом генерал Макнарни, «…он не видит причин, по которым отвод нескольких частей в 1942 году может воспрепятствовать проведению операции „Болеро“ в 1943-м».

Рузвельт не мог предположить, как сильно это повлияет на подготовку операции по вторжению через Ла-Манш в 1942 году и на действия в Тихом океане. Затянувшаяся кампания в Тунисе, вызвавшая замешательство в англо-американских войсках, доказала ошибочность его позиции. Но даже если бы он предвидел заранее. что это произойдет, он бы все равно решил, что наиглавнейшей целью является немедленное участие американской армии в действиях, направленных против Германии и Италии. Когда выяснилось, что операция по вторжению через Ла-Манш отодвигается на какое-то время, появилась надежда, что Гитлер, потеряв двухсотпятидесятитысячную армию и необходимое оборудование, отзовет с русского фронта авиационную поддержку. И наконец, остался открытым вопрос: даже если все силы и ресурсы, необходимые в Северной Африке, будут брошены на подготовку вторжения через Ла-Манш в 1943 году, можно ли будет признать целесообразной эту попытку, при условии что Германия все еще будет сильна…

Что же касается Черчилля, то его не сильно волновало, каким образом североафриканская операция скажется на задержке операции через Ла-Манш. Судя по дневниковым записям, Черчилль надеялся на успешное продвижение на север и юг Германии. По его мнению, эти действия наряду с изнурительными боями на востоке. при поддержке воздушных атак, окажут такое воздействие на Германию, что не потребуется никакого вторжения с запада. Разве что придется нанести решающий удар, когда Германия будет уже практически повержена.

Далее. Черчилль полагал, что североафриканская экспедиция не только не отменяет обязательства, взятые на себя президентом и им (Черчиллем) в части оказания помощи русским в 1942 году. а как раз способствует наиболее эффективному их выполнению. Следуя этому убеждению, Черчилль мужественно взялся урегулировать со Сталиным и советскими лидерами этот вопрос. В своей обычной сердечной манере он поставил руководство России перед фактом, что в 1942 году США и Англия не будут высаживать войска на континент. Чтобы понять, как и почему это решение повлияло на более поздние отношения с Советским Союзом, необходимо вернуться назад, чтобы понять, что думали об этом же русские.

Присоединение Советского Союза: второй фронт и советские фронты

Как только первые немецкие танки вторглись на территорию Советского Союза, Сталин потребовал от союзников таких действий, которые заставили бы немцев разделить свою армию и тем самым уменьшить напряжение на Восточном фронте. Америка и Британия, несмотря на различие во взглядах на эту проблему, решили приступить к выполнению поставленной задачи в 1942 году. Насколько этой проблемой были заняты мысли Рузвельта, ясно из сообщения, отправленного 2 апреля Черчиллю, в котором президент сообщает, что посылает Маршалла и Гопкинса в Лондон для того, чтобы они объяснили ключевые моменты плана высадки через Ла-Манш. «Я надеюсь, что Россия воспримет этот план с большим энтузиазмом, и хочу просить Сталина немедленно направить двух специальных представителей (Молотова и командующего ВМФ) для встречи со мной». В письме Черчиллю от 3 апреля Рузвельт пишет: «Как там Гео (Маршалл) и Гарри (Гопкинс)? Маршалл объяснит вам, чем заняты мое сердце и мысли. Оба наших народа требуют открытия фронта, чтобы ослабить давление на русских, а наши люди достаточно разумны, чтобы видеть, что на сегодня русские уничтожают больше немцев и немецкой техники, чем вы и я, вместе взятые. В любом случае, это будет иметь большое значение, даже если окончательная цель не будет достигнута».

Не дожидаясь детального анализа операции через Ла-Манш с точки зрения ее военной целесообразности и как только Британия согласилась обсудить проект операции, Рузвельт тут же сообщил об этом Сталину, понимая, какие надежды возлагает маршал на эту операцию. Подобная поспешность объяснялась серьезной причиной. Рузвельт надеялся, что, оказывая помощь советскому правительству в столь жизненно необходимом вопросе, ему удастся обойти вопрос, связанный с советскими границами, который уже поднимался во время визита Идена в декабре прошлого года в Москву и теперь вновь начал активно муссироваться.

Напомним, что Идеи пообещал Сталину, что обсудит с американским правительством и правительствами доминионов требование Советского Союза о признании советских границ. Молотов не дал возможности Идену отложить решение этого вопроса. Едва министр вернулся из Москвы в Лондон, Молотов тут же напомнил ему о данном обещании. Черчилль в это время все еще находился в Соединенных Штатах, на отдыхе во Флориде. 8 января 1942 года премьер-министр написал Идену из Америки:

«Присоединение государств Балтии к России против воли народа будет противоречить всем принципам, за которые мы сражаемся в этой войне, и пойдет вразрез с нашими устремлениями. Это же относится к Бессарабии и Северной Буковине и, в меньшей степени, к Финляндии, которая, я полагаю, не намерена безоговорочно присоединиться к России.

…В любом случае, до проведения мирной конференции и речи не может идти о признании границ. Я знаю, что президент Рузвельт придерживается моей точки зрения и несколько раз выражал согласие с нашей жесткой позицией, выработанной еще в Москве».

Зато не успокаивался Хэлл. Он знал, как сильно может отозваться любое намерение советского правительства на желании русских бороться до конца. В любом случае, он понимал, что по-прежнему необходимо оказывать давление на Черчилля и военный кабинет, невзирая на усилия, идущие из Москвы. Поэтому 4 февраля Хэлл направил президенту еще одно послание, где вновь привел четыре причины, почему он считает все соглашения военного времени, касающиеся территориальных притязаний, трудновыполнимыми. В отличие от Атлантической хартии, новый курс, взятый Соединенными Штатами, признавал силовую аннексию территорий.

Кроме того, Хэлл разъяснил, что занял твердую позицию в части советских территориальных притязаний. Одним словом, наше желание отложить решение вопроса являлось дипломатическим ходом. Хэлл надеялся, что сможет уговорить Сталина умерить территориальные притязания, убедить его, что решение вопроса лучше отложить на послевоенный мирный период, сделав это с помощью взаимных обязательств в части подавления будущих попыток агрессии.

2 марта, под влиянием Хэлла, президент напрямую обратился к Сталину с просьбой не включать территориальные вопросы в предстоящее соглашение.

Как президент Вильсон во время Первой мировой войны старался уклониться от проблем, связанных с решением территориальных вопросов в соответствии с секретными соглашениями, так и Рузвельт, опасаясь развала коалиции, пытался уйти от этих вопросов. Как недвусмысленно выразился полковник Хауз в апреле 1917 года относительно визита в Вашингтон Артура Бальфора, британского министра иностранных дел: «Я надеюсь, вы согласитесь со мной, – писал он президенту Вильсону, – что сейчас лучше всего избегать обсуждения послевоенного переустройства… Если союзники примутся обсуждать условия, они вскоре возненавидят друг друга сильнее, чем Германию, и сложится ситуация, схожая с ситуацией на Балканах после турецкой войны…»

Поляки придерживались такого же мнения. Так, 9 марта Сикорский предупредил Идена о том, что признание советских притязаний разрушит основы будущей победы, поколебав доверие и надежду «тех стран, которые самоотверженно боролись с Третьим рейхом и его сателлитами», и плохо отзовется на положении нейтралов, включая Турцию.

Сталин ответил только, что ознакомился с точкой зрения Рузвельта, и ничего более. Майский, советский посол в Лондоне, позже объяснил в министерстве иностранных дел, что советское правительство отправило столь сжатый ответ, поскольку его не интересовало мнение американской стороны. Советское правительство настаивало на том, чтобы Британия пренебрегла так называемым «американским вмешательством». Но Британия не могла так поступить. Как понял Хэлл, Британия начала сомневаться, так ли уж разумно упорно отклонять советские требования. Они начали волноваться о том, что может произойти, если они продолжат упорствовать, и размышлять над тем, что можно выиграть, если пойти на уступки. Изменение точки зрения Британии отразилось в послании Черчилля Рузвельту от 7 марта: «Усиливающаяся опасность войны заставляет меня почувствовать, что принципы, заложенные в Атлантическую хартию, не следует рассматривать буквально, как отказ России от тех территорий, которые она оккупировала в преддверии нападения на нее Германии. Ведь это послужило основанием для вступления России в альянс. …Поэтому я надеюсь, что вы как можно скорее подпишете соглашение, на котором так настаивает Сталин, и развяжете нам руки. Все предвещает серьезное наступление Германии на Россию весной этого года, и это самое меньшее, чем мы можем помочь стране, воюющей с немцами».

А вот мнение премьер-министра относительно Балтийских государств не изменилось. Черчилль пришел к выводу, что ради этого нет смысла подвергать риску Британию, и вот что он пишет, размышляя над этим вопросом: «В смертельной схватке не стоит принимать на себя большую тяжесть, чем та, которая обусловлена необходимостью борьбы».

Опасения Черчилля были, может, и не обоснованы, но вполне понятны. Черчилль прекрасно помнил, что Британия и Франция весьма неохотно предоставили России контроль над Балтийскими государствами, что являлось одним из условий соглашения 1942 года с Советским Союзом, открывшим путь для заключения Пакта Риббентропа-Молотова. Через два дня, 9 марта, премьер-министр сообщил Сталину о том, что ему удалось убедить Рузвельта включить в соглашение обязательство по рассмотрению советских границ после окончания войны. Сталин поблагодарил за это сообщение. Черчилль поддержал интерес Сталина, сообщив ему о скором прибытии лорда Бивербрука в Вашингтон с целью сглаживания углов для получения согласия президента.

Сопротивляться просьбе Черчилля насчет уступок, связанных с интересами войны, было довольно трудно, но Рузвельт пока еще не был расположен авансировать Советский Союз. Хэлл тоже был категорически против этого. Судя по некоторым источникам, Комитет начальников штабов тоже являлся противником этой идеи.

Отдельные группировки в Соединенных Штатах были уверены, что из этого не выйдет ничего хорошего. Поэтому президент лихорадочно искал компромиссное решение, которое заключалось бы в том, что финны, литовцы, латыши и эстонцы, не желавшие входить в состав Советского Союза, имели бы право покинуть советские территории. Хэлл отсутствовал по болезни, и на совещание в Галифакс прибыл Уоллес, исполняющий обязанности государственного секретаря. Уоллес решил опробовать предложение президента на русских, но они не захотели включать его в проект соглашения.

Когда 8 апреля Гопкинс и Маршалл прибыли в Лондон для участия в обсуждении проекта вторжения через Ла-Манш, атмосфера внутри коалиции была накалена. В соответствии с инструкцией, Гопкинс первым делом ясно дал понять, что американское правительство пока еще противится официальному признанию территориальных притязаний России. 9 апреля, после переговоров Черчилля с Иденом, Гопкинс сделал следующую запись: «Я разъяснил Идену позицию президента в отношении подписания соглашения с Россией, поскольку было совершенно ясно, что президент не одобряет подобных действий. Я объяснил, что президент, безусловно, не мог препятствовать подписанию договора, и, проанализировав сложившуюся ситуацию, согласился с доводами британской стороны. Я настойчиво убеждал Идена в том, что, по мнению президента, нашей основной задачей здесь (имеется в виду второй фронт) является уменьшение давления, оказываемого на Англию со стороны России».

Отсюда становится понятна поспешность, связанная с визитом Молотова в Вашингтон. Советское правительство должно было соблазниться предоставленной возможностью.

Через два дня, 11 апреля, Рузвельт сделал еще один шаг, который, как он объяснил Черчиллю, требовалось предпринять. Он отправил Сталину послание, в котором, после выражения сожалений по поводу того, что они со Сталиным не смогут встретиться в ближайшее время, сообщалось, что, по его мнению, предлагаемое решение имеет крайне важное значение, давая возможность обменяться мнениями по вопросам военной стратегии. «Я имею в виду, – писал президент, – очень важный военный проект, предполагающий использование нашей военной силы для оказания вам помощи на Западном фронте. Решение этой задачи снимет с меня огромную тяжесть».

В связи с этим он сказал Сталину, чтобы тот, если возможно, в ближайшее время направил в Вашингтон Молотова и генерала, на которого может положиться, поскольку «временной фактор имеет существенное значение в столь важном деле». Президент предложил воспользоваться американским транспортным самолетом для перелета советской делегации в оба конца.

Но Сталин не слишком верил таким расплывчатым обещаниям. Он взял время на обдумывание, стоит ли, а если стоит, то когда, отправить Молотова в Вашингтон, а тем временем продолжал оказывать давление на Британию, чтобы она дала согласие на включение в соглашение требуемых советской стороной условий. Фактически Сталин, как настоящий союзник, тем самым проверял истинность отношения Англии к Советскому Союзу. Британское правительство пыталось найти пути выхода из тупикового положения с помощью соглашения, которое если не удовлетворило, то по крайней мере успокоило бы Германию. Но Сталин не шел на уступки. То ли встревоженный, то ли раздраженный, все еще не принявший приглашение Рузвельта, 23 апреля Сталин заявил Черчиллю, что собирается немедленно отправить Молотова в Лондон посмотреть, не сможет ли он, в конце концов, уладить разногласия. Сталин решил, что, после получения приглашения Рузвельта посетить Соединенные Штаты, в котором тот также поднимает вопрос об открытии второго фронта, тем более стоит нанести визит в Англию. Он полагал, что перед отъездом Молотова следует обменяться мнениями с Британией по этому вопросу. Короче, у Сталина были две причины, чтобы Молотов по пути в Вашингтон остановился в Лондоне. Он понимал, что, несмотря на то что американское правительство взяло на себя инициативу в отношении проекта вторжения через Ла-Манш, основной удар в 1942 году придется на Британию и следует добиваться ее согласия. И второе: если Молотову удастся достигнуть договоренности с Британией еще до визита в Вашингтон, американскому правительству будет сложнее настаивать на запрете.

Черчилль, конечно, ответил, что будет весьма рад встретиться с Молотовым в Лондоне. Рузвельт поддержал эту идею.

В соответствии с указаниями Хэлла Винант не стал дожидался повторного появления Молотова в Лондоне (на обратном пути из Вашингтона в Москву) и убедил министерство иностранных дел не соглашаться на условия России. Что и было сделано. Советское правительство выразило крайнее неудовольствие, и Молотов, которого ждали двумя неделями раньше, появился в Лондоне только 20 мая.

Советский министр иностранных дел на первых переговорах изложил все российские требования, подчеркнув желание сохранить восточную часть Польши, оккупированную в 1939 году, и обозначив притязания на Румынию. Идеи вновь отверг эти требования. Получив от Идена отчет по переговорам, Хэлл, казалось, почувствовал беспокойство. Он представил на рассмотрение президенту послание, в котором говорилось, что, если британское и советское правительства подпишут договор, содержащий территориальные притязания, это нанесет страшный удар по всей антигитлеровской коалиции. Хэлл дал понять, что если они все-таки сделают это, то американскому правительству, по всей видимости, придется публично отказаться от англо-советского соглашения, что приведет к открытым разногласиям. Президент одобрил представленное послание и приказал Хэллу отправить его Винанту для передачи Идену. Что тут же было сделано.

Очевидно, это возымело свое действие, поскольку уже на следующей встрече с Молотовым Идену удалось найти компромиссное решение. Идеи прямо заявил, что им следует отложить соглашения по территориальным притязаниям и просто подписать обычный официальный договор альянса, без ссылок на границы, сроком на двадцать лет. Во время этой встречи Молотов впервые обозначил готовность пойти на уступки.

Кто же знает, почему Молотов в конце концов отказался от территориальных требований? По всей видимости, на него произвела впечатление англо-американская солидарность, а кроме того, имели место и другие причины. В течение двух дней немцы прорвали оборону Восточного Крыма и блокировали контрнаступление русских в Восточной Украине. Молотов, обсуждая с Черчиллем возможные пути отвода сорока немецких дивизий с Восточного фронта, спросил, какую позицию займет Британия в случае, если советская армия не сможет продержаться в течение 1942 года. Короче, русские, после столь неблагоприятного поворота событий на Восточном фронте, с еще большим нетерпением требовали открытия второго фронта в 1942 году. Они, вероятно, понимали, что только упорство и настойчивость смогут явиться гарантией послевоенных территориальных притязаний.

Вечером 24 мая Винант встретился с Молотовым. После обсуждения программы помощи русским, которую имело в виду американское правительство, и вопроса, касающегося открытия второго фронта, Винант особо подчеркнул, сколь большое значение Рузвельт и Хэлл в данный момент придают рассмотрению проблем, связанных с фронтами. Молотов внимательно слушал. Уже в марте Сталин дал понять, что расценивает попытку президента повлиять на исход переговоров с Британией как неоправданное вмешательство. Теперь Молотов объяснил Винанту, что следует обратить серьезное внимание на точку зрения президента. Он сказал, что обдумает предложения Идена и, возможно, отложит решение по ним до встречи с президентом.

Советское правительство, по всей видимости, решило, что ожидание не принесет никакой пользы, а безотлагательное соглашение может стать причиной того, что западные союзники окажут поддержку Красной армии. Поэтому 26 мая было подписано соглашение, в котором ничего не говорилось об условиях относительно территориальных притязаний. Черчилль полагал, что удалось избежать серьезной опасности, которая могла повлечь за собой развал коалиции. 27 мая он сообщил Рузвельту: «…мы полностью изменили условия соглашения. На мой взгляд, они (русские) теперь поддерживают нашу позицию и всецело поддерживают Атлантическую хартию. Сегодня днем соглашение было подписано при полном единодушии обеих сторон».

Сталин, казалось, был полностью удовлетворен. По словам Черчилля, он «разве что не мурлыкал».

Послание Сталина в адрес премьер-министра, безусловно, свидетельствовало о высокой признательности в адрес заслуживающего доверия союзника, оказавшего поддержку Советскому Союзу в критический момент: «Я уверен, что это соглашение будет иметь огромное значение для укрепления будущих дружеских отношений между Советским Союзом и Великобританией, а также между нашими двумя странами и Соединенными Штатами Америки и защитит наши страны от коллаборационизма после победного окончания войны».

Хэлл заявил, что мир спасен, а это было наилучшим исходом. Рузвельт был доволен, что и продемонстрировал Молотову, когда спустя четыре дня советский министр прибыл в Вашингтон. Поскольку соглашение учитывало пожелания американской стороны, Молотов имел серьезные основания рассчитывать на сердечный прием и благосклонное отношение к стремлению России увидеть западную линию фронта.

Окончательное присоединение Советского Союза: второй фронт и советские фронты

27 мая, когда Молотов вылетел из Лондона в Вашингтон, Рузвельт сообщил Черчиллю, что ему было приятно узнать об отношении к проекту высадки через Ла-Манш. Черчилль переслал Рузвельту копию памятной записки, которую он составил после проведения официальных переговоров с Молотовым утром 22 мая. Во время переговоров премьер-министр изложил планы подготовки операции, находящейся в стадии разработки у американцев и англичан, без указания конкретных сроков окончания этой работы. Затем он подчеркнул два момента, которые, по его мнению, Молотову следовало учитывать. Во-первых, при всем желании, представляется маловероятным, что удастся оттянуть многочисленную вражескую армию в 1942 году с Восточного фронта. А во-вторых, западным союзникам уже противостоят сорок четыре немецкие дивизии на других театрах войны. Однако, закончил Черчилль, русские не были удовлетворены; если бы имелась возможность разработать какой-нибудь другой разумный план, то они бы, не колеблясь, воспользовались ею. Кроме того, премьер-министр дал знать президенту, что он приступил к обсуждению и других военных вопросов, таких, как высадка на севере Норвегии, северные конвои в Советский Союз и вероятное расширение ливийской кампании.

Молотов покинул Лондон, теряясь в догадках, что бы значила эта беседа, и решил задать президенту прямой вопрос. Так, во время обеда 29 мая Молотов поинтересовался у Рузвельта, будут ли американцы и британцы в скором времени открывать новый фронт, который сможет оттянуть на себя порядка сорока дивизий с Восточного фронта. Если они не сделают этого, предупредил Молотов, то, скорее всего, Советский Союз не сможет больше сопротивляться. А если Гитлер решит использовать всю имеющуюся в его распоряжении силу для нанесения удара, то вполне сможет прорвать оборонительные рубежи. Лишившись Москвы и Ростова, русские будут вынуждены отступить к Волге, оставив немцам всю Центральную Россию, и лишатся продовольствия и сырья с Украины, а возможно, и кавказской нефти. Если это произойдет, весь удар обрушится на Великобританию и Соединенные Штаты, и, когда они попытаются наконец открыть второй фронт, немцы мощно ударят по ним с запада. Поэтому Молотов попытался убедить президента, что в интересах Соединенных Штатов – пока Советский Союз еще удерживает оборонительные линии, а советская армия еще достаточно сильна – сделать все возможное, чтобы с помощью сокрушительной атаки оттеснить врага с русского фронта. Молотов считал, что тридцати американо-британских сухопутных и пяти бронетанковых дивизий будет вполне достаточно для высадки во Франции.

Одним словом, Молотов приехал не с просьбами о помощи, а для того, чтобы продемонстрировать Западу, в чем заключается блестящий для него шанс. Все это произвело огромное впечатление на Рузвельта, но следовало учитывать трудности, связанные со спешкой при подготовке и проведении столь сложной и опасной операции. Президент объяснил, что существует серьезная транспортная проблема, особенно в части десантных судов; солдат найти проще. Он спросил у Молотова, не будет ли достаточно десяти дивизий для высадки во Франции. После чего президент с Гопкинсом подчеркнули, что Соединенные Штаты согласны поддержать скорейшее осуществление этого рискованного проекта. Но Молотов сомневался, что от этого будет много пользы.

Во время беседы, проходившей 30 мая, президент в присутствии Молотова поинтересовался у Маршалла, как развиваются события и можно ли сказать Сталину, что мы занимаемся подготовкой второго фронта. «Да», – подтвердил генерал. Тогда президент попросил Молотова доложить Сталину, что американцы рассчитывают открыть второй фронт в 1942 году, но не уточнил, где он будет открыт: то ли на северо-западе Европы, как рассчитывал Молотов, то ли где-то еще. Генерал Маршалл четко дал понять, что это следует рассматривать как вероятную возможность, а не как обещание. Он заметил, что «все наши усилия направлены на создание такой ситуации, при которой появится возможность для открытия второго фронта».

Президент полагал, что напряженная ситуация на российском фронте требует от него более убедительного ответа, чем он дал. Он провел очередное совещание с Маршаллом и Кингом относительно того, что еще следует сказать Молотову до того, как тот уедет из Вашингтона. Рузвельт зачитал военным советникам сообщение, которое он собирался отправить Черчиллю, где говорилось, что он больше, чем когда-либо, беспокоится о том, чтобы операция по высадке через Ла-Манш, начавшись в августе, продолжалась до тех пор, пока будут позволять погодные условия. Маршалл высказал мнение, что такая близкая дата начала операции, вероятно, вызовет сопротивление со стороны Британии. Рузвельт предположил, что ему удастся уладить этот вопрос. Таким образом, несколько откорректированное послание отправилось в Англию.

На следующее утро, 1 июня, президент еще раз заявил Молотову, что он рассчитывает открыть второй фронт в 1942 году, уже не упоминая о возможности начать высадку войск в августе. Вместо этого он просто сказал, что если советское правительство сможет пойти на сокращение объемов поставок по ленд-лизу согласно второму протоколу с 4,1 до 2,5 миллиона тонн, то освободившиеся суда можно будет направить в Англию для проведения операции через Канал. Таким образом, удастся раньше открыть второй фронт. Президент заметил, что Советский Союз должен чем-то пожертвовать; нельзя съесть один пирог дважды. На это Молотов возразил, что второй фронт будет сильнее, если первый будет крепко стоять. Он поинтересовался, что произойдет, если советское правительство уменьшит требования, а второй фронт так и не откроется. Когда беседа уже подходила к концу, Молотов опять потребовал более определенного ответа. Со слов очевидцев, президент так отреагировал на вопрос Молотова:

«Наши штабные офицеры проводят сейчас в Лондоне консультации относительно проблем с десантными средствами, продовольствием и тому подобным. Мы рассчитываем открыть второй фронт. Завтра (2 июня) из Лондона прибудет генерал Арнольд, а вместе с ним лорд Маунтбаттен, маршал Портал и генерал Литтл, которые планируют достигнуть соглашения относительно открытия второго фронта. Следует сообщить Сталину, что мы сможем ускорить процесс, если советское правительство сочтет для себя возможным разрешить нам направить больше судов в Англию».

Более четко ответить было невозможно; правда, в этом ответе все возможности выступали на передний план, а все сложности уходили на задний.

В этой истории есть еще один момент. Думаю, что, пока шли переговоры с Молотовым, уже был подготовлен текст официального заявления, которое должно было быть опубликовано одновременно в Вашингтоне и в Москве, по возвращении Молотова домой. Хотя Государственный департамент практически не принимал участия в переговорах относительно военных планов, именно он дал задание подготовить это заявление. Молотову не понравился текст заявления, и он предложил свой вариант. Согласно его варианту, американское правительство фактически соглашалось открыть второй фронт в 1942 году. Вот текст заключительной части заявления:

«В ходе неофициальных переговоров было достигнуто полное взаимопонимание в отношении неотложных задач, связанных с открытием в Европе второго фронта в 1942 году. Кроме того, обсуждались мероприятия, связанные с увеличением и расширением поставок Соединенными Штатами самолетов, танков и других видов вооружения для Советского Союза…

Обе стороны с удовлетворением отметили единство взглядов по всем вопросам».

Прежде чем вслед за Молотовым мы отправимся сначала в Лондон, а затем в Москву и продолжим дальнейшее обсуждение вопроса, связанного с открытием второго фронта, следует коротко изложить некоторые политические аспекты, затронутые в разговоре президента и Молотова во время пребывания советского министра в Вашингтоне. Они не забывали о том, что идет война, и поэтому серьезно взвешивали каждое слово. О проблеме советских границ, которая в течение долгого времени служила препятствием на пути соглашения с Великобританией, впрямую практически не говорили. 29 мая Молотов поинтересовался у президента, был ли тот осведомлен о содержании соглашения. Президент сказал, что знал о нем и считал удачным то, что соглашение не содержит вопроса границ. В конечном счете этот вопрос будет поставлен на повестку дня, но сейчас не самое лучшее время для его рассмотрения. Молотов спокойно заметил, что его правительство думает иначе, но прислушалось к мнению Британии и с пониманием отнеслось к пожеланиям президента.

Вероятно, Молотов слегка утешался тем, что, хоть ему и пришлось пойти на уступки в этом вопросе, зато он узнал соображения президента относительно послевоенного переустройства; они были подробно изложены во время неофициальных переговоров. Рузвельт изложил свою теорию по поводу того, почему бездействует Лига Наций. Он приписывал это наличию двух серьезных проблем. Первая заключалась в высокой степени ответственности за судьбы многих народов, вторая – в отсутствии скоординированных действий. направленных на охрану государственного правопорядка. Президент указал Молотову несколько путей решения задачи, связанной с поддержанием мира и безопасности, при которых нынешние враги оказались бы обезврежены. Небольшие страны, которые в прошлом показали себя нарушителями мира, и, возможно, даже Франция могли бы подвергнуться некоему подобию контроля. Три основных члена военной коалиции и, вероятно, Китай должны вместе решить, как поступать в подобном случае, и, действуя сообща, решать возникающие проблемы. Таким образом, отметил президент, по крайней мере в течение двадцати пяти лет удастся сохранять мир. Молотов в ответ поинтересовался: не окажется ли много стран, которым не понравятся подобные меры, например, такие, как Турция, Польша, и. безусловно, Франция? Рузвельт допускал, что такое возможно, но он считает, что Франция сможет восстановиться за десять-двадцать лет. Молотов поинтересовался также ролью Китая. В конце беседы Молотов отметил, что идеи президента относительно разоружения, контроля и поддержания порядка полностью реалистичны, известны Сталину и советское правительство будет всецело поддерживать их.

Рузвельт объяснил, что ему хотелось бы ознакомить Молотова и Сталина с еще одной идеей, являющейся плодом его долгих раздумий: «…в мире много островов и колониальных владений, которые, в целях нашей собственной безопасности, следует отобрать у слабых стран. Я полагаю, что Сталин мог бы с выгодой для себя подумать об установлении какой-либо формы международной опеки над этими островами и колониями».

Молотов согласился, что идея президента об установлении опеки будет, без сомнения, хорошо воспринята в Москве.

Есть все основания надеяться, что подобные обещания американцы искренне собирались выполнять. Но можно предположить, что, раскрывая свои планы перед Молотовым, президент одновременно пытался умерить советские территориальные претензии. Не предлагал ли он с той же целью долговременный послевоенный альянс, чтобы удерживать Германию и Японию под контролем, не давая им возможности обрести прежнюю силу? Не получилось ли так, что он обеспечил защиту России намного более эффективную, чем расширение ее границ? Не предоставил ли он Советскому Союзу возможность действовать в различных частях света за пределами его собственных границ?

Извергая этот поток идей, президент преследовал конкретную цель; преждевременность и небрежность, с какими он говорил об этих проблемах, должны были привести русских в явное замешательство. Давайте еще раз остановимся на политических издержках коалиции.

В соответствии с нотой, которую Гопкинс отправил Винанту, Рузвельт полагал, что визит Молотова прошел «крайне удачно». Когда советский премьер-министр остановился в Лондоне по пути в Москву, Черчиллю показалось, что он вновь поверил в реальность высадки через Ла-Манш в 1942 году. Как уже говорилось, проект все еще находился в стадии рассмотрения, и у Британии «все время возникали незначительные разногласия» с американским штабом. Кроме того, Черчилль заявил, что не будет никакого вреда от опубликования официального заявления, которое Молотов обсуждал в Вашингтоне, и что, возможно, это заставит немцев поволноваться. 11 июня было опубликовано это заявление, содержащее слова, которые можно было трактовать двояко: «В ходе неофициальных переговоров было достигнуто полное взаимопонимание относительно неотложных задач, связанных с открытием в Европе второго фронта в 1942 году».

11 июня 1942 года это коммюнике было опубликовано Белым домом. В этот же день, после того как Идеи объявил о договоре с Советским Союзом, министерство иностранных дел опубликовало коммюнике, касающееся не только самого соглашения, но и остальных тем переговоров. В отношении второго фронта были использованы те же выражения, что и в американском заявлении, – «было достигнуто полное взаимопонимание» и так далее. 12 июня советское правительство опубликовало два заявления. Одно касалось переговоров в Лондоне, и главным образом соглашения, другое – переговоров в Вашингтоне относительно второго фронта.

Именно в этот день британский военный кабинет принял решение, что операция по высадке через Ла-Манш будет осуществляться только в случае выполнения всех требуемых условий. По всей вероятности, именно по этой причине Черчилль сделал все возможное, чтобы текст официального заявления не рассматривался как окончательное и бесповоротное решение. Он лично передал Молотову меморандум в адрес советского правительства в следующей редакции: «Мы ведем приготовления для высадки на континент в августе или сентябре 1942 года. Как уже объяснялось, отсутствие необходимого количества транспортных судов ограничивает масштабы операции по высадке десанта. Однако понятно, что мы не будем любой ценой участвовать в операции, которая может закончиться катастрофой, и не допустим, чтобы у врага появилась возможность торжествовать победу. Нельзя заранее сказать, окажется ли эта операция выполнимой. А поэтому мы не можем давать обещаний, но, как только убедимся в подготовленности этой операции, без колебаний приступим к ее выполнению».

Помимо этого, Молотов уже не раз слышал разговоры британских и американских военных, в которых они выражали серьезные сомнения относительно возможности успешного вторжения через Ла-Манш в 1942 году. Но пока еще, и в общих и в частных беседах. Молотов продолжал вести себя так, как будто вопрос был практически решен. Поэтому, выступая 18 июня на внеочередной сессии Верховного Совета, приуроченной к его возвращению из Лондона. Молотов начал выступление со слов Идена, сказанных государственным секретарем при подписании соглашения: «Никогда прежде в истории двух наших стран не наблюдалось такого тесного сотрудничества и взаимопомощи, как сейчас». А далее Молотов продолжил: «Как и следовало ожидать, серьезное внимание на переговорах в Лондоне и в Вашингтоне уделялось проблемам второго фронта. Результатом этих переговоров явились англо-советское и советско-американское коммюнике. В обоих коммюнике отмечается, что в процессе переговоров „достигнуто полное взаимопонимание относительно неотложных задач, связанных с открытием в Европе второго фронта в 1942 году…“ Будем надеяться, что наш общий враг скоро на собственном опыте испытает результаты все возрастающего военного сотрудничества трех великих держав».

Адмирал Стэндли, американский посол в Советском Союзе, на следующий день застал Молотова, придающего особое значение заявлению относительно второго фронта, откровенно ликующим. «Это может означать победу в войне в 1942 году, а уж в 1943-м – наверняка, – говорил он, находясь в Вашингтоне». Советская пресса и радио уверяли советских людей, что операция по высадке войск вот-вот начнется.

События, происходившие в тот момент, объяснить не так-то просто. По всей вероятности, сообщениям о том, что Япония готовится напасть на Россию, Вашингтон доверял только наполовину. Но вероятно, опираясь на ошибочные донесения военной разведки, президент начал действовать слишком поспешно. Возможно, он разглядел шанс предпринять действия, которые докажут Сталину, что Соединенные Штаты настоящий союзник, хотя до сих пор и не облегчили положение Красной армии, высадившись во Франции.

17 июня, через шесть дней после опубликования заявления относительно второго фронта, Рузвельт отправил Сталину послание, в котором говорилось, что есть все основания полагать, что японцы собираются приступить к осуществлению операций в советских территориальных водах. «Мы готовы, – говорилось в послании, – в случае нападения оказать вам поддержку с воздуха». Президенту было приятно узнать от Литвинова, что Сталину понравилась идея полетов американской авиации с Аляски на западный передний край через север России. Ввиду безотлагательности этих вопросов президент предлагал Объединенному штабу немедленно начать проведение секретных переговоров.

Не имея никакой информации относительно нападения японцев на Советский Союз, Сталин мог решить, что президент пытается тем самым отвлечь его внимание от Франции, и потому в течение двух недель никак не реагировал на послание президента. Тем временем посол Стэндли решил предупредить президента, направив ему послание следующего содержания: «Принимая во внимание, что народ и советское правительство поверили в серьезность обязательств со стороны Соединенных Штатов и Великобритании в части открытия второго фронта в 1942 году, я уверен, что, если в скором времени фронт не будет открыт, вера этих людей в наше искреннее желание оказать помощь России и действовать сообща будет окончательно подорвана, что нанесет невероятный вред антигитлеровской коалиции».

На следующей неделе на званом дипломатическом обеде Молотов высказался еще более откровенно относительно открытия второго фронта, заявил, что это была проверка цены соглашения с Британией и что невыполнение «англосаксонских обещаний» вызовет огромное разочарование. 1 или 2 июля Сталин ответил на послание Рузвельта относительно оказания помощи Советскому Союзу на Дальнем Востоке, но проигнорировал предупреждение президента о возможном нападении японцев на Приморье. Согласившись с планом полетов по маршруту Аляска – Сибирь, Сталин тем не менее ясно дал понять, что хочет, чтобы над советской территорией летали русские, а не американские, летчики. Независимо от того, будет ли открыт второй фронт во Франции, Сталин вел себя весьма осмотрительно, опасаясь спровоцировать Японию.

Фактически Сталин и Молотов не были твердо уверены в том, что второй фронт на западе будет открыт в 1942 году. 2 июля в беседе со Стэндли, касающейся военных вопросов, Сталин сухо заметил, что «желание» иметь второй фронт и его «наличие» – суть разные вещи. Молотов полностью согласился с этим. Как казалось Рузвельту, Черчилль и Идеи хотели обезопасить себя и поэтому попросили Кларка Керра дать знать Молотову, что британское правительство обеспокоено тем, что он со все возрастающей уверенностью говорит об открытии второго фронта как о чем-то окончательно решенном. 14 июля Кларк Керр передал эти опасения Молотову. На это Молотов весьма дружелюбно заметил, что большинство из того, что он сказал на званом обеде, весьма «субъективно». Во время пребывания в Лондоне проблемы, касающиеся второго фронта, были ему абсолютно понятны и вполне предсказуемы. В порядке извинения Молотов подчеркнул, что в разговоре с советским главнокомандующим и речи не шло о каких-либо обещаниях; он просто обозначил те надежды, которые советская армия и весь советский народ возлагают на открытие второго фронта, и Россия, естественно, почувствовала уверенность после опубликования заявлений в Лондоне и Вашингтоне.

Теперь мы видим, что фактически с середины июля стало бессмысленно надеяться на реальность высадки на континент в 1942 году, а вскоре за этим было принято решение в пользу высадки в Северной Африке. Несмотря на опасения со стороны американцев, что такое решение подорвет доверие к Соединенным Штатам и вызовет нежелательные вопросы в Москве, рискованное предприятие относительно высадки на континент было отложено на будущее. Кроме того, оба западных лидера пришли к мрачному выводу, последствия которого еще скажутся, что конвои, осуществляющие военные поставки для России и идущие мимо Норвегии в Мурманск, в связи с белыми ночами должны быть приостановлены на летнее время.

Черчилль решил, что должен лично отправиться в Москву, чтобы объяснить, почему нельзя выполнить операцию, которую более всего жаждет Россия, и сообщить новости относительно предполагаемой североафриканской кампании.

17 июля премьер-министр направил послание с объяснением принятого решения относительно приостановки северных конвоев. Отсюда следовало, что театр военных действий переносится на юг, а не на континент. Сталин, возможно, прекрасно представлял, какой спор идет между американским и британским штабами, и быстро просчитал его результат. Его ответ Черчиллю от 23 июля отражает понимание того, что предложенная в 1942 году операция высадки через Ла-Манш откладывается. Он объявил Черчиллю, что догадался об этом из послания премьер-министра и «боится, что не уделяется должного внимания вопросу создания второго фронта в Европе. Принимая в расчет теперешнее положение дел на советско-германском фронте, я вынужден констатировать, что советское правительство не может согласиться с переносом открытия второго фронта в Европе на 1943 год».

В послании от 29 июля Рузвельт согласился с Черчиллем, что следует ответить в мягком тоне и что они всегда должны «помнить о характере нашего союзника и о весьма сложной и опасной ситуации, в которой он оказался… Я полагаю, что в первую очередь следовало бы объяснить ему, какой стратегический курс мы выбрали в 1942 году („Торч“). Думаю, что, не вдаваясь в лишние подробности, следует поставить их в известность о самом факте предполагаемых операций».

Поэтому Черчилль не стал оправдываться в ответ на обвинения со стороны Сталина. Он понял, что необходимо более полно ознакомить Сталина с военными возможностями и ресурсами Британии. полностью сформулировать причины, на основании которых было принято решение о невозможности проведения операции по вторжению через Ла-Манш в 1942 году, и объяснить значение операции «Торч». Он надеялся, что с пониманием этих проблем Советский Союз перестанет подозревать, что Великобритания и Соединенные Штаты недобросовестно относятся к взаимному сотрудничеству, что, в свою очередь, положительно скажется на дальнейшем ведении войны. Недовольный ходом кампании на Среднем Востоке, Черчилль планировал дойти до Каира и взять этот регион под британское военное командование.

Премьер-министр задумал поехать в Москву, захватив с собой руководство военного штаба. Все получилось как он и планировал: Сталин пригласил Черчилля приехать «для совместного обсуждения неотложных вопросов, возникших в ходе войны против Гитлера».

Отправляясь с миссией в Москву, Черчилль не рассчитывал на участие американцев в переговорах со Сталиным. Рузвельт был готов отправить Черчилля, чтобы тот давал объяснения, приняв всю вину на себя. Находясь в Лондоне, Гарриман прекрасно понимал. что английскую делегацию, оказавшуюся без какой-либо поддержки со стороны Америки, ждет в Москве суровое испытание. Во время апрельского визита Молотова в Вашингтон американцы откровенно говорили ему о различии в позициях относительно ведения войны в Европе между ними и британцами. Гарриман опасался, что Сталин мог легко догадаться, что американское и британское правительства не были единодушны относительно большинства военных решений. Поэтому ему пришло в голову, что, если какой-нибудь американский чиновник будет присутствовать во время переговоров Черчилля и Сталина, то реакция советской стороны. возможно, окажется положительнее. Исходя из таких соображений он предложил президенту свою кандидатуру для поездки вместе с Черчиллем в Москву. Президент сомневался в необходимости этого шага и опасался, что Гарриман будет рассматриваться как «наблюдатель», которого, по всей вероятности, приставили, чтобы следить за Черчиллем и Сталиным. Но когда Черчилль передал президенту, что был бы «крайне признателен, получив вашу поддержку во время переговоров с Дядей Джо. Не могли бы вы отправить со мной Аверилла? Думаю, что все пройдет легче, если мы будем там все вместе», президент тут же ответил: «Я попрошу Гарримана отправиться в самое же ближайшее время в Москву. Полагаю, что вы правы, и я предупрежу Сталина, что Гарриман будет в его и вашем полном распоряжении».

Черчилль прежде не встречался со Сталиным. Во время перелета премьер-министр пришел к выводу, что его миссия «напоминает перетаскивание огромной ледяной глыбы на Северный полюс». С целью удачного выполнения возложенной на него задачи Черчиллю пришлось вытеснить из сознания соображения о том, что до нападения Германии на Россию советские лидеры, по его собственному выражению, «…стали бы равнодушно наблюдать, как нас будут теснить с занимаемых территорий, а затем поделят с Гитлером наши владения на Востоке».

Кроме того, Черчиллю требовалось в полной мере использовать свое природное красноречие. Предстоящие переговоры предполагали принципиальные различия относительно прошлых событий и того, что следует каждому из них ожидать в будущем. Следовало соблюдать величайшую осторожность, чтобы его миссия не разбилась об эти скалы.

Опасения Черчилля были вполне оправданы. Несколько раз из-за грубости Сталина и ответного гнева Черчилля беседа грозила прерваться. Присутствие Гарримана прибавляло значимость словам Черчилля, а его невозмутимость оказывала благотворное влияние на ход переговоров.

Первые два часа первого дня переговоров, 12 августа, запомнились Черчиллю как «холодные и мрачные». По словам Сталина, обстановка на Восточном фронте была крайне тяжелой. Он пояснил, какие огромные усилия предприняли немцы для прорыва к Баку и Сталинграду, стянув войска со всей Европы, и подчеркнул, что у него нет уверенности, что русским удастся остановить их. Даже вокруг Москвы, где положение предельно ясно, он не может гарантировать, что немецкую атаку удастся отразить. Правда, в последующих беседах мнение Сталина относительно военных перспектив и способности противостоять немецким завоевателям постепенно становилось все более четким и уверенным. Стоило задуматься: а может, вначале все было представлено в мрачном свете не случайно? Кто не воспользуется любой возможностью ради продвижения праведного дела?

После описания Сталиным боевой обстановки Черчиллю стало еще труднее сообщить то, ради чего он появился в Москве. И все-таки он решил, что будет лучше сделать это немедленно. Выслушав Сталина, Черчилль прямо заявил: «Британское и американское правительства не могут взять на себя обязательства относительно проведения решающей операции в сентябре, поскольку это последний месяц, когда еще можно рассчитывать на хорошую погоду. Но, как известно Сталину, они готовятся к широкомасштабной операции в 1943 году».

Сталин помрачнел; слова Черчилля не убедили его. Он, вероятно, решил, что британцы боятся немцев и пытаются избежать платы за то, что, с его точки зрения, было естественной ценой войны.

Когда Черчилль остановился на трудностях и огромных, бессмысленных потерях, которые, по его мнению, явятся результатом преждевременной попытки пересечь Ла-Манш, Сталин прервал премьер-министра: «В конце концов, это ведь война». На что Черчилль ответил: «Война еще не означает безрассудства, а будет полным безрассудством навлекать на себя несчастья…» В ответ последовало гнетущее молчание. Наконец Сталин прервал его, заявив, что, если британцы и американцы не могут совершить высадку во Франции в этом году, он не имеет права требовать или настаивать на этом, но обязан сказать, что не согласен с доводами Черчилля.

Тогда Черчилль, не отреагировав на грубость, принялся с энтузиазмом описывать, какую помощь его страна и Соединенные Штаты смогут оказать в 1942 году Советскому Союзу. Первым делом он остановился на плане, предусматривающем расширение и увеличение количества бомбардировок Германии. Нарисованный Черчиллем будущий план нанесения разрушительных ударов по противнику произвел положительный эффект. В дальнейшем переговоры протекали в более сердечной атмосфере. Гарриман отметил это обстоятельство в докладе президенту.

Затем Черчилль объяснил огромное значение североафриканской экспедиции, благодаря которой Германия будет вынуждена обратить все внимание в эту сторону. В сентябре британская армия захватит Египет. Вскоре после этого она выбросит десант в Западном Средиземноморье. Вся Северная Африка в конце года окажется под военным контролем Америки и Британии. После этого они смогут угрожать оттуда гитлеровской Европе одновременно с нападением через Ла-Манш в 1943 году. Для того чтобы лучше объяснить, почему он считает, что операция в Северной Африке исключительно важна для нанесения удара по Германии, Черчилль сравнил операцию в Средиземноморье с ударом «в низ живота», поскольку морда уже разбита. Дальновидная стратегия Черчилля принесла свои результаты; Сталин, вероятно, поверил, что всего можно будет добиться с помощью операции «Торч», но терялся в догадках относительно того. что он называл политической основой операции, поскольку был обеспокоен тем, как бы французское Сопротивление или испанское вмешательство не разрушили этот план.

Черчилль продолжал расписывать возможные перспективы. Он говорил, что Британия или Британия и Америка могут направить боевую авиацию на южный участок Западного советского фронта. Сталин ответил, что с благодарностью примет эту помощь.

Оба, и Черчилль и Гарриман, закончили первую встречу с чувством облегчения, поскольку неприятные новости были сообщены и они, по всей видимости, не нанесли ощутимого вреда отношениям с Советским Союзом. Вот как впоследствии Черчилль описал это событие: «Он (Сталин) уже узнал наихудшее, и мы теперь находились в доброжелательной обстановке».

В докладе Гарримана президенту говорилось следующее:

«Я убежден, что, несмотря на то что Сталин остался сильно разочарован нашей несостоятельностью в роли серьезных военных помощников и подверг нас, а в особенности Британию, резкой критике, на протяжении всего вечера я чувствовал, что он обдумывает, как ему поступить с двумя государствами, с которыми он связан обязательствами, и что он способен на откровенный обмен мнениями с Вами и премьер-министром, не опасаясь, что это может разрушить ваши взаимоотношения. Он ни разу не выказал каких-либо признаков того, что любое действие или, наоборот, бездействие в нашем общем деле может оказать существенное влияние на взаимопонимание».

Однако назавтра днем, во время переговоров с Молотовым, и вечером, со Сталиным, от вчерашних впечатлений не осталось и следа. Молотов напомнил Черчиллю о том, что было сказано им в Вашингтоне и Лондоне относительно второго фронта и затем опубликовано в заявлениях. Черчилль собирался провести вторую встречу со Сталиным наедине, но выяснилось, что Сталин потребовал. чтобы Гарриман опять присутствовал при их переговорах. Сталин предъявил каждому из них собственноручно подписанные копии официальных памятных записок. Эти записки убедительно свидетельствовали о несогласии Советского Союза с решениями, принятыми накануне вечером, когда казалось, что Сталин отнесся к ним наилучшим образом. В записке говорилось, что советское правительство по-прежнему считает, что вопрос с открытием второго фронта был решен еще во время визита Молотова в Лондон, на основании этих предположений советский главнокомандующий планировал летние и осенние выступления; отказ выполнить эту программу вызывает возмущение общественного мнения Советского Союза и осложняет положение Красной армии. В документе в очередной раз говорилось, что для открытия второго фронта наиболее предпочтителен 1942 год, пока вся немецкая армия сконцентрирована на Западном фронте, за исключением небольших частей. находящихся в других местах. Записка заканчивалась цветистыми извинениями Сталина в том, что он не в состоянии убедить Черчилля и Гарримана в своей правоте.

Оба визитера и тогда, и позже задавались вопросом о причинах столь внезапной перемены. На этот счет было множество различных предположений. Может быть, Сталин просто составил записку для защиты от собственных оппонентов и для возможного использования на будущих переговорах? Или он воздавал должное мнениям других членов политбюро и военного штаба? Или полагал, что подобный протест может послужить причиной того, что британцы и американцы изменят свои планы? Узнать это теперь уже невозможно.

После прочтения меморандума Сталин продолжил обострять обстановку. Он заявил, что Британия не должна бояться немцев. Если британская пехота будет сражаться, как русские солдаты и, как он вскользь заметил, Королевские ВВС, Британия поймет, что немцы не могут превзойти ее; солдаты должны проливать кровь. Черчилль спокойно ответил, что он выслушал это своеобразное замечание только из уважения к храбрости русской армии. Можно было заметить, что Сталин не учитывал разницу между борьбой с захватчиками на собственной и на чужой территории, да еще и перепрыгнув моря и океаны. Не говоря уже о том, что Советский Союз мог позволить себе потерю миллионов мужчин, в то время как Англия, из-за потерь в Первой мировой войне, не имела такой возможности.

О своей реакции на продолжающиеся нападки со стороны Сталина Черчилль позже написал следующее: «Я сразу, не позволяя себе никаких колкостей, отражал все его удары».

Временами Черчилль даже не давал переводчику возможности закончить перевод, мгновенно реагируя на сделанное Сталиным очередное замечание. Гарриман, которого Черчилль попросил высказать свое мнение, однозначно дал понять, что решение относительно вторжения на континент может быть принято только после тщательного изучения. Он сообщил, что президент придерживается такого же мнения и считает, что это также и в интересах Советского Союза.

На следующий день Черчилль и Гарриман дали письменные ответы на записку Сталина. В своем ответе Гарриман, предварительно ознакомившись с ответом Черчилля, пишет, что он лишь хочет добавить следующее: «Я понимаю, что должен вновь подтвердить его (Черчилля) заявление, что никаких обещаний относительно второго фронта не было нарушено».

Этим же вечером Сталин в резкой форме высказался относительно задержки с военными поставками для Советского Союза. Он заявил, что советское правительство выражает искреннюю признательность за все ранее осуществленные поставки и за те, что были обещаны, но многие из уже подготовленных программ не были осуществлены, поэтому фактически Советский Союз получил весьма незначительную часть обещанной Соединенными Штатами и Великобританией помощи. Это недовольство имело под собой реальную основу. Объем грузов, фактически полученных Советским Союзом, оказался значительно меньше предусмотренного договором.

Но все-таки упреки Сталина были не совсем справедливы; Советский Союз получил огромные объемы вооружения и товаров, которые советская армия использовала во время зимней и весенней кампаний.

Начиная с середины 1942 года мы поставили более двух тысяч легких и средних танков и тысячу триста самолетов. Британия отправила еще больше: свыше двух тысяч четырехсот танков и более тысячи восьмисот самолетов. Поставленные нами грузовые автомобили и джипы нашли широкое применение в период летнего наступления немцев. Без телефонного и телеграфного оборудования. отправленного Соединенными Штатами, советская армия не смогла бы осуществлять связь на всем двухтысячемилльном протяжении фронта. Тонны кожаной обуви и несколько миллионов пар армейских ботинок, изготовленных в Америке, позволили русским солдатам выстоять в жуткие морозы во время зимней кампании и в страшную распутицу весенней кампании.

В ответ на упреки Сталина Черчилль возразил, что британцы и американцы должны были всего лишь размещать поставки, предназначенные для Советского Союза, в британских портах. Несмотря на это, британское правительство сделало все возможное, чтобы доставить грузы в Советский Союз, но северные конвои подверглись столь разрушительным нападениям, что до адресата дошла только часть обещанного. Фактически из последнего конвоя до места назначения дошла только треть кораблей, и все же было предложено отправить в сентябре следующий конвой. Сталин посчитал, что эта причина не может служить объяснением недопоставок в их адрес. Он дал понять. что, если британцы и американцы осознали бы всю тяжесть положения и предприняли достаточные усилия, то смогли бы значительно увеличить поставки, но они не будут этого делать, поскольку не понимают всю важность советского фронта, а потому и посылают только то, что у них есть в запасе. Черчилль и Гарриман возмущенно отвергли такое предположение.

Тем не менее Сталин невозмутимо повторил то, что уже говорил вечером: у него нет выбора, и приходится согласиться с опровержениями британской и американской сторон. И затем внезапно, практически в продолжение предыдущей фразы, пригласил Черчилля на завтрашний обед. Черчилль, поблагодарив за приглашение, объяснил, что на рассвете следующего дня возвращается домой. Сталин запротестовал: «К чему такая спешка? Ведь вы выполнили все, что было запланировано?» Из ответа Черчилля было ясно, насколько он оскорблен. Он заявил Сталину, что, по его мнению, нет даже намека на дружеские отношения между ними. Сталин сказал. что расслабился, почувствовав дружескую обстановку настоящего мужского разговора, и думал, что остальные чувствуют то же самое. Таким образом, этот неприятный разговор, служивший проверкой в части добросовестного выполнения обязательств, закончился мирно. Потребность друг в друге возобладала над взаимными недовольствами и обидами.

Черчилль, в отчете для военного кабинета по поводу этой беседы. писал, что, по всей видимости, Сталин, в глубине души признавая правильность предложенного решения, может, был вынужден так говорить и поэтому позже исправился. Британцы и американцы пытались заставить советских партнеров оценить их усилия, понять, как много они делают и еще предполагают сделать, чтобы переложить тяжесть войны на себя. Военные трех государств вновь начали прорабатывать вопрос вторжения через Ла-Манш.

Вечером 15 августа у Черчилля состоялся последний разговор со Сталиным, обернувшийся дружеской беседой, продолжавшейся до рассвета. В первый и последний раз Черчилля принимали в кругу семьи; за столом хозяйничала дочь Сталина, и Черчилль, весело подшучивая, отвечал на все вопросы. Но как показало время, это никоим образом не повлияло ни на принятие новых решений, ни на установление доверительных отношений, но в то же время, лишив спор прежней остроты, партнеры снова почувствовали себя комфортно друг с другом. На редкость легко и естественно родилось совместное заявление, которое вновь подтвердило существование тесной дружбы между Советским Союзом, Великобританией и Соединенными Штатами.

Рузвельт по-прежнему стремился провести подобную личную встречу со Сталиным, как только будут закончены выборы в США и он сможет освободиться. Сталин заверил, что разделяет желание президента. Сославшись на предыдущий обмен посланиями, Гарриман объяснил Сталину, что президент будет рад любой возможности встретиться с ним. Тогда Сталин повторил, что согласен, заметив: «Это крайне важно». Они продолжили переговоры относительно того, где и когда подобная встреча может иметь место. Сталин предположил, что на Дальнем Востоке или в Западной Европе, и тут же заметил, что не будет слишком занят военными вопросами зимой, в отличие от остального времени года. Гарриман объяснил, что президент не пользуется воздушным транспортом; он рассматривает в качестве возможного места встречи Алеутские острова, но из-за японцев сделать это сейчас не представляется возможным. Тогда Сталин предложил в декабре встретиться в Исландии. Гарриман дал понять. что это может быть приемлемым для президента, но слишком опасным для Сталина. На что Сталин возразил – для этого путешествия у него имеются отличные самолеты.

15-го, во время обеда, Черчилль упомянул о встрече Сталина и Рузвельта; если она состоится зимой, Сталину придется решать проблемы с полетом. Но Сталин вновь продемонстрировал упорство, заявив, что встреча должна состояться во что бы то ни стало. Тогда Черчилль признался, что тоже хотел бы присутствовать на этой встрече. Сталин согласился, что было бы просто здорово, если бы они встретились все вместе. На тот момент тема была исчерпана. Гарриман сообщил президенту, что, безусловно, Сталин приложит все усилия, чтобы встретиться с ним в любом месте и в любое время. Но, как впоследствии станет ясно, когда дошло до дела, Сталин отказался покидать Россию ради встречи с партнерами в Касабланке.

Деятельность коалиции: до и после операции «Торч»

Узнав от Черчилля о результатах посещения Москвы, Рузвельт немедленно отправил письмо Сталину. В который раз выразив сожаление по поводу того, что не смог присутствовать на встрече, он рассказал о ходе подготовки операций в западной части Тихого океана и далее сообщил следующее: «С другой стороны, я прекрасно понимаю, что настоящим врагом наших государств является Германия, и в самое ближайшее время от наших стран потребуется направить все силы на борьбу против Гитлера. Сразу как только удастся подготовить транспортные средства, все будет сделано, можете в этом не сомневаться… Дело в том, что Советский Союз несет на себе основную тяжесть войны, мы прекрасно знаем потери, постигшие вас в 1942 году… Как только появится малейшая возможность, мы тут же придем вам на помощь, и я надеюсь, что вы верите моим словам».

В своем ответе от 22 августа Сталин обошел этот вопрос молчанием. В конце концов, его просто поставили в известность. Сталин и его окружение внимательно следили за действиями союзников в части выполнения ими всех пунктов обширной программы, которую представил им Черчилль во время своего визита в Москву.

Вот систематизированный перечень пунктов, в дополнение к операции в Северной Африке:

1. Бомбардировки Германии.

2. Ввод в боевой состав южной части советского фронта британо-американских воздушных сил.

3. Возобновление северных конвоев в Советский Союз.

4. Упорядочение движения поставок на южном направлении от Персидского залива до советской границы.

5. Увеличение и бесперебойность поставок по ленд-лизу.

6. Возможное нападение на германские позиции в Норвегии.

Русские оценили все предпринятые в отношении этих мер действия и требовали, чтобы Запад оказал им помощь до того, как они исчерпают силы в борьбе.

Британия наращивала силу ночных бомбардировок Германии. Для британских ВВС это был период изучения новой техники, в особенности радиолокационной, которая впоследствии добавила большую эффективность их массированным атакам. Для американской стратегической авиации это был тяжелый период. Ко всем огорчениям, ради выполнения других неотложных заданий пришлось отложить дневные вылеты.

Черчилль скептически относился к целесообразности дневных бомбардировок, на которые были нацелены американские ВВС, размещавшиеся в Англии. Он и его коллеги активно выступали против этих действий, и вот в чем крылась причина: «Безусловно, ужасно, что за все последние шесть месяцев 1942 года ничего не вышло из этого колоссального напряжения сил, абсолютно ничего; ни одной бомбы не было сброшено на Германию».

Большие усилия были потрачены на расчистку пути для операции «Торч»: бомбардировка мест стоянок немецких подводных лодок в Бискайском заливе, размещение заводов по производству и ремонту самолетов во Франции и защита морских путей в Северную Африку.

Пока еще слишком молодой британо-американский военно-воздушный союз совершенствовался и проходил проверку. Понимание этих моментов требовало отложить на время операцию по высадке через Ла-Манш.

Идея отправки британских и американских истребителей и транспортных самолетов на южный участок советского фронта для удержания линии вдоль Кавказских гор и побережья Черного моря зародилась у Черчилля еще до поездки в Москву. В июле, когда только еще рассматривался вопрос о приостановке северных конвоев, премьер-министр ознакомил с ней Сталина. Президент согласился с предложенным проектом. Во время переговоров со Сталиным Черчилль, с одобрения Гарримана, выдвинул этот проект на первый план. Он объяснил, что для Британии, как и для Советского Союза. жизненно важно добиться того, чтобы не позволить Германии атаковать с юга, поскольку в противном случае Германия получит свободный доступ к Персидскому заливу. Под ударом окажутся британские силы, находящиеся на Среднем Востоке, и станет возможным наступление объединенных сил Японии и Германии против Индии. Несмотря на все предпринимаемые Рузвельтом попытки разубедить его совершать подобные действия, Черчилль заявил, что все будет зависеть от хода сражения в Египте; эскадрильи будут поставлены только в том случае, если британцы вытеснят Роммеля. Сталин не возражал, понимая, что в первую очередь следовало позаботиться о нуждах Британии. Он заявил, что будет рад получить помощь, предусмотренную соглашением, и добавил, что, получив истребители и бомбардировщики, сделает все от себя зависящее, чтобы предоставить им возможность принять участие в сражениях.

Вскоре после возвращения из Москвы, 30 августа, Черчилль представил на рассмотрение Рузвельту проект создания совместных американо-британских воздушных сил. Америка должна была предоставить группу тяжелых бомбардировщиков, располагавшуюся на тот момент на Среднем Востоке, и группу транспортных самолетов, не менее пятидесяти штук, из Соединенных Штатов. На тот момент планировалось, что, как только позволит ситуация в Западной пустыне, самолеты и экипажи будут переброшены из Египта в район Баку-Батуми, что, по всей видимости, произойдет приблизительно через два месяца, в начале ноября. Предполагалось, что этого времени окажется достаточно для того, чтобы эти силы приняли участие в зимней кампании в предгорьях и горах Кавказа. Рузвельт сообщил Черчиллю, что программа его устраивает и он попытается сделать все, что от него требуется. Оба генерала, Маршалл и Арнольд, командующие объединенными ВВС, на самом деле не были уверены в необходимости предпринимаемых усилий. Хотя в конце августа-начале сентября эта воздушная экспедиция на Кавказ находилась все еще в стадии проработки в Вашингтоне, как, впрочем. и операция «Торч», вопрос о необходимости приостановки северных конвоев в Россию опять вышел на первый план.

Перед тем как продолжить рассказ, давайте вернемся к тем усилиям, которые предпринимались для решения вопроса с конвоями, с тем чтобы вся картина предстала в истинном свете. За все время с начала войны немецкие подводные лодки являли собой наибольшую угрозу на морских коммуникациях Англии и России. На счету был каждый военный корабль, не только для защиты водных маршрутов в Атлантике, но и для того, чтобы сдерживать наступление Японии. Каждое потопленное торговое судно означало сокращение боевой мощи, а потеря каждой партии оружия или боеприпасов добавляла лишние сложности солдатам.

Северный путь в Россию огибал северную оконечность Норвегии и проходил через Баренцево море в Мурманск. На этом маршруте использовались примерно три четверти британских и американских кораблей. Вольнонаемные матросы из Норвегии составляли большую часть команды. В марте 1942 года появились серьезные проблемы, связанные с воздушными атаками немецких самолетов, базирующихся в Норвегии, и нападениями немецких подводных лодок. Кроме того, существовала постоянная угроза со стороны надводных кораблей Германии, включая «Тирпиц», сосредоточенных в этом районе.

Отправленный в конце марта 1942 года конвой «PQ-13» потерял пять из девятнадцати грузовых кораблей. Большая часть кораблей следующего конвоя «PQ-14» была остановлена льдами и повернула обратно, не достигнув опасной зоны; только восемь из двадцати трех кораблей добрались до Мурманска. Два следующих конвоя, «PQ-15» и «PQ-16», отправились, соответственно, в апреле и мае и, несмотря на мощное прикрытие с моря, сильно пострадали. Корабли сопровождения тоже получили серьезные повреждения. Однако по настоянию Рузвельта британцы в течение мая – июня предприняли огромные усилия для доставки крайне необходимых военных грузов, подвергая риску имеющиеся морские ресурсы. Черчилль убеждал все службы, что не только Сталин, но и Рузвельт будет невероятно огорчен прекращением конвоев, и отмечал следующее: «Операция будет оправдана, если дойдет даже половина конвоя. Будет большой ошибкой с нашей стороны попытаться ослабить влияние на наших основных союзников».

Но самая страшная участь постигла следующий конвой «PQ-17», состоявший из тридцати четырех торговых судов, двадцать два из которых были американскими, в составе большого морского эскорта 27 июня прибывший из Исландии в Архангельск. Из-за неправильно истолкованных флотских приказов конвой рассредоточился, и двадцать три судна из тридцати четырех утонули. Из двухсот тысяч только семьдесят тысяч тонн груза добрались до советского порта. В связи с этим Британское адмиралтейство внесло предложение на летний период расформировать конвои. В послании от 17 июля, о котором уже упоминалось ранее, Черчилль с огромным сожалением сообщил Сталину, что северные конвои приостанавливаются до наступления полярной ночи. Но, чтобы как-то решить проблему, британское правительство решило часть кораблей и груза, предназначенных для северного направления, направить по южному пути.

Ответ Сталина, как впоследствии написал Черчилль, был «резким и грубым». Он был расстроен не только сообщением о приостановке конвоев, но и собственными предположениями или секретными сведениями относительно переноса сроков операции по высадке через Ла-Манш; это решение было принято днем раньше. В своих воспоминаниях Сталин пишет, что в любом случае «наши морские эксперты посчитали причины, выдвинутые британскими морскими экспертами для оправдания приостановки конвоев в северные порты СССР, абсолютно неубедительными».

Рузвельт согласился с Черчиллем, что лучше не отвечать на это грубое послание. Так они и поступили. В августе военно-морской флот Соединенных Штатов отправил со специальной миссией собственный конвой. В ответ на настойчивую просьбу Сталина крейсер «Таскалуса» и два эскадренных миноносца, полностью укомплектованные в Шотландии боеприпасами, радиолокационным оборудованием, медикаментами и другими необходимыми вещами, стремительно направились в сторону России.

Следом в сентябре был отправлен конвой «PQ-18» в сопровождении невероятно большого морского и воздушного эскорта. И даже несмотря на это, до цели дошли только около двух третей всех судов. Одновременно с большими потерями на северном маршруте большое количество судов потонуло в Атлантике. В связи с этим Британское адмиралтейство пришло к заключению, что двойная нагрузка слишком обременительна; к тому моменту уже была сформирована североафриканская экспедиция. Крайне огорченный таким решением, Черчилль тем не менее был вынужден согласиться.

Премьер-министр считал, что русские должны как можно скорее узнать об этом решении, поскольку оно способно повлиять на их военные планы. Поэтому 22 сентября он решил выяснить мнение президента относительно того, стоит ли информировать Сталина о вынужденной приостановке конвоев. В ответе от 27 сентября президент согласился с тем, что «существующая реальность вынуждает нас отказаться от отправки „PQ-19“».

Правда, президент предложил немного подождать с сообщением, поскольку через десять дней (как предполагалось) военно-воздушные силы прибудут на Кавказ и будет лучше одновременно проинформировать Сталина по этим двум вопросам. Черчилль согласился с этим предложением.

Спустя несколько дней, 5 октября, Рузвельт направил послание Черчиллю, в котором просил не сообщать Сталину неприятные новости. Вместо этого он советовал направить в Мурманск корабли, уже готовые к отправке, но не в качестве одного большого конвоя, а отдельными группами по два-три судна. Кроме того, президент предложил незамедлительно сообщить Сталину о том, что для участия в боях на Кавказе будут отправлены эскадрильи ВВС. Рузвельт предложил вернуть все самолеты, которые могли бы подойти для этой цели, со Среднего Востока, а ВВС Соединенных Штатов возьмет на себя обеспечение тяжелыми бомбардировщиками.

Легко понять причины быстрой смены настроений президента. На протяжении последних недель резко ухудшилась ситуация под Сталинградом. Сталин утверждал, что в значительной степени это связано с тем, что немцы превосходят Россию в воздухе и что советская армия испытывает недостаток в самолетах, особенно в истребителях. Советское правительство объясняло народу, что их тяжелое положение в значительной степени связано с нежеланием союзников оказать необходимую помощь Советскому Союзу и решить вопрос с открытием второго фронта. 6 октября в беседе с послом Стэндли Сталин четко оговорил приоритетность советских потребностей. В это время в Москве находился Ф. Брэдли, генерал армии ВВС, направленный сюда в соответствии с соглашением, достигнутым Рузвельтом и Сталиным, для выяснения возможности транспортировки в Сибирь с Аляски самолетов, поставляемых России по ленд-лизу. Он встретился со Сталиным. Довольно быстро Сталин повернул разговор к теме, вызывающей у него наибольший интерес. Он поинтересовался у Брэдли, как идут дела с обеспечением помощи со стороны американо-британской авиации на Кавказе. Брэдли имел об этом весьма смутное представление и поэтому предложил переадресовать вопрос Военному департаменту. Сталин заметил, что эти разговоры идут уже с августа; «одни разговоры и никаких действий».

Невзирая на недовольство Сталина и волнение со стороны Рузвельта, Черчилль твердо придерживался того мнения, что возможность выполнения поставленной задачи зависит от степени риска, способа выполнения и возможности получения определенных выгод. Именно поэтому 7 октября он объяснил президенту, что не видит никакой возможности для отправки «PQ» ни в качестве большого конвоя, ни в виде отдельных групп и что, несмотря на серьезную опасность, подготовил для индивидуальной отправки в октябре десять торговых судов. Далее он продолжил: «Уверен, что Сталину больше понравится грубая правда… Теперь я знаю, что ему следует сказать».

Черчилль объяснил, что, пока немецкие самолеты могут летать между Россией и Египтом и угрожать операции «Торч», до окончательной победы никакие самолеты из Египта отправлены не будут. С большей уверенностью, чем по возвращении из Вашингтона, Черчилль заявил, что «если исходя из этого мы предложим „Вельвет“ (операция ВВС на Кавказе) плюс увеличенный объем поставок самолетов и отдельные суда на маршруте „PQ“, то я уверен, что этого будет достаточно для того, чтобы „навести мосты“ еще до начала операции „Торч“».

Ответ, отправленный Черчиллем Сталину 9 октября, покоился на этой уверенности. Премьер-министр подробно остановился на ожидаемом результате от нового наступления Британии в Египте, которое должно было начаться в октябре, и на операции «Торч», начало которой планировалось в ноябре. Кроме того, он заявил, что:

1. Они с президентом издали распоряжение о создании воздушной армии для войны на Кавказе, которая будет готова принять участие в боевых действиях в начале 1943 года.

2. Великобритания и Соединенные Штаты отправят в Персидский залив истребительную авиацию.

3. Но, увы, большие конвои по северному пути следует приостановить, поскольку морские эскорты должны быть использованы в операции «Торч», однако в течение этого трудного периода будут ходить отдельные суда.

Вместе с одним из своих советников президент направил Сталину и послание Черчилля, в котором премьер-министр подтверждал ранее высказанные планы и намерения. Через несколько дней, 12 октября, получив от Стэндли подтвержденный Сталиным перечень приоритетных потребностей, в ответном послании Черчилль дал вполне реальные и более точные обещания.

Ответы Сталина на послания Черчилля и Рузвельта были весьма лаконичны. Черчиллю он просто написал: «Получил ваше письмо от 9 октября. Спасибо».

Точно такое же письмо Литвинов, советский посол в Вашингтоне, передал Гопкинсу для Рузвельта.

Теперь уже Черчилль расстроился из-за несправедливых подозрений Москвы и полного нежелания оценить военные усилия Британии и Америки. Не слушая больше ни о каких проектах, предлагаемых Сталиным, 24 октября Черчилль сообщил Рузвельту, что послание из Москвы привело его в состояние крайней растерянности и он просто ничего не понимает. В ответном послании от 27 октября Рузвельт невозмутимо повторил: «Я не слишком взволнован полученными ответами, или их отсутствием, из Москвы… Я абсолютно уверен, что русские выдержат зиму, а мы должны в соответствии с нашими планами обеспечивать им поставки и направить авиацию для участия в боевых действиях. Мне бы хотелось, чтобы мы могли сказать Сталину, что выполняем взятые обязательства на сто процентов».

После этих слов Рузвельта Черчилль явно взбодрился и в этот же день написал Идену записку следующего содержания: «Уверен, что будет огромной ошибкой бегать за русскими в их теперешнем настроении и еще большей ошибкой гоняться с ними за химерой… Я уверяю вас, единственное, что следует делать, так это сражаться и выигрывать… Вы увидите, что в случае победного завершения наших усилий мы окажемся в совершенно ином положении. Между тем, общаясь с русскими, я обязан держать себя в руках, не реагировать на их ложь, упорно продолжая преследовать наши цели».

В этой связи северные конвои были приостановлены и все усилия были брошены на операцию «Торч»; формирование воздушных сил для Кавказа осталось незавершенным. Однако в эти осенние недели было изготовлено большое количество самолетов, танков и другой техники, жизненно необходимой русским. Особые усилия были направлены на то, чтобы переправить их в Россию. Часть поставок отправилась через Тихий океан; часть – с помощью конвоев по северному пути; остальные грузы – по южному маршруту, через Иран.

Давайте немного остановимся на последнем сюжете, прежде чем двинемся дальше.

Трансиранская железная дорога шла от портов Персидского залива по горам и пустыням до Тегерана, далее к Каспийскому морю и до советской границы. Союзнические армии в Иране и Ираке весьма рассчитывали на нее, но это вовсе не означало, что Британия собиралась экономить на строительстве портов, необходимых железных дорог, дорожно-строительного оборудования, железнодорожных составов или платформ. Еще до вступления в войну, в 1941 году, американское правительство пыталось оказать помощь в расширении пропускной способности этого пути. Американские инженеры, строители, проектировщики делали все возможное для осуществления программы по ленд-лизу и, надо сказать, сделали очень много полезного.

В июле 1942 года несколько событий, о которых уже упоминалось на этих страницах, дали необходимый толчок для улучшения состояния этой дороги: отступление британской армии в Ливии; наступление немецкой армии на юге России; приостановка северных конвоев на летний период. 16 июля, сообщая Черчиллю, что обстоятельства, к сожалению, вынуждают его согласиться с приостановкой конвоев, Рузвельт в этом же послании сообщил о необходимости увеличения пропускной способности трансиранской железной дороги и предложил Черчиллю американских специалистов в этой области. Между делом он заметил: «Это первоклассные специалисты».

Гарриман изо всех сил старался обеспечить необходимые поставки для Советского Союза. Путь через Иран казался ему наиболее привлекательным с этой точки зрения, и, кроме того, как специалист по железным дорогам, он был уверен в том, что трансиранскую железную дорогу можно усовершенствовать.

Перед августовской поездкой с Черчиллем в Москву Гарриман сделал остановку в Иране и обсудил с американскими специалистами технические вопросы. Он договорился о встрече Черчилля с американскими инженерами и их британскими коллегами, чтобы премьер-министр мог лично выслушать мнение специалистов о реальности предложенного плана. Правда, Черчилль и так был убежден в этом. В ходе августовских переговоров в Москве премьер-министр объявил Сталину, что программа усовершенствования южного пути находится в стадии изучения. Но ему пришлось отложить утверждение этой программы из-за оппозиции в лице британских командующих театрами военных действий, которые хотели быть уверены в том, что если американцы возьмут в свои руки управление трансиранской железной дорогой, то все потребности британской армии в этом регионе будут удовлетворены полностью.

После визита в Москву Гарриман побывал в Иране с еще одной инспекционной поездкой. Когда в Каире он вновь встретился с Черчиллем, то с еще большей уверенностью объяснил ему ситуацию с южным направлением. Предварительно проконсультировавшись с президентом, Гарриман добился согласия Черчилля, выдвинув предложение, согласно которому за британскими представителями сохранялось право составлять график движения железной дороги. обеспечивая, таким образом, решение вопросов собственных потребностей. Черчилль согласился предложить Рузвельту взяться за эту работу. Наконец-то премьер-министр разделил влияние в регионе, в котором на протяжении многий десятилетий единолично властвовала Англия.

Президент одобрил такое решение. Военный департамент согласился руководить этим рискованным предприятием, возложив непосредственное руководство на генерала Дональда Г. Коннолли, армейского инженера. Изготовленные для американских железных дорог дизельные двигатели были реквизированы. Несмотря на необходимость завершения операции «Торч», полным ходом шла отгрузка и транспортировка строительных материалов и железнодорожных деталей и узлов. Советские лидеры весьма вяло отметили непосредственные результаты, хотя, несомненно, заметили сильно увеличившийся в течение осени объем поставок.

Явный прогресс наметился в ноябре. К тому времени, вернувшись на основную сцену, союзники уже принялись накапливать силы для решительной атаки.

В ноябре полный и безоговорочный успех стал наградой за усилия, приложенные всеми членами коалиции. Британская армия под командованием Александера одержала первую значительную победу в пустыне, вытеснив Роммеля из Аламейна. Немецкая армия была остановлена на Восточном фронте и проиграла битву под Сталинградом. Подготовка к операции «Торч» шла полным ходом.

Прежде чем приступить непосредственно к самой операции, следовало разрешить спорные вопросы между американцами и англичанами относительно способа проведения операции «Торч». Существовало три взаимосвязанных вопроса. Сколько требуется десанта? Где? Какими силами?

После Гибралтара американцы опасались проводить рискованные крупномасштабные операции в Средиземноморье. Они боялись, что окажутся отрезанными или испанцами, или немцами. прорвавшимися через Испанию. Но Черчилль и его военные советники полагали, что призрак этой опасности не должен оказывать влияния на американцев. Англичане были убеждены, что операция будет иметь смысл только в том случае, если удастся достигнуть Алжира, по словам Черчилля, «самого незащищенного и наиболее выгодного места». Кроме того, Черчилль напомнил Рузвельту, что «поддержан Гарриманом с вашего полного одобрения» и уже сообщил Сталину, что «Торч» будет крупномасштабной операцией и благополучно достигнет Средиземноморья. Одобренный план кампании был компромиссом между американской растерянностью (которую, кажется, разделил Сталин во время визита Черчилля в Москву) и британской уверенностью. Один десант должен был высадиться на Атлантическом побережье Африки, в Касабланке; два других в Средиземноморье, причем один западнее Алжира.

Другое разногласие казалось вообще чем-то нереальным. Американское правительство поддерживало дипломатические отношения с режимом Виши. Ни британское, ни советское правительства не поддерживали отношений с этим режимом. Американцы предприняли тщательно продуманную секретную попытку получить помощь в высадке десанта у верхушки французского командования, удерживающего позиции в Северной Африке. Вследствие этого и с учетом традиций франко-американской взаимопомощи во имя свободы и независимости Рузвельт был полностью уверен, что вся Французская Северная Африка, за исключением яростных сторонников Виши, радушно встретит американцев, чего нельзя сказать о британцах. Поэтому Рузвельт считал, что первая атака должна быть предпринята исключительно американской сухопутной армией при поддержке частями британского флота и авиации. Британцы, по мнению Рузвельта, должны будут высадиться много западнее и начать наступление после получения согласия с французской стороны. Черчилль заявил, что не будет противиться этому плану, если президент так уж настаивает на нем. И тут же привел контраргументы, после которых было решено, что высадка должна произойти одновременно; но американская армия идет в авангарде. Местные французские защитники одинаково отнеслись и к тем и к другим будущим освободителям. Перед тем как принять решение, был тщательно проработан военный план с целью выявления возможности быстрого захвата всего африканского побережья. Выполнение этой главной цели, намеченной на 13 августа и изложенной в директиве Объединенного штаба, возлагалось на генерала Эйзенхауэра, назначенного верховным главнокомандующим союзнических объединенных сил. Его первыми словами были: «Президент и премьер-министр сошлись во мнении, что, как только появится реальная возможность, в Африке начнутся объединенные общевойсковые операции с целью захвата территории, и, во взаимодействии с союзническими силами на Ближнем Востоке, мы захватим всю территорию Северной Африки, от Атлантики до Красного моря».

Атака началась с востока. 23 октября британцы начали наступление на итальянские и немецкие оборонительные рубежи, и в течение десяти дней противники, не успевшие отступить, оказались в лагерях для военнопленных. По мнению Черчилля, победа в битве под Эль-Аламейном предопределила дальнейший ход войны. Он писал: «До Аламейна мы никогда не побеждали. После Аламейна мы ни разу не потерпели поражения».

Через несколько дней, 8 ноября, с запада подошли десантные корабли, до отказа забитые солдатами, прибывшими из Соединенных Штатов, и, пробившись через прибой, высадились на незнакомом побережье у Касабланки, Орана и Алжира. К огромному облегчению Эйзенхауэра, ожидающего приказа в Гибралтаре, высадка десанта прошла без испанского и немецкого вмешательства. правда, не в заранее намеченных местах и неорганизованно. Это была достаточно рискованная операция.

Опасения и страхи Соединенных Штатов относительно операции «Торч» оказались в основном безосновательны. Американцы боялись испанского вмешательства, но были уверены в том, что сделанные секретными агентами приготовления смогут полностью сломить французское сопротивление; заблуждались относительно того, что Франция по-разному отнесется к американским и британским силам, но были уверены, что француз, которого они поставили во главе французской армии в Северной Африке, генерал Жиро. сможет оказать влияние на местные военные власти. Все эти ошибочные суждения были неизмеримо меньше заблуждений Германии, которая не смогла осознать того, что должно было произойти.

По настоянию советников и для быстрого подавления сопротивления французов Эйзенхауэр, как верховный главнокомандующий. взял на себя ответственность и заключил сделку с адмиралом Дарланом, бывшим вице-премьером, министром иностранных дел и министром внутренних дел в правительстве Виши. Народы Британии и Америки были удивлены и встревожены подобным решением, но Рузвельт и Черчилль считали, что оно оправдано с точки зрения снятия напряжения и решения военных задач.

Война нарушила собственный ход, приняв на себя позорные условия.

Вмешательство Дарлана быстро сломило французское сопротивление и тем самым сохранило много жизней. Завоевание Французского Марокко прошло без осложнений; Западная Африка с Дакаром были захвачены без боя. Это облегчило задачу; местные власти занятых областей не представляли никакой опасности для экспедиционной армии. Благодаря соглашению с одной из вражеских сторон открывались огромные возможности. Американцы надеялись, что сухопутные силы стремительно ворвутся в Тунис для соединения с британской армией, движущейся с востока. Но эти расчеты не оправдались. Через две недели после высадки генерал Маршалл сообщил президенту, что через две-три недели, если государства Оси не предпримут каких-либо неожиданных действий, Тунис окажется в руках американцев. Но Гитлер направил в Тунис свежее подкрепление, и война затянулась на месяцы.

Никто не мог предсказать, во что выльется это соглашение с Дарланом. Но исходя из собственных впечатлений и современного восприятия этого события замечу что подобное соглашение сильно подорвало веру в принципы, ради которых мы боролись. Однако позже воспоминание об этом неприятном моменте, возможно, удержало от вероятных подобных военных сделок.

Через несколько дней после заключения соглашения с Дарланом советская пресса распространила сообщения, полученные советскими журналистами, работающими за рубежом, о том, какой критике было подвергнуто это соглашение в разных странах. Сталин тут же дал знать британцам, что у него вызывает подозрение затянувшийся визит Гесса в Шотландию и молчание, последовавшее за его интернированием. Сталин не исключал возможности проведения неких секретных переговоров с Германией. Молотов, в свою очередь, заявил американскому и британскому послам в Москве, что происходящее в Северной Африке вызывает у него беспокойство; соглашения с Дарланом привели его и других советских лидеров в замешательство. Правительства Америки и Англии пытались убедить советское правительство, что поводов для беспокойства нет; если это обусловлено военной необходимостью, то прямой смысл использовать тех, кто служит Виши или изъявляет желание служить Гитлеру. 18 ноября президент выступил с официальным заявлением, что сделка с Дарланом была всего лишь временной мерой, вызванной обстоятельствами, и Америка аннулирует соглашение с правительством Виши. Это сразу же произвело впечатление. 20 ноября Молотов попросил Лоя Хендерсона передать в Вашингтон, что понял смысл этой сделки и, кроме того, советское правительство весьма заинтересовано во Французской Африке и надеется, что американское правительство не будет назначать там администрацию без предварительного согласования.

Сталин же однозначно дал понять, что глупо ради принципов лишать союзников возможности добиться преимущества в войне. 13 декабря в письме Рузвельту, где Сталин объяснял, что не имеет возможности встретиться с ним и премьер-министром в Касабланке (об этом будет подробно рассказано немного ниже), он писал: «Что касается слухов относительно позиции СССР в отношении использования Дарлана или людей, подобных ему, то излишне говорить, что, по моему мнению, совпадающему с мнением моих коллег, стратегия Эйзенхауэра в отношении Дарлана, Бойсона, Жиро и других абсолютно правильная. То, что вам удалось вовлечь Дарлана и прочих в орбиту союзников, сражающихся с Гитлером, с моей точки зрения, является огромным достижением с вашей стороны». Сталин прекрасно понимал, что Красная армия тем быстрее получит помощь, чем раньше будет сломлено сопротивление французов в Северной Африке, и соглашение с Дарланом способствовало этому как нельзя лучше.

24 декабря Дарлан был убит, но те, кто сотрудничал с правительством Виши, так и не смогли полностью реабилитироваться. Американское и британское правительства пояснили свои соображения относительно того, что касалось отношений с будущими французскими властями в Северной Африке. Они объяснили Молотову, что не собираются назначать французское правительство в Северной Африке. Они собирались строить свои отношения с генералом Жиро или любыми другими фракциями французского Сопротивления на основе тех обещаний, которые французы предлагали им в борьбе против Гитлера; поддерживать и защищать французскую администрацию и территорию в зависимости от их вклада в войну. Для оказания помощи военным в решении политических вопросов должны были назначаться гражданские лица, действующие в качестве представителей антигитлеровской коалиции и работающие рука об руку с военной властью. Советское правительство не возражало против этого плана.

Однако существовало еще одно французское движение, с которым приходилось считаться. Генерал де Голль и его горячие приверженцы решили, как говорится, ради независимости Франции оттеснить генерала Жиро. Преследуя эту цель, они не всегда руководствовались различиями в суждениях и взглядах трех основных союзников. Да, не так-то просто освобожденной Франции было приспособиться к логике союзников. Дальше мы остановимся на том, как удалось справиться с этой проблемой. А сейчас, в конце 1942 года, коалиция решала, что следует сделать, чтобы обезопасить Северную Африку, когда она окажется за линией фронта.

Что должно последовать за операцией «Торч»? Открытие второго фронта в 1943 году?

В процессе подготовки операции «Торч» разработчики постоянно думали о будущем. Они выбирали, куда следует направить свои усилия после окончания операции. К тому моменту, когда американцы и британцы объединили усилия для проведения рискованного предприятия, некоторая напряженность, возникшая между ними в июле во время принятия решения относительно операции «Торч», все еще оставалась. В особенности это касалось потерпевших неудачу американцев.

В ходе возобновившихся в сентябре переговоров Комитет начальников штабов США предпринял попытку отстоять свое особое мнение относительно того, что «Торч» не оправдает требуемых вложений, а напротив – поглотит такое количество жизненно необходимых военных ресурсов, что любая попытка вторжения на континент будет отложена на неопределенное время. С мрачным удовлетворением американцы отметили запоздалое осознание этого факта со стороны Британии. В письме Маршаллу от 21 сентября Эйзенхауэр сообщает, что у него создалось впечатление, будто премьер-министр и, безусловно, его ближайшие советники наконец-то осознали «неизбежные» расходы на «Торч» и удивились, «обнаружив, что „Торч“ фактически не оставляет никаких надежд на проведение операции „Раундап“ в 1943 году».

Трудно сказать, действительно ли этот факт являлся такой уж неожиданностью для Черчилля. Исходя из его записей можно сделать вывод, что он прекрасно понимал, чем все это кончится. В мемуарах он пишет: «Я никогда не заставлял соглашаться с этим мнением. Я просто надеялся, что в течение нескольких месяцев после боев Французская Северная Африка может оказаться в наших руках. В этом случае вторжение во Францию из Англии станет возможным в июле-августе 1943 года». Таким образом, Черчилль продолжал настаивать на том, что, несмотря на проведение «Торч» и других утвержденных операций, Великобритания и Соединенные Штаты смогут отыскать необходимые средства для вторжения на континент в 1943 году. Далее, отмечая явную тенденцию со стороны Америки отказаться от вторжения в 1943 году, Черчилль пишет: «Для Сталина это будет страшным ударом. Тем более, что Майский уже интересовался весенним наступлением».

Черчиллю трудно было решить, как следует поступить, чтобы достигнуть наилучшего результата.

Судя по дневниковым записям фельдмаршала Алана Брука, на протяжении всей осени 1942 года позиция Черчилля менялась несколько раз. В записи от 3 декабря 1942 года говорится следующее: «До сих пор я был уверен, что Уинстон и три начальника штаба, включая меня, придерживаются одной точки зрения, но Черчилль неожиданно изменил позицию и настаивает на создании Западного фронта в 1943 году. На дневном заседании… он заявил: „Вы не должны думать, что можете вылезать со своей „Сардинией“ в 1943 году, потому что мы должны открыть Западный фронт, и, что самое важное, мы пообещали Сталину сделать это, когда были в Москве“. На это я возразил: „Нет, мы не обещали“».

Время в сентябре – начале октября явилось периодом тяжелейших испытаний для Сталинграда, что, естественно, оказалось не самым лучшим моментом для объявления Сталину о том, что вопрос о вторжении через Канал в 1943 году снят с повестки дня. Майский и Литвинов не скрывали, что город обречен; немцы захватят Кавказ и двинутся на Урал, оставив Москву в осадном положении, как это год назад было проделано с Ленинградом. Средства массовой информации по-прежнему выражали тревогу относительно создания второго фронта. Советское правительство убеждало народ, что делает все возможное, чтобы получить необходимую помощь; это помогало легче переносить выпавшие на долю народа страдания и напоминало союзникам, что Россия ожидает от них обещанной помощи.

На первой полосе «Правды» от 6 октября была помещена карикатура, подпись под которой гласила: «Совещание военных специалистов по вопросу открытия второго фронта». Карикатура изображала двух крепких молодых красноармейцев, которые олицетворяли собой «Твердость» и «Мужество». Они указывали на группу толстых, престарелых офицеров, расположившихся за столом, на каждом из которых были весьма остроумные надписи: «Они хотят нас победить», «Какова цена риска?», «Нет необходимости спешить», «Давайте подождем» и «Вдруг что-то пойдет неправильно». За спинами совещающихся висел календарь с отмеченной датой «Октябрь 1942 года» и часы, остановившиеся на 11.30.

Несмотря на то что в ноябре ситуация кардинально изменилась, удалось отстоять Сталинград и Кавказ, советское правительство продолжало настаивать на своем. Две цитаты из доклада Сталина, посвященного двадцать пятой годовщине со дня образования Народного комиссариата обороны, дают полное представление, какие мысли Сталин продолжал внушать народу.

«Как же мы объясняем тот факт, что немцам все-таки удалось перехватить инициативу в военных операциях в этом году и добиться серьезных тактических успехов на нашем фронте? А это объясняется тем, что немцы и их союзники умудрились собрать все имеющиеся в наличии ресурсы, переправить их на Восточный фронт и получить огромное преимущество в одном из направлений… Но почему же они смогли собрать все ресурсы и переправить их на Восточный фронт? А потому, что отсутствие второго фронта в Европе предоставило им подобную возможность без какого-либо риска».

Сталин заверял советских людей в прочности военной коалиции и в том, что она гарантирует окончательную победу.

«Смешно отрицать существование различных идеологий и социальных систем в странах, входящих в англо-советско-американскую коалицию. Но послужат ли они препятствием со стороны членов коалиции в борьбе против общего врага?.. Безусловно, нет. Более того. Само существование этой угрозы настоятельно диктует необходимость совместных действий всех членов коалиции… Разве в основе программы действий англо-советско-американской коалиции не заложена совместная борьба с гитлеровской тиранией?.. Уверен, что так и есть… Отсюда напрашивается единственный вывод: у англо-советско-американской коалиции есть все шансы, чтобы одержать победу над итало-германским альянсом, что, конечно, и будет сделано».

Постоянное давление со стороны России в отношении второго фронта являлось камнем преткновения в спорах между американской и британской сторонами вплоть до 8 ноября, начала операции «Торч». Второе противоречие заключалось в том, что Комитет начальников штабов США настаивал на том, что если не будет возможности осуществить вторжение в 1943 году, то следует все ресурсы направить на тихоокеанский театр военных действий. А третье заключалось в огромном желании Черчилля развернуть на пару с Рузвельтом наступление в Средиземном море, двигаясь от берегов Северной Африки.

Но стоило экспедиции высадиться, как Черчилль тут же уступил своему необузданному желанию скитаться по морям, в расчете получить преимущества, которые бы позволили если не контролировать, то по крайней мере спокойно заниматься морскими перевозками на Сицилию и Сардинию, в Италию и Францию, Грецию и Турцию. Куда еще?

Как свидетельствует документ, отправленный Черчиллем 9 ноября в адрес британского штаба, у него были прямо-таки «наполеоновские» планы. Сначала захватить Сицилию и Сардинию, а затем, непрерывно тесня врага в Северной Франции и Нидерландах, оккупировать территорию для «нанесения окончательного удара по Италии или, еще лучше, по Южной Франции, одновременно с операциями, не требующими серьезных затрат, в Турции и, вместе с русскими, на Балканах».

Ознакомившись с первыми сводками из Северной Африки, Рузвельт поддержал предложение Черчилля. В письме от 12 ноября президент сообщает Черчиллю, что доволен тем, как идут дела в Северной Африке, и замечает: «Следует предпринять дополнительные действия по очистке южного берега Средиземного моря и взять его под свой контроль. Думаю, что вы в Лондоне с вашим штабом и я со своим Объединенным штабом здесь в состоянии оценить свои возможности относительно наступления на Сардинию, Сицилию, Италию, Грецию и остальную территорию Балкан, и, кроме того, вероятность получения поддержки со стороны Турции для нападения с Черного моря на немецкий фланг».

Кто поддержал президента в этом вопросе? Уж конечно не военный кабинет. А вот Черчилль поддержал. Он был склонен придерживаться этой «дополнительной» стратегии. Вероятно, пытаясь устранить трудности перед предстоящей встречей с Рузвельтом, проходившей в январе в Касабланке, Черчилль стремился создать впечатление, что скорее военачальники навязывали ему свои взгляды, а не он им.

Сталин выразил явное восхищение союзнической кампанией в Африке. Вот что он ответил на вопросы, заданные московским представителем Ассошиэйтед Пресс Генри Кэсседи 13 ноября: «Африканская кампания в очередной раз опровергла заявления скептиков, утверждавших, что англо-американские лидеры не смогут организовать серьезную военную кампанию. Никому до них не удавалось провести такую серьезную операцию, как осуществление успешной высадки в Северной Африке, быстрый захват портов и обширных территорий и мастерски проведенный разгром итало-немецкой армии».

Сталин рассматривал эту операцию как прелюдию перед решающими операциями Запада, а не в качестве возможной альтернативы. Несмотря на прекрасную дипломатическую атмосферу, Сталин не упускал шанса, чтобы не задать вопрос американцам и британцам: когда мы можем рассчитывать на десант через Ла-Манш, приведущий к раздроблению немецкой армии?

Давайте немного забежим вперед и ненадолго остановимся на операции «Вельвет» (американо-британская воздушная операция на Кавказском фронте), которая в этот момент находилась уже на последнем издыхании. Впервые операция была предложена в июле-августе, и Сталин решил, что армия уже настолько готова, что быстро справится с врагом и удержит кавказскую линию фронта. Но британские части, как уже было сказано, задержались до тех пор, пока не решился исход битвы за Египет, поэтому пришлось ждать прибытия американских частей. Когда же они наконец-то собрались вместе, самый тяжелый период на Кавказе уже был пройден. Выяснив, сколько места потребуется этим иностранным эскадрильям и сколько будет затрачено ресурсов для их доставки по южному маршруту, русские решили, что эта помощь не окупит их затрат ни по части собственных ресурсов, ни по части потраченных усилий…

Весной 1943 года, когда определилась ситуация с Тунисом, британское правительство вновь предложило своих летчиков. Но Сталин предложение отклонил. Черчилль поинтересовался у Майского причиной отказа, и Майский пояснил, что советский главнокомандующий полагает, что для содержания таких эскадрилий по обычным американским и британским меркам потребуется около двадцати пяти тысяч человек, и вряд ли это будет оправдано.

Таким образом, когда в декабре Рузвельт вернулся к этому вопросу, Сталин сказал фактически следующее: большое спасибо, но мы уже не нуждаемся в ваших летчиках на Западном фронте; мы гораздо больше хотели бы получить самолеты, а кому пилотировать – у нас найдется. Вот что нам действительно нужно от вас, так это боевые действия на западе, которые оттянут на себя хотя бы сорок немецких дивизий.

Получив отказ, американские и британские начальники штабов принялись внимательно изучать ситуацию, чтобы решить, что делать дальше. В декабре борьба в Северной Африке приняла неутешительный поворот; наступление на западе постепенно сбавляло ход и наконец совсем остановилось.

Перед самой встречей в Касабланке, 3 января, британские начальники штабов в который уже раз обозначили важнейшие причины, факторы успешности операции по вторжению через Ла-Манш. Британцы уверяли, что, если американцам первым удастся вывести Италию из войны, а немцы попытаются сохранить нынешнюю линию фронта в России, то Германии там потребуется примерно пятьдесят четыре дивизии и две тысячи двести самолетов, не считая остальных фронтов. В качестве следующего шага британцы рассматривали вторжение на Сардинию или Сицилию. Они считали, что, пока продолжается наступление в Средиземноморье, американцы могут создать мощную воздушную армию, базирующуюся в Англии, и сумеют посылать сухопутные дивизии, с тем чтобы к концу 1943 года можно было бы предпринять попытку вторжения через Ла-Манш. Британцы представляли себе усеченный вариант операции, при котором требовалось минимальное количество ресурсов и существовала вероятность, что к этому моменту немцы будут сильно измотаны. Они полагали, что это реально выполнимая программа, конечно, в том случае, если Комитет начальников штабов Соединенных Штатов не будет настаивать на одновременном ведении военных действий на Дальнем Востоке и быстром продвижении вперед в глубь континента.

Черчилль принял это сообщение к сведению; он по-прежнему опасался, чтобы ни у кого не создалось впечатления, будто он отказывается от проекта, связанного с вторжением на континент в 1943 году.

Мнения членов Комитета начальников штабов Соединенных Штатов по этому вопросу разделились. Военные историки смогут гораздо полнее, чем я на страницах этой книги, рассказать о времени после операции «Торч», о сомнениях, которые одолевали разработчиков операции; о различиях во взглядах четырех решительных, волевых мужчин – Маршалла, Кинга, Арнольда и Лича; о компромиссах и смене решений. Большая часть исследований, относящихся к этой сфере вопросов, написана в несколько пессимистичном тоне, особенно в отношении скорости, с которой могли быть собраны ресурсы, необходимые для осуществления крупномасштабной операции по вторжению через Ла-Манш, если следом за ней предполагалось проводить кампанию в Средиземноморье. Все предложения относительно меньшего по масштабам вторжения были отклонены, как неэкономичные и бесполезные. Некоторые, это особенно относилось к ВМС, настаивали на крупномасштабном вторжении на Дальний Восток, вне зависимости от того, что будет происходить в остальных местах.

Адмирал Кинг и генерал Арнольд считали, что в Средиземноморье можно было бы добиться быстрых результатов. В этом случае американские ВВС получали выигрыш во времени и могли создать эскадрильи бомбардировщиков для ведения боевых действий против Германии. Но генерал Маршалл упорно придерживался мнения, что все силы должны быть посвящены единственной цели – подготовке и проведению в 1943 году операции через Ла-Манш. Он считал, что эта операция окажется гораздо более эффективной, чем наступление на Сицилию или Сардинию, потребует меньше затрат, доставит огромное удовлетворение русским и отвлечет на себя гораздо большее количество немецких самолетов. Но Комитет начальников штабов не принял это предложение в качестве окончательного решения. Когда 7 января президент поинтересовался, сошлись ли они во мнениях относительно того, что на встрече в Касабланке будут «единым фронтом выступать в защиту операции по вторжению через Ла-Манш», Маршалл сообщил, «что по этому вопросу нет единого мнения, особенно среди разработчиков операций».

Президент, казалось, был готов следовать любым курсом.

Рузвельт, Черчилль и начальники их штабов собирались встретиться в Касабланке с целью выработки единой стратегии. Эта встреча задумывалась уже давно, но усилия, предпринимаемые для того, чтобы условиться о встрече, временами были сродни усилиям, затраченным при обсуждении стратегических планов. Здесь я расскажу только об основных моментах трехсторонней переписки, весьма затянутой и довольно беспорядочной.

21 ноября, когда высадка в Северной Африке была уже завершена, Рузвельт направил Сталину сообщение о том, что они с Черчиллем выбирают время для встречи с ним (Сталиным) и советским военным штабом. Президент объяснил, что такая конференция кажется им наиболее разумной, прежде чем они предпримут следующие шаги в Средиземноморье, которые, безусловно, отразятся на военной ситуации в России и на планах Сталина в отношении зимней кампании. Еще до того, как Рузвельт получил ответ от Сталина, 24 ноября Черчилль еще раз напомнил о своем предложении встретиться с американцами, не дожидаясь русских. Настойчивость Черчилля была легко объяснима; он знал, что в тот момент в Комитете начальников штабов Соединенных Штатов существует еще одно мнение – направить усилия на тихоокеанский театр военных действий. Но Рузвельт настаивал на участии русских в конференции по выработке стратегических решений, о чем и сообщил Черчиллю в послании от 26 ноября. Президент полагал, что конференцию следует провести сразу же после того, как немцы будут выдворены из Туниса; предполагалось, что эта операция займет от четырех до шести недель. «Я уверен, – замечает Рузвельт, – что мы сядем за стол переговоров вместе с русскими».

В тот же день Черчилль отправил ответ Рузвельту. В принципе он соглашался на участие русских в конференции, но полагал, что она должна состояться только после того, как американцы и британцы обговорят собственные проблемы и придут к единому мнению. Одна из причин такого подхода заключалась в следующем: русские будут требовать мощного наступления на континент в 1943 году с запада или с юга или с обеих сторон одновременно, и с точки зрения эффективности этим следует заняться Рузвельту и Черчиллю с помощью их военных советников.

В своих ответах Рузвельту и Черчиллю от 27 ноября Сталин не ухватился за предложенную возможность личной встречи. Вместо этого он предложил устроить конференцию представителей трех военных штабов, решения которой позже обсудить с помощью переписки. Предложение Сталина сильно озадачило президента, но он ответил решительным отказом. Рузвельт все еще надеялся, что при встрече с ним и Черчиллем Сталин увидит, как он (президент) старается соблюдать интересы Советского Союза. В связи с этим 2 декабря Рузвельт отправил Сталину еще одно приглашение, подчеркнув, что «причина моей настойчивости заключается в том, что мне необходимо поговорить с вами. Я предлагаю тайно встретиться в надежном месте в Африке, которое устроит всех троих. Ориентировочно с 15 по 20 января». Но при этом он опасался нежелательных последствий, если в конференции, которую он рассматривал как встречу трех держав, примут участие только американцы и англичане. На следующий день Рузвельт сообщает Черчиллю: «Я задаюсь вопросом о целесообразности поездки в Лондон Маршалла с коллегами до начала конференции, поскольку не хочу, чтобы у Сталина создалось впечатление, что мы до встречи с ним уже все обсудили между собой».

Черчилль, мгновенно перестроившись, занял ту же позицию в отношении Сталина, что и Рузвельт. «Я искренне надеюсь, что вы согласитесь. Нам надо выбрать наилучший момент для мощного нападения на Германию в Европе в 1943 году».

Сталина не удалось убедить приехать на встречу. На оба предложения он ответил, что одобряет идею встречи, определяющую главную линию военной стратегии, и продолжил, что, «однако, к моему огромному сожалению, я не имею возможности покинуть Советский Союз. Ситуация такова, что я даже на один день не могу позволить себе этого…». Кроме того, Черчиллю он написал: «Я ожидаю вашего ответа на прошлое письмо относительно создания второго фронта в Западной Европе весной 1943 года».

В этом же письме он сообщает о последних событиях в ходе битвы под Сталинградом и добавляет, что надеется здесь уничтожить немецкую армию. Попытка немцев вывести из окружения под Сталинградом 6-ю армию полностью провалилась; вся группа армий «Дон» была отброшена так далеко назад, что уже ничем не могла помочь окруженной группировке войск. Даже Гитлер был вынужден согласиться с отступлением немецкой армии на Кавказе.

Президент настоял на присутствии советских представителей, раз уж не удалось уговорить Сталина. Раздраженный постоянными разногласиями между американскими и британскими начальниками штабов, на принятие решения Рузвельт оставил немного времени. Он согласился с тем, что они с Черчиллем должны присутствовать на конференции, даже в отсутствие Сталина. Было бы лучше, считал Рузвельт, если бы Дядя Джо согласился на встречу, предположим, 1 марта, а после этого где-нибудь в Африке могла бы произойти встреча представителей военных штабов трех держав для проведения предварительных переговоров. По сути, Рузвельт уже интересовался у Сталина, не мог бы тот оценить возможность и назначить дату будущей встречи в Северной Африке где-нибудь в начале марта. Сталин вновь повторил, что нынешняя военная обстановка не позволяет ему покинуть Советский Союз ни сейчас, ни в начале марта, и дал понять, что вообще не понимает, о чем может идти речь: британцы и американцы должны выполнить данное ими обещание и открыть весной второй фронт в Европе.

После третьего отказа вопрос был решен и мгновенно улажены все формальности относительно американо-британской встречи. Благодаря отсутствию Сталина удалось избежать серьезных споров. Сомнительно, что Сталин согласился бы на меньшее, чем безоговорочное обещание высадки через Канал в 1943 году, но еще более сомнительно, что Черчилль дал бы такое обещание. Американцы были бы вынуждены прекратить наступление в Тихом океане. Казалось, что Рузвельта не волнует подобная перспектива, хотя перед конференцией в Касабланке он предлагал Сталину в самое ближайшее время направить в Москву генерала Маршалла, чтобы принять необходимые меры, исключающие возможное недовольство Сталина относительно решений, принятых в его отсутствие.

Удалось бы им быстрее прийти к соглашению относительно того. что следует сделать в первую очередь, и каковы были результаты четырехмесячной работы их военных штабов? Какой план вторжения более удачно согласовывался с операциями в Средиземноморье и с будущими действиями на Дальнем Востоке?

Все эти проблемы рассматривались исключительно с точки зрения затрат, предполагаемого риска и возможных преимуществ. Из опубликованных воспоминаний Черчилля становится ясно, насколько активно премьер-министр был занят политическими вопросами, которые будут появляться по мере продвижения американской, британской и русской армий. Поэтому он счел необходимым присутствие министра иностранных дел Идена в Касабланке. Но преградой для осуществления этого намерения явился сам президент. Вся переписка Рузвельта относительно предполагаемой встречи должна была проходить через Белый дом. Президент не проводил консультаций с Хэллом или с Государственным департаментом по вопросам, которые должны были рассматриваться в Касабланке. Он не собирался брать с собой на эту встречу государственного секретаря или какого-нибудь представителя Государственного департамента. Рузвельт планировал. что решением всех вопросов, лежащих вне военной сферы, займется Гопкинс, и попросил Черчилля отправить Идена домой. Несмотря на то что это шло вразрез с его желаниями, премьер-министр согласился с решением президента.

Неизвестны причины, по которым президент исключил государственного секретаря из состава участников конференции. Об этом можно только догадываться. Возможно, по той причине, что основной целью конференции являлось решение военных вопросов. Может, президент сомневался в способности Государственного департамента сохранить все в тайне. Возможно, Рузвельт рассчитывал встретиться с де Голлем и в связи с этим опасался резких выходок со стороны Хэлла. И наконец, президент прекрасно осознавал, что они с Хэллом не являются единомышленниками.

Но независимо от причины каждый может задаться вопросом, что бы произошло, если бы на конференции присутствовали Идеи и Хэлл, не было бы больше внимания уделено политическим проблемам, появившимся в 1943 году, особенно возникшим в процессе нападения на Италию. Кроме того, повлияло бы их присутствие на важное заявление относительно безоговорочной капитуляции. предложенной на конференции в Касабланке?

ТРЕТИЙ ПЕРИОД

Январь-июль 1943 года: от конференции в Касабланке до июльского нападения на Сицилию; коалиция сохраняется, несмотря на разницу во взглядах на вторжение через Ла-Манш

Конференция в Касабланке: военные решения и вопрос безоговорочной капитуляции

Во время проведения конференции в Касабланке, начавшейся 12 января 1943 года, британская армия, пройдя через Триполи, двинулась дальше. Командующий армией на Ближнем Востоке генерал Александер своими донесениями убедил в необходимости продолжения операции с целью окончательного подчинения Средиземноморья. К этому времени русские окружили под Сталинградом 6-ю армию под командованием генерала Паулюса и развернули боевые действия по двум направлениям в районе среднего Дона. Теперь уже не приходилось опасаться, что Восточный фронт неожиданно потребует помощь с Запада.

Благодаря этим обстоятельствам американцы и британцы в Касабланке ухитрились урегулировать военные планы на ближайшее будущее, но оставили открытыми основные стратегические вопросы, ради которых, собственно, и затевалась эта встреча.

Вот в чем заключалась основная суть принятых на конференции решений.

1. Безопасность морских коммуникаций Британии будет обеспечиваться совместными усилиями. Потери, понесенные на протяжении 1942 года, оказались неожиданно высоки. Фельдмаршал Брук назвал нехватку судов «удушением всех атакующих операций».

2. Следует по-прежнему оказывать помощь советской армии, но без какого-либо принятия новых важных мер в этом вопросе.

3. Война в Северной Африке должна продолжаться до окончательной победы.

4. Одновременно должна начаться подготовка операции по захвату Сицилии (операция «Хаски») с тем, чтобы начать эту акцию как можно быстрее. Американские начальники штабов были вынуждены согласиться с этим решением. Маршалл особенно боялся, что, не добившись никаких окончательных результатов, это тем не менее может остановить запланированную высадку во Франции, но его убедили, что лучшего применения силы в 1943 году уже не найти. Приведенные британским штабом факты доказывали, что любое усилие, связанное с форсированием Ла-Манша, предпринятое летом 1943 года, в лучшем случае будет слишком незначительным, чтобы оказать существенное влияние на ход сухопутных сражений в Европе, а в худшем случае может повлечь такие губительные последствия, что дальнейшие попытки предпринять высадку окажутся просто невозможными. В отличие от этого существовали абсолютно обоснованные причины для нападения на Сицилию. Но в мозгу Черчилля засела уверенность в том, что операция в Средиземном море поможет вывести Италию из войны, взяв в свои руки управление Балканами, и заставит немцев привлечь большее количество дивизий для защиты Италии. Маршалл сдался, однако заявил, что делает это, поскольку «больше всего стремится к прекращению проведения бесконечных операций в Средиземноморье и рассчитывает, что Северная Франция будет являться сценой основных действий, направленных против Германии».

5. Следует увеличить совместные стратегические бомбардировки Германии, объединив американскую программу дневных с британской программой ночных бомбардировок. Такая усиленная атака необходима для того, чтобы ослабить воздушный флот Германии и лишить ее способности оказать сопротивление вторжению через Ла-Манш.

6. Следует продолжать сосредоточение сил на территории Великобритании для нанесения удара по Германии. Подготовка вторжения, более крупномасштабного и быстрого, чем остальные операции, начнется сразу же, как только станет возможно. Наиболее убедительным, в отличие от непонятного расходования ресурсов для осуществления вторжения на континент, явилось соглашение, согласно которому в Лондоне немедленно учреждалась совместная организация по управлению и планированию («Коссак»). Она должна была разработать программу повторного вторжения в Западную Европу: в 1943 году, если Германия приблизится к окончательному краху, или для того, чтобы вбить первый клин для окончательного вторжения в 1944 году. Таким образом, результатом начатого планирования явилась операция «Оверлорд», затем последовало назначение Эйзенхауэра на должность верховного главнокомандующего, а в феврале 1943 года был учрежден объединенный командный штаб.

7. Открытым остался вопрос о проведении дальнейших действий в Тихом океане, решение по которому мог принять Комитет начальников штабов Соединенных Штатов. При решении этого вопроса следовало действовать крайне осторожно, чтобы у союзников не создалось впечатления, что для победы над Германией в 1943 году хороши любые средства. Соглашаясь даже на такой осмотрительный шаг, британский штаб действовал вразрез с собственным мнением. Британцы не видели никаких оснований для начала этой весной наступления против Японии. Они считали, что попытка подобных действий может исчерпать ресурсы, необходимые для продолжения борьбы в Европе, и не предполагали, что Филиппины, на которые американцы уже положили глаз, могут быть захвачены еще до окончательного разгрома Германии. Однако американцы были уверены: нельзя позволить японцам укрепить свое положение в Тихом океане и оттуда готовить новые наступления. Адмирал Кинг пытался доказать британцам, что лишь пятнадцать процентов союзнических ресурсов задействовано на тихоокеанском театре военных действий. Им с Маршаллом хотелось вдвое увеличить эту цифру.

В своих угрозах они пошли еще дальше, заявив, что если в Тихоокеанском регионе не будет оставлено достаточное количество ресурсов, то Соединенным Штатам, к великому сожалению, придется приостановить выполнение своих обязательств на европейском театре войны. Но они соглашались урегулировать этот вопрос в том случае, если в течение года в Тихом океане будут проводиться различные операции с помощью имеющихся в их распоряжении ресурсов, находящихся на тихоокеанском театре, включающие большую часть американских самолетов, грузовых кораблей и десантных судов.

Согласно этой договоренности в 1943 году американская и австралийская армии отправились с Гуадалканала и Новой Гвинеи через море Бисмарка на северо-запад, к островам Трук и Гуам, с целью захвата (или изоляции) японской базы в Рабауле.

8. Усилие, направленное в 1943 году на возврат Бирмы, которое открывало путь в Китай, было предварительно одобрено. Темой дальнейших обсуждений послужило наступление на севере Бирмы и десантная операция на юге с целью возврата порта Рангун. Но вскоре после окончания конференции стало очевидно, что Черчилль упорно сопротивляется проведению этой рискованной операции. Следовало безотлагательно усилить американские военно-воздушные силы в Китае, существенно увеличить количество транспортных самолетов, совершающих полеты по опасному маршруту над Гималаями из Индии в Китай. Все эти меры были необходимы для того, чтобы удержать Китай в войне. Рузвельту хотелось бы сделать еще больше. Чан Кайши считал, что мер слишком мало.

Эта компромиссная программа, состоящая из многих пунктов, давала определенную свободу действий. Одним словом, принятые в Касабланке решения означали следующее:

– судьба стран по обе стороны Средиземного моря будет находиться в руках Америки и Британии;

– Италия должна подвергнуться силе удара, который разрушит ее до основания, и она капитулирует первой из стран Оси;

– советская армия, несмотря на незначительную помощь со стороны союзников, оказалась перед необходимостью нести на себе основную тяжесть войны и в 1943 году;

– американский Комитет начальников штабов должен сохранить право контролировать принятие военных решений на юго-западе и в центре тихоокеанского театра.

Если это было все, о чем говорилось и что было сделано в отношении планирования военных операций, то конференция в Касабланке не должна была занять сколько-нибудь значительного места в истории войны и коалиции. Строго говоря, на конференции следовало провести предварительный анализ осуществленных военных операций. Но что сделало столь незабываемой эту конференцию, так это провозглашение стратегии «безусловной капитуляции». Членам Оси объяснили, что Соединенные Штаты и Великобритания не собираются вести с ними переговоры относительно условий окончания войны, а исходя из чувства справедливости и доброжелательности в отношении народов, лидеров которых они стремились низвергнуть, будут сами принимать решения. Впоследствии побежденным государствам было совершенно откровенно сказано, что это делалось не в качестве акта возмездия, а для того, чтобы безоговорочность капитуляции была столь же очевидной, как и их поражение.

До появления подробных отчетов о конференции могло сложиться ложное впечатление от выступления Рузвельта в отношении предложенной стратегии, хотя его речь была результатом предварительного обсуждения. Советники президента были не просто осведомлены о сущности выступления президента, а принимали участие в разработке этой доктрины.

Уже в апреле – мае 1942 года один из подкомитетов, образованный под эгидой Государственного департамента и названный подкомитетом по проблемам безопасности, приступил к рассмотрению вопросов, которые возникнут в том случае, если вражеские государства изъявят желание прекратить военные действия. Председателем этого подкомитета стал Норман Дэвис, бывший посол по особым поручениям и доверенное лицо государственного секретаря Хэлла. Генерал Джордж У. Стрэнг и адмирал А.Дж. Хербурн (или адмирал Р.Е. Трайн) входили в подкомитет в качестве представителей армии и военно-морского флота. Соединенные Штаты вступили в войну только по той причине, что не удалось добиться безоговорочной капитуляции Германии в Первой мировой войне; это мнение занимало господствующее положение во вновь созданном подкомитете. В результате появился документ, утвержденный 21 мая, относительно того, что «при условии окончательной победы Объединенных Наций следует добиваться не перемирия, а окончательной и безоговорочной капитуляции ведущих вражеских государств, и, вероятно, с учетом Италии».

Трудно сделать какой-то конкретный вывод из этой довольно лаконичной записи. В особенности непонятно, что подкомитет подразумевал, говоря о необходимости требований политических полномочий: для капитуляции всего государства или просто для безоговорочной капитуляции армии?

В документе, озаглавленном «Сравнительный анализ проблем и методов деятельности коалиции во Второй мировой войне», представленном в сентябре 1956 года в Американскую научно-политическую ассоциацию, капитан Трейси Б. Киттредж, бывший историком Комитета начальников штабов, заявляет, что «представители Объединенного штаба рекомендовали не заключать никакого перемирия с Германией, Японией, Италией и их сателлитами до тех пор, пока они не предложат „безоговорочную капитуляцию“ их вооруженных сил». Эти рекомендации в конце декабря 1942 года были представлены президенту на рассмотрение.

Имеются свидетельства, что большинство подкомитета поддерживало курс на безоговорочную капитуляцию вооруженных сил, находясь под впечатлением прогнозов, сделанных генералом Стрэнгом, что, поскольку должно быть более двадцати союзников, желающих принять участие в выработке условий капитуляции, то в результате военные условия могут оказаться сильно ослаблены.

Судя по последующим событиям, Рузвельт признал мнение подкомитета в том виде, в каком оно было представлено Норманом Дэвисом, разумным. Но на некоторое время, в связи с отъездом Рузвельта в Касабланку, вопрос был отложен. Затем 7 января 1943 года Рузвельт проинформировал Объединенный штаб, что он собирается поддержать концепцию «безоговорочной капитуляции» как основную военную цель союзников. Похоже, что Рузвельт объяснил штабу, что собирается обсудить с Черчиллем вопросы, связанные с предоставлением Сталину совместных гарантий относительно оказания поддержки до тех пор, пока войска не войдут в Берлин, и что их единственным условием является безоговорочная капитуляция. По моим сведениям, Объединенный штаб не выражал никаких протестов в отношении такой политики; нет никаких штабных документов, подтверждающих значение и последствия этой стратегии.

В любом случае, 24 января на конференции в Касабланке, после упоминания о необходимости принятия военной программы, Рузвельт сказал: «…мир на земле может наступить только после полного уничтожения военной мощи Германии и Японии. …Уничтожение военной мощи Германии, Италии и Японии означает безоговорочную капитуляцию Германии, Италии и Японии и, значит, предоставляет обоснованные гарантии будущего мира на земле. Имеется в виду не уничтожение народов Германии, Италии или Японии, а уничтожение философии этих государств, основанной на завоевании и подчинении других народов».

По свидетельству очевидца (предположительно Гопкинса), Рузвельт до поры до времени делал вид, что не собирается заявлять об этой стратегии. Сохранились его записи по этому поводу: «Эти два французских генерала, де Голль и Жиро, доставили нам такое количество неприятностей! По-моему, заполучить их было столь же сложно, как договориться о встрече с Грантом и Ли, а тут уже началась конференция, и у нас с Уинстоном не осталось времени, чтобы подготовиться к ней, и вдруг в моей голове проскочила мысль, что они назвали Гранта „Старая безусловная капитуляция“, об этом я и сказал».

Было совершенно очевидно, исходя из заключительных слов выступления Рузвельта, что эта мысль уже какое-то время сидела у него в голове. И вполне вероятно, что когда он прибыл на конференцию, то в тот же день решил, что это стоит сделать. В сущности, все сказанное Рузвельтом содержится в его записях.

С определенной степенью достоверности, независимо от того, было ли выступление Рузвельта в Касабланке заранее обдуманным или это был экспромт, можно догадаться о причинах такого поведения президента. Во-первых, это заявление, подразумевающее, что никакие другие сделки подобного рода рассматриваться не будут, могло помочь рассеять недоверие, появившееся после заключения сделки с Дарланом, одним из наиболее неприятных представителей клики Виши. Во-вторых, оно помогло бы заверить советское правительство, что Соединенные Штаты и Великобритания собираются бороться до конца. И наконец, продемонстрировать стремление не допустить проблемы, наподобие тех, что возникли у Вудро Вильсона после окончания Первой мировой войны, когда еще до окончательной капитуляции началось обсуждение условий мира с вражескими политическими лидерами.

Речь президента произвела на Черчилля ошеломляющее впечатление, хотя Рузвельт предупреждал его, что отдает предпочтение этой стратегии и собирается сообщить об этом во всеуслышание.

В действительности это не совсем так. Эллиот Рузвельт в своей книге воспоминаний рассказывает, как во время ленча родилась фраза «безоговорочная капитуляция». «Произнесенная отцом фраза сразу же пришлась по вкусу Гарри Гопкинсу, в то время как Черчилль, сидя с набитым ртом, медленно жевал, думал, хмурился, наконец, усмехнулся и заявил: „Отлично! Могу себе представить, как развопится Геббельс и вся его компания“».

Это подтверждается радиограммой, отправленной Черчиллем из Касабланки 20 января в адрес военного кабинета: «В свое время мы предлагаем составить заявление для прессы о работе конференции. Мне бы хотелось знать, что думает военный кабинет об объявленном нами твердом намерении со стороны Соединенных Штатов и Британской империи продолжать войну до „безоговорочной капитуляции“ Германии и Японии. Мы умышленно не говорим об Италии; это поможет внести раскол в ряды противника».

Военный кабинет не только не сомневался в выбранной стратегии, но даже посоветовал упомянуть Италию, опасаясь подобной ситуации в Турции, на Балканах или в каком-либо другом месте.

Несмотря на предварительное рассмотрение вопроса, премьер-министр, как уже было сказано, оказался застигнутым врасплох. когда президент, без долгих разговоров, вылез вперед с этим сообщением. Вероятно, так следовало поступить, поскольку четкого понимания, что этот важнейший шаг будет предпринят, достигнуто не было. Очевидно, эти двое не возвращались к рассмотрению вопроса до переговоров, во время которых всплыло сообщение Черчилля в адрес военного кабинета, и вот тогда они обсудили текст совместного публичного заявления, в котором ничего не говорилось о «безоговорочной капитуляции».

Как бы то ни было, но премьер-министр никак не выказывал своего удивления. Он тут же присоединился к президенту, объяснив собравшейся прессе, что все устремления будут направлены на то, чтобы в отношении преступников, ввергнувших мир в войну. распространилось требование «безоговорочной капитуляции».

Согласно сообщению, появившемуся в этот же день в «London Times», после того, как президент объяснил, что означает стратегия безоговорочной капитуляции, «создалось впечатление, что эта счастливая мысль только что пришла в голову президенту, и нынешнюю конференцию мы могли бы назвать „Конференция безоговорочной капитуляции“. „Правильно! Правильно!“ – с готовностью поддержал Черчилль, и президент заметил, что они с мистером Черчиллем нисколько не сомневались в исходе встречи, поскольку оба преследуют одни и те же цели».

И все же во время подписания первого соглашения с Советским Союзом в июле 1941 года, предусматривающего запрещение какого-либо сепаратного мира с Германией, Идеи заявил, что Англия «…ни при каких обстоятельствах не собирается вести какие-либо переговоры с Гитлером».

Позволю себе короткий комментарий. Когда Рузвельта просили объяснить, что имеется в виду под требованием безоговорочной капитуляции, он обычно приводил в пример капитуляцию армии Северной Вирджинии под руководством генерала Ли генералу Гранту в здании суда в Аппоматтоксе. Ссылаясь на этот исторический факт, президент достаточно вольно трактовал подробности, но, как показало будущее, этот пример четко соответствовал тому, что он задумал.

Вот так примерно звучала последняя сцена капитуляции в изложении Рузвельта, рассказанная им Гарриману: «Перед капитуляцией генералу Ли требовалось уладить кое-какие моменты, как. например, права офицеров на лошадей, которые являлись их собственностью. Грант заявил, что его условием является „безоговорочная капитуляция“. Ли согласился, а затем поинтересовался насчет лошадей. Грант ответил, что было принято решение оставить лошадей офицерам, поскольку лошади понадобятся для весенней пахоты».

На самом деле эти слова генерал Грант произнес гораздо раньше, во время Гражданской войны, в 1863 году, когда его одноклассник и друг по Уэст-Пойнту, генерал Симон Букнер, впоследствии генерал Конфедерации в форте Донельсон, интересовался условиями капитуляции. Грант ответил: «Никаких условий, за исключением безоговорочной и немедленной капитуляции. Предлагаю немедленно этим заняться».

Однако Грант никогда не выдвигал такого жесткого требования по отношению к Ли в Аппоматтоксе. Капитуляции предшествовал обмен письмами между генералами, причем Грант обещал, что оставляет побежденным оружие и гарантирует, что «…каждому офицеру и лицу, состоящему в армии Северной Вирджинии, будет позволено вернуться домой; они не будут подвергаться никаким гонениям со стороны властей Соединенных Штатов до тех пор, пока будут соблюдать обязательства и действующие законы в разрешенных местах проживания» (письмо генерала Гранта от 9 апреля 1865 года генералу Ли).

Аналогия просматривалась только там, где дело касалось того, что должно было быть выполнено капитулирующей федеральной армией. После окончания войны не было никакого обсуждения или объяснений, связанных с обращением в отношении беспомощных людей мятежных штатов. Никакого явного признания прав победителей, дающих возможность навязывать любые условия; ни каких-либо иных условий, ограничивающих свободу. Короче, условия капитуляции в Аппоматтоксе рассматривалась только с точки зрения окончания военных действий. Это не было безусловной капитуляцией в том смысле, как понимал ее Рузвельт. Что касается политической власти, то, в сущности, это была «безоговорочная капитуляция», поскольку власть северян ограничивалась только традициями, совестью и моральными принципами. Полагаю, что Рузвельт собирался воспользоваться именно этим основанием для капитуляции. Дальше будет показано, как упрямо он придерживался мнения относительно того, что именно этот метод предусматривает все возможности капитуляции ведущих держав Оси.

Скоро Рузвельт и Черчилль убедились, что стали понятны причины этой стратегии и сама стратегия, но всерьез они не воспринимаются. Поэтому после возвращения, 12 февраля, Рузвельт обратился в пресс-центр Белого дома с просьбой «создать мнение, что если мы победим в войне, то отношения между Россией, Англией, Китаем и Соединенными Штатами станут как у кошки с собакой. [Не стоит надеяться,] что любой из нас может оказаться настолько доверчивым и беззаботным, чтобы быть обманутым при заключении соглашений за счет союзников. Мы заявляем, что единственные условия, при которых мы будем иметь дело с любым из правительств Оси или с любой фракцией Оси, – это условия, объявленные в Касабланке: безоговорочная капитуляция. Своей бескомпромиссной стратегией мы не хотим обидеть народы стран Оси. Мы хотим покарать непосредственных виновников, жестоких и циничных лидеров Оси».

А вот что заявил Черчилль в своем выступлении 30 июня:

«Мы, объединенные нации, требуем от нацистской, фашистской и японской тирании безоговорочной капитуляции. Под этим мы подразумеваем, что их неуемное желание к сопротивлению должно быть полностью сломлено и они должны сдаться в расчете на нашу милость и справедливость… Это не значит ни при каких обстоятельствах, что мы опозорим наши победоносные силы бесчеловечными действиями или жаждой мести. Мы стремимся к миру, в котором все ветви человеческого сообщества будут жить в предвкушении того, что американская Конституция называет „жизнью, свободой и погоней за счастьем“».

Хочу дать два коротких комментария. Первое. Даже после сообщения, сделанного в Касабланке, союзники практически были вправе заранее требовать те условия капитуляции, на которые рассчитывали. Второе. Принятие такого рода капитуляции само по себе не определяет условия, навязанные впоследствии Италии, Германии и Японии. К примеру, такая капитуляция не диктовала решения, принятые на Каирской конференции в отношении Японии; и, более поздний пример, она не повлияла на советские требования в отношении польских и немецких территорий. В каждом случае конкретная причина являлась основанием для принятия решения; стратегия не была настолько жесткой, как об этом часто говорят.

В соответствующей, согласно хронологической последовательности, главе будет более подробно рассказано о практической методике применения безоговорочной капитуляции и много внимания будет уделено значению этой стратегии.

После Касабланки: опять советский вопрос

После окончания официальной части конференции, 25 января, президент и премьер-министр направили отчеты о принятых в Касабланке решениях Сталину и Чан Кайши. Отчет, направленный Сталину, носил скорее информативный характер. Согласно инструкции посол Стэндли и британский поверенный в делах вручили отчет в полночь, 26 января. Стэндли поздравил Сталина с операцией окружения противника в районе Сталинграда, о которой он узнал за несколько минут до прибытия в Кремль. Сталин заметил, что не слишком удовлетворен операцией, поскольку надеялся на большее. По его словам, как только русские перестали бояться немцев, так сразу же стали побеждать; самое важное – преодолеть страх.

В направленном Сталину совместном послании после короткого обзора возможных операций шла речь относительно предполагаемого вторжения через Ла-Манш: «Кроме того, мы сосредоточиваем на территории Соединенного Королевства американские сухопутные и воздушные силы, и сразу же, как только представится реальная возможность, объединенные силы Соединенных Штатов и Великобритании двинутся на континент. Все это, конечно, станет известно нашим врагам, но им будет неизвестно, где, когда и какой силы удар мы собираемся нанести, и, значит, они будут вынуждены направить сухопутные и воздушные силы во Францию, Нидерланды, на Корсику, Сардинию, Сицилию, в Италию, Югославию, Грецию, на Крит и на острова Додеканес». Сообщение было отправлено из Касабланки в Лондон в адрес военного кабинета, а оттуда в британское посольство в Москве для передачи представителям дипломатического корпуса Соединенных Штатов и Британии.

Выслушав перевод сообщения, Сталин передал Молотову русскую версию и коротко переговорил с ним, на что Молотов ответил двумя короткими восклицаниями. Вероятно, больше всего Сталину хотелось понять, собираются ли Черчилль с Рузвельтом открыть, как было обещано, второй фронт, но Молотов ответил: «Нет, пока еще нет». Ни один мускул не дрогнул на лице Сталина; он не позволил вырваться наружу эмоциям, охватившим его при этом ответе, и заявил: «…мне бы хотелось располагать информацией относительно действий, запланированных в отношении открытия второго фронта в Европе в 1943 году, и сроков, выбранных для их реализации». Он заверил, что Красная армия будет продолжать громить врага.

По возвращении в Лондон 12 февраля Черчилль – от своего имени и от имени Рузвельта – отправил Сталину более подробное сообщение. Сталина интересовал вопрос, почему тормозятся операции в Северной Африке. На это Черчилль сообщил, что в апреле они рассчитывают на победное завершение боев в Тунисе и к июлю. а если получится, то и раньше намереваются захватить Италию. А уже затем, в августе или в сентябре, вероятно, начнут наступление через Ла-Манш. На этот счет в сообщении говорилось: «Мы усиливаем подготовку по сосредоточению британских и американских ресурсов, которые в августе должны будут принимать участие в операции через Канал. Но здесь опять скажется нехватка грузовых и десантных судов. Если в связи с погодой или по каким-то другим причинам операция задержится, то за сентябрь удастся еще сильнее укрепить армию. Выбор подходящего момента, безусловно, будет зависеть от того, насколько Германия к тому моменту будет в состоянии обороняться».

Это можно было понять, и, вероятно, так и задумывалось, скорее как обещание, чем отказ со стороны союзников, как полагал Сталин. Но заявленное право пересмотра решений в свете будущих условий фактически оставляло вопрос открытым. Западные союзники едва ли могли дать более точный ответ, даже если бы между ними было полное согласие; а его-то как раз и не было. На основании принятых в Касабланке решений относительно полей сражения по всему миру был сделан вывод, что только в том случае, если внезапно где-нибудь будет сломлено немецкое сопротивление, имеет смысл предпринять попытку высадки через Ла-Манш. Война в Тунисе затягивалась и срывала планы продвижения на Сицилию; это могло послужить причиной отсрочки приготовлений к операции высадки через Канал.

На самом деле боевая мощь Германии ежедневно таяла на полях сражения в Тунисе, но почти наверняка это казалось слишком незначительным Сталину и его военным советникам. В это время, в середине февраля, русские выступали против ста восьмидесяти пяти дивизий на Восточном фронте, с учетом итальянских. Их февральское наступление закончилось взятием Харькова. 16 февраля Сталин сообщил, что знает о том, что с конца декабря немцы перебросили двадцать семь дивизий с Западного фронта на советский; в результате произошел спад активности в Тунисе. Сталин подчеркнул крайнюю важность усилий, предпринимаемых в Северной Африке и Франции, поскольку это поможет советской армии продолжать наступление. Затем, вновь вернувшись к операции вторжения через Ла-Манш, Сталин написал: «Из вашего сообщение следует, что создание второго фронта, в частности во Франции, намечается только в августе-сентябре. Как мне кажется, нынешнее положение требует по возможности быстрее решить этот вопрос… Крайне важно не дать врагу передышки и нанести удар с Запада весной или в начале лета, не откладывая до второй половины года».

Основная позиция Сталина была стратегически обоснована, но он просил о невозможном. Союзникам следовало не только отказаться от своего плана пересечь Средиземное море после захвата Туниса, но и приостановить военные действия на Тихом океане и на Дальнем Востоке. Принятая в Касабланке программа предусматривала развитие событий на несколько месяцев вперед; но для выполнения требований Сталина, даже без перераспределения военных ресурсов, Эйзенхауэру потребовалось бы ценой невероятных усилий остановить операцию по высадке в Италии и отказаться от всех действий в Тихом океане и на Дальнем Востоке.

В послании от 22 февраля, после рассмотрения обстоятельств, определяющих стратегическую политику, Рузвельт сообщил Сталину: «…вы можете быть уверены, что сразу же после успешного завершения операции в Северной Африке военные усилия Америки будут направлены на осуществление операции по высадке на континент».

Заболевший пневмонией Черчилль активно боролся с вирусной инфекцией. Как только ему стало лучше, он подтвердил сообщение Рузвельта, но ясно дал понять и Рузвельту, и Сталину, что не собирается торопиться с вторжением через Ла-Манш до тех пор, пока, по его мнению, не будет гарантирован успех этого предприятия и он не будет уверен, что десант не встретит «кровавого отпора». Сообщение, отправленное Сталину 11 марта, заканчивалось так: «Ситуация с Ла-Маншем может быть рассмотрена в ближайшее время, и я должен понимать, что вы не ограничиваете нашу свободу решения по этому вопросу».

Сталин считал, что имеет полное право на недовольство. Его не убедили описанные трудности, раздражала осторожность союзников в вопросах, связанных с возможными огромными людскими потерями. Поэтому в ответном послании Сталин резко бросил, что считает союзников в известном смысле ответственными за то, что, в то время как их усилия в Северной Африке застыли на мертвой точке, немцы перебросили тридцать шесть дивизий, в том числе шесть танковых, на советский фронт. С его точки зрения, вторжение на Сицилию нельзя было рассматривать в качестве замены второго фронта. Затем, напомнив о том, что можно было высадиться во Франции в 1942-м или, на крайний случай, не позднее 1943 года. Сталин подвел итог: «Я понимаю, что много проблем возникает из-за нехватки транспортных средств… однако я считаю нужным со всей настойчивостью предупредить, с точки зрения интересов нашего общего дела, о серьезной опасности дальнейшего промедления с открытием второго фронта во Франции. Поэтому неопределенность Ваших заявлений относительно открытия второго фронта во Франции вызывает у меня тревогу, о которой я не могу умолчать».

Трудно сказать, что имел в виду Сталин. Может, он просто предупреждал, что если советской армии не будет оказано поддержки во время летней кампании, то она может отступить перед немцами? А если это произойдет, то немцы, вероятно, смогут перебросить дополнительные силы на запад для оказания сопротивления вторжению на континент, в то время как советская армия будет слишком ослаблена для того, чтобы перейти в наступление? Или Сталин полагал, что советское правительство будет вынуждено заключить перемирие с Германией?

Вероятно, это был наиболее удачный момент, чтобы обратить внимание на следующее: на протяжении всего того времени, что Сталин выражал недовольство задержкой вторжения на Европейский континент, он отклонял многократные просьбы американцев о сотрудничестве в войне с Японией. По совету Объединенного штаба Рузвельт снова и снова пытался добиться, чтобы Сталин, по крайней мере, согласился начать предварительные переговоры относительно совместных действий на дальневосточных военных театрах. Эти обращения к Сталину основывались на соображении, что Япония может напасть на Сибирь. Можно с уверенностью рассматривать эти действия как попытку спровоцировать Японию к нападению. Одним словом, американцы пытались убедить русских в необходимости рискнуть и сражаться на втором фронте – на Дальнем Востоке. Свои отказы Сталин мотивировал тем, что в Европе сложилось слишком тяжелое положение для его вооруженных сил. Американцы понимали трудности России, но были весьма разочарованы осмотрительностью Сталина.

В конце марта появилось еще одно неприятное для Сталина известие. В принятом в Касабланке решении говорилось: «Для оказания помощи советской армии следует осуществлять максимально возможный объем поставок». Сталину объяснили: «Мы будем изо всех сил стараться направить вам материальную помощь при каждом удобном случае».

Даже при усиленном конвое немецкие самолеты и подводные лодки представляли серьезную опасность на северных маршрутах. К тому же немцы сосредоточили в Нарвике мощный надводный флот. Британия не обеспечивала серьезной охраны конвоев, а американский военно-морской флот отказался передать Британии эскадренные миноносцы. Казалось нелепым посылать следующую группу торговых судов северным путем без необходимой защиты, подвергая ненужному риску британский военный флот. Вызывали беспокойство и возможные большие потери торгового флота; Британия сама испытывала недостаток в продовольствии и сырье; предполагаемое нападение на Сицилию и дальнейшие действия в Тихом океане требовали больше кораблей, чем было построено.

Поэтому Черчилль и его военные советники пришли к неутешительному выводу, что придется опять до сентября приостановить северные конвои. Премьер-министр сообщил это президенту 19 марта, во время пребывания Идена в Вашингтоне. Всего за четыре дня до этого они оба получили от Сталина послание, содержащее обвинения в связи с отсрочкой форсирования Ла-Манша. Рузвельт согласился с решением относительно мартовского конвоя, но 20 марта предложил Черчиллю немного подождать, прежде чем сообщать об этом Сталину; ему казалось, что будет разумнее несколько переждать, а уж потом принимать решение относительно следующих конвоев.

Черчилль выждал десять дней, а затем, 30 марта, дружески разъяснил Сталину, с приведением доводов, решение относительно мартовского конвоя. Черчилль заверил в резком увеличении транспортных поставок по южному маршруту и через Тихий океан. Сталин отправил мрачный, но вежливый ответ, подчеркнув, что это решение, несомненно, причинит вред советской армии. Не изменив принятого решения, в ответном послании Черчилль тем не менее отдал должное военным усилиям России. «Я глубоко осознаю гигантское бремя, обрушившееся на русскую армию, и ее непревзойденный вклад в общее дело».

К концу месяца удары, наносимые Америкой и Британией, стали приносить реальные плоды. Британские ночные бомбардировки Рура вызывали колоссальный ущерб, а после отработки определенной системы и дневные бомбардировки американцев стали более эффективными. Наметился серьезный прогресс в действиях на востоке и западе Туниса; войска Монтгомери смяли всю линию морской обороны, и армия под командованием генерала Паттона начала успешное продвижение вперед. Суда, осуществляющие поставки оборудования и людей для армии Роммеля, подвергались серьезным бомбардировкам с воздуха и торпедным атакам. Трудно было предположить, что в этих условиях Гитлер будет по-прежнему расходовать усилия в попытке удержать часть Туниса и бои будут продолжаться вплоть до мая. Короче, появилась надежда на то, что Запад вскоре сможет провести широкомасштабную операцию, которая облегчит положение России. Возможно, принимая в расчет эти соображения и то, как достойно это было преподнесено ему Черчиллем и Рузвельтом, Сталин так спокойно отреагировал на сообщение о северных конвоях. Он отправил послания, в которых поздравлял союзников и выражал восхищение их действиями в Тунисе и воздушными атаками Германии. Он поблагодарил Черчилля за фильм «Победа в пустыне», снятый во время проведения операции на западном побережье Средиземного моря; ему понравилось, что в фильме прекрасно показано, как Англия ведет бои.

По непонятным для западных союзников причинам отношение Сталина к ним резко изменилось. После мрачных переговоров в марте давление из Москвы все больше ослабевало, вплоть до тех пор, пока Сталин окончательно не осознал, что форсирования Канала в 1943 году не будет.

Первый пересмотр военных целей: Иден в Вашингтоне; март 1943 года

Американское правительство было склонно отложить обсуждение политических вопросов до разгрома государств Оси. Америке хотелось сохранить войска в неприкосновенности, но это было невозможно. Американцы медленно ползли вперед, в то время как было заключено англо-советское соглашение о сотрудничестве, вскоре после которого союзнические войска высадились в Северной Африке. Фактически всякий раз, когда британские и советские дипломаты рассматривали любой участок Европейского континента, расположенного между ними, американцы обращали на это серьезное внимание. И как только начиналось планирование операций в Тихом океане и на Дальнем Востоке, американцы тоже появлялись на горизонте.

Итак, американское правительство было вынуждено приступить к обсуждению этих вопросов раньше, чем им хотелось. Самая страшная военная угроза миновала, и британское правительство приготовилось заглянуть в будущее. Англичане рассчитывали делать это вместе с американским правительством, поскольку для принятия основного решения требовалось согласие американцев. Поэтому в марте Иден отправился в Вашингтон.

Размышляя о переговорах Идена с официальными кругами Америки, следует иметь в виду, что в это время Рузвельт и Черчилль обдумывали, каким образом следует поступить с Советским Союзом после окончания войны. Рузвельт не желал, чтобы это мнение или навязанное русскими или теми, кто думал иначе, как-то повлияло на него. Это был один из тех периодов, когда Черчилль радужно воспринимал будущие взаимоотношения с Советским Союзом. К примеру, несколькими неделями раньше он открыто признавался в этом в разговоре с президентом Турции, добиваясь вступления Турции в войну. Черчилль преуменьшал опасность возможных действий со стороны Советского Союза в конце войны, говоря, что виделся с Молотовым и Сталиным и у него создалось впечатление, что «…они оба хотят мирного и дружеского сотрудничества с Соединенным Королевством и Соединенными Штатами». Он подчеркивал, что хотя и не может заглянуть на двадцать лет вперед, однако Британия заключила с Советским Союзом договор сроком на двадцать лет.

В это же время Хэлл и Идеи лелеяли те же надежды относительно возможности нормально жить и сотрудничать с Советским Союзом после окончания войны.

С 12 по 13 марта в Белом доме прошли наиболее важные переговоры Идена с Рузвельтом и Гарри Гопкинсом, Уоллес поддерживал связь с Государственным департаментом. Один или два раза присутствовал Хэлл, но Идена он принимал отдельно в своем кабинете.

Для начала Хэлл попытался воспользоваться случаем и убедить правительство Британии согласиться с несколькими моментами, затрагивающими лично его. Объяснив суть конфликта с де Голлем, Хэлл попросил Идена, воспользовавшись властью британского правительства, заставить «этого француза» стать более сговорчивым. Хэлл также попытался убедить британского министра иностранных дел согласиться с его мнением относительно мер, необходимых для превращения колоний в «опекаемые» на пути к независимости. Его цель в этой сфере деятельности заключалась в установлении международного контроля над всеми зависимыми странами; колониальные отношения следовало продолжать, но они, однако, должны были подвергаться проверке со стороны международных представителей, которые будут уполномочены обнародовать все относящиеся к делу факты, касающиеся администрации колоний. Это было одно из двух глобальных преобразований, которое Хэлл стремился выдать как результат войны; другим было формирование системы всеобщей коллективной безопасности.

Многочисленные переговоры в Белом доме касались многих животрепещущих тем, однако не привели ни к каким окончательным результатам. Суть их сводилась к следующему:

1. Относительно вида организации для поддержания мира и безопасности. Президентская концепция по этому вопросу за год, прошедший с того момента, как президент разъяснял ее Молотову, претерпела изменения, вероятно в результате знаний, полученных комитетами Государственного департамента, руководимыми Хэллом и Дэвисом. Во время переговоров с Иденом президент объяснил свое видение новой международной организации, состоящей из трех взаимосвязанных частей. Генеральная ассамблея, в которой должны быть представлены все государства; консультативный совет, в который будут входить представители великих держав и остальных стран в соотношении примерно шесть к восьми; и представленный Соединенными Штатами, Великобританией, Советским Союзом и Китаем исполнительный совет, которому консультативный совет, как он надеялся, предоставит широкие полномочия. Президент, по сути, сказал следующее: «…в конечном счете, окончательное решение должно быть принято Соединенными Штатами, Великобританией, Советским Союзом и Китаем, которые в течение многих лет должны будут осуществлять охрану порядка в мире».

Идеи заявил, что его правительство придерживается такого же мнения, но лично он сомневается, что реально доверить такую большую власть одной лишь исполнительной группе великих держав. Как прежде Молотов, Идеи был весьма скептически настроен в отношении Китая, сомневаясь, что он должен входить в число великих держав. Приблизительно в это же время Черчилль публично продемонстрировал серьезную заинтересованность к иной схеме международной организации, состоящей из двух региональных советов, Совета Европы и Совета Азии, находящихся под непосредственным подчинением всемирной организации. Это внесло определенную путаницу в переговоры, проходившие в Вашингтоне.

Рузвельт опробовал на Идене еще одну идею, которая давала гарантию, что новая организация будет в состоянии предотвращать возможную агрессию. Президент уверял, что она должна будет обеспечивать безопасность и сохранять постоянный контроль над стратегическими объектами («опорными пунктами») в различных частях света. Часть из них может находиться в Германии, Японии и Италии; остальные будут располагаться в других странах. Например, впоследствии он упоминал Бизерту в Тунисе, Дакар во Французской Западной Африке и порт на Тайване. Все это, по мысли президента, формально должно было находиться под коллективным руководством, а фактически каждый объект должен был охраняться гарнизоном, в состав которого входили бы все участники организации. Трудно сказать, что имел в виду Рузвельт; полагал ли он. что эти гарнизоны будут частью одной международной армии, или считал, что это будут отдельные национальные части.

Следует заметить, что в любом случае эта идея не делала особой погоды. Даже если бы это было признано реально осуществимым. на практике пришлось бы неминуемо столкнуться с серьезной проблемой: вывести стратегические объекты из-под государственного контроля можно было бы только путем сильнейшего нажима.

2. Относительно некоторых будущих территориальных притязаний Советского Союза. Президент поинтересовался у Идена, не думает ли тот, что советское правительство собирается подчинить всю Европу с помощью вооруженной силы и пропаганды. Идеи ответил. что так не думает, но в любом случае полагает, что разумно устанавливать доверительные и дружеские отношения с Советами, подготавливая почву для взаимного сотрудничества и стараясь избегать враждебности со стороны Советского Союза. Идеи добавил, что это было всегда не так-то просто сделать, поскольку советское правительство крайне подозрительно. В ходе следующей беседы Идеи затронул вопрос, касающийся будущего Германии. Как отмечает Гопкинс: «Идеи сказал, что полагает, будто Сталин настаивает на открытии второго фронта исходя из политических соображений. поскольку в случае крушения Германии ему бы не хотелось брать на себя ответственность за все случившееся в Германии и во всей остальной Европе. По мнению Идена, присутствие американской и британской армий во время крушения Германии является основополагающим принципом внешней политики Советского Союза».

Идеи сообщил Рузвельту о возможных территориальных притязаниях со стороны Советского Союза, поскольку перед самой поездкой в Вашингтон общался с Майским, советским послом в Лондоне, который подробно изложил требования советского правительства:

а) Балтийские страны. Идеи считал, что советское правительство будет настаивать на присоединении этих государств и отвергнет предложение, необходимое с точки зрения Рузвельта: прежде чем предпринимать какие-либо действия, в этих странах следует провести всенародные обсуждения. Рузвельт подчеркивал, что если нам и придется согласиться на присоединение этих государств, то следует использовать это в качестве последнего козыря в переговорах с Россией.

б) Польша. Идеи полагал, что советское правительство будет требовать часть территории, которая принадлежала Польше в 1939 году, возможно, до линии Керзона. Однако он заметил, что степень советских притязаний в этом регионе, возможно, будет зависеть от того, какое решение в отношении Польши будет принято на мирной конференции.

Кроме того, обсуждение слегка коснулось западных границ Польши. Президент с Иденом пришли к соглашению, что после войны Восточная Пруссия может войти в состав Польши. Идеи полагал, что русские согласятся с таким решением, а он пока еще не готов сообщить об этом польскому правительству в Лондоне.

Идеи считал, что Сталин к тому же готов изменить границы Силезии в пользу Польши. Благодаря этому перемещению западных границ Польша получила бы удовлетворяющее ее жизненное пространство, а Сталин, по мнению Идена, нуждался в усилении Польши.

В основном во время переговоров с Иденом президент не касался вопросов, связанных с границами. Однако отметил в отношении притязаний польского правительства в Лондоне: что следует иметь Польше, будут решать основные державы и что он не собирается на мирной конференции торговаться с поляками и другими малыми государствами.

Это замечание явилось следствием сообщения Идена о невероятной настойчивости польского правительства в изгнании; об их абсолютно нереальном представлении о послевоенном положении и влиянии Польши; об упорном желании сохранить западные границы, установленные в промежуток между двумя мировыми войнами. Идеи считал, что советское правительство не будет настаивать на приведении к власти в Польше коммунистического правительства, но был уверен, что это будет зависеть от степени популярности любого будущего правительства Польши. Следовательно, несмотря на расположение к отдельным членам правительства в изгнании, не стоило оказывать помощь существующему правительству в удержании власти. Все переговоры с Иденом, касающиеся польских проблем, были пропитаны волнением относительно того. что можно ожидать от России. Но следует заметить, что никаких мер против неблагополучного исхода предпринято не было.

в) Бессарабия. Президент согласился с Иденом, что русские имеют право вернуть себе эту территорию на границе с Румынией, поскольку на протяжении значительного времени она принадлежала России.

г) Финляндия. Президент и Идеи пришли к соглашению, что русские будут настаивать на границе, установленной в конце войны с Финляндией в марте 1940 года, и посчитали, что это правильно. Но Иден предсказал, что советское правительство потребует еще и Ханко, необходимый для обеспечения безопасности и защиты Ленинграда. Им обоим казалось, что будет трудно оспорить это требование, поскольку война показала, какой опасности подвергался этот город.

д) Югославия. Президент считал, что нелепо заставлять хорватов и сербов продолжать жить в рамках одного государства. Но Иден думал иначе; он чувствовал, что они могут и должны жить вместе.

е) Чехословакия, Румыния, Болгария, Турция и Греция. Президент и Иден пришли к общему мнению, что будущее определение границ этих стран не должно вызвать серьезных проблем.

ж) Австрия и Венгрия. Президент и Иден согласились, что это должны быть независимые государства. Австрии следует, вероятно, восстановить ее прежние границы. Иден считал, что Сталин захочет наказать Венгрию и передаст ее территорию Румынии.

з) Германия. Президенту казалось необходимым, чтобы Уоллес и Хэлл переговорили с Иденом относительно будущего Германии. Иден, в частности, сообщил Уоллесу, что, по мнению его правительства и по его личному мнению, они склонны к разделу Германии. И конечно, будет замечательно, если это произойдет добровольно. Высказывая лишь собственную точку зрения, Уоллес заявил, что только раздел Германии может положить конец немецкой угрозе. Он наметил четыре этапа, включающие передачу Восточной Пруссии, отделение Пруссии, отделение и образование двух или трех независимых государств. Разговаривая с Иденом в этот же день, Хэлл заявил, что не составил собственного мнения на тот счет. В результате было достигнуто соглашение, что разумно совершить раздел Германии, но стоит ли, в случае необходимости, производить раздел силовым путем, решено не было. Очевидно, этот вопрос следовало отложить до переговоров с русскими.

и) Китай. Президент и Хэлл сообщили Идену, что огорчились, услышав днем раньше выступление Черчилля, в котором Китай не был упомянут среди великих держав. По мнению президента, Китай мог бы контролировать Японию, а поэтому его следует усилить всеми возможными способами. Но Идеи сомневался, что Китай может самостоятельно упрочить свое положение, и полагал, что после войны там может произойти революция. Кроме того, он отметил, что «что ему не слишком нравится мысль относительно свободного передвижения китайцев по Тихому океану».

к) Остальные дальневосточные вопросы. Президент предложил вернуть Китаю Маньчжурию и Тайвань; установить опеку над Индокитаем; установить опеку над Кореей объединенными усилиями Китая, Соединенных Штатов и еще одной или двух великих держав; передать под мандат и интернационализировать японские острова.

Окончательное завершение эти предложения получили в исключительно важной Каирской декларации, провозгласившей конец Японской империи.

Все предыдущие переговоры, подобные переговорам с Иденом, относительно послевоенного переустройства носили исключительно умозрительный характер и основывались на том, что все определит будущее. Это одна из причин, почему записи этих переговоров оставляют ощущение, что они велись в вакууме. Но я думаю, что была и другая причина. Вероятные непредвиденные обстоятельства во время войны не позволяли конкретизировать обмен мнениями относительно того, что потребуется делать после победы. Нельзя считать, что только военные достижения могли повлиять на политические возможности. Этой темы коснулись только однажды, 14 марта во время обеда. Как пишет Гопкинс: «Затем мы обсудили политический результат от пребывания наших войск в Италии и сравнили его с гипотетическим результатом пребывания во Франции во время крушения Германии. Хотя президент и Идеи считали, что это не даст никакой выгоды, это было все-таки лучше, чем вообще не высадиться на континенте».

Никто не предлагал разрабатывать военную стратегию с учетом достижения политических целей. Рузвельт вообще стремился не примешивать политику к военным действиям коалиции, дабы не препятствовать ведению войны.

Вслед за переговорами с Иденом 31 марта Хэлл, подытожив все сказанное, сообщил результаты переговоров Литвинову. Таким образом, подчеркнул он, Идеи разделяет стремление американцев взаимодействовать после войны с Россией и поддерживает мнение, что американцы, русские и британцы должны сообща обуздать нарушителей спокойствия не только в собственных, но и в других странах. Хэлл всячески старался объяснить британскую стратегию «зависимых народов», основанную на надежде, что общемировое развитие коснется этих народов и пробудит их. В этот же день Государственный департамент отправил отчет о переговорах Идена послу Стэндли для вручения Молотову. Следует отметить, что не предпринималось никаких попыток сформулировать достигнутые договоренности и решения. Молотов не сказал, действительно ли он верит этому отчету или нет. Замечу, что до конца войны Рузвельт и Хэлл были крайне обеспокоены тем, чтобы русские не подумали, что они проводят какие-то секретные операции с британцами.

Следует сделать короткое послесловие к отчету Идена о прошедших переговорах. Когда спустя несколько недель Черчилль опять прибыл в Вашингтон, то внес некоторые добавления к тому, что сказал Идеи по обсуждаемым вопросам. Черчилль убежденно говорил о возможности совместного использования Соединенными Штатами и Британией баз, расположенных на территориях обеих стран; пока еще не было полной ясности с проектом «опорных пунктов». По мнению Черчилля, важным моментом являлось усиление Франции, «…чтобы в будущем между Англией и Россией располагалась сильное государство, не обладающее притягательной силой слабой страны».

Но Черчилль не оставил и мысли о разделе Германии; по крайней мере, он надеялся на отделение Пруссии от остальной части Германии.

Как бы то ни было, но все эти комментарии, касающиеся политических вопросов, имели всего лишь второстепенное значение. Приезд Черчилля в Вашингтон был связан с первоочередной задачей: обсудить вызывающие беспокойство вопросы военной стратегии в Европе и на Дальнем Востоке.

Весна 1943 года: решения конференции «Трайдент»

29 апреля Черчилль вышел к президенту с предложением об организации в Вашингтоне очередной встречи в присутствии британских начальников штабов. Рузвельт одобрительно отнесся к этой идее. В послании Сталину от 8 мая Черчилль объяснил, что цель этой миссии – «…договориться о будущих действиях в Европе после Сицилии, а также предотвратить чрезмерный уклон в сторону Тихого океана и затем обсудить проблему Индийского океана и организацию там наступления против Японии».

К этому времени Черчилль, как вытекает из его записей, пришел к окончательному выводу по двум вопросам. Во-первых, что следующим объектом, после захвата Сицилии, должна стать Италия, а во-вторых, что, в связи с относительной боеспособностью немецкой армии в Западной Европе, проведение операции вторжения через Канал в 1943 году не представляется возможным.

12 мая, в первый день конференции, известной под названием «Трайдент», пришли известия от Эйзенхауэра: в Тунисе полностью подавлено всякое сопротивление, в плен захвачено 160 000 человек, близлежащие воздушное и водное пространство полностью контролируются. Это была крупнейшая победа за весь период средиземноморской кампании. В своем выступлении Черчилль максимально использовал вновь открывшиеся возможности. Согласно его тезисам, британцы и американцы должны немедленно напасть на Италию и вывести ее из войны. По мнению Черчилля, в этом случае они могли бы ожидать грандиозных результатов.

1. Сокращалась совокупная мощь и уменьшалась обороноспособность стран Оси.

2. Итальянская армия должна была покинуть Балканы, и немцам пришлось бы либо отдать контроль над этим регионом, либо значительно увеличить находящиеся там силы.

3. Капитуляция итальянского флота открывала британским военно-морским силам путь в Тихий океан и в Бенгальский залив, что давало возможность активизации действий против Японии, в Бирме и в Ост-Индии.

4. Сардиния и Додеканесские острова могли бы использоваться в качестве баз.

5. Эти события могли заставить турецкое правительство согласиться вступить в войну.

Черчилль считал, что прекрасная возможность, позволяющая добиться этих результатов, является более чем объективной причиной для обсуждения вопроса. Он подчеркнул, что это лучшее, если не единственное решение, благодаря которому огромные силы сухопутной армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил Британии и Соединенных Штатов сосредоточатся в Средиземноморье и после захвата Сицилии могут быть использованы в оставшийся период 1943 года. В противном случае большая часть этой военной силы будет бездействовать, поскольку нехватка судов ограничивает возможности перемещения их в Британию для проведения любых операций вторжения через Канал в 1943 году, и, кроме того, возникнут серьезные проблемы с дислоцированием, переформированием и перевооружением армии. Кроме того, Черчилль утверждал, что наступление на Италию западных союзников наилучшим образом будет способствовать ослаблению напряжения на русском фронте. По его расчетам выходило, что немцы будут вынуждены перекинуть в Италию и на Балканы такое количество дивизий, значительно ослабив наступление на Восточном фронте, что это окажется гораздо эффективнее, чем вторжение через Канал союзнической армии в 1943 году.

Позже было принято решение о прекращении действий в Средиземноморье после захвата Сицилии. Рузвельт согласился, что мощь двадцати дивизий, собранных в Средиземноморье, не следует оставлять не у дел до начала операции вторжения через Ла-Манш, но план наступления на Италию, после Сицилии и Сардинии, вызывал у него определенные сомнения. Он опасался, что союзники могут надолго застрять на Апеннинском полуострове, что потребует все большего и большего количества людей и судов. Поскольку Рузвельт не хотел допустить такой возможности, он рассудил, что будет гораздо лучше занять все избыточные ресурсы в подготовке к проведению весной 1944 года крупномасштабной операции через Канал.

Черчилль не отрицал, что немцы могут оказать серьезное сопротивление в боях за Италию, но представлялось, что его это не волнует. Настроенный весьма оптимистично, премьер-министр был уверен, что итальянская кампания не потребует военных ресурсов, необходимых в будущем году для проведения операции через Канал. Он пытался убедить американцев в необоснованности их опасений, поскольку, по его мнению, кампанию можно было провести таким образом, чтобы, независимо от действий немцев, союзники были в состоянии принять решение о размерах средств, которые следует отвести под операции в Италии.

После переговоров, проходивших с 12 по 25 мая, американцам и британцам вновь удалось найти место всем своим намерениям и опасениям во взаимоприемлемой программе.

В отчете начальников Объединенного штаба, одобренном Рузвельтом и Черчиллем, содержалось три стратегических направления.

1. Действия в Средиземноморье против Италии. Эйзенхауэр должен быть готов начать наступление на Италию сразу же после захвата Сицилии и добиваться краха Италии, действуя таким образом, чтобы способствовать воздушным атакам на Западную и Южную Германию, изматывая немецкую истребительную авиацию и создавая серьезную угрозу власти Германии на Балканах.

Однако боевые действия, направленные против Италии, не должны были поставить под угрозу проведение операции по вторжению через Ла-Манш в 1944 году. Особо оговаривалось, что после 1 ноября семь из общего числа находящихся в Средиземноморье дивизий должны быть приведены в готовность для отправки в Англию, чтобы в составе основной армии вторгнуться на территорию Северо-Западной Европы. Черчилль был против этого условия; впоследствии именно принятие этого решения помешало активизации действий в Средиземноморье.

2. Операция через Канал. Было решено, что «войска и оборудование» должны размещаться в Соединенном Королевстве «с целью начала операции 1 мая 1944 года, гарантируя высадку на континенте в том месте, откуда следует начинать наступательные действия».

Кроме того, был решен вопрос о численности армии на различных этапах подготовки к нападению. С целью уменьшения немецкого сопротивления и ослабления военно-воздушных сил Германии следовало значительно увеличить размеры и количество воздушных атак.

Британцы рассматривали установленную дату нападения как ориентировочную. Они считали, что это требование будет выполнимо только в том случае, если к этому моменту удастся справиться с военно-воздушным флотом Германии, и численность немецкой армии, подразделений, находящихся на территории Франции, не будет превышать установленного максимума. Американцы, в особенности Маршалл и Кинг, не соглашались ни на какие ориентировочные даты. Они требовали точных сроков. Они отказывались продолжать концентрацию значительной части американских военных ресурсов в Британии в течение следующего года в том случае, если вторжение откладывалось на неопределенный срок.

Американцы надеялись, что смогут настоять на своем. Действительно, отчет не содержал никаких условий или ограничений, касающихся подготовки этой операции. Но британцы по-прежнему считали, что не только план подготовки, одобренный Рузвельтом и Черчиллем, но и установленная дата и окончательное решение о вторжении продолжают находиться в стадии обсуждения. Настаивая на проведении операций в других местах, они не задумывались о том, что это может задержать подготовку и выполнение операции через Канал. Проблема вновь возникла, как только приступила к работе британско-американская группа планирования («Коссак»), которая по заданию конференции «Трайдент» создавала реальный план действий.

3. Наступление на Японию. Была увеличена скорость прохождения с юго-западной стороны и предусмотрено быстрое пересечение центральной части Тихого океана (Маршалловы и Каролинские острова). Американские власти были вправе решать, какие военные ресурсы должны отводиться для проведения этих действий, но подчинялись условию: «перед тем как предпринять какое-либо действие… оно должно быть рассмотрено Объединенным штабом».

Кроме того, было принято решение обеспечить большие резервы летчиков и самолетов для организации воздушной трассы через Гималаи из Индии в Китай, для проведения воздушных операций в Китае и для оказания помощи сухопутным войскам, в особенности тем частям, которые заняты на подготовке маршрута через Бирму в Китай. Эти скромные требования не выдерживали конкуренции со стороны неотложных требований других центров борьбы.

Принятое конференцией «Трайдент» соглашение не определяло, каким образом Италия будет выведена из войны. В нем только говорилось: «…союзнический главнокомандующий в Северной Африке будет безотлагательно проинструктирован, как наилучшим образом вывести Италию из войны. Решение этого вопроса остается за Объединенным штабом».

Следовало ли проявить осторожность во время захвата Сардинии? Это, безусловно, удовлетворило бы американцев. Или следовало первым делом запланировать усиление позиции на Апеннинском полуострове? Ничто не мешало Британии воспользоваться большими возможностями. Черчилль, торопясь принять решение, которое позволит обеспечить непрерывное давление на итальянцев, предложил Рузвельту немедленно направить вместе с ним Маршалла для поездки в Алжир с целью проведения переговоров с Эйзенхауэром и другими командующими. Позже Черчилль, возвращаясь к этой поездке, с сожалением заметил Стимсону, что он, «…кажется, был просто одним местом багажа».

Черчилль с Маршаллом вместе вылетели из Вашингтона и 29 мая прибыли в штаб Эйзенхауэра. Там они встретились с генералом Бруком, начальником имперского генерального штаба, с британскими командующими в Средиземноморье – генералами Александером и Монтгомери, маршалом военно-воздушных сил Теддером и адмиралом Гуннингхэмом. По единодушному мнению британских представителей, нападение на Сардинию потребует неразумного растрачивания сил, необходимых для проведения операций в Средиземноморье. С их мнением приходилось считаться, поскольку к этому моменту Британия имела почти в три раза большую численность сухопутной армии, в четыре раза больше военных кораблей и почти столько же, сколько у американцев, самолетов. Краткое выступление Черчилля относительно наступления на Италию в целом повторяло его выступление в Вашингтоне и заканчивалось следующим утверждением: «Никакое другое действие первостепенной важности не откроет нам в этом году Европу».

Черчилль проявлял осторожность, чтобы не создалось впечатления, будто он в это время имел в виду какую-то кампанию на Балканах или даже в Северной Франции.

Во вступительной речи на конференции «Трайдент» премьер-министр проявил заметный интерес к проведению возможных операций не только в Италии, но и в других районах Средиземноморья. Неясно, имел ли он в виду организацию больших экспедиций или просто небольшие диверсионные отряды, действующие совместно с местными партизанами. Записи Черчилля, сделанные им впоследствии, также не дают ответа на этот вопрос. У присутствовавшего там адмирала Ли создалось впечатление. что Черчилль настойчиво предлагал вторгнуться на Балканы. Но если Черчилль только бросал взгляды в том направлении, то Комитет начальников штабов Соединенных Штатов будто бы воочию видел отправленные туда десять дивизий. Американцы с подозрением воспринимали изощренный подход Черчилля к выбору средиземноморской стратегии, напоминающий «кошачьи прыжки». Вот объяснение Черчилля: «Наилучший метод приобретения гибкости состоит в том, чтобы иметь детально отработанные три или четыре плана действий на все случаи жизни. Тогда намного проще переключаться с одного на другой, как бы делая кошачьи прыжки».

На конференции в Алжире некоторые американские военные были, вероятно, убеждены, что премьер-министр, несмотря на его осторожные высказывания, склоняется к проведению основной операции на Балканах.

Следует отметить, что в мае 1943 года Британия отправила первую миссию для работы с Тито. На совещании с начальниками штабов Черчилль подчеркнул исключительную важность в оказании всесторонней помощи антигитлеровскому движению в Югославии.

Эйзенхауэр, хотя какое-то время и был сторонником продолжения наступления в Южной Италии, был оставлен в резерве. Маршалл молчал. Он не оспаривал выступление Черчилля, но был против плана любой кампании в Италии, которая бы оттягивала большие силы для нападения или удержания оборонительных рубежей и задерживала подготовку вторжения через Канал. Прежде чем принять окончательное решение, Маршалл собирался переждать, чтобы посмотреть, чем закончится нападение на Сицилию, как отреагируют на него немцы, как будут идти дела на Восточном фронте. Черчилль не мог заставлять, он мог только убеждать, поскольку последнее слово оставалось за Эйзенхауэром. Однако Черчилль был твердо уверен, что добился больших успехов в этом вопросе, поскольку обнаружил, «что все хотели идти в Италию».

Переговоры в Алжире закончились 3 июня. Черчилль с Иденом улетели в Англию, а Маршалл отправился в Вашингтон.

После «Трайдента»: период напряженности и взаимных обвинений

Отношения с русскими, главным образом благодаря решению, принятому на конференции «Трайдент» относительно задержки с открытием второго фронта, опять резко испортились. Отмеченное весной добродушие к началу лета обернулось негодованием. Чтобы понять причины, вызвавшие эти изменения, следует вспомнить последствия нескольких событий, происшедших в июне и июле.

Перед началом переговоров президент принял решение о замене нашего посла в Москве. На этом месте ему хотелось видеть ревностного сторонника сотрудничества между государствами. Неизвестно, собирался ли президент возводить Джозефа Э. Дэвиса в ранг посла, но он приказал, чтобы Дэвис специальным рейсом немедленно отправлялся в Москву. В тридцатых годах Дэвис уже был послом в России, и с тех пор он считал, что население страны на редкость дружелюбное, а советские руководители – искренние и доброжелательные люди.

Дэвис вез с собой письмо Рузвельта, датированное 5 мая, Сталину. В письме объяснялось, что Дэвис направлен в Москву с одной-единственной целью – договориться о личной встрече Рузвельта и Сталина; президент стремился избежать проблем, связанных с организацией больших штабных совещаний и дипломатических переговоров. Он предлагал «неформальную и совершенно простую встречу между нами в течение нескольких дней» и считал, что у них должна состояться так называемая «встреча умов». Рузвельт рассчитывал встретиться летом, поскольку имелась вероятность, что советское наступление может уже следующей зимой привести к краху Германии, к которому следовало заранее подготовиться. Что же касалось места встречи, то рассматривалось множество вариантов. Исландия, например, была признана непригодной по двум причинам: во-первых, довольно-таки длительный перелет и для Сталина. и для Рузвельта, а во-вторых, отсутствие там Черчилля могло бы вызвать недоумение. Президент предложил встретиться либо на американской, либо на русской стороне Берингова пролива. Это должна была быть личная встреча; Рузвельт собирался прибыть в сопровождении Гопкинса, исполняющего роль переводчика и стенографиста одновременно. Их разговоры если кто и мог подслушать, так только тюлени и чайки.

Расчет Рузвельта провести переговоры со Сталиным в отсутствие Черчилля строился на нескольких соображениях. Они, безусловно. лежат в области догадок, но полагаю, находятся в пределах досягаемости. В августе прошлого года Черчилль один встречался со Сталиным в Москве, что позволило ему ближе познакомиться с маршалом; вероятно, Рузвельт понимал, что ему не хватает знаний об этом человеке. А может, таинственность, окружавшая Сталина. и его обособленность не давали президенту покоя. Страстное желание прорвать зону отчуждения совпало с политическими мотивами. В Соединенных Штатах бытовало мнение, что Черчилль оказывает слишком большое влияние на Рузвельта и в трехсторонних переговорах все решения принимает Черчилль. Личная встреча со Сталиным могла изменить это мнение и оказаться полезной для Соединенных Штатов с политической точки зрения. К тому же в этот момент президент был уверен, что он лучше договорится со Сталиным, чем Черчилль; Сталин не будет относиться к нему с такой подозрительностью, и без премьер-министра будет проще установить дружеское взаимопонимание. Президент считал, что двусторонняя встреча не должна вызвать беспокойства или тревоги со стороны Черчилля; Рузвельт уже доказал свою беззаветную преданность Британии. К тому же некоторые вопросы, которые должны были быть улажены с советским правительством, имели непосредственное отношение скорее к Соединенным Штатам, чем к Британии, и поэтому должны были быть рассмотрены двумя заинтересованными сторонами; точно так же, как Великобритания и Советский Союз рассматривали свой союзный договор.

Хэлл разделял мнение Рузвельта. Кстати, он показал это во время пребывания Черчилля в мае в Вашингтоне, когда во время одного из приступов пессимизма заявил, что, с его точки зрения. крайне важно, чтобы «два наших государства продолжали тщательный отбор лиц для переговоров со Сталиным, вытаскивая его, если можно так выразиться, из раковины, преодолевая отчужденность, скрытность и подозрительность. И так до тех пор, пока не расширится кругозор Сталина, что позволит ему увидеть реальность будущего международного сотрудничества, и наконец-то станут ясными намерения России в отношении Востока и Запада».

Если бы государственный секретарь осознал, что Сталин является хозяином и приверженцем системы, сочетающей иное видение социальной справедливости с ненавистью, он бы понял всю тщетность своих усилий.

Неудачи преследовали миссию Дэвиса с первой и до последней минуты. Посол Стэндли, поняв нежелательность своего присутствия на переговорах Дэвиса со Сталиным и Молотовым, почувствовал себя оскорбленным. Дэвис подверг американских корреспондентов, аккредитованных в Москве, суровой критике за нападки в адрес советского правительства, граничащие с предательством, и раздувание целого события из любой незначительной оплошности, что вызвало бурю негодования. По мнению сотрудников нашего посольства, обед, устроенный Сталиным 23 мая в честь приезда Дэвиса, оказался одновременно унылым и смешным. Русские старались казаться приветливыми, но явно скучали. Дэвис произнес длинную речь о величии советской армии, руководителей страны, советских людях и предложил оставить Сталинград в руинах, как памятник немецким злодеяниям, а в пяти или десяти милях вверх по реке построить новый город. После обеда Дэвис показал документальный фильм «Дипломатическая миссия в Москве», повествующий о его деятельности в качестве посла. Присутствовавшие при этом американцы отметили, что хозяева смотрели фильм с «мрачным любопытством».

Но, несмотря на это, приезд Дэвиса должен был, по мнению президента, сыграть свою роль. 22 мая советское правительство объявило о роспуске Коминтерна. Вероятно, это было решено несколько раньше, но поскольку было объявлено в период пребывания Дэвиса в Москве, то подорвало к нему доверие.

В ответе, сообщенном Сталиным Дэвису (26 или 27 мая) для передачи Рузвельту, говорилось о том, что Сталин разделяет желание Рузвельта организовать встречу, но не может с уверенностью сказать, когда она состоится. Сталин объяснил, что этим летом ожидает новое немецкое наступление на Восточном фронте; советские армии готовятся к нему, но испытывают нехватку самолетов и авиационного топлива. Сталин сообщил, что нельзя предвидеть, какие меры придется предпринимать России, но частично это будет зависеть от того, насколько быстрыми и активными окажутся англо-американские действия в Европе. Хотя Сталин согласился с президентом, что их встреча должна состояться в скором времени, точного ответа все-таки не последовало. Принимая во внимание надвигающуюся опасность, Сталин не мог в июне покинуть Москву и считал, что встреча может состояться в июле или в августе. Он одобрительно отнесся к предложению президента о личной встрече в присутствии всего лишь нескольких советников.

Сразу же по возвращении в Вашингтон Дэвис доложил обо всем Рузвельту. В послании от 5 июня Рузвельт поблагодарил Сталина за сердечный прием, оказанный Дэвису, и выразил удовлетворение, обнаружив совпадение взглядов по всем вопросам.

Но этот обмен любезностями вскоре подвергся суровому испытанию, когда в тот же день или днем позже Сталин получил совместное послание Рузвельта и Черчилля, из которого узнал о военных планах, принятых на прошедшей в Вашингтоне конференции.

Президенту и премьер-министру стоило большого труда составить это послание. Одной из возможных причин была та, что основная стратегия, в соответствии с принятым согласно плану «Трайдент» решениям, состояла из нескольких разделов. Другая, возможно, заключалась в следующем: они заранее предвидели, что Сталин не придет в восторг от этого послания, и пытались найти такую форму изложения, которая покажет все преимущество выбранной стратегии. Кроме того, вполне возможно, что у Черчилля с Рузвельтом были небольшие расхождения относительно выполнения достигнутого соглашения и каждый в послании к Сталину пытался склонить его на свою сторону.

Черчилль рассказал, как в Вашингтоне они с Рузвельтом до тех пор вносили поправки в текст послания, пока их каракули уже стало невозможно разобрать.

После окончания конференции глубокой ночью они все еще были не довольны текстом письма. Тогда Черчилль предложил, что он попробует на следующий день составить текст во время полета в Алжир и отправит результаты своих усилий президенту. Черчилль посчитал, что президент с облегчением воспримет его идею. Как было условлено, генерал Маршалл прибыл вместе с Черчиллем в штаб Эйзенхауэра. Президент поинтересовался, почему бы Маршаллу не полететь вместе с премьер-министром, чтобы во время полета продолжить обсуждение послания Сталину. Пролетая над Атлантикой, они в конце концов закончили письмо. Черчилль оказал доверие Маршаллу, назвав его «собранием проектов». Получив одобрение британского штаба, послание было отправлено президенту. Рузвельт внес только одно незначительное изменение, после чего со специальным курьером отправил письмо Сталину. В нем был правдиво изложен принятый план военных действий.

Ответ от Сталина пришел 11 июня. Он выразил серьезное недовольство решением о быстром выводе Италии из войны, тогда как операция через Канал отодвигалась уже на 1944 год. С его субъективной точки зрения, решение, принятое Соединенными Штатами и Великобританией, было крайне неудачным. Сталин пытался воздействовать на них различными методами, в том числе и методом убеждения, но ничто не могло поколебать упорное желание союзников дождаться необходимого момента, чтобы предпринять попытку вторжения через Канал. В довольно жесткой форме Сталин приводил серьезные аргументы в защиту вторжения в 1943 году. Это было первое послание из июньской переписки Сталина и Черчилля, в котором каждый, убежденный в собственной правоте, настаивал на своей точке зрения.

К сожалению, усилия, потраченные на поиски неопубликованной переписки, были потрачены впустую, поэтому читателю придется положиться на впечатления, полученные Шервудом от поверхностного знакомства с документами Гопкинса, и подтверждающие их описания посла Стэндли.

По-видимому, в одном из июньских посланий (по мнению Шервуда) Сталин вспоминает все обещания, которые давались ему в отношении открытия второго фронта, и заканчивает его словами, что «это можно расценивать только как преднамеренную недобросовестность со стороны западных союзников».

Были тут же забыты и признательность за разгром Германии во время североафриканской кампании, и бомбардировки Германии, и распыление немецких усилий по отражению незапланированных действий западных союзников. Один из ответов Черчилля, отправленный без согласования с Рузвельтом, опять же по свидетельству Шервуда, был «убийственный», а по словам Стэндли, «раздраженный».

В это же самое время, когда происходил обмен мнениями со Сталиным, премьер-министр во время обеда (25 июня) доверительно сообщил Гарриману, что усилия президента по организации встречи со Сталиным вывели его, Черчилля, из равновесия. Вне всякого сомнения, он был искренне убежден, что для принятия согласованных решений по общим военным и послевоенным вопросам необходимо присутствие всех трех глав государств. Черчилль опасался, что Рузвельт и Сталин будут поддерживать собственные ошибочные идеи, в особенности относительно операции по вторжению через Ла-Манш, и смогут договориться о проекте, способном нанести вред Англии. Он мог, конечно, волноваться по этому поводу, хотя, судя по имеющимся записям, Рузвельт полностью поддерживал позицию Черчилля в переговорах со Сталиным. Так, 20 июня, в связи с отправленным в этот день Черчиллем посланием, объясняющим оборонительную стратегию союзников, президент сообщил Сталину, что «премьер-министр телеграфировал вам, получив мое безусловное согласие».

Черчилля, вероятно, слегка волновала мысль, что его положение может пошатнуться в собственной стране. Но, несмотря на тревожные мысли, Черчилль откровенно сказал Гарриману, что если президент один отправится на встречу со Сталиным, то он с пониманием, безо всяких обид, воспримет его решение.

Но уже на следующее утро его живой ум попытался отыскать более приемлемый путь. Черчилль написал послание Рузвельту, в котором отговаривал его от предполагаемой встречи. Затем обговорил текст послания с Иденом, показал его Гарриману, по мнению которого, послание прекрасно выражало точку зрения Черчилля, и отправил Рузвельту. Неизвестна точная дата отправки; предположительно, 26, 27 или 28 июня.

В послании Черчилль предлагал, чтобы для обсуждения спорных вопросов перед встречей Рузвельта со Сталиным или трехсторонней встречей сначала встретились министры иностранных дел, Идеи, Молотов и Хэлл.

Затем, спустя несколько дней, рассмотрев спорные вопросы, в которых союзники потерпели поражение, Черчилль решил, что бессмысленно продолжать эту «грубую» дискуссию со Сталиным. С легким сожалением, поскольку он понимал, что Сталин надеялся на вторжение, премьер-министр прямо заявил, что всегда предупреждал о том, что действия западных союзников будут зависеть от военной ситуации и не должны приводить к бесполезному кровопролитию.

Одновременно с резким ответом относительно откладывания второго фронта советское правительство выразило недовольство действиями союзников в Северной Африке. Советское руководство переживало из-за отсутствия полной информации о происходящих там событиях. Для того чтобы понять будущую причину разногласий между основными членами коалиции, необходимо рассмотреть (конечно, вкратце), во-первых, изменения в организации и статусе французских группировок, продолжающих войну против Германии, которые могли на законном основании говорить от имени преобразованной Франции, и, во-вторых, сложные в прошлом взаимоотношения между советским правительством и движением «Свободная Франция» под руководством генерала де Голля.

Разные авторы достаточно полно описывали запутанные отношения различных французских группировок с правительствами Америки и Британии на ранней стадии. Поэтому я коснусь их только для того, чтобы сохранить целостность повествования.

В Северной Африке американские власти оказывали поддержку генералу Жиро в соответствии с секретным соглашением, заключенным между Рузвельтом и Жиро в Касабланке, на которое после пересмотра согласились британцы. Соединенные Штаты и Британия всячески препятствовали стремлению движения «Свободная Франция», руководимому де Голлем, взять на себя руководство вооруженными силами Франции и административные функции в Средиземноморье. Несмотря на поставки оружия воюющим в самом центре Африки частям «Свободной Франции», американское правительство упорно сопротивлялось стремлению французов к независимости. Требования де Голля посчитали ошибочными, его вклад в войну незначительным, а его амбиции опасными. Кроме того, Рузвельт и Хэлл холодно относились к идее какой-либо централизации французской власти. Как объяснял Хэлл Идену во время визита в Вашингтон в марте 1943 года, их позиция такова, что «…сейчас не должно быть установлено никакой высшей политической власти для руководства французами. Не следует создавать временное правительство, проводить реорганизацию, любые политические действия должны быть сведены до минимума, диктуемого необходимостью».

Следует задаться вопросом, не рассматривал ли де Голль американскую стратегию как оппозиционно настроенную в отношении сплоченной и могущественной Франции. Несмотря на отказ вернуть обещанные территории, британское и советское правительства в 1940-м и 1941 годах в соглашениях со «Свободной Францией» давали обещание способствовать «…восстановлению полной независимости Франции».

Американское правительство не заключало договора с де Голлем по этому вопросу. Робер Мерфи, впоследствии американский консул в Алжире, руководивший действиями, обеспечивающими безопасность взаимодействия французских сил с американо-британскими силами, высадившимися в Северной Африке, в письме к Жиро от 2 ноября 1942 года, определявшем условия, на которых Жиро принимал командование над французскими силами на стороне союзников, писал: «…что касается заявлений, сделанных в различных случаях Рузвельтом, и обязательств, взятых как американским, так и британским правительствами, то в моем понимании вам должно быть обеспечено восстановление Франции, гарантирована независимость, былое величие и возврат довоенных территорий, как в Европе, так и за ее пределами. Это является одной из военных задач антигитлеровской коалиции. Совершенно ясно, что как можно скорее должен быть восстановлен суверенитет Франции над всеми территориями, метрополиями и колониями, над которыми в 1939 году развевался французский флаг. Правительство Соединенных Штатов рассматривает Францию в качестве союзника».

Это письмо было одобрено Эйзенхауэром.

Я не уверен, но оно, похоже, было представлено на рассмотрение Объединенному штабу и президенту. В докладе Эйзенхауэра Объединенному штабу от 8 ноября, после первых переговоров Эйзенхауэра с Жиро, говорится, что они с генералом Кларком «…уговорили Жиро поддержать нас, принимая в расчет предварительно оговоренные условия и на основании заверений в том, что президент признает суверенитет и территориальную целостность Франции».

В одном из пунктов соглашения между Рузвельтом, Черчиллем и Жиро говорилось, что «форма отношений между Францией и Соединенными Штатами Америки, послевоенные выводы на основании совместной борьбы Франции и Соединенных Штатов против Германии… определены в письмах, которыми обменялись перед высадкой консул Р. Мерфи, от лица президента Рузвельта, и Жиро».

Де Голль, похоже, не использовал эти заверения, данные Жиро, в качестве аргументов в переговорах с правительством Соединенных Штатов.

В свою очередь, правительство Британии продолжало поддерживать де Голля и благосклонно относилось к его концепции единовластия, которая могла выражать интересы Франции и направлять ее действия по всему миру. Впрочем, это не мешало британцам, когда они считали нужным, выступать против де Голля или игнорировать его.

В начале июня две основные группы Сопротивления объявили, что они объединяются во вновь образованный Французский комитет национального освобождения во главе с сопредседателями де Голлем и Жиро. Комитет провозгласил себя «центральной властью Франции». Это было всеохватывающее притязание на власть. «Комитет, – говорилось в их заявлении, – руководит всеми военными действиями Франции. Следовательно, суверенитет Франции распространяется на все территории, не занятые врагом. Комитет принимает на себя управление и защиту интересов Франции во всем мире; узурпирует власть над территориями, наземными, морскими и воздушными силами, которые до настоящего времени подчинялись Французскому национальному комитету и главнокомандующему». Далее в заявлении говорилось, что «комитет передаст свои полномочия временному правительству, сформированному в соответствии с законами республики, как только будут освобождены территории метрополии или. в крайнем случае, после окончательного освобождения Франции».

После консультации с Черчиллем Рузвельт и Хэлл решили признать это соглашение и известили об этом французов. Выступая 8 июня в палате общин, Черчилль, поясняя принятое решение, объявил, что впредь британское правительство будет иметь дело с комитетом, и добавил, что «серьезный вопрос будущего – признание комитета в качестве законного представителя Франции. Правительствам Британии и Соединенных Штатов придется рассмотреть этот вопрос. Но если все пойдет хорошо, я должен быть уверен, что решение, удовлетворяющее всех участников, будет вскоре достигнуто».

Соглашение явилось реальной причиной для объединения всех французских фракций и способствовало решению военных проблем. Теперь просто подразумевалось, что между собой они могут продолжать бороться, но уже сидя вокруг стола, а не находясь на большом расстоянии друг от друга. Первый серьезный вопрос заключался в том, должно ли быть позволено Жиро, как главнокомандующему. продолжать осуществлять руководство французскими вооруженными силами, или же он должен подчиняться приказам комитета. Суть обсуждения заключалась в том, что де Голль, так или иначе, собирался взять на себя руководство вооруженными силами, делая первый шаг к объединению военных и гражданских дел. На этом пути де Голль прибегнул к избитому, но сделанному из лучших побуждений приему, пригрозив уйти в отставку.

В это же время была завершена работа над планами высадки союзников на Сицилии, и в ближайшем будущем вставал вопрос о кампании в Италии. В связи с предстоящими операциями Эйзенхауэр понимал, что должен быть уверен в надежности личного состава военных баз в Северной Африке и рассчитывать на поддержку французских сил под командованием Жиро, которым мы поставляли вооружение. Американское правительство откровенно заявило де Голлю, что не согласится со смещением Жиро с должности главнокомандующего военных сил в Северной Африке. Вот что говорилось в послании президента от 17 июня в адрес Эйзенхауэра относительно полномочий де Голля, Жиро и других членов комитета: «Позиция этого правительства состоит в том, чтобы во время оккупации Северной Африки под любым предлогом не допустить нас к управлению французской армией, которая не подчиняется главнокомандующему союзнических войск. У нас должен быть кто-то, кому мы полностью и безоговорочно доверяем. Мы бы ни при каких обстоятельствах не продолжили вооружение армии, если бы не были полностью уверены в ее готовности содействовать нам в военных операциях. Кроме того, мы не заинтересованы в формировании такого правительства (или комитета), которое позволяет себе указывать, что до тех пор, пока французы сами не выберут себе правительство, они будут руководить Францией. Когда мы войдем во Францию, они получат гражданское правительство, в полном согласии с французским суверенитетом…»

Второе условие президента заключалось в том, что контроль над Дакаром и Западной Африкой должен сохраняться за подразделениями, независимыми от де Голля из-за важности этих мест для проведения операций в Южной Атлантике и в Южной Америке.

Черчилль, его военные и гражданские советники также настаивали на необходимости этих условий, хотя в этот момент не были готовы, как Рузвельт, порвать с де Голлем, который в июне 1940 года выступил вместе с Англией против немецкой угрозы.

Несмотря на бурное негодование со стороны де Голля и его отказ подчиниться, 19 июня Эйзенхауэр представил ему совместные американо-британские условия. Двухнедельные перестановки у французов закончились 22 июня такой договоренностью. Жиро сохранял командование французскими силами в Северной и Западной Африке, а де Голль в остальных частях империи. Неожиданное заявление генерал-губернатора Западной Африки Бойсона об отставке, против которой настойчиво возражал Рузвельт, перебросило этот командный пункт в сферу влияния де Голля.

Макмиллан и Мерфи, британский и американский политические советники в Северной Африке, сделали вывод, что это новое соглашение соответствует указанию президента Эйзенхауэра и в этих обстоятельствах можно надеяться на благоприятный исход. Они рекомендовали согласиться с ним, но подчеркнули, что реальное единство не будет достигнуто, как показал случай, и не должно создаваться иллюзий относительно решимости де Голля управлять ситуацией. Американское и британское правительства придерживались заявления Эйзенхауэра, что, согласно договору, пока идут бои в Италии, французские силы в регионе будут подчиняться его приказам и распоряжениям. Они позволили французским антагонистам продолжать борьбу за осуществление контроля над верховным командованием и за политическое превосходство без прямого вмешательства. Французы возобновили прием членов в новый комитет, а для этого должны были поддерживать определенный характер взаимоотношений.

За развитием событий с интересом наблюдало советское правительство. Стоит упомянуть, что в прошлом советское правительство поддерживало активную связь с де Голлем. Как только Германия в июне 1941 года напала на Россию, де Голль протянул руку Советам под тем предлогом, что «…прежде чем философствовать, надо жить, то есть побеждать. России предоставляется возможность сделать это. В то же самое время ее присутствие в лагере союзников бросает сражающуюся Францию, как противовес, против англичан, которых я собирался использовать».

Несмотря на обвинения в свой адрес от движения «Свободная Франция», советское правительство с жаром ухватилось за полученное предложение. В сентябре 1941 года они обменялись письмами, в которых признавалось руководство де Голля и давались обещания относительно общей борьбы. Позже, в соответствии с сентябрьским соглашением 1941 года между де Голлем и Советским Союзом, советское правительство отозвало Богомолова, своего посла в правительстве Виши, и направило его в качестве представителя в комитет «Свободной Франции» в Лондон. Де Голль направил в Москву для налаживания контактов сначала военного представителя, генерала Пети, а затем, в феврале 1942 года, политического представителя комитета, Гаро, для налаживания отношений с Министерством иностранных дел Советского Союза.

Беседы де Голля и Молотова во время пребывания советского министра иностранных дел в Лондоне в мае-июне 1942 года на переговорах по условиям соглашения с Великобританией были важной дипломатической миссией. Как пишет де Голль в своих мемуарах: «Мы с советским министром иностранных дел достигли соглашения в том, какие действия в ближайшем будущем должны предпринять его правительство и Национальный комитет. „Свободная Франция“ должна заставить американских и британских союзников как можно скорее открыть второй фронт в Европе. Одновременно она должна оказать содействие путем дипломатических переговоров и публичных выступлений и покончить с долговременной изоляцией Советской России. Со своей стороны, Россия должна оказывать нам поддержку в Лондоне и Вашингтоне в наших усилиях по восстановлению единства империи… Франция и Россия договорились, что в дальнейшем будут совместно работать над формированием будущего мира».

Таким образом, советское правительство, в то время как американское и британское правительства все еще были против, всенародно признало за комитетом де Голля право представлять Францию. В опубликованном 27 августа заявлении говорилось о признании Французского национального комитета, который является «…представителем национальных интересов Французской Республики и руководит всеми французскими патриотами, борющимися с гитлеровской тиранией, и в связи с этим произвести замену полномочных представителей».

Эти отношения с де Голлем не удержали Сталина ни от последующей сделки с Дарланом в Северной Африке, ни от решения задействовать генерала Жиро в качестве командующего французскими вооруженными силами, но «Свободная Франция» все еще использовалась Советами в качестве хлыста, погоняющего союзнические усилия на западе. Ни Сталина, ни де Голля, казалось, не смущала некоторая двуличность их союза.

В первые месяцы 1943 года, во время непрекращающейся борьбы между двумя французскими фракциями, представители «Свободной Франции» в Москве выливали потоки жалоб и подозрений на советских чиновников. Американцы и британцы не прикладывали никаких специальных усилий, чтобы держать Москву в курсе склок. происходящих между французскими фракциями – находящейся у власти и оппозиционной. Но, когда между французскими фракциями наметилось соглашение, британское правительство приступило к консультациям с советским и американским правительствами относительно возможности выработки общей позиции новой объединенной власти Франции. Советское правительство стремилось к немедленному признанию новой власти. Американское и британское правительства, по вполне объяснимым причинам, хотели выждать до тех пор, пока Эйзенхауэр не убедится, что за Жиро сохранится фактическое командование французскими вооруженными силами в Северной Африке. И хотя в это время Черчилль защищал принятые на конференции «Трайдент» решения от нападок Сталина, он все-таки отправил Сталину жесткое послание в отношении французской власти, приблизительно такого содержания: «Начиная с Алжира де Голль боролся за получение фактической власти над французской армией. Никто не может быть уверен, как он поведет себя и будет ли доброжелательно настроен к нам, если получит власть. Мы с Рузвельтом считаем, что де Голль может поставить под удар базы и коммуникации армий, которые должны участвовать в операции на Сицилии. Это неоправданный риск».

В ответе от 26 июня Сталин посчитал доводы в защиту затягивания признания Франции необоснованными. Однако, заявил он, учитывая требование британского правительства и выполнение им обязательств не предпринимать никаких действий без проведения предварительных консультаций, «…советское правительство готово удовлетворить пожелания британского правительства». Этот вежливый ответ заканчивался надеждой, что Черчилль «…примет во внимание интерес Советского Союза в отношении Франции и воздержится от передачи информации, полученной от советского правительства и необходимой для принятия соответствующих решений».

В этот же день, 26 июня, Майский, советский посол в Лондоне, объяснил Винанту, что его правительству хотелось бы немедленно отправить Богомолова (советского посла при правительстве в изгнании в Лондоне) дней на десять в Алжир для выяснения ситуации. Британское министерство иностранных дел дало понять Майскому, что это прерогатива Французского комитета национального освобождения и Эйзенхауэра. По мнению американского посольства, это посещение могло внести новый и, возможно, нежелательный нюанс в пока еще затруднительную ситуацию. Идеи пояснил Винанту, что они с Черчиллем рассматривают советский запрос как одну из военных задач и предлагают принять совместное с американцами решение, какой ответ следует дать советской стороне. 29 июня Винант получил инструкцию передать Идену, что американское правительство придерживается такой же точки зрения в отношении этого вопроса и предлагает объяснить Майскому, что, хотя Эйзенхауэр будет рад предоставить любую информацию, все-таки будет лучше, имея в виду общие военные интересы, отложить визит Богомолова в Алжир. Спустя несколько дней, 2 июля, Молотов пожаловался на это послу Стэндли. Советский премьер-министр опять принялся доказывать, что советское правительство не знает, что происходит в Северной Африке, и не понимает, почему нельзя послать туда своего представителя. Советский поверенный в делах в Вашингтоне допытывался у Хэлла о причинах отказа. Государственный секретарь откровенно объяснил ему, что американское и британское правительства опасаются, что неожиданное появление советского дипломатического представителя в Северной Африке в этот критический момент может внести разлад в отношения с Францией и помешать приближающемуся вторжению в Италию. Советское правительство решило подождать до окончания операции на Сицилии.

В тот момент все три члена коалиции почувствовали необходимость положить конец ссорам. Когда впоследствии Шервуд читал записи Гопкинса, рассказывающие о периоде разногласий в июне-июле, они напомнили ему обстановку перед подписанием пакта Молотовым и Риббентропом в августе 1939 года, когда вновь возникла опасность русско-германского союза.

Кто мог с уверенностью сказать, действительно ли Сталин и его советники рассматривали возможность продолжения союза с Западом? В некоторых журналистских статьях упоминаются отдельные секретные инициативы Москвы и косвенные попытки выяснить, что могло из этого получиться. Хотя найденные мною документы содержат только намеки и незначительные детали, не имеющие достаточных оснований для того, чтобы подвергнуться историческим исследованиям. Советский Союз искренне возмущался действиями Запада, но это чувство не было глубоким и, кроме того, сдерживалось перспективой окончательной победы в союзе с Западом. Я уверен, что в тот период военная коалиция сплотилась еще крепче, но только до той поры, пока между союзниками не встала победа.

ЧЕТВЕРТЫЙ ПЕРИОД

Лето и осень 1943 года: крах Италии и последовавшие за этим проблемы

После Сицилии: решения Квебекской конференции («Квадрант»); август 1943 года

Вторжение на Сицилию началось 9 июля. Вопрос о том, что делать дальше, был пока не решен. После проведения консультаций в Алжире, желая сохранить условия, установленные для операции «Оверлорд», Эйзенхауэр должен был действовать осмотрительно: его армии предстояло попытаться захватить Сардинию или высадиться в Калабрии, неподалеку от «носка сапога», западной оконечности Апеннинского полуострова. По мнению Черчилля, стоило действовать более энергично; ведь сражение на Сицилии доказало, что даже на собственной территории итальянцы показали себя слабыми противниками. Ему казалось, что достаточно одного мощного удара, чтобы вывести Италию из войны и тем самым отрезать Германию от Средиземноморья. Черчилль не собирался позволить русским запугать себя или американцев и заставить его отказаться от рассмотрения столь блестящей возможности. Премьер-министр поставил в известность, что в 1943 году будет заниматься исключительно захватом Рима. Как говорится в письме от 16 июля, отправленном Черчиллем генералу Смиту, «мы не только должны взять Рим и продвинуться как можно дальше на север Италии, но должны протянуть правую руку помощи патриотам на Балканах… Я уверен в благополучном исходе и не остановлюсь ни перед чем, чтобы добиться согласия наших союзников. Если это не удастся, у нас вполне достаточно сил, чтобы действовать самостоятельно».

В период с 15 по 19 июля в Лондоне находился Стимсон. Черчилль приложил немало усилий, чтобы Стимсон разделил его точку зрения в отношении главных военных результатов, которых можно было бы достигнуть в Италии, и попытался убедить в необходимости следующего решительного и мощного наступления. Черчилль не видел смысла в том, чтобы просто переправиться к «носку» или «пятке» Италии. Его мысль выражалась вопросом: «Почему, подобно жуку, надо ползти от лодыжки до бедра? Давайте ударим по колену».

Черчилль открыто заявлял, что дальнейшее продвижение из Рима будет возможно только в том случае, если выпадет исключительный случай. Идеи, однако, советовал перенести войну на Балканы и в Грецию. Стимсон пришел к заключению, что предложенная ими программа может сорвать операцию через Канал. Премьер-министр откровенно признался, что, поскольку военные советники не смогли представить ему на рассмотрение более удачной альтернативы, он остается верен своей позиции относительно операции через Канал. Черчилль особо подчеркнул, что операция будет возможна, «только когда британцы и американцы решат, что наступило подходящее время и благоприятные условия для вторжения через Ла-Манш, а не грубые русские скажут им об этом, поскольку он действительно боится, что операция может обернуться бедствием – Канал будет заполнен трупами наших людей».

Тем временем Эйзенхауэр удивил британцев, предложив высадиться на двести миль выше по берегу, в заливе Салерно, рядом с Неаполем. Президент и Объединенный штаб одобрили это предложение. С этой целью они согласились увеличить армию Эйзенхауэра на 66 000 человек. Это были все силы, которые они намеревались разместить в Средиземноморье, поэтому отказались пойти навстречу желанию Британии и прислать еще 50 000 человек. Американцы жестко настаивали на выполнении условия, определенного конференцией «Трайдент», что после захвата Сицилии часть воздушных и морских частей должна быть выведена из Средиземноморья, а после 1 ноября еще семь дивизий должны быть переведены из Средиземноморья в Англию для подготовки операции «Оверлорд». Черчилль старался, как мог, но американцы были непреклонны. Не трудно понять почему. В конце июля только одна американская дивизия находилась в Соединенном Королевстве, а большая часть американских трансатлантических кораблей занималась доставкой всего необходимого для операций в Средиземноморье. Успешно продвигалась кампания на Сицилии, а эти вопросы так и оставались нерешенными. 25 июля Муссолини был смещен с должности главы правительства. Британцы решили, что это событие предоставляет им серьезный шанс для удачной высадки в Италии; теперь напуганные итальянцы гораздо быстрее и охотнее согласятся выйти из войны. В дальнейшем обсуждение происходило в предвкушении капитуляции Италии, но было непонятно, что предпримет Германия, чтобы удержать свои позиции в Италии.

Британия, однако, надеялась, что в случае оккупации Италии ей достанутся удобные порты и летные поля, пригодные для проведения крупномасштабных операций, поэтому немцы не будут пытаться сражаться южнее Рима, а отойдут на равнины Ломбардии. Эта надежда основывалась на убеждении, что, в отличие от господствующего положения Соединенных Штатов и Британии в воздухе, немцы испытывают нехватку транспортных средств для передвижения в горной местности, а потому не смогут удержаться на юге.

В действительности 26 июля новая немецкая армейская группировка, состоящая из восьми дивизий, под командованием Роммеля, двинулась из Франции, Тироля и Каринтии на север Италии. Они были посланы, чтобы не допустить потери этой территории, и встали позади немецких армий, располагавшихся южнее. Несмотря на мощные и сосредоточенные бомбовые атаки союзников по немецким коммуникациям, немцам удалось удержать до 1944 года оборонительную линию южнее Рима.

И все это время советские руководители постоянно напоминали американцам и британцам о том, что ожидают от них. Пресса и радио перемежали упреки в адрес Рузвельта и Черчилля в том, что они не держат торжественных обещаний, с заявлениями, что нет никаких серьезных причин для откладывания вторжения через Ла-Манш. Американское посольство в Москве было склонно считать, что это возмущение может преследовать как политические, так и военные цели: ослабить американо-британское единство и, вероятно, подготовить основу для ужесточения требований международной политики.

По инициативе Черчилля было принято решение о встречи Черчилля, Рузвельта и начальников штабов для очередного рассмотрения международной стратегической программы. В результате в Квебеке с 14 по 24 августа прошла конференция под кодовым названием «Квадрант».

Пока Черчилль с делегацией пересекали Атлантику, президент и Комитет начальников штабов США приняли решение настоять на выполнении обещания относительно плана вторжения через Канал. Они были, как никогда, убеждены, что только таким путем можно одержать окончательную победу над Германией. Кроме того, американцы решили, что примут на себя руководство этой операцией, и собирались провести ее под командованием Соединенных Штатов. Фактически они решили возражать против любого наступательного плана в Италии. С этим решением Комитет начальников штабов Соединенных Штатов отправился в Квебек, где 14 августа начались переговоры между представителями штабов, а позже к ним присоединились Рузвельт и Черчилль.

Пока Черчилль находился в Канаде и Соединенных Штатах, во время официальной части конференции и в течение трех последующих недель, события в Италии приняли драматический поворот. Правительство Бадольо, пришедшее на смену режиму Муссолини, отправило союзникам сообщение, что хочет перейти на их сторону; начались переговоры о капитуляции. Сицилия была окончательно захвачена. Эти события, безусловно, повлияли на ход переговоров в части стратегии, и поскольку влияние их на ход войны и условия по поддержанию мира было значительно, то об этом я расскажу подробнее несколько позже. Собравшиеся в Квебеке военачальники оценили военную обстановку, имеющиеся в наличие ресурсы и позиции некоторых членов Оси. Принятые на конференции решения определили будущее рассредоточение сил, области боевых действий, операции внутри каждой из областей и общую картину.

Квебекская конференция одобрила план операции вторжения двадцати девяти дивизий через Канал 1 мая 1944 года, что соответствовало решениям, принятым на конференции «Трайдент». Разработчикам было приказано рассчитать масштабы операции.

Но, давая согласие, Черчилль предупредил, что решение может быть пересмотрено в том случае, если к моменту начала операции перспективы окажутся более неблагоприятными, чем ожидалось. Его согласие зависело от трех факторов. Во-первых, к моменту начала вторжения должно было произойти резкое сокращение мощи немецкой истребительной авиации в Северо-Западной Европе. Во-вторых. к этому времени в Северной Африке должно было находиться не более двенадцати мобильных немецких дивизий. В-третьих, следовало решить проблему сосредоточения значительных сил на английском берегу Ла-Манша, подверженном приливам и отливам.

Кроме того, Черчилль и его военные советники противились желанию американцев предоставить преимущественное право проведению подготовки к вторжению относительно всех промежуточных действий на европейско-средиземноморском театре. Но после проведения трехдневных непрерывных штабных переговоров британцы согласились, что при любых обстоятельствах проведение операции «Оверлорд» будет являться гарантом успеха, даже в случае быстрого завершения операций в Средиземноморье. По выражению Стимсона: «С этого момента развитие операции „Оверлорд“ определяло прямой путь к успеху».

Мало-помалу пришли к выводу, что предпочтительнее провести высадку недалеко от Неаполя и, двигаясь вперед, оккупировать Рим. чем захватить Сардинию и Корсику и, если получится, Додеканесские острова, а затем, в соответствии с операцией «Оверлорд», высадиться в Южной Франции, между Тулоном и Марселем.

Однако постоянный дефицит судов, в особенности десантных. ограничивал и сдерживал развитие этих действий в Средиземноморье. Чрезмерные требования американских военно-морских сил и генерала Макартура для проведения рискованных операций в Тихом океане вызывали негодование британских начальников штабов, считавших безумием отвлекать в такое время ресурсы для проведения необоснованных авантюр.

Кроме этого, на конференции впервые было уделено внимание войне с Японией. Фактически этот вопрос вызвал более горячие дискуссии, чем европейские военные вопросы. В заключительном отчете Объединенного штаба провозглашалось, что «после разгрома Германии все разрабатываемые операции должны быть направлены на возможно скорое поражение Японии. При планировании следует принимать в расчет, что вся операция должна уложиться в двенадцать месяцев».

Удалось запланировать и утвердить важные десантные, воздушные и морские операции в центральной и юго-западной части Тихого океана. Макартуру разрешили продолжить продвижение в сторону Филиппин. Военно-морской флот получил санкцию на проведение операций у островов Гилберта, Маршалловых и Марианских, в надежде достигнуть островов Рокас, порога Японии, весной 1944 года. Средства для проведения этих операций, особенно военно-морских, были предоставлены в первую очередь. Британия весьма неохотно дала свое согласие, полагая, что было бы намного лучше ограничить действие в этих районах, а отведенные на них средства с большей пользой употребить в Европе.

С целью возобновления транспортного пути были созданы условия, ранее намеченные в «Трайденте», для начала наступления в феврале 1944 года в Северной Бирме. Несмотря на нелюбовь Черчилля к проведению любых наземных операций в этой высокогорной стране, покрытой джунглями, и явное предпочтение, которое он отдавал высадке в Голландской Ост-Индии или на Малайе, план тем не менее был одобрен. Кроме того, были подготовлены условия для существенного увеличения пропускной способности воздушного пути над Гималаями в Китай и для организации в Китае авиабаз для «летающих крепостей „В-29“, только что запущенных в производство. Эти и многие другие принятые программы, помимо всего прочего, имели особое значение для расширения действий в Китае и для Китая. Это был ответ на отчаянные предупреждения Чан Кайши, что китайское сопротивление может быть сломлено. Однако впоследствии, в связи с требованиями других военных театров и из уважения к британской точке зрения, большая часть этих операций была отложена или сокращена.

Основные моменты утвержденного плана наступательных операций были изложены в совместном послании Рузвельта и Черчилля. отправленном сразу же по окончании конференции. В течение нескольких последних дней работы конференции они оба равнодушно воспринимали критику в свой адрес со стороны Сталина (об этом еще будет рассказано) в отношении определения условий капитуляции Италии. Нет сомнений, что больше всего Сталина интересовали те разделы отчета, которые относились к вторжению через Канал. Ему объяснили, что бомбардировочные наступления будут продолжаться в быстро увеличивающемся масштабе; для проведения операции в течение ближайших месяцев в Соединенном Королевстве будет осуществляться концентрация американских вооруженных сил; таким образом, будет создана объединенная американо-британская армия, объединенная армия будет постоянно усиливаться дополнительными американскими войсками. В послании говорилось: „Эта операция будет основным американо-британским воздушным и наземным усилием против держав Оси“. Программа будущих действий основывалась на решениях американцев и британцев, на их собственных желаниях; им не требовалось согласия или одобрения русских, и они не обещали советскому правительству, что, когда придет время, выполнят программу, невзирая на обстоятельства.

Экспедиция к „носку сапога“, начавшаяся через неделю после окончания квебекской конференции, прошла успешно и привела к краху Италии. Вечером 8 сентября было объявлено о прекращении военных действий. Стоило первым десантным судам подойти к Салерно и высадить десантников, как итальянцы прекратили сопротивление. Черчилль так ждал этого дня! 9 сентября он вернулся в Вашингтон для проведения официального совещания с президентом в Белом доме. Каждая строка зачитанного Черчиллем меморандума была полна энергией… и средиземноморской свежестью.

Премьер-министр объяснил необходимость добиться общественного понимания цели, одобренной Объединенным штабом, и обратить Италию в активного борца с немцами. Помимо захвата военно-морских и военно-воздушных сил Италии, Черчилль хотел бросить итальянские дивизии против немцев. Они должны были сыграть свою роль, оказывая помощь в боях на собственной территории, оказавшись за это впоследствии вознагражденными лучшим отношением и более мягкими условиями капитуляции.

Предложенный Черчиллем перечень безотлагательных действий включал следующие пункты:

1. После захвата Неаполя союзническим войскам следует двигаться в северном направлении до тех пор, пока они не встретятся с главной линией немецкой обороны. Это, вероятно, будет значительно севернее Рима. (Черчилль был уверен, что „нам следует быть крайне осмотрительными, двигаясь на север, дальше от узкой части итальянского полуострова“, несмотря на немецкое отступление к Альпам.)

2. Попытаться разработать соглашение между итальянскими войсками в Балканах и местными партизанами. Затем открыть порты на побережье Далмации, а после организации оборонительной линии в Италии, вероятно, появится возможность использовать часть союзнических сил на средиземноморском театре, „уделяя особое значение движению на север от портов Далмации“.

Мне кажется, что Черчилль впервые предлагал использовать союзнические войска в этом регионе.

Кроме того, он был полон надежд относительно будущих действий в Болгарии, Румынии и Венгрии, которые, возможно, вынудили бы Турцию вступить в войну. Он вспомнил аналогичное событие месячной давности, в котором участвовали британцы, – захват островов в Эгейском море. „Немцы… опасались измены со стороны Венгрии и Румынии и раскола Болгарии. В любой момент против них могла выступить Турция. Мы можем видеть враждебность по отношению к врагу в Греции и Югославии. Когда мы вспоминаем, какие блестящие результаты последовали за политическими выступлениями в Италии, вызванными нашими военными усилиями, должны ли мы оставаться близорукими, чтобы игнорировать возможность подобной и даже более убедительной победы в некоторых или во всех упомянутых мною странах?“ Но американцев, включая Эйзенхауэра, не увлекали предлагаемые Черчиллем возможные победы в рискованных предприятиях на востоке, требующие, по его оценкам, незначительного количества дополнительных войск и кораблей. Черчилль и тогда, и впоследствии считал, что из-за этого был потерян шанс выиграть войну малой ценой, а нежелание американцев предпринимать действия. особенно в отношении Эгейских островов, исходило от недопонимания огромного значения проводимых в Италии операций, которые он, Черчилль, поддержал. Позже он позволил себе сделать одно из немногих резких замечаний: „Американский штаб навязал свою точку зрения; расплачиваться теперь должна была Британия“.

Условия капитуляции Италии

Весь период, с мая по сентябрь, американцы и британцы не только обдумывали стратегические военные планы, но и обсуждали вопросы капитуляции Италии. Эта проблема уже рассматривалась в марте, во время пребывания Идена в Вашингтоне. Президент подчеркивал, что, по его мнению, следует настаивать на полной капитуляции без каких-либо обязательств в отношении того, будем ли мы что-то предпринимать впоследствии или нет. Появилась необходимость в разработке программы на период, следующий после разгрома врага. Президент попросил Хэлла составить такую программу, после чего обсудить ее с британцами и, если удастся достигнуть взаимопонимания, тогда уже обговорить ее с русскими.

Пока шла разработка программы, а согласование отдельных формулировок слишком затягивалось, Черчилля стали беспокоить изменяющиеся тенденции в отношении желаний и устремлений американцев. Он был встревожен тем, что американская пропаганда продолжала подчеркивать требование „безоговорочной капитуляции“ вместо того, чтобы продемонстрировать терпимость по отношению к покоренной нации. Черчилль был расстроен еще и потому, что американцы, казалось, были склонны не только на время лишить власти правящего короля, Виктора-Эммануила, но и раз и навсегда избавить Италию от монархии. Черчилль был категорически против этого. Он был убежден, что сохранение монархии будет иметь существенное значение для того, чтобы договориться о совместных действиях с итальянскими военными, особенно флотскими. Монархия – это единственное надежное основание для наведения порядка в Италии; она сможет предотвратить хаос и возможный всплеск коммунистической активности.

Несмотря на различие в точках зрения по этому вопросу, Рузвельт и Черчилль в опубликованных заявлениях и воззваниях, с которыми они обращались к итальянцам на протяжении мая-июня, сообщали в основном следующее: они не будут жестокими и бесчеловечными победителями. После изгнания немцев из Италии и уничтожения фашистского режима итальянцы получали возможность жить свободно и независимо и занять свое место в качестве „достойного члена европейского содружества наций“. Это подтверждалось совместной декларацией президента и премьер-министра в адрес итальянского народа, переданной по радио 17 июля, когда союзнические войска с боями продвигались по Сицилии к Мессинскому проливу. Особое значение придавалось необходимости избавиться от Муссолини и отделиться от Гитлера и нацистской Германии. Никаких определенных требований относительно безоговорочной капитуляции выдвинуто не было.

25 июля, через неделю после того, как народу Италии был представлен широкий обзор союзнических намерений, группой офицеров итальянской армии, приближенной к трону, был смещен с должности Муссолини и уничтожен фашистский Большой совет. Главой нового итальянского правительства король назначил генерала Пьетро Бадольо, который когда-то, стоя во главе итальянских вооруженных сил и будучи товарищем Муссолини по оружию, с большой жестокостью завоевал Эфиопию. Тогда его обвинили в неудачной итальянской кампании на Балканах в 1940 году и отлучили от режима. По желанию короля Бадольо сформировал кабинет министров из гражданских лиц, вне зависимости от их партийной принадлежности.

Итальянцы радовались в ожидании мира и быстро приближающихся будущих политических перемен. Но король был против каких-либо действий, которые могли привести к войне с немцами. Новое правительство провозгласило: „Война продолжается. И несмотря на страшные разрушения в захваченных областях и городах, Италия держит данное слово…“ Через день после вступления в должность Бадольо уведомил Гитлера, что собирается поддержать альянс и продолжить войну. В немецкий штаб была направлена итальянская делегация. Возможно, ее цель заключалась в том, чтобы убедить Гитлера, что война проиграна и следует объединить усилия, с тем чтобы договориться о компромиссном мире. Вместо этого Гитлер предложил провести встречу министров иностранных дел и начальников штабов. Он был уверен, что Бадольо пытается обмануть его; с точки зрения фюрера, „история не знала большей наглости. И этот человек воображает, что я поверю ему?“. Гитлер полагал, что Бадольо уже пытался выступить в роли миротворца и потерпел поражение. Но это было не так. В тот момент Бадольо еще надеялся, что Германия позволит ему выйти из войны, что Гитлер даст Италии оставить членство в Оси или сам присоединится к ней в поисках мира. Бадольо боялся насильственного отделения от Оси. Однако 31 июля было принято решение о заключении перемирия с западными державами. После этого сам собой отпал вопрос, связанный с трудностями поиска безопасного метода в налаживании контактов с союзниками. Гитлер уже принимал меры, чтобы союзники не смогли получить контроль над Северной Италией, а Бадольо не смог заключить перемирие с ними. На протяжении двух недель после смещения с поста Муссолини Гитлер отдавал приказы, устанавливающие контроль над маршрутами в Италию. Он перебросил восемь дивизий через границу в Северную Италию, сосредоточил вооруженные силы вблизи Рима, чтобы взять на себя командование этой столицей, и, поскольку итальянское сопротивление на Сицилии потерпело неудачу, переправил войска с острова в Италию. Вот так, шаг за шагом, немцы претворяли в жизнь комплексный план по установлению контроля над большей частью территории в случае перехода Италии на сторону противника, делая вид, что принимают на веру слова итальянского правительства о том, что все останется неизменным.

Американские и британские власти могли весьма приблизительно представить себе, что происходило в Италии на протяжении этих двух недель. Поскольку вооруженные силы Америки и Британии исхитрились пройти через Сицилию к Мессинскому заливу, они попытались подготовить условия перемирия, чтобы воспользоваться ими по первому требованию.

Все попытки решить разногласия в отношении условий капитуляции не привели ни к какому результату. Британские проекты. представленные на рассмотрение начальникам Объединенного штаба, подверглись критике со стороны американцев, особенно по той причине, что не включали условия безоговорочной капитуляции и признавали королевское правительство Италии.

Новость о свержении Муссолини вызвала ликование у Рузвельта, и он тут же отправил послание Черчиллю, в котором выразил надежду на выработку „по возможности наиболее близких условий для безоговорочной капитуляции“. Президент считал, что к итальянцам следует отнестись снисходительно; он стремился получить от них всю возможную военную помощь, „…воспользоваться территорией, средствами сообщения и летными полями Италии в борьбе против немцев на севере и на Балканском полуострове“.

Черчилль признал эти предложения великолепными, о чем и сообщил в ответном послании Рузвельту. Он подробно остановился на военных целях в надежде, что они будут достигнуты благодаря перемирию. Следует потребовать от итальянского правительства. чтобы было прекращено всякое сопротивление союзникам; совершить перестановку или, по крайней мере, упразднить итальянский флот; попытаться принудить к сдаче немецкие войска в Италии, в особенности южнее Рима; отвести все итальянские части с Балкан.

Черчилль хотел добиться абсолютной согласованности с королем и правительством Бадольо для того, чтобы понять возможности союзников. Его позиция, с учетом продолжающихся перестановок в итальянском правительстве ясно сформулирована в послании в адрес президента: „Я не думаю, что нам следует как-то особенно вести себя по отношению к любому нефашистскому правительству, даже если это не то, что бы нам хотелось. Муссолини ушел, и я буду иметь дело с любым нефашистским правительством, которое сможет выполнять взятые на себя обязательства“.

Выступая 27-го числа в палате общин, на следующий день после того, как Бадольо занял свой пост, Черчилль утверждал, что „с точки зрения сохранения власти Америки и Британии не следует оставлять Италию в таком свободном, меняющемся, формирующемся состоянии. Будет серьезной ошибкой действовать таким образом, чтобы полностью разрушить структуру и самобытность Итальянского государства“.

В тот же день Бадольо предпринял попытку порвать всякие отношения с фашизмом, объявив о роспуске фашистской партии и прекращении любой политической активности вплоть до окончания войны.

Рузвельт поддерживал занимаемую Черчиллем позицию терпимого, снисходительного отношения к Италии. Когда информационное агентство, транслирующее передачи на Европу, высказало мнение, что „сущность фашистского режима в Италии не изменилась“, и процитировало высказывание журналиста о „слабоумном маленьком короле“, президент обвинил их в пропагандистской деятельности. При первом же удобном случае, 27 июля, Рузвельт снял с себя ответственность за эту радиовещательную программу. Несмотря на определенное волнение, Рузвельт вновь исходя из политических соображений предоставил свободу действий группе людей, не верящих в военный успех и выдвигающих требования политического порядка. У него были сомнения в отношении некоторых из бывших горячих сторонников. Он опасался подорвать веру в искренность своих намерений наиболее активных антифашистских элементов в Европе и в Советском Союзе. Обо всем этом он попытался как можно убедительнее рассказать в выступлении по радио 28 июля. В своем выступлении Рузвельт, тщательно подбирая слова, подтвердил следующее.

1. „Наше условие в отношении Италии то же, что и для Германии и Японии, – безоговорочная капитуляция“.

2. „Мы избегаем иметь дело с любыми проявлениями фашизма. Мы не допустим, чтобы остался хоть какой-то след фашизма“.

Не просто сочетать эти твердые обещания с небрежным тоном, каким он прокомментировал Черчиллю свои выступления по радио и на пресс-конференциях.

„У нас есть некоторые любители поспорить, которые готовы устроить шумиху по любому поводу – готовы ли мы будем признать Савойскую династию или правительство Бадольо; это те же, кто поднял шум вокруг Северной Африки. Сегодня я объяснил прессе, что мы собираемся вести переговоры с любым человеком или людьми в Италии, способными обеспечить разоружение и принять меры против беспорядков. Кроме того, я полагаю, что после заключения перемирия мы с вами сможем что-то решить относительно самоопределения Италии“.

У Черчилля не было никаких предчувствий, и он не боялся подвергнуться критике. Этот воин-консерватор в ответном послании от 31 июля заявил, что нисколько не боится признать короля и Бадольо. заранее определив, что они смогут делать исходя из требований. предъявляемых военными целями союзников. Они, добавил премьер-министр, безусловно, воспрепятствуют хаосу, большевизму и гражданскому миру, а поэтому пока он будет энергично возражать против любых заявлений относительно самоопределения.

Но в этот момент переписка между Вашингтоном и Лондоном в отношении решения политических вопросов во время и после капитуляции Италии была прервана инициативами, предпринятыми штабом Эйзенхауэра в Алжире.

В Алжире ускорили подготовку к операции „Аваланш“, предусматривающей высадку морского десанта и захват прилегающей к Неаполю области. Пока шло приготовление, Эйзенхауэр и его штаб интенсивно работали над проектом окончания войны в Италии.

В конечном итоге было создано два документа. Одним было радиообращение к народу Италии с предложением прекратить борьбу; в нем в популярной форме излагалась процедура выхода из войны. В другом документе давался перечень условий перемирия. которые будут подписаны командирами в боевой обстановке. Этот документ состоял из двенадцати коротких пунктов, формулирующих степень участия в решении военных вопросов, которую будет обязано взять на себя правительство Италии. В нем не говорилось о капитуляции как о „безоговорочной“; он был детально проработан и подтверждал полномочия главнокомандующего союзнической армией в установлении военного правительства в Италии. Оставаясь свободным, это правительство подчинялось бы указаниям Объединенного штаба, принимающего решения в отношении правительства и народа Италии по ходу развития событий.

Исходящие от Эйзенхауэра инициативы не понравились Черчиллю по нескольким причинам. Во-первых, он не считал разумным в популярной форме широко оповещать население вражеского государства об условиях перемирия. Премьер-министр полагал, что итальянское правительство должно досконально представлять все наши требования; вот это будет намного правильнее и разумнее. Черчилль опасался возникновения определенного взаимопонимания между Эйзенхауэром и итальянскими властями. Во-вторых, он считал, что условия перемирия должны охватывать как военную, так и гражданскую сферу жизни. В-третьих, он думал, что будет намного лучше, если переговоры с итальянцами относительно условий перемирия будут проводить представители, назначенные им и президентом, а не генералом действующей армии. Еще больше, чем Черчиллю, идея с популярной версией условий перемирия, в которой был убежден президент, не пришлась по вкусу генералу Маршаллу.

Радиообращение Эйзенхауэра, разумным образом переделанное, содержало неоднократные заверения в отношении „честных условий“. За его выступлением не последовало никакой реакции в самой Италии, но в более поздних отчетах говорилось, что все были потрясены услышанным.

Предложенные Эйзенхауэром „краткие“ условия перемирия оказались более удачными. Для придания им большей ясности руководителями Объединенного штаба были внесены некоторые поправки. Затем, чтобы развеять опасения Черчилля и получить его согласие. условия были откорректированы еще раз. Но Черчилль высказался совершенно определенно, заявив, что считает эти условия приемлемыми только в крайнем случае, поскольку никакого согласия в отношении конкретизации условий так и не было достигнуто.

Таким образом, если бы итальянцы неожиданно потребовали мира, Эйзенхауэр уже мог представить согласованные условия перемирия. Но он был вынужден дожидаться удобного случая. В течение последующих нескольких недель, завершившихся победой кампании на Сицилии, правительство Бадольо приступило к переговорам, но не о капитуляции, а о военном соглашении с союзниками.

Пока Эйзенхауэр выжидал возможности представить свои „краткие“ условия, в Вашингтоне американцы и британцы возобновили прерванное рассмотрение „исчерпывающих условий“. Спорные вопросы пытались урегулировать в ходе утомительных заседаний. Ученому, пытающемуся разобраться в существе дискуссий, будет не просто обнаружить, кто и по какой причине хотел добиться принятия своего решения. Поскольку по-прежнему имелись разногласия между американцами и британцами относительно политических аспектов капитуляции, Рузвельт решил хитро обойти этот вопрос. Он сомневался, есть ли необходимость записывать в условия что-то еще. помимо того, что уже отправлено Эйзенхауэру. „Почему, – спрашивал он у Черчилля, – Эйзенхауэру связывают руки документом, который может оказаться ущербным? Почему ему не дают действовать по ситуации?“

Когда Черчилль отплыл из Англии на встречу с президентом в Квебек, вопрос все оставался открытым, но, пока он находился в море, было принято решение о том, что следует добавить статью к „кратким“ условиям в отношении принятия мер в случае возникновения недоразумений при использовании условий. Эта статья уведомляла итальянское правительство, что „другие политические. экономические и финансовые условия будут переданы позже“.

К этому времени итальянцы уже предприняли попытки договориться о переговорах, касающихся условий перемирия. Несмотря на горячие заверения в преданности германскому альянсу, 31 июля Бадольо. с одобрения короля, решил отправить дипломатического представителя для установления непосредственного контакта с британским посольством в Лиссабоне. В качестве советника дипломатической миссии был выбран маркиз Д'Адже; его ранг был достаточно незначителен. чтобы рассматривать это назначение как обычный перевод. До Рима дошел слух, что он вывез из страны драгоценности Чиано.

4 августа состоялся разговор Д'Адже с сэром Рональдом Кэмпбеллом, британским послом в Лиссабоне. По уверениям Д'Адже, итальянское правительство и народ страстно желали выйти из войны и разорвать отношения с Германией. Но поскольку немцы в любой момент могут оккупировать страну, захватив в плен короля, правительство и военную верхушку, то, учитывая определенный риск, итальянцы нуждаются в помощи со стороны союзников. Исходя из этого Д'Адже предложил достигнуть соглашения между Объединенными Нациями и Италией по первоочередным военным и политическим вопросам. Кэмпбелл холодно выслушал Д'Адже. В отправленном Кэмпбеллом отчете о переговорах говорилось: „Д'Адже ни разу не упомянул о мирных условиях, и все сказанное им… было не более чем просьбой о том, что мы должны уберечь Италию не только от немцев, но и от себя самой, и сделать это как можно быстрее“.

Ожидавшее с нетерпением ответа итальянское правительство направило второго представителя, Берио, также являющегося членом итальянского дипломатического корпуса, для проведения консультаций с британским дипломатическим представителем в Танжере. Им были получены более позитивные инструкции; ему следовало сообщить, что итальянское правительство хочет обсудить условия перемирия. Задуманный план обернулся согласованным наступлением вместе с союзниками на Балканах с тем, чтобы заставить немцев вывести войска из Италии и, кроме того, высадиться в Северной Италии; по идее, итальянская армия должна была принять участие в борьбе за освобождение Италии от немцев. События показали, что правительство Бадольо предложило то, что не могло передать, – желание итальянской армии принять участие в тяжелых боях против немцев.

В тот же день, 6 августа, когда Берио сделал предложения британскому консулу в Танжере, итальянский министр иностранных дел Гуарилья и итальянский начальник штаба генерал Амбросио встретились с Риббентропом и генералом Кейтелем. Союзников уведомили, что на этой встрече не было принято никаких решений, и просили не брать ее в расчет. На этом жульническом заседании „…Гуарилья сообщил, что изменения в правительстве Италии являются чисто внутренним делом, а Италия придерживается заявления Бадольо, что „война продолжается“. Затем Амбросио выразил недовольство тем, что Германия без особого доверия относится к обещаниям. данным Италией; итальянские военные круги удивлены большим количеством немецких дивизий, без объявления вошедших на территорию Италии. Опасность вторжения нависла над Южной Италией… но немецкие дивизии концентрировались рядом с Римом и в северной части Италии, вызывая подозрение, что германские войска имеют иные намерения, нежели защита Италии. Тогда Кейтель заявил. что ему неприятен допрос о намерениях со стороны Германии и он возмущен тем, что вместо благодарности за огромную помощь Германии в чрезвычайной ситуации, в которую попала Италия, переброска войск вызывает подозрение… Амброзио вновь подтвердил намерение итальянцев выступать на стороне Германии“.

Идеи, находясь на борту судна, направляющегося в Квебек, отправил Черчиллю сообщение, что, по его мнению, следующей инициативой со стороны Италии будет искренняя попытка обсудить условия перемирия. Черчилль и Рузвельт учли это в подготовленном ответе. Но еще до того, как этот ответ был передан итальянскому представителю в Танжере, третий итальянский эмиссар, с большими полномочиями, направился в Мадрид. Это был генерал Гуисеппе Кастеллано, заместитель главнокомандующего, сыгравший основную роль в отставке Муссолини. С точки зрения Кастеллано, нерешительность короля и Бадольо вела к трагическому исходу, обрекая Италию на неминуемую немецкую оккупацию. Кастеллано упорно пытался убедить Бадольо, чтобы тот, в свою очередь, убедил короля действовать смелее, и послать кого-то, кто будет иметь реальные полномочия для достижения соглашения с союзниками. И эта миссия была поручена ему, но он не получал от короля верительных грамот или письменных распоряжений. Поэтому миссия проходила под военной эгидой. У Кастеллано был приказ вести переговоры только с военными представителями союзников и согласовать с ними общий план действий против немцев. Кастеллано появился в британском посольстве в Мадриде с письмом к британскому консулу, сэру Самюэлю Хоаре. Он объяснил послу, что прибыл с полного одобрения короля и Бадольо для того, чтобы прийти к соглашению по вопросу о перемирии. Как и его предшественники, он просил союзников уберечь Италию от последствий союза с гитлеровской Германией. По его словам, итальянское правительство готово немедленно перебросить свои войска с Балкан и из Хорватии и согласно передать союзникам все наземные, морские и военно-воздушные силы. Хоаре заявил Кастеллано, что немедленно доложит об этом предложении. Поскольку немецкие агенты вели слежку за каждым входящим в британское посольство в Мадриде, вести переговоры там представлялось чрезвычайно опасной затеей. Посол посоветовал Кастеллано срочно отправиться в Лиссабон, куда британское правительство могло бы прислать облеченное полномочиями лицо для ведения переговоров. Кастеллано последовал этому совету.

Кампания на Сицилии завершилась 16 августа; большая часть германских сил ускользнула в Италию. На следующий день Черчилль присоединился в Квебеке к Рузвельту. А еще через день. 18 августа, Рузвельт и Черчилль на основе меморандума Объединенного штаба договорились о том, что Кастеллано получит ответ на предложения итальянской стороны через Эйзенхауэра. В Лиссабон на встречу с Кастеллано Эйзенхауэр отправил двух офицеров своего штаба, американца и британца. Главнокомандующий проинформировал офицеров, что безоговорочная капитуляция Италии должна быть принята на тех условиях, которые четко изложены в полученном им документе; это были „краткие“ условия, переданные Эйзенхауэру. Кроме того, итальянскому представителю объяснили, что от степени участия в войне итальянского правительства и народа будет зависеть то, в какой степени в пользу Италии изменятся предложенные условия. В конце концов, это оказалось военной капитуляцией.

Американский генерал Уолтер Б. Смит, начальник штаба Эйзенхауэра, и британский генерал Кеннет В.Д. Стронг, отвечающий в штабе Эйзенхауэра за военную разведку, немедленно отправились в Лиссабон. Там, в ночь с 19 на 20 августа, они выяснили, что Кастеллано все еще надеется достигнуть соглашения, с помощью которого удастся избежать официальной капитуляции и, напротив, рассматривать Италию в качестве союзника. Генералы упорно придерживались полученных распоряжений. Кастеллано получил копию „кратких“ условий вместе с заявлением, что итальянское правительство должно будет принять или отказаться от этих условий. В приложении к условиям формулировались действия, которые, по мнению союзников, итальянцы должны будут предпринять против немцев, и политические выгоды от военного сотрудничества. Кастеллано задержался с возвращением в Рим, а в это время в Лиссабон отправился еще один миротворец, генерал Занусси, прикомандированный к генеральному штабу итальянской армии.

Между тем в Квебеке американцы и британцы наконец-то пришли к общему мнению относительно „кратких“ условий. Они рассмотрели возможные формы государственного правления и мероприятия во всех сферах, политической, финансовой и административной, которые будут реализовываться после согласия Италии на безоговорочную капитуляцию. Следом началась неразбериха. Сразу же после согласования „исчерпывающих“ условий, 26 августа, британское министерство иностранных дел поручило своему послу в Лиссабоне в срочном порядке передать условия Занусси. Кэмпбелл передал условия и, кроме того, ознакомил Занусси с тем же самым меморандумом, который вручили Кастеллано (будущие преимущества в обмен на помощь в борьбе против немцев). А уже на следующий день, 27-го, Объединенный штаб приказал Эйзенхауэру в любых переговорах вместо „кратких“ условий использовать „исчерпывающие“ условия.

Это выбило из равновесия Эйзенхауэра и его штаб; они не были уверены, способен ли Кастеллано убедить Бадольо и короля выполнить акт капитуляции хотя бы на основе „кратких“ условий, которые тот повез в Рим. Кроме того, они опасались, что упустят шанс добиться быстрой капитуляции, необходимой, с их точки зрения, перед высадкой в районе Неаполя. В связи с этим Эйзенхауэр обратился к Объединенному штабу. Его решение полностью поддержал Макмиллан, английский советник по политическим вопросам. Было приказано успокоиться. Эйзенхауэру приказали попытаться подписать „исчерпывающие“ условия, но если бы это вызвало нежелательную задержку, то следовало заключить перемирие на основе „кратких“ условий, пояснив, что это всего лишь неполная, а в некотором смысле предварительная декларация мирных условий.

По мнению союзнического штаба, генерал Занусси, еще и с „исчерпывающими“ условиями в портфеле, вызывал подозрение. У них были сомнения относительно его намерений и полномочий, поэтому его поторопились отправить из Лиссабона в Алжир, по крайней мере прежде чем он смог радировать содержание „исчерпывающих“ условий в Рим. Генералы Смит и Стронг, после разговора с Занусси в Алжире, были убеждены, что ему можно доверять. Тем не менее Занусси задержали в Алжире, в то время как его переводчика отправили обратно в Рим с посланием, убеждающим согласиться на военное („краткие“ условия) перемирие и направить Кастеллано на Сицилию для подписания этих условий. После подписания условий Кастеллано вернулся в Рим. Там он не встретил особых возражений против переданных с ним военных условий, но почувствовал возросший страх перед немцами. Все, начиная с короля, хотели, чтобы объявление о перемирии было отложено до момента высадки союзников и только затем, когда их огромная армия (пятнадцать дивизий) будет уже в Италии, особенно рядом с Римом и севернее его, объявить о перемирии, пытаясь, таким образом, защитить правительство. Получив эти указания, Кастеллано отправился на Сицилию. Там 31 августа он изложил предложение генералам Смиту и Стронгу. Они решительно заявили ему, что это недопустимо; итальянское правительство должно принять предложенные условия и объявить об окончании боевых действий одновременно с основной высадкой десанта союзников, или их будут по-прежнему рассматривать как врагов. Благодаря предоставленным Эйзенхауэром полномочиям, генералы существенно облегчили условия перемирия за счет оказания Италией помощи в войне. Они полагали, что если итальянское правительство потеряет представившийся шанс военного перемирия, то, вероятно, впоследствии будет только хуже. Оба, Эйзенхауэр и Александер, беспокоились за исход предстоящей битвы, если итальянцы не окажут поддержки, поэтому в конце переговоров они заверили, что предпримут специальные военные меры для поддержки обороны Рима.

Король и правительство Бадольо оказались перед выбором между возможностью попасть в немецкий плен или очутиться во власти союзников. 1 сентября Бадольо получил согласие короля на принятие предложений, переданных Кастеллано. Вслед за этим Эйзенхауэр получил сообщение: „Ответ утвердительный“.

Но даже после этого итальянское правительство пребывало в сомнениях относительно действенности принятых мер. Ранним утром 3 сентября десантные суда союзников, покинув Сицилию, двинулись к носку „итальянского сапога“. Кастеллано сразу же получил разрешение принять „краткие“ условия перемирия. Он подписал перемирие на командном пункте в Кассабиле. Генерал Смит подписал документы от имени Эйзенхауэра, который засвидетельствовал это, вернувшись из Алжира.

Главнокомандующий в Средиземноморье полагал, что этого вполне достаточно для осуществления безотлагательных намерений. Более того, он считал, что исчерпывающий перечень условий является слишком жестким. Но, беспрекословно выполняя приказы, Эйзенхауэр приказал генералу Смиту в тот же вечер вручить Кастеллано копию „исчерпывающих“ условий с пояснительной запиской для передачи итальянскому правительству. Этот документ начинался с заявления: „Итальянские наземные, морские и воздушные силы вне зависимости от местонахождения настоящим подлежат безоговорочной капитуляции“.

В „кратких“ условиях, в отличие от „исчерпывающих“, не была обозначена сущность капитуляции. Кастеллано возражал против процедуры и сути капитуляции и выразил сомнение, что его правительство согласится на эти дополнительные условия. С целью предупредить бурную реакцию итальянцев на этот взрывоопасный документ генерал Смит передал Кастеллано пояснительную записку, адресованную Бадольо, в которой говорилось, что „дополнительные условия оказывают влияние лишь на степень сотрудничества Италии в борьбе против немцев“. Отправленное из Квебека послание Рузвельта и Черчилля подтверждало заявление о возможном пересмотре условий.

Факт подписания перемирия сохранялся в большом секрете. Появилась мысль обнародовать его непосредственно перед высадкой союзнических войск в Салерно с тем, чтобы правительство Бадольо одновременно приказало вооруженным силам и народу Италии прекратить сопротивление.

Планировалось, что воздушно-десантные войска должны в ночь на 8 сентября захватить летные поля вблизи Рима, в то же самое время, когда союзническая экспедиция ступит на побережье Салерно. Но Бадольо (через генерала Максвелла Тэйлора, тайно прибывшего в Рим, чтобы сделать необходимые приготовления) настаивал на отмене воздушно-десантной операции, поскольку это бы для всех завершилось катастрофой. В последний момент операция была отменена, и это было разумно. Итальянцы не могли, даже если бы их заставили и они понесли тяжелые потери, защищать и поддерживать воздушно-десантные войска в борьбе против умелых и хорошо оснащенных немецких дивизий, двигавшихся к Риму. Таким образом, отпадала перспектива захвата столицы с помощью одного дерзкого, молниеносного удара. Союзнические армии готовились к долгой, изнурительной борьбе за Священный город.

Бадольо действовал нерешительно. За день до того, как союзническая экспедиция стартовала в Салерно, он попытался аннулировать согласованный договор о перемирии. Он не надеялся, что высадка произойдет раньше 12 сентября, и отправил сообщение Эйзенхауэру, в котором говорилось, что „в связи с изменением ситуации, возникшей благодаря расположению немецких сил в окрестностях Рима, отпадает возможность немедленного перемирия, которое может спровоцировать оккупацию столицы и захват правительства немцами“. Как стало известно, военные и гражданские члены правительства Бадольо разделились на тех, кто хотел смело сражаться на стороне союзников и победить ради лучшего будущего Италии и спасения Савойской династии, и тех, кто действовал осмотрительно. опасаясь немцев, и с недоверием относился к обещаниям союзников. В этот момент сам король отказался взять инициативу на себя или назначить правопреемника.

Получив эти известия из штаба Эйзенхауэра в Алжире, Рузвельт и Черчилль тут же решили, что объявление о перемирии следует сделать, как и планировалось, независимо от действий итальянского правительства. Эйзенхауэр придерживался такого же мнения. Он спешно отправил гневный ответ Бадольо, в котором говорилось, что он собирается сообщить по радио новости о заключении перемирия в ночь на 8 сентября, и если итальянское правительство не поступит аналогичным образом, то он разоблачит их перед всем миром, аннулирует мирное соглашение и распустит правительство Бадольо.

Вечером Эйзенхауэр выступил по радио. Он заявил, что, действуя в интересах Объединенных Наций, подписал мирный договор с маршалом Бадольо и что „итальянское правительство безоговорочно сдало свои вооруженные силы“. После этого Бадольо сдался. Примерно через три часа он последовал примеру Эйзенхауэра и сообщил о мирном договоре, а далее сказал: „в связи с этим итальянские вооруженные силы повсеместно прекращают противодействие англо-американским вооруженным силам“.

Конвои союзников подтянулись к побережью Салерно. Той же ночью немецкие войска начали стягиваться вокруг Рима. В соответствии с обещанием итальянские воздушные соединения покинули порты Генуя, Специя и залив Таранто. На следующее утро королевская семья, Бадольо и руководители правительства вылетели в порт на Адриатике, оттуда в Бриндизи, где временно расположилось правительство.

Подписанный документ предоставлял Объединенным Нациям право осуществлять абсолютный контроль над Италией и отдавать любые приказы итальянскому правительству. Кроме того, это была „обусловленная“ капитуляция. Рузвельт, Черчилль и Эйзенхауэр обещали народу Италии, что будут обращаться с ним гуманно, оставляя возможность в будущем сформировать собственное правительство и занять достойное место в мире. Помимо этого, они обещали воздать должное за оказанную итальянцами помощь в войне против немцев.

Извилистый путь, который предшествовал созданию условий перемирия, задержка и замешательство перед исполнением послужили поводом для советского правительства решить, что от России что-то скрывалось, и это несмотря на реальные усилия держать советского партнера в курсе всех дел. Следует ознакомиться и с этой стороной медали, чтобы по достоинству оценить действие договора о капитуляции Италии на отношения с Советским Союзом.

Снова советская сторона; лето 1943 года

Контакты с Москвой не ограничивались только обсуждением условий капитуляции Италии; помимо этого рассматривалось множество других вопросов. Итак, я расскажу об одной фазе резких колебаний в ходе сотрудничества со Сталиным в период с июля по сентябрь.

Этот период выбран прежде всего потому, что отсрочка вторжения через Канал вызвала недовольство Сталина и послания приобрели весьма язвительный тон. В течение июля произошли резкие изменения. Идея о возможной встрече с Рузвельтом наедине повисла в воздухе. События в самой Италии и необходимость утверждения дальнейших планов ведения войны явились причиной возобновления переписки с сердитым главой Советского государства.

В советской прессе уделялось мало внимания кампании на Сицилии. Независимо от блестящих успехов проводимых операций, во всех сообщениях, как и в сообщении ТАСС от 23 июля, обычно ограничивались простым упоминанием события, поскольку это не было „…вторым фронтом, необходимым для быстрого уничтожения гитлеризма“. Однако 25 июля вся советская пресса злорадствовала по поводу низвержения Муссолини. Сталин безмолствовал. Возможно, его молчание не было преднамеренным. В течение всего июля он был на фронте, руководил обороной против массированных немецких атак и оставался там до тех пор, пока не было остановлено немецкое наступление; в начале августа русские снова захватили Орел и Белгород.

После переговоров с Иденом о событиях в Италии посол Винант 26 июля сообщил президенту и Хэллу, что Идеи особо подчеркнул тот факт, что Россия должна принять участие в консультациях относительно того, как быть с правительством Бадольо, и по вопросам условий капитуляции. Сам Винант, комментируя это сообщение, заметил: „Когда изменится ход событий и русские армии начнут наступление, нам, возможно, очень захочется оказать влияние на условия капитуляции и оккупацию союзнической и вражеской территорий“. Кроме того, посол в Москве Стэндли предупредил о беседе ведущего политического обозревателя Ильи Эренбурга с американскими корреспондентами, в которой этот общественный деятель упрекнул президента за отказ выступить по радио с критикой Бадольо и короля. Эренбург ехидно поинтересовался, собираются ли американцы и дальше иметь дело с фашистами и не будут ли они общаться с Герингом и ему подобными в Германии.

В это самое время Министерство иностранных дел Советского Союза сообщило Стэндли, что посол Майский не будет возвращаться в Лондон, а останется в Москве в качестве одного из помощников комиссара по иностранным делам. Наиболее информированные наблюдатели восприняли перевод этого человека, известного своим дружеским отношением к Западу, как сигнал к тому, что Москва хочет продемонстрировать жесткую позицию. Более оптимистично настроенные решили, будто это означает, что советское правительство встревожено разногласиями с Западом и хочет, чтобы Майский направлял ход будущих переговоров. Стэндли относился к тем, кто был склонен относить перемещение Майского за счет второй причины.

Кроме того, 30 июля Стэндли решительно порекомендовал Хэллу не запаздывать с сообщениями в адрес советского правительства о том, что происходит в Италии. Хэлл немедленно попросил Винанта обсудить с Иденом, не наступил ли момент удовлетворить советский запрос, сделанный месяц назад, относительно посещения Северной Африки в порядке ознакомления с ситуацией. Кроме того, Хэлл представил на рассмотрение президенту информацию о ходе событий в Италии, которую можно было бы послать в Москву в качестве совместного американо-английского послания. Как только она была одобрена, Хэлл 1 августа попросил Винанта обсудить ее с британским министерством иностранных дел.

Позже Винант узнал, что советское посольство в Лондоне уже ознакомилось с информацией о ситуации в Италии. Несколькими днями раньше министерство иностранных дел передало копию отчета о положении дел Британии в Италии, который был предназначен для британского посольства в Вашингтоне. Последний проект акта о капитуляции („исчерпывающие условия“), которому британцы подчинились по приказу Объединенного штаба, внес изменения в ранее разработанный план. Поступая подобным образом, министерство иностранных дел Британии ясно давало понять, что это было временное соглашение с американским правительством, которое еще подлежит пересмотру. Соболев, советский поверенный в делах, после консультации с Москвой объяснил британскому министерству иностранных дел, что советское правительство рассматривает „исчерпывающие“ условия как соответствующие действительности и считает их совершенно правомерными. К этому времени „краткие“ условия, с внесенными исправлениями, были одобрены и в случае необходимости Эйзенхауэр был уполномочен представить их итальянцам. Затем Британия передала русским копию „кратких“ условий (их вручил в Москве Молотову Кларк Керр) с объяснением обстоятельств, при которых они могут быть использованы. Этот документ советское правительство не комментировало. Трудно было с уверенностью определить статус двух таких отличных друг от друга перечней условий и понять, какой из них сыграет необходимую роль, когда придет нужный момент.

Следующее послание Хэлла Молотову учитывало происходящее между британским и советским правительствами. Дружеское послание, переданное 5 августа советскому министру иностранных дел. шло от имени американского правительства. В нем говорилось, что Эйзенхауэр уполномочен принять безоговорочную капитуляцию от любого, кто может ее предложить, обеспечить меры, необходимые для поддержания порядка и защиты союзнических сил в Италии и подготовки будущих военных операций. В послании говорилось. что американское правительство знает, что британское правительство уже ознакомило Молотова с „нашими совместными идеями относительно условий капитуляции Италии“. Далее говорилось (текст дан в пересказе): „Правительство Соединенных Штатов продолжает разделять точку зрения, что самое главное, чтобы правительства Соединенных Штатов, Британии и Советского Союза полностью информировали друг друга относительно развития событий в разных регионах, в которых соответственно действуют их вооруженные силы, а также они должны поддерживать постоянную связь между собой относительно хода развития политических событий, поскольку это непосредственно связано с изменением военной ситуации. Американское правительство будет всегда приветствовать любые предложения со стороны советского правительства. Мы будем рады ответить на любой вопрос, который советское правительство захочет задать относительно положения в Италии“.

Хэлл тут же ознакомил Идена с этим посланием Молотову. Тогда же он попросил Винанта убедить Идена, что, по его мнению, министерство иностранных дел, перед отправкой послания советскому правительству, должно провести консультации с американскими коллегами; пренебрежение к этому вопросу может создать в Москве впечатление, что британское правительство пытается действовать в качестве посредника.

Советское правительство в течение нескольких недель не задавало никаких вопросов относительно будущих изменений в позиции союзников и усилий, направленных на капитуляцию Италии. Это было как нельзя кстати; Хэлл и сам „с балкона“ наблюдал за всем происходящим. Американские и британские разработчики „исчерпывающих“ условий пока еще не могли прийти к общему решению по нескольким важным вопросам, касающимся королевской власти и сферы деятельности военной администрации Италии.

На протяжении всех этих недель Черчилль, по его словам, был занят улаживанием формальных вопросов, связанных с капитуляцией Италии, через дипломатические каналы. Премьер-министр не собирался действовать осмотрительно; его совершенно не волновало, какие мысли в связи с его действиями могут посетить русских. поскольку он не получил ответа на последние сообщения по другим вопросам, посланные Сталину. По пути в Квебек Черчилль сначала хотел с борта корабля отправить Сталину поздравительную телеграмму в связи со взятием Орла, но, поскольку Сталин никак не отозвался об успехах союзников на Сицилии, Черчилль тоже решил промолчать. Он вслух задавался шутливым вопросом, не побоится ли президент присоединиться к нему в сообщении, заканчивающемся такими словами: „Возможно, это не привлечет вашего внимания, но значительные военные операции, проводимые в Средиземноморье, привели к отставке Муссолини“. Вероятно, Черчилль был излишне чувствительным; события на Сицилии могли показаться русским стычкой по сравнению с борьбой не на жизнь, а на смерть в районах Курск – Орел – Харьков, относительно которых Черчилль впоследствии писал: „Эти три колоссальные битвы за Курск, Орел и Харьков, вместившиеся в пространство двух месяцев, оставили на Восточном фронте руины германской армии“.

В отправленном все-таки поздравлении Сталину не было ни намека на обиды, ни тени шутки. Сталин вернулся в Москву, ободренный действиями Красной армии, и немедленно, 10 августа, отправил Черчиллю дружеский ответ. Он объяснил свое молчание присутствием на переднем крае. На следующий день Черчилль, информируя короля о прибытии в Квебек, заметил: „Хочу также обратить внимание Вашего величества, что я получил сообщение от Большого Медведя и мы опять говорили или, скорее, огрызались по поводу условий“.

Вечером 11 августа Стэндли и Кларк Керр вместе сообщили Сталину и Молотову последние секретные известия, полученные от своих правительств: итальянские эмиссары прибыли в Лиссабон и Танжер для ведения переговоров относительно отделения Италии от Оси. Выслушав это, Сталин сказал, что необходимо остерегаться Бадольо; он хитер и коварен, не вызывает доверия и будет пытаться обмануть Гитлера, короля Италии и, конечно, британцев и американцев. (Не могу удержаться, чтобы не задаться вопросом, знал ли Сталин о недавней встрече Гуарильи с Риббентропом.) Кларк Керр ответил, что надеется, американцы и британцы не будут одурачены Бадольо. Как почувствовали послы, Сталин холодно отреагировал на это замечание и напоследок заметил: „Теперь, когда итальянцы не стоят на пути, вы, должно быть, сможете открыть второй фронт“.

Через несколько дней, 16 августа, Молотов известил, что из Вашингтона отзывается советский посол Литвинов; якобы Сталин хотел держать его под рукой для консультаций. Но досужая пресса связывала это перемещение с недовольством русских относительно неудачных попыток Литвинова уговорить союзников приступить к вторжению во Францию. Собственно говоря, предполагалось, что советское правительство хочет сильнее наказать союзников и активно демонстрирует свое стремление.

Последние немцы в панике убрались с Сицилии. Рузвельт и Черчилль в Квебеке отклонили предложение Кастеллано о разработке совместного плана военных действий. Ответ они передали через Эйзенхауэра: безоговорочная капитуляция на основе „кратких“ условий и обещание, что они могут быть облегчены как награда за помощь Италии в борьбе против немцев.

Президент и премьер-министр незамедлительно информировали Сталина о последних предложениях итальянцев и о распоряжении, которое они отдали Эйзенхауэру. Неизвестна дата его отправки, поскольку не удалось обнаружить оригинала послания. Мой единственный источник – книга Шервуда „Рузвельт и Гопкинс“, где в примечаниях указывается, что послание датируется 16 августа. Но это может быть неточным, поскольку до 18-го числа не было связи с Москвой.

Они заявили, что, по их мнению, итальянцы искренни в своих предложениях, но они все-таки не собираются предлагать Италии становиться союзником. Рузвельт и Черчилль объяснили, что, поставив Эйзенхауэру условие обеспечения быстрой военной капитуляции, они рассчитывали на эффект молниеносности и неожиданности. В частности, они пытались предотвратить возможный риск, связанный с установлением немецкими войсками контроля над Италией до высадки союзников на „палец“ полуострова и у Салерно, ниже Неаполя.

К этому времени Черчилль, Рузвельт и их начальники штабов углубились в рассмотрение программы всемирной стратегии, которая обязывала западных союзников к проведению операции через Канал. Поэтому следующая ссора со Сталиным относительно событий в Италии носила скорее ироничный характер.

Несмотря на то что американцы и британцы все еще не могли завершить работу над окончательным проектом „исчерпывающих“ условий, зайдя в тупик по нескольким основным вопросам, Черчилль направил последнюю, удачную версию британскому послу для передачи Сталину. Она была передана в Москву 20 августа в несколько неполном виде; в одном предложении была допущена ошибка, и отсутствовало последнее предложение из двенадцати слов. Кларк Керр немедленно передал полученное послание. По неясным причинам небольшие, не имеющие существенного значения ошибки в тексте привели Сталина в ярость. А может, не желая прямо заявить о своем неприятии этих условий, он таким образом выразил свои чувства. В послании Черчиллю и Рузвельту, датированном 22 августа и переданном через советское посольство в Белый дом, Сталин подтвердил получение сообщения и фактически заявил, что Идеи, разговаривая с Соболевым в Лондоне, сказал неправду, когда сообщил, что Москва владеет всей информацией относительно переговоров в Италии. Кроме того, в последнем сообщении ничего не сказано о конвоях и опущен последний параграф. И хотя Кларк Керр, передавая текст, успокоил его, Сталин заявил, что хотел через три дня получить полный, исправленный текст, но так и не получил его и не может понять задержки в передаче столь важной информации. На самом деле 22 августа Кларк Керр передал Молотову полный откорректированный текст. Возможно, Сталин не знал, что Керр сделал это.

Однако послание Сталина не было полностью негативным. В нем Сталин настаивал на немедленном принятии мер по организации регулярных консультаций по всем вопросам, касающимся потерпевших поражение партнеров Германии. Потребовалось некоторое время на рассмотрение этого вопроса. В июле британское правительство предложило правительствам Соединенных Штатов и Советского Союза создать европейскую комиссию, во-первых, для координации выполнения условий капитуляции, или военного перемирия, и, во-вторых, для разработки перспективных планов в отношении мер безопасности и для решения экономических вопросов. Хэлл, после проведения консультаций с президентом, сообщил, что это удачная мысль, но, по его мнению, комиссия должна иметь только одно из этих двух назначений. Пожалуй, британскому и советскому правительствам в будущем стоит обсудить эту идею. Пока же Сталин сообщил Черчиллю и Рузвельту (как следует из нескладного английского пересказа): „Я надеюсь, что пришло время для организации военно-политической комиссии, состоящей из представителей трех стран: Соединенных Штатов, Великобритании и Союза Советских Социалистических Республик, с целью рассмотрения вопросов, касающихся переговоров с правительствами отделившихся от Германии государств. До настоящего момента дело обстояло так: Соединенные Штаты и Великобритания договаривались, а Советский Союз, как третий пассивный наблюдатель, только получал информацию относительно результатов переговоров между двумя странами. Должен сказать, что дальше терпеть такое положение невозможно. Я предлагаю создать комиссию и на первое время определить ее местопребывание на Сицилии“.

Это важное послание 24 августа было передано из Вашингтона в Квебек. В тот же вечер, перед обедом, Рузвельт сказал: „Мы оба ненормальные“. Гарриман попытался поднять настроение. Он напомнил президенту фразу из одного послания Черчилля, которая вызвала упреки со стороны Сталина: „Меня абсолютно не волнует ваше заявление“. Затем, продолжил Гарриман свой рассказ, перед отправкой Сталину премьер-министр показал ему это послание и попросил прокомментировать, но он только сказал, что все правильно. Президент хохотал во все горло, а премьер-министр лишь фыркнул. Хотя Идеи и Исмей уговаривали Черчилля проще смотреть на вещи, он не простил Сталину оскорблений. После обеда. разговаривая с Гарриманом, Черчилль мрачно заметил, что он предвидит „в будущем кровавые последствия“ (используя слово „кровавые“ в его буквальном значении) и считает, что Сталин бессердечный человек, с которым у них еще будут серьезные неприятности.

Следующее сообщение по этим вопросам Сталин передал Рузвельту и Черчиллю через Соболева, советского представителя в Лондоне. Не знаю, было ли получено это сообщение до или после следующей серии сообщений, отправленной 25 августа, но, вероятно, все-таки раньше. Сталин, после обсуждения текущих предложений для встречи глав государств или министров иностранных дел (об этом мы еще поговорим), опять изложил свое мнение относительно Италии и военно-политической комиссии. Не принося извинений, Сталин подтвердил получение совместного послания, в котором сообщалось о выданных Эйзенхауэру распоряжениях и приводился полный текст „исчерпывающих“ условий. Как невозмутимо заметил Сталин, эти условия полностью нацелены на безоговорочную капитуляцию, а потому не вызывают никаких возражений. В любом случае, добавил Сталин, он полагает, что полученной им информации недостаточно, чтобы позволить судить о принятых мерах, и он повторяет, что пришло время для созыва военно-политической комиссии, относительно которой он уже говорил в предыдущем ответе.

Наконец 25 августа между американцами и британцами было достигнуто окончательное соглашение о содержании „исчерпывающих“ условий. Копия документа немедленно ушла в Москву. Керру и Стэндли следовало передать ее Сталину и объяснить, что любые замечания будут внимательно рассмотрены, но советское правительство все же должно учитывать зависимость от временного фактора. В ночь на 26 августа Керр и Стэндли вручили документ Молотову для последующей передачи Сталину. Hи до этого, ни после не было и мысли, что это дискреционные условия; в том случае, если итальянцы оказывали военную помощь в борьбе против немцев, условия могли быть облегчены.

Тогда же послы передали личное послание Сталину от Рузвельта и Черчилля, в котором говорилось о серьезных решениях, принятых в Квебеке по поводу военных операций 1943-го и 1944 годов, о которых уже говорилось ранее. Вероятно, этот отчет, в котором прямо указывалось на долгожданную операцию через Канал, заслуживал благожелательного ответа, который тут же и последовал. На следующее утро, без долгих раздумий, Молотов отправил послание в знак одобрения дополнительных условий капитуляции Италии. Кроме того, советское правительство уполномочило Эйзенхауэра подписать условия от его имени. Дело затормозилось до тех пор, пока итальянское правительство не уполномочило Кастеллано принять предложение союзников и отправиться на Сицилию для подписания договора о перемирии. Рузвельт и Черчилль немедленно, 2 сентября, отправили совместное сообщение Сталину. Они сообщили, что отдано на усмотрение Эйзенхауэру – подписать „краткие“ условия (которые Сталин видел, но никак не прокомментировал) или „исчерпывающие“ условия (которые он полностью одобрил). В заключение они сообщили Сталину, что поскольку Эйзенхауэр получил право подписи от имени советского правительства, то ему также дано право выбора условий, в зависимости от ситуации. Молотов тут же ответил, что право подписи относится только к „кратким“ условиям.

Эйзенхауэру как главнокомандующему союзнических войск, действующему по полномочию правительств Соединенных Штатов и Великобритании и в интересах Объединенных Наций, были переданы „краткие“ условия. Договор подписал генерал Уолтер В. Смит от имени Эйзенхауэра; советское правительство не представлял никто.

Подписанный договор о капитуляции наделял Эйзенхауэра всей полнотой власти для приведения в исполнение условий перемирия и. по-видимому, давал право формировать и управлять любой структурой, необходимой для выполнения этой задачи. В договоре не указывалось, какая часть вопросов, связанных с Италией, и кем из Объединенных Наций должна быть взята под наблюдение и контроль. Вскоре советское правительство потребовало свою часть этих полномочий. Кроме того, Сталин настаивал на предложении о формировании военно-политической комиссии для обсуждения всех переговоров с правительствами, отделившимися от Оси. Но эти вновь возникшие проблемы будет лучше всего объяснить вместе с рассмотрением последующих периодов капитуляции Италии, поэтому я вернусь к ним несколько позже. На фоне этого неожиданно возникшего разговора относительно капитуляции Италии по-прежнему продолжались переговоры о встрече глав правительств или министров иностранных дел. Несмотря на досаду, вызываемую невероятной подозрительностью Сталина, Рузвельт не терял надежды на благоприятный исход их встречи. Как выяснилось, в начале сентября в ходе беседы с Гарриманом по поводу его отправки в Москву в качестве посла президента в основном занимала мысль о встрече со Сталиным. Рузвельт признавал, что Россия обладает достаточной силой, чтобы захватить любую часть Центральной и Восточной Европы. Но он планировал удержать ее от этого шага, употребив все мировое влияние. Он намеревался апеллировать к стремлению Советов занять равноправное положение за столом переговоров. Кроме того, Рузвельт надеялся удовлетворить желание Сталина, согласившись в целях превентивных мер поддержать его инициативу о разделе Германии. Президент надеялся, что предложения помощи по восстановлению ущерба, нанесенного Советскому Союзу войной, сделают его позицию более убедительной. В итоге Россия должна была занять достойное место среди великих держав, заручиться обещанием защиты от будущих врагов и получить помощь для восстановления нормальной мирной жизни. Она могла бы иметь все это и даже больше.

Тесное сотрудничество с Черчиллем при разработке условий капитуляции Италии и совместной международной стратегии выдвинуло на первый план необходимость встречи руководителей государств, поэтому теперь Рузвельт приглашал Сталина уже не на конфиденциальную встречу, а на конференцию глав государств. На это маршал ответил (в этом послании, полученном в Квебеке 25 августа, шла речь о капитуляции Италии), что в ближайшем будущем он не может покинуть боевые позиции. Следует отметить, что это могло послужить оправданием; немцы двинули свежие дивизии на восток, а все советские военачальники рапортовали непосредственно Сталину. Черчилль предпринял последнюю попытку. предложив встретиться в Москве, но вскоре они с Рузвельтом оставили всякие усилия добиться встречи со Сталиным. Они поддержали идею проведения в скором времени первой встречи министров иностранных дел. Теперь переписка коснулась проблем предстоящей встречи: выбора времени, места и программы переговоров. Черчилль предложил Лондон. Рузвельт предпочитал какое-нибудь более уединенное место, где переговоры были бы защищены от вмешательства репортеров, например Касабланку или Тунис. Сталин настаивал на Москве. Все согласились на проведение встречи в октябре в Москве.

За день до высадки в Салерно, 8 сентября, Сталин заявил, что позже будет готов встретиться с Рузвельтом и Черчиллем в Иране. Он нашел приемлемым предложение Рузвельта относительно времени проведения: между 15 ноября и 15 декабря. Президент тут же ответил, что считает вопрос времени решенным, но не уверен, в связи со своей загруженностью, что сможет уехать так далеко от Вашингтона.

Как только началась изнурительная римская кампания, три члена коалиции опять потянулись друг к другу.

Под солнцем удачи растаяли все обиды и недовольство. Красная армия, надежно защищая Москву, упорно двигалась на запад по всей огромной протяженности фронта, простирающегося до Черного моря. Гигантская линия атаки, в которую Гитлер в безумии бросил всю энергию немецкой молодежи, отступила назад. Опять хлынул поток поздравлений. В совместном послании Рузвельт и Черчилль сообщили Сталину, что их войска высадились рядом с Неаполем. Послание Сталина от 14 сентября начиналось со слов: „Не может быть сомнения, что успешная высадка в районе Неаполя и разрыв Италии с Германией нанесут еще один удар по гитлеровской Германии и значительно облегчат действия советских армий на советско-германском фронте“.

Что и было доказано. Гитлер пока еще отказывался перебрасывать основные резервы с советского фронта, но был вынужден двинуть многочисленные дивизии, наземные моторизованные, в Италию и на Балканы, используя там значительные силы и большое количество топлива, нехватка которых вскоре должна была отразиться на Востоке.

Приближалось время встречи специалистов, принимающих решения; военные и политические события составляли движущую силу этой встречи. Настойчиво требовали обсуждения возможность и результаты ближайшей атаки на немецкие вооруженные силы. Если, как надеялись союзники, недавние победы на фронтах приведут к стремительному взлету, вскоре придется принимать решения относительно стран, вырвавшихся из рук Германии. Между членами коалиции оставались нерешенными проблемы политического свойства, в отношении намерений и власти. Доказательством этому служили события, происходящие в Италии. Поскольку характер процессов, возникавших в этой стране, послужил моделью для последующих событий и дискуссий, следует вернуться к рассмотрению этих вопросов, благодаря которым коалиция набиралась опыта.

Переход Италии в военные союзники

Добившись победы в жестокой борьбе за Неаполь и прилегающие районы, союзники оказались перед проблемой сотрудничества. оставленной без внимания в договоре о перемирии, спешно подписанном 3 сентября. Бадольо убеждал в необходимости предоставить Италии статус союзника или частичного союзника. „Можем ли мы, – допытывался он у генерала Макфарлана, офицера связи с королем и правительством в Бриндизи, – совершить переход от жертв перемирия к бенефициариям альянса?“

8 сентября Эйзенхауэр потребовал новых распоряжений. Он советовал признать правительство Бадольо в качестве союзника в войне, пообещав им, во-первых, представительство в коалиции. во-вторых, проведение свободных выборов и созыв конституционной ассамблеи и, в-третьих, оставить свободным путь для возможного, в случае необходимости, отречения от престола короля в пользу его сына или внука.

Эйзенхауэр хотел, чтобы как можно большее число итальянцев приняли участие в боевых действиях. До этого времени оказываемая Италией помощь оказывалась меньше, чем предполагалось ранее. Как раз незадолго до этого Эйзенхауэр сообщил Маршаллу: „Итальянцы настолько духовно слабы и бездеятельны, что мы получаем от них мало практической помощи. Однако почти на чистом блефе мы завладели итальянским флотом на Мальте и благодаря капитуляции Италии смогли захватить Таранто и Бриндизи. где не было немцев“.

Но в последующем послании с рекомендациями в адрес Объединенного штаба Эйзенхауэр более взвешенно рассматривает прошлые действия в отношении будущих возможностей: „Выгоды, которые мы уже получили от перемирия, огромны. Мы почти без боев провели операции „Батресс“ (нападение на „носок“ Италии), „Гоблит“ (высадка на „подъем“ Италии) и „Маскит“ (высадка на „пятку“ Италии): вскоре проведем „Бримстон“ (Сардиния) и „Фаербренд“ (захват Корсики), не говоря уже о флоте. Однако впереди нас ждет серьезная и рискованная операция, полный или частичный успех которой будет зависеть от наших отношений с итальянцами“.

К этому высказыванию Эйзенхауэр добавил: „Я понимаю, что предложенная мной линия поведения может вызвать политический отклик, значительное противодействие и подвергнуться критике. Я убежден, что в связи с военной необходимостью определяющим фактором должно являться возложенное на нас бремя“.

Предложения Эйзенхауэра произвели впечатление на Черчилля. Острый ум того тут же преобразовал их в программу. Несмотря ни на что, Черчилль считал, что итальянское правительство должно потребовать подписания „исчерпывающих“ условий, поскольку некоторые из „исчерпывающих“ условий перемирия, вероятно, не скоро будут приведены в исполнение, и если будут выполнены эти обещания, то Италия станет союзником в войне. Для этого у Черчилля и военного кабинета была практическая причина: ему хотелось установить законную власть главнокомандующего таким образом, чтобы ему не приходилось спорить с итальянским правительством по поводу отдаваемых им приказов и выдвигаемых требований, поскольку союзные войска продвигались с боями на север. Более того, Черчилль и военный кабинет хотели быть уверены, что Италия не будет действовать только по принуждению, а будет с желанием исправлять нанесенный войной или явившийся следствием политических маневров вред.

Черчилль изложил эти мысли в отдельных посланиях для Рузвельта и Сталина. Письмо, отправленное в Вашингтон, пересеклось в пути с письмом Рузвельта Черчиллю. В письме президент сообщил текст директивных указаний, которые будут даны Эйзенхауэру после согласования с Черчиллем. Разница между указаниями президента и предложениями Черчилля была в нюансах. Президент давал больше свободы главнокомандующему в проведении собственной стратегии для обеспечения военных целей. Кроме того, его директивы предохраняли от опасности, что признание союзниками короля и правительства Бадольо укрепит их власть против желания народа. Здесь приводятся основные положения директивных указаний Рузвельта.

1. Эйзенхауэру приказали повременить с применением „исчерпывающих“ условий до поступления особых распоряжений.

2. На случай возникновения военной необходимости Эйзенхауэру были даны полномочия смягчить условия перемирия с тем, чтобы предоставить возможность для борьбы итальянцев против немцев.

3. Правительству Бадольо, при условии объявления им войны Германии, будет позволено действовать в качестве правительства Италии, которое будет рассматриваться как союзник в войне. При этом должно быть совершенно ясно, что у народа Италии должно оставаться право принять решение относительно той формы правления, которую они в конечном счете хотели бы иметь.

4. Главнокомандующий союзнической армии должен объединить под своим началом военную комиссию, которая, обладая соответствующими полномочиями, будет осуществлять контроль над деятельностью правительства Бадольо во всех сферах.

Содержание этого документа Рузвельт переправил в американское посольство в Москве для передачи Сталину с целью информации и, не настаивая на собственном мнении, для выяснения точки зрения советского вождя. К моменту получения послания от Рузвельта (к вечеру 22 сентября) Сталин уже написал и отправил ответ премьер-министру. В нем он сообщил о согласии с предложенными идеями, включая требование в отношении подписания „исчерпывающих“ условий правительством Бадольо, с единственной оговоркой: нет никаких причин для смягчения условий перемирия, особенно учитывая то обстоятельство, что они не могли быть реализованы в тех областях Италии, которые были заняты немцами. По мнению Черчилля и Рузвельта, не было времени дожидаться ответных комментариев из Москвы, поскольку требовалось безотлагательно выдать Эйзенхауэру руководящие указания для переговоров с правительством Бадольо. Черчилль сообщил Рузвельту, что согласен с предложенными директивными указаниями, что же касается времени предъявления „исчерпывающих“ условий, то в этом он полагается на президента. Получив ответ Черчилля, Рузвельт сразу же, 23 сентября, приказал Эйзенхауэру приступить к выполнению директивных указаний. Двумя днями позже президент получил послание от Сталина, в котором тот выражал сомнения относительно полезности смягчения условий перемирия, и поддерживал необходимость сосредоточения всей полноты власти для руководства и контроля над действиями правительства Бадольо в руках комиссии, находящейся под непосредственным началом главнокомандующего союзнической армии. Давайте остановимся подробнее на переломном моменте, который вызвал разногласия по вопросу, чья стратегия должна быть принята на период перемирия в Италии. Этот вопрос вызвал горячие споры.

В то же самое время политические советники Эйзенхауэра, Макмиллан и Мерфи, вели с Бадольо ожесточенные споры относительно „исчерпывающих“ условий. Бадольо мучился от мысли, что придется подписывать эти условия. Он пытался добиться, чтобы Италия была признана в качестве союзника, но ему объяснили, что это невозможно. Свое несогласие с „исчерпывающими“ условиями Бадольо основывал на трех моментах. Первое. Генерал Кастеллано 3 сентября не согласился на безоговорочную капитуляцию. Вопрос, как было на самом деле, является огромным искушением для детектива, желающего распутать политические интриги и недоговоренности; но я не буду посвящать этому сколько-нибудь времени. Вторым основанием для протеста Бадольо служило то, что союзники внесли существенные изменения в условия и утвердили их только 3 сентября. Доказательством этого утверждения, которое фактически являлось обвинением в недобросовестности, служило только собственное мнение Бадольо относительно значения перемирия. И наконец, Бадольо выражал недовольство тем, что многие из „исчерпывающих“ условий не могут быть воплощены в жизнь до конца. Это соответствовало действительности по нескольким причинам, наиболее важной из которых была та, что немцы контролировали большую часть Италии, а правительство Бадольо – меньшую.

Пока шли эти грязные пререкания с Бадольо, Черчилль опять, 24 сентября, изменил линию поведения. Макмиллан сообщил Черчиллю, что, по его мнению, в течение нескольких ближайших дней Бадольо подпишет „исчерпывающие“ условия, и чем на дольше затянется подписание, тем больше это вызовет споров. Тогда премьер-министр объяснил президенту, что следует поторопиться с подписанием, чтобы избежать возможных сложностей. Принимая во внимание, что в своем послании Черчиллю Сталин заявил, что поддерживает эти действия, президент решил согласиться с ними. В этой связи Рузвельт пересмотрел директивные указания и попросил Эйзенхауэра как можно быстрее добиться подписи Бадольо под „исчерпывающими“ условиями.

В это время произошел разлад в отношениях между Бадольо и королем. Бадольо уговаривал короля объявить войну Германии. Король категорически отказывался, по крайней мере до тех пор, пока правительство не водворится в Риме. Он утверждал, что немцы оккупировали уже более пяти шестых территории Италии и, безусловно, ответят жесточайшими репрессиями. Кроме того, король не собирался поддерживать обещание, данное Макфарланом, что впоследствии народ Италии сам будет принимать решение в отношении правительства, поскольку „крайне опасно оставлять выбор послевоенного правительства за народом Италии“.

Заместитель Эйзенхауэра, генерал Смит, отправился в Бриндизи, чтобы договориться о встрече Бадольо с Эйзенхауэром на Мальте. Бадольо все же ухитрился получить разрешение короля подписать „исчерпывающие“ условия, но сделал попытку подстраховаться в отношении заявления, которому активно противился король: неограниченное право народа Италии на выбор собственного правительства. По мнению Бадольо, монархия была необходима для стабилизации и единства государства.

Бадольо отправился на Мальту для встречи с Эйзенхауэром. Там он опять попытался изменить условия перемирия, по определению Черчилля, „избавиться от условия безоговорочной капитуляции“. Вероятно, его основной целью было сохранить чувство собственного достоинства Италии. Бадольо так отстаивал свою позицию, что Эйзенхауэр был вынужден предупредить его, что, если он не подпишет условия, это повлечет за собой ужасающие последствия. Италия, как потерпевшая поражение страна, будет оккупирована. 29 сентября Бадольо подписал условия перемирия.

Немного позже Эйзенхауэр посоветовал внести частичные изменения в „исчерпывающие“ условия. 1. Изменить название с жесткого „Акт капитуляции“ на „Дополнительные условия перемирия с Италией“. 2. Записать последнюю фразу в параграфе 6 вступления в редакции „…и безоговорочно признать маршала Пьетро Бадольо, главу итальянского правительства, являющегося главнокомандующим итальянских наземных, морских и воздушных сил, официально назначенным на эту должность итальянским правительством“. 3. Аннулировать из параграфа 1 (А) следующую фразу: „Итальянские наземные, морские и воздушные силы капитулируют безоговорочно“.

Рузвельт и Черчилль согласились на эти предложения. 1 октября Рузвельт сообщил Сталину о предложенных поправках и поинтересовался, согласится ли он с ними. Сталин ответил, что не возражает. В результате документ предусматривал безоговорочное принятие определенных текстом условий. Изменения были включены в протокол, подписанный 9 ноября.

После подписания условий Эйзенхауэр вручил Бадольо письмо, в котором сообщалось, что некоторые статьи документа уже аннулированы, а какие-то не могут быть сразу выполнены. Далее сообщалось, что следует понимать: „краткие“ и „исчерпывающие“ условия перемирия могут время от времени подвергаться изменениям в случае военной необходимости или в зависимости от степени лояльности итальянского правительства. Кроме того, Эйзенхауэр пообещал Бадольо, что этот документ о капитуляции будет „абсолютно секретным“.

Рузвельт и Черчилль согласились, что именно так и следует поступить.

Эйзенхауэр добивался обещания немедленного объявления войны Германии. Бадольо, пытаясь соотнести свою позицию с пожеланиями короля, возражал. Тогда Эйзенхауэр прямо объяснил Бадольо. что его правительство будет носить откровенно антифашистский характер, действуя бок о бок с союзниками, а поэтому убеждал скорее переходить на сторону союзников.

Эйзенхауэр поблагодарил Бадольо за проведенную работу и выразил надежду, что их встреча даст свои положительные результаты. В соответствии с записью, сделанной Мерфи во время беседы. Бадольо, в частности, ответил: „…это все напоминает ситуацию, когда в 1918 году в момент нанесения решающего удара по немцам бок о бок с итальянской армией воевали три британские дивизии и американский полк, принявшие участие в разгроме Германии“.

Американское и британское правительства все еще не пришли к общему мнению относительно степени политических преобразований, которые следует произвести в Италии, и когда это лучше сделать, раньше или позже. Президент, Гопкинс и Хэлл одинаково неохотно признали военные соглашения с правительством Бадольо и королем, рассматривая их как необходимые приемы, оправданные только военной выгодой и необходимостью в послушном правительстве на то время, пока в Италии находятся союзнические войска. Они надеялись, что наступит момент, когда управление перейдет к политической группе, не имеющей ничего общего с Муссолини и фашизмом. В той же мере это относилось к временной терпимости по отношению к королю Виктору-Эммануилу. Президент, Гопкинс и Хэлл считали, что король показал себя нерешительным и недееспособным человеком, а учитывая его согласие с режимом Муссолини. ему вообще-то следует отказаться от престола и передать полномочия внуку. Кроме того, они остерегались политических уловок, которые уменьшали возможность народа Италии решать, хотят ли они иметь монархию и в какой форме.

Черчилля не волновало, на какой основе формируется сотрудничество с королем и правительством Бадольо. У него не было, подобно американцам, угрызений совести относительно сотрудничества с находящимися у власти бывшими фашистами. Между прочим, Черчилль был крайне осторожен в вынесении приговоров королям и узаконенным королями правительствам. Его больше, чем негодование („интриги“, как он их называл) левых, оппозиционных фашизму партий, беспокоили возможные беспорядки и вероятность возрождения большевизма в Италии. Поэтому Черчилль находил, что разумно поддерживать власть Бадольо и короля, по крайней мере до тех пор, пока ситуация находится под контролем. Он хотел выждать, чтобы восстановить политические партии в Италии и вынудить группировку Бадольо разделить власть с другими или вообще отступить.

Ожесточенные споры относительно существа и выбора момента для преобразований в правительстве Бадольо и в Савойской династии закончились временным компромиссом. Следовало предпринять усилие, чтобы убедить или, скорее, принудить Бадольо осторожно начать преобразования в правительстве. Решение относительно окончательной участи и будущего монархии было отложено до взятия Рима, когда намного большее число итальянцев смогли бы засвидетельствовать свои пожелания. Поэтому пока шло согласование времени, на протяжении двух недель между подписанием „исчерпывающих“ условий (29 сентября) и объявлением Италией войны Германии (30 октября) американцы и британцы подталкивали правительство Бадольо к преобразованиям; британцы кончиками пальцев, американцы – всей пятерней.

Бадольо неохотно реагировал на совет о реформации действующего правительства на том основании, что лидеры либеральных группировок относились к „призракам прошлой эпохи“. Скорее всего, он согласился лишь из боязни получить отставку. В осторожных выражениях Эйзенхауэр убедил Бадольо обнародовать программу на случай объявления войны Германии. Бадольо объяснил народу, что собирается „укомплектовать“ правительство, попытавшись ввести в него представителей от каждой демократической партии. Он объяснил, что эти меры не повлияют на свободу выбора формы правления после установления мира.

В совместной декларации, опубликованной 13 октября, Рузвельт, Черчилль и Сталин признали Италию в качестве союзника в войне. Они отметили, что одобрительно относятся к политическим стремлениям Бадольо, и особо подчеркнули значение заявления Бадольо. Теперь путь был свободен. Заручившись поддержкой Советского Союза, можно было следовать единой тактике, во-первых, во взаимодействии с королем и правительством Бадольо, во-вторых, добиваясь включения других демократических партий в действующее правительство и, в-третьих, сохраняя народу Италии шанс самостоятельно решить, кого они хотят видеть у власти.

Забегая вперед, хочу сказать, что Бадольо предложил посты в своем правительстве лидерам демократических партий, но они отказались работать под его началом. Король Виктор-Эммануил отклонил просьбу покинуть трон. Но об этом будет рассказано ниже.

Временное соглашение относительно Италии; осень 1943 года

Советское правительство с неудовольствием наблюдало из своего далека за развитием событий в Италии, хотя и не выражало несогласия с проводимой политикой. Все надежды и усилия Советов сосредоточились на получении полномочий Верховным Главнокомандующим, как представителем Объединенных Наций, для создания специальной военно-политической комиссии, в которой советское правительство окажется наравне с остальными и, вероятно, получит право вето.

Вызывает интерес запутанная история, последовавшая за этим предложением. В посланиях Рузвельту и Черчиллю от 24 и 25 августа Сталин безапелляционно заявлял, что недостаточно информирован относительно происходящего в Италии. По его мнению, пришло время для создания объединенной военно-политической комиссии, которая должна немедленно приступить к работе „…с целью рассмотрения вопросов в отношении переговоров с различными правительствами, отделившимися от Германии“.

Это предложение было отложено, возможно, потому, что не казалось срочным, поскольку Сталин одобрил текст „исчерпывающих“ условий, которые оговаривали полномочия союзников в отношении Италии. Параграфы 36 и 37 этого договора гласили:

36. Правительство Италии будет проводить в жизнь такие законодательные меры, которые окажутся необходимыми для выполнения настоящего документа. С той же целью военная и гражданская власти Италии будут обязаны подчиняться любым приказам, исходящим от главнокомандующего союзных войск.

37. Туда будет направлена контрольная комиссия, представляющая Объединенные Нации и действующая согласно приказам и прямым указаниям главнокомандующего союзных войск, на которую возлагается контроль за исполнением этого документа.

Рузвельт считал, что эти условия решают поднятые Сталиным проблемы в отношении Италии.

В послание Сталину от 5 сентября относительно предстоящей встречи министров иностранных дел Рузвельт вставил фразу: „Почему бы Вам, в связи с предстоящими заседаниями комиссии по разрешению дальнейших вопросов с итальянцами, не направить офицера в штаб генерала Эйзенхауэра? Он присоединился бы на Сицилии к британцам и американцам, которые в настоящее время работают именно над этим вопросом“.

У Сталина создалось впечатление, что его предложение не хотят принимать. В его ответном послании Рузвельту от 8 сентября явственно звучит раздражение. По его мнению, наиболее важным, первостепенным вопросом является создание военно-политической комиссии из представителей трех стран с местопребыванием „на первое время на Сицилии или в Алжире“ и что „…отправка советского офицера в штаб Эйзенхауэра ни в какой мере не может заменить военно-политическую комиссию, которая необходима для руководства на месте переговорами с Италией (а также с правительствами других государств, порывающих с Германией)“. Сталин добавил, что уже и так потеряно много времени.

10 сентября Рузвельт и Черчилль одновременно отправили ответы Сталину. Президент писал, что согласен немедленно учредить военно-политическую комиссию, и предлагал провести первое заседание 21 сентября в Алжире. Кроме того, он тщательно разграничил функции будущей комиссии, заметив, что, „конечно, им будет предоставлена полная информация относительно хода текущих и будущих переговоров, но члены комиссии не должны иметь неограниченных полномочий. Перед принятием окончательных решений полномочия должны быть получены у правительств“. Черчилль также одобрил идею создания подобной комиссии, правда, неизвестно, что он сказал о ее предстоящей деятельности.

В ответе от 12 сентября Сталин подтвердил получение посланий от Рузвельта и Черчилля. Он сообщает, что считает вопрос относительно комиссии „в сущности, решенным“; советским полномочным представителем назначен заместитель председателя комиссара иностранных дел Вышинский, а его заместителем Богомолов, советский посол при союзных правительствах в Лондоне. К ним прикомандирована группа ответственных военных и политических экспертов и небольшая группа технической поддержки. Сталин согласился с тем, что комиссия может начать работу в конце сентября, и отметил, что не возражает против проведения первого заседания в Алжире, понимая, что в дальнейшем комиссия будет сама устанавливать целесообразность выезда на Сицилию или в какое-либо другое место в Италии. Сталин заявил, что нашел соображения Черчилля относительно функций комиссии „правильными“, но считает, что они могут быть уточнены после первого опыта работы комиссии не только в отношении Италии, но и в отношении других стран.

Оказалось, что концепция правительств Соединенных Штатов и Британии совершенно отличается от советской концепции в отношении действий этой комиссии, особенно в отношении Италии.

Кстати, это основное отличие проявилось в примечаниях, сделанных 23 сентября к директивным указаниям президента Эйзенхауэру. В них президент давал указание приступить к выполнению параграфа 37 „исчерпывающих“ условий: организовать контрольную комиссию под началом главнокомандующего, сосредоточив в ней все функции союзнической военной администрации в Италии и полномочия для управления правительством Бадольо во всех сферах деятельности. В послании от 25 сентября Молотов, комментируя это директивное указание, вообще усомнился в необходимости организации союзнической контрольной комиссии под началом Эйзенхауэра, поскольку, цитирую, „…как стало известно, после ратификации подробных условий перемирия на основании решения трех правительств там уже основана военно-политическая комиссия, в результате вопрос о контрольной комиссии, предусмотренной статьей 37 „исчерпывающих“ условий, должен считаться исчерпанным“.

Более того, Молотов сообщил, что, по мнению советского правительства, в функции военно-политической комиссии должна входить координация и управление деятельностью не только гражданской, но и военной структуры на вражеской территории и контроль за выполнением условий перемирия. То есть он рассчитывал, что комиссия будет отдавать приказы правительству Бадольо по политическим, административным и военным вопросам, в то время как главнокомандующий будет руководить исключительно военными операциями. Опубликованное в тот же день заявление советского правительства основывалось на этих идеях. Это заявление, наряду с выбором в качестве советского представителя Вышинского, являющегося заместителем народного комиссара по вопросам отношений с Соединенными Штатами и Великобританией, показывает, насколько серьезно советское правительство относилось к обязанностям комиссии. Советская концепция соответствовала обычной практике русских – подчинения военных действий политическому управлению; военно-политическая комиссия должна была состоять из политических представителей, или комиссаров, и направлять действия как военных, так и гражданских структур на оккупированных территориях. В этом случае советскому правительству предоставлялась основная роль в формировании политического развития Италии, что являлось исторически важным. Вероятно, американское и британское правительства впоследствии получили бы эквивалентную долю при определении стратегии в отношении побежденных немецких сателлитов на Востоке, хотя это представляется маловероятным в отношении стран. граничащих с Советским Союзом.

Однако могло быть и так, что американское и британское правительства не считали, что военно-политическая комиссия должна обладать полномочиями отдавать приказы Верховному Главнокомандующему или занять место союзнической контрольной комиссии. По их плану, военно-политическая комиссия должна была стать группой информационной поддержки и консультационным центром. Отклонив советское предложение о замене союзнической контрольной комиссии военно-политической комиссией, британское министерство иностранных дел, в качестве успокоительного средства, решило предоставить Советскому Союзу большее количество мест в контрольной комиссии. Государственный департамент согласился с подобной мерой. А вот Военному департаменту не понравилось это решение. Они считали, советское правительство должно удовлетвориться местом в любой группе наблюдателей.

Первое заседание вновь образованной группы (первоначально названной Военно-политической комиссией, затем Средиземноморским советом и, наконец, Консультативным комитетом по Италии) было отложено в связи с болезнью Вышинского. Проведенные в это время обсуждения не дали никаких значимых результатов; просто у правительств, входящих в состав комиссии, появилась еще одна возможность подтвердить собственную позицию.

Остальные страны, такие, как Греция, Югославия, Китай, Бразилия и Французский комитет национального освобождения – все. кроме Советского Союза, добивались принять участие в выполнении условий капитуляции Италии и в установлении контроля над ней. Следовало ли их пригласить, чтобы они стали членами Консультативного совета или взаимодействовали с ним? Или должна была быть придумана какая-то новая система? В октябре, за две недели до встречи министров иностранных дел в Москве, произошел взаимный обмен предложениями. Решений принято не было. Целый ряд вопросов дожидался начала конференции.

Идеи и Хэлл предложили план, который состоял главным образом из предложений Эйзенхауэра, опиравшихся на мнение, что главнокомандующие должны обращаться в Объединенный штаб за военными и политическими директивами. Этот план существенно отличался от всех ранее обсужденных предложений.

22 октября, на первом заседании министров иностранных дел относительно Италии, Идеи выдвинул два предложения. В одном он изложил первоначальные предложения, отклоненные советским правительством. Он рассмотрел формирование Военно-политической комиссии, занимающейся всеми вопросами, волнующими Европу и являющимися следствием военных успехов, за исключением тех. которые относились непосредственно к военным действиям. По его представлению, комиссия должна обладать широчайшими консультативными, а не исполнительскими функциями. Второе предложение касалось плана мероприятий по контролю за выполнением условий перемирия, поделенного на три фазы. Во время первой, длящейся до момента официального водворения правительства Италии в Риме, будет действовать Союзническая контрольная комиссия (предположительно, американо-британская) под руководством главнокомандующего. В течение второй фазы, длящейся до окончания кампании в Италии, контроль возьмем на себя Союзнический консультативный совет, куда будет входить и советское правительство. На третьей. последней, фазе главнокомандующий должен передать президентские полномочия Контрольной комиссии, а исполнительские функции – большому Консультативному совету.

Свое выступление по поводу этих предложений Молотов начал с того, что подчеркнул, насколько трудно советскому правительству, не имея своего представителя в Северной Африке и Италии. понять, что там происходит. Он вновь выказал подозрение к любому намерению изменить одобренные условия перемирия, и Идеи в очередной раз заверил Молотова, что условия остаются в силе и могут быть изменены только с общего согласия всех трех союзников. Молотов открыто заявил, что советское правительство придает огромнейшее значение ходу политических изменений в Италии и, принимая во внимание, какую роль фашизм играл в начале войны, советское правительство решительно настаивает на скорейшем переходе к демократической системе управления. Он выступил с предложением, содержащим семь принципов управления политическими действиями Италии, которые, по мнению советского правительства, следует немедленно принять к действию.

Ни трехэтапная программа Идена, ни попытка Хэлла убедить Молотова в том, что наша стратегия находится в строгом соответствии с принципами, предложенными советским правительством, и отвечает желанию Молотова иметь представителей на местах, ничего не дали. Но возможно, неожиданное решение американцев и британцев в пользу советских принципов заставило Молотова прекратить попытки полностью опровергнуть предложения союзников, а наоборот, побудило подладиться к тому, что на этот момент являлось практически действующим планом. В любом случае, он не вернулся к советскому предложению относительно отказа от Союзнической контрольной комиссии и не затронул вопроса о равноправном членстве в этой комиссии. Вместо этого Молотов принялся настаивать на немедленном создании Консультативного совета. Идеи и Хэлл заявили, что готовы представить эти предложения на рассмотрение своих правительств. Они тут же отправили запросы: но ответы долго не приходили. Между тем переговоры между тремя официальными лицами показали, что не было достигнуто полного взаимопонимания относительно членства в Консультативном совете. Британия хотела, чтобы в него входили Греция и Югославия. Молотов был против. Решили следующим образом: сначала совет будет состоять из четырех представителей, а затем, и как можно скорее, в него войдут еще два представителя.

Американское и британское правительства согласились с пожеланием советского правительства, не откладывая, приступить к организации Консультативного совета. Достигнутое соглашение было внесено в протокол, в котором четко оговаривалось, что Консультативный совет должен наблюдать за функционированием контрольной системы в Италии и консультироваться с главнокомандующим, являющимся председателем Контрольной комиссии, по важным политическим вопросам; военные вопросы не входили в ведение комиссии. За главнокомандующим оставалось право подчиняться исключительно приказам Объединенного штаба.

Позже будет показано, что советское правительство сохранило эту систему. Принятая в Италии схема оказалось надежной и справедливой и подходила для использования в странах, освобожденных Красной армией.

Немного больше внимания следует уделить предложению Молотова, которое было принято. Согласно этому предложению, все три правительства должны были сообща объявить об осуществлении некоторых „срочных политических мер“, то есть о тех семи принципах управления итальянской политикой, о которых было упомянуто выше. Первым принципом была „демократизация итальянского правительства посредством включения представителей антифашистских партий“. Остальные касались восстановления индивидуальной и коллективной свободы, пресечения деятельности и уничтожения всех фашистских обществ и организаций, смещения с должностей в правительстве и с руководящих должностей в государственных учреждениях всех фашистских и профашистских элементов, амнистии политических заключенных и ареста военных преступников.

Британские и американские цели и устремления полностью соответствовали этим принципам; разница заключалась в сроках осуществления и возможных последствиях. Хэлл позволил себе продемонстрировать истинные чувства в отношении фашизма. сказав, что, „…по моему мнению, следовало бы взять Гитлера! Муссолини, Тодзио и их основных подельников, заранее доставить туда, где будет происходить это историческое событие, и чтобы военно-полевой суд состоялся на восходе следующего дня“. Уверенно согласившись с Молотовым, что „демократические“ элементы в Италии должны обладать всей полнотой политических возможностей», американцы и британцы проявили осторожность в отношении того, как далеко и сколь основательно следует вникать союзникам в политическое развитие Италии. Во врученном Молотову совместном меморандуме Идеи и Хэлл объяснили. насколько точно союзники следуют выбранной советским правительством стратегии, подразумевающей соблюдение осторожности и осуществление контроля, столь необходимых в этот период тяжелых и напряженных военный действий.

Сообщения в Лондон и Вашингтон подготовили почву для совместной декларации. Текст достигнутого соглашения был оглашен на закрытии конференции. В первой статье меморандума говорилось: «Суть заключается в том, что итальянское правительство должно стать более демократическим путем включения в него представителей тех слоев населения Италии, которые всегда противостояли фашизму». Это обязательство со стороны союзников в отношении изменений в правительстве вселило надежду в политических лидеров Италии.

Вопрос о будущем короля и монархии не затрагивался, как «…не имеющий отношения к этой декларации» и «в конечном итоге направленный против права народа Италии выбирать собственную форму правления».

Эта «Декларация в отношении Италии» явилась одним из успехов Московской конференции и отчетливо продемонстрировала. что для победы необходима слаженность действий в принятии совместных обязательств.

ПЯТЫЙ ПЕРИОД

Октябрь 1943 года: конференция министров иностранных дел в Москве; согласование политических условий

Политические проблемы: Польша, Чехословакия и Балканы; осень 1943 года

История о договоре коалиции с Италией опередила рассказ о проблемах, возникавших по многим вопросам, которых хватало в годы войны.

Наиболее сложными из всех существовавших проблем являлись вопросы, связанные с Польшей. Государственный секретарь Хэлл не задумывался, направляясь на встречу с Иденом и Молотовым в Москву, о проблеме будущего Польши и ее границах. Чтобы понять ситуацию, сложившуюся к моменту встречи в Москве, необходимо оглянуться назад.

Советское правительство 6 января 1943 года опять откровенно заявило о своих притязаниях на те районы Польши, которые Советский Союз оккупировал сразу после вступления немцев в эту страну. Советское правительство известило польское правительство в изгнании о том, что впредь беженцы из бывших восточных провинций Польши, которые теперь являются частью Советского Союза, будут рассматриваться как советские граждане. Польское правительство выразило протест в ответ на это противоправное заявление и обратилось за поддержкой к правительствам Британии и Соединенных Штатов. Британское правительство в очередной раз посочувствовало, но не предприняло никаких позитивных действий. Аналогично поступил и Рузвельт; 16 февраля 1943 года он дал понять польскому послу в Вашингтоне, что не согласен с советскими требованиями, но не может позволить этому мнению управлять своими действиями. Президент объяснил, что сейчас неподходящий момент для американского вмешательства в дела Москвы; советские армии одерживают победы в величайших сражениях, в то время как американское наступление в Северной Африке тормозится, и, кроме того, советское правительство выражает недовольство тем, что на Советский Союз легла основная тяжесть борьбы с Германией.

Польское правительство в изгнании продолжало настаивать, что не должно и не может быть компромиссов в споре относительно восточных границ Польши. Не говоря уже о принципе справедливости, поляки понимали, что не имеют конституционного права уступать какие-либо территории, и если все-таки пойдут на это, то потеряют поддержку польской армии и народа. То, что эти опасения имеют под собой реальную основу, стало ясно, когда 4 марта генерал Андерс, главнокомандующий польских дивизий на Ближнем Востоке, в приказе по войскам отверг советские притязания.

Этот конфликт и позиция польского правительства в изгнании начали раздражать британское правительство. Министерство иностранных дел почувствовало в этом опасность не только для военной коалиции, но и для дальнейшего мирного решения различных вопросов с Советским Союзом. Идеи высказал свои опасения во время визита в Вашингтон в марте 1943 года. Он сообщил президенту и Гопкинсу, что поляки становятся слишком назойливыми. Премьер-министр Сикорский, по словам Идена, похоже, договорился с правительствами малых государств на Балканах оказать поддержку его намерениям, «слишком большим», нереальным и исходящим из ожидания, что к концу войны Советский Союз и Германия будут значительно ослаблены, а польская армия и народ окажутся в выигрышном положении. Поддержка президента выразилась в предусмотрительном молчании; он только заметил, что судьбу Польши будут решать великие державы на мирной конференции и он намерен действовать в интересах мира на земле, а не заключать сделки с Польшей. Однако затем президент заявил, что поляки будут вынуждены пойти на компромисс с Советским Союзом в отношении границ, уступить районы на востоке и согласиться на компенсацию на западе, на те территории, с которых будут изгнаны немцы, – Восточную Пруссию и, возможно, еще какие-то районы.

В течение этого же периода советские дипломаты начали способствовать возрождению правительства-конкурента, которое бы стало действовать так, как это требовалось Советскому Союзу. С помощью Советов польские коммунисты учредили Союз польских патриотов.

В апреле польское правительство в Лондоне разорвало отношения с советским правительством. Причиной разрыва послужили вновь появившиеся документы относительно давних, необъяснимых событий. Когда летом 1942 года польское правительство в изгнании приступило к формированию армии из военнопленных и бежавших в Советский Союз, выяснилось, что польский офицерский корпус насчитывает намного меньше людей, чем ожидалось. Никто не представлял, где они и что с ними могло случиться. По последним данным, они были в лагерях для военнопленных в той части Польши, которую захватили русские, но с которой позже они отступили под натиском немецкой армии. Польское правительство всеми путями пыталось узнать об исчезнувших офицерах, но выяснить ничего не удалось. Поляки не забывали об этом таинственном исчезновении.

13 апреля нацистское радио распространило сообщение, что правительство СССР совершило умышленное убийство польских офицеров. Польское правительство предложило провести международное расследование этого факта, считая, что не может игнорировать подобное заявление, и 16 апреля обратилось с просьбой к международной организации Красного Креста направить в район Катыни, на место гибели офицеров, следственную группу. Поляки объяснили, что, даже если немцы использовали захоронение, чтобы оболгать русских, все равно, учитывая огромное количество деталей, сообщенных немцами об обнаруженных телах, и их категорические утверждения, что люди были убиты советской армией весной 1940 года, правительство вынуждено провести объективное расследование на месте. Неясно, был ли премьер-министр Польши Сикорский осведомлен о том, что это заявление будет опубликовано, а если знал, то способствовал этому или противился. 1 мая Сикорский заявил, что с ним не советовались, но, судя по различным сообщениям польских коллег, это кажется весьма сомнительным. Что абсолютно ясно, так это то, что военные элементы в правительстве и руководители польской армии почувствовали, что честь Польши и человеческая справедливость требуют разорвать завесу молчания и вынести приговор советскому правительству. Члены кабинета в полном составе поддержали это заявление, хотя некоторые вскоре пожалели о сделанном.

Возможно, что 1 мая Сикорский попросил Гарримана сообщить президенту, что он, Сикорский, теперь признает, что заявление было серьезной ошибкой, и не важно, правдами или неправдами, но он постарается пренебречь собственными чувствами ради успехов в войне. Сикорский спросил у Гарримана, не будет ли лучше, если Соединенные Штаты уговорят Москву уладить разногласия, сделав это так, чтобы он, насколько возможно, вышел из этой ситуации в соответствии с представлениями о достоинстве его коллег и польского народа. Сикорский показался Гарриману усталым и озабоченным предстоящей поездкой на Средний Восток для поддержания морального духа польской армии.

Спустя несколько дней Сикорский написал президенту письмо, в основном касающееся этого же вопроса. В нем говорилось: «Наше обращение в Международный Красный Крест с просьбой о расследовании обстоятельств смерти тысяч польских офицеров, возможно, подверглось критике в некоторых кругах. Понятно, что нам было трудно проигнорировать вскрывшиеся факты, тем более что многие поляки здесь и на Среднем Востоке имели близкие, товарищеские отношения с теми, кто был убит. Я надеюсь, что вы понимаете, что для части советского правительства эти действия не явились неожиданностью, но в результате все ополчились против Польского государства и польского правительства».

Сделав подобное заявление, польское правительство дало указание своему послу в Москве выяснить мнение правительства СССР в отношении заявления Германии.

Черчилль предвидел, что советское правительство, отразив нападение, нанесет сильный ответный удар. Лорд Галифакс, британский посол в Вашингтоне, 21 апреля заявил Хэллу, что обеспокоен желанием Черчилля отправить послание невозмутимому Сталину и хотел бы узнать, не собирается ли так же поступить президент. Рузвельта не было в Вашингтоне, поэтому Хэлл не смог ответить на этот вопрос.

Советский ответ на польские действия оказался неожиданно резким. В послании от 24 апреля Сталин уведомил Черчилля и Рузвельта, что советское правительство опять разорвало отношения с польским правительством. Он обвинил поляков в том, что, не дав шанса советскому правительству объясниться, они, поверив гнусной немецкой клевете, начали действовать. Сталин заявил, что его правительство рассматривает эти действия как доказательство враждебности со стороны Польши, находящейся под влиянием Германии. Черчилль попытался разубедить Сталина. Он разъяснял ему, что поляки по глупости бросили эти обвинения, и, главное, цитирую, «мы должны победить Гитлера, а потому у нас нет времени на споры и обвинения», тем самым пытаясь убедить Сталина не идти на разрыв. Рузвельт обратился с аналогичной просьбой, но было слишком поздно, чтобы удалось повлиять на решение Сталина.

О разрыве отношений было объявлено 26 апреля по советскому радио. Через два дня Союз польских патриотов в Советском Союзе опубликовал декларацию о разрыве отношений с польским правительством в изгнании. Соответственно, вопрос о том, кто будет руководить Польским государством, оставался открытым, что еще больше осложнило решение проблемы в отношении будущих польских границ. Теперь, если польское правительство в изгнании захотело бы вновь прийти к соглашению с Советским Союзом на приемлемых условиях, ему бы прежде пришлось согласиться с советскими условиями относительно границ.

Напряженное ожидание затягивалось, но ни американские, ни британские власти, всячески стремясь уладить разногласия, не видели никакой возможности для улаживания этого конфликта. Это был один из тех периодов, когда советское правительство гнало в сторону Запада бурю под названием «второй фронт», в то время как американцы и британцы возмущались пренебрежительным отношением к их военным усилиям и оказываемой ими помощи.

И тут генерал Сикорский, премьер-министр польского правительства и главнокомандующий польских вооруженных сил, погиб в авиакатастрофе над Гибралтаром. Сикорский был человеком, обладавшим великолепными качествами, и его потеря подействовала удручающе. Он, как никто другой, был способен удерживать вместе различные группировки внутри польского правительства в изгнании и компетентно руководить ими. Новый кабинет был сформирован 14 июля. Премьер-министром был назначен лидер Польской крестьянской партии Миколайчик. Он не обладал таким влиянием, как Сикорский, но был способным человеком, умеренным либералом, чья политическая карьера являлась образцом честности и уравновешенности. Новый кабинет частично состоял из людей, способных прийти к компромиссу с советскими властями. Другие были убеждены, что должны всеми силами защитить независимую Польшу от войны, а любые уступки большевистским угнетателям являются капитуляцией, которой нет никакого оправдания.

В августе американское и британское правительства попытались заинтересовать Сталина соглашением с Польшей, которое не касалось вопроса границ и ответственности за массовое убийство в Катыни. Сталину потребовалось шесть недель, чтобы 27 сентября, незадолго до начала конференции министров иностранных дел, дать ответ. Он отклонил внесенное предложение. По мнению Сталина, американскому и британскому правительствам следовало бы поднять вопрос не о разрыве отношений, а о враждебных действиях польского правительства в Лондоне, с помощью которых оно поддержало обвинения, выдвинутые Германией в отношении гибели польских офицеров.

Американское и британское правительства надеялись, что на встрече в Москве министрам иностранных дел удастся восстановить отношения между государствами, связанными борьбой с Германией. Но четкая обоснованность условий, выдвинутых польским правительством, показала существующую глубину разрыва.

Накануне отъезда Хэлла в Москву, 6 октября, польский посол вручил ему меморандум, в котором, в сущности, заключалось требование, чтобы Соединенные Штаты и Британия не только поддержали позицию польского правительства, но и стали бы защитниками Польши. Среди прочих, были следующие требования.

– Американцы и британцы должны дать совместные гарантии независимости, целостности и безопасности Польши.

– В том случае, если по военным причинам нельзя обойтись без оккупации Россией польских территорий, необходимо урегулировать это с польским правительством в изгнании.

Посол пояснил, что следует предусмотреть, чтобы польское правительство сразу же после освобождения Польши взяло в свои руки управление страной, поскольку, при отсутствии такого условия, Советский Союз попытается управлять Польшей через своих сторонников – польских коммунистов.

– А в качестве защиты от такого поворота событий американские и британские войска должны быть размещены на территории Польши в период нахождения там советской армии.

Польское правительство вновь назвало причины, по которым отвергало советские предложения в отношении границ. Хотя СССР обещал поддержать польские требования на некоторые немецкие территории на западе, эти новые границы сделали бы Польшу зависимой от ее восточного соседа и дали бы возможность Советскому Союзу использовать ее как плацдарм для экспансии в Центральную Европу и, в частности, в Германию. Следует отметить, что это были убедительные причины, особенно в свете прежних и настоящих исторических событий. Но мнения американского правительства о невозможности положительного решения в пограничном вопросе и о неразрешимости конфликта они не поколебали.

Перед отъездом Идена из Лондона в Москву у него состоялся разговор с новым польским премьер-министром. Иден откровенно предупредил Миколайчика, что если польское правительство будет упорствовать в отношении восточных территорий, то мало вероятно, что Россия восстановит отношения с Польшей или передаст ей управление освобожденными польскими территориями. Миколайчик пишет, что он «…был поражен, услышав соображения Идена, прозвучавшие как нечто само собой разумеющееся».

Вспомнив прошлые заверения Британии о непризнании любых завоеванных силой территорий, Миколайчик заявил: «Если мы отдадим эти земли, что фактически не уполномочены делать, то положим начало будущим требованиям России».

Таким образом, оставив меморандум в том же виде, в каком он был передан Хэллу, Миколайчик пояснил Идену, что не дает ему права на обсуждение пограничного вопроса.

Первоначально польский вопрос стоял одним из первых на повестке дня. Однако его обсуждение состоялось в самом конце московской конференции, поскольку никому не хотелось портить дружескую атмосферу (об этом еще будет рассказано ниже), царившую на встрече министров иностранных дел. А это вполне могло произойти, когда, например, на одном из обедов Литвинов вылил поток оскорблений в адрес поляков. Он заявил, что они несут ответственность за страдания Европы, принимая вместе с немцами участие во встречах Лиги Наций в Женеве, разорив после Мюнхена Чехословакию и сотрудничая с врагом против России. Литвинов заявил, что поляки должны научиться жить в небольшом государстве внутри откорректированных границ и отказаться от мысли, что они представляют великую державу. А когда их интересы столкнутся с интересами России, им следует уступить.

Было очевидно, принимая в расчет враждебность России и американскую осторожность, что обсуждение этого вопроса затянется надолго, но никуда не приведет. Идеи подробно объяснил, почему британское правительство так стремится уладить советско-польский конфликт. На это Молотов ответил, что советское правительство само в состоянии решить этот вопрос, хотя и готово выслушать заинтересованные стороны. Резкий ответ адресовался не Идену, а польскому правительству в изгнании. Молотов заявил, что СССР верит в «независимую» Польшу, но при этом ее правительство должно «дружески» относиться к Советскому Союзу, чего определенно но не скажешь о правительстве в Лондоне. Когда Идеи сказал, что польский премьер-министр и министр иностранных дел поделились с ним, что рассчитывают возобновить отношения с Москвой, Молотов посетовал, что впервые слышит о подобном желании. Хэлл в ответ отпустил безобидное замечание, смысл которого в том, что, когда ссорятся ближайшие соседи, те, кто живет рядом, не вникая в суть спора, могут намекнуть противникам, что надеются уладить их конфликт.

Во вступительной части заключительного протокола конференции было просто сказано, что «имел место обмен мнениями». И это все, что можно сказать по существу польского вопроса. Разговор не коснулся даже проблемы будущих польских границ, поскольку, по мнению польского премьер-министра, Идеи не имел на это права. Хэлл почувствовал облегчение. Как он позже признался, у него не было намерения поднимать крышку на «ящике Пандоры» с бесконечными неприятностями, связанными с российскими граничными требованиями.

Хэлл не мог согласиться с позицией Советского Союза, не вызвав при этом криков возмущения в Соединенных Штатах, и в то же время он не мог поддержать польское правительство в изгнании, не подвергая риску Декларацию четырех, ради которой он и приехал в Москву. У него создалось впечатление, что, хотя разговор в Москве в отношении Польши ничего не дал, декларация будет означать, что «…у Польши все впереди».

Подошло время перейти к сходным событиям в близлежащей Чехословакии.

Правительство Чехословацкой Республики во главе с Бенешем тоже имело убежище в Лондоне. Страна, которой управляло это правительство, была разгромлена. Президент Бенеш и его соратники не вспоминали о Мюнхене, но они не забыли ни о нем, ни о том, что последовало за Мюнхенским соглашением.

У чехословацких лидеров не было причины хорошо думать о Польше. В тот трагический после Мюнхена год поляки, принявшие участие в разделении Чехословакии, вторглись на территорию страны и захватили Тешинскую Силезию. Но чехи пошли бы на примирение, поскольку это означало возвращение потерянных земель после изгнания с них немцев. Более того, президент Бенеш проявлял живой интерес к возможному послевоенному союзу между Польшей и Чехословакией.

Отношения с советским правительством были проще. В течение 1942 года Бенеш объяснял американским и другим дипломатам, что у его правительства меньше оснований опасаться коммунистов, чем у поляков, поскольку социальная и экономическая структура Чехословакии лучше сбалансирована и чехословацкий народ знает, что коммунизм является шагом назад, а не вперед. В начале 1943 года советское правительство неофициально заверило Бенеша, что хочет, чтобы после войны Чехословакия стала независимой страной с прежней территорией, и не собирается вмешиваться в ее внутренние дела. Казалось, это послужит основанием для соглашения, способного определить их сотрудничество в войне с Германией и в последующий период.

Имея подобные обещания, Бенеш в мае отправился в Вашингтон. Там он подробно изложил свои мысли президенту и Черчиллю (на конференции «Трайдент») и долго говорил с Хэллом и Уоллесом, посвятив их в далеко идущие планы в отношении послевоенной Европы; он с полной уверенностью говорил о хороших отношениях с Советским Союзом. Бенеш сообщил о договоренности со Сталиным о будущем Чехословакии и ее положении в Европе, о своем намерении заключить договор с Россией. У Бенеша создалось впечатление, хотя он так и не услышал от президента окончательного ответа, что Рузвельт и Государственный департамент были бы довольны, если бы все именно так и получилось.

А вот британское правительство встревожил этот проект. Вернувшись в Лондон, Бенеш объяснил Идену свои намерения, остановившись на том, почему, собственно, соглашение с русскими не просто оправдано, а крайне желательно, и привел следующие доводы: народ Чехословакии, все еще находящийся под жестоким господством Германии, нуждается в подобном заверении; документ послужит основой для подготовки трехстороннего соглашения между Польшей, Чехословакией и Советским Союзом против агрессии со стороны Германии и, возможно, предотвратит преступные замыслы Венгрии и Польши против Чехословакии в конце войны.

Во время трех встреч, имевших место 22, 24 и 30 июня, Идеи выразил свое несогласие по данному вопросу. Он повторил, что объяснил Молотову, когда тот был в 1942 году в Лондоне, что считает нежелательным, чтобы британское или советское правительства договаривались о послевоенных условиях с «младшими» союзниками, поскольку это может явиться причиной разногласий. Молотов согласился с ним. Кроме того, Идеи сообщил, что соглашение может выглядеть как вступление Чехословакии в советский лагерь, что повредит усилиям союзников в налаживании контактов между Польшей и Советским Союзом и вызовет напряжение в отношениях между польским и чехословацким правительствами. Те же самые цели, без какого-либо ущерба, уверял Идеи, могли бы лечь в основу совместной советско-чешской декларации. Однако Бенеш продолжал считать, что только договор будет отвечать необходимым требованиям.

Британское правительство осведомилось о мнении Советского Союза. 2 июля Майский передал Идену послание от Молотова. В нем говорилось, что советское правительство предполагает на основе более раннего пакта о взаимопомощи с Чехословакией разработать договор, сроком на двадцать лет, подобный тому, что имеется с Великобританией. В последовавшем за этим разговоре Идеи высказал советскому послу те же самые возражения, что и Бенешу. Майский отверг их обоснованность и заявил, что Москва не понимает возражений Британии и, кроме того, это наносит вред отношениям между странами. Майский также сообщил, что во время подписания договора с Чехословакией советское правительство хочет публично объявить, что надеется на преобразование этого договора в трехстороннее соглашение, включающее Польшу. И действительно, в подписанном соглашении имелась так называемая «польская» статья. Фактически это было соглашение между участниками в том, что, если Польша собирается четко придерживаться соглашения, она получит шанс «по взаимной договоренности», и после этого соглашение станет уже трехсторонним.

Идеи заметил, что в этом случае Британия будет отчасти удовлетворена.

Но в последующем разговоре с Бенешем Идеи упорно отстаивал свою точку зрения, в особенности подчеркивая, что правительство Чехословакии, заключая соглашения с советским правительством в то время, когда Москва холодна с польским правительством в Лондоне, тем самым изолирует себя. Он серьезно порекомендовал Бенешу подождать, по крайней мере, до тех пор, пока министрам иностранных дел не представится возможность обсудить этот вопрос.

Правительство Чехословакии постаралось, чтобы его мнение стало известно и американским, и советским руководителям, поскольку не хотело, чтобы его позиция в отношении России оказалась сопряжена с польской проблемой. Лидеры Чехословакии считали. что задуманное соглашение послужит моделью для государств Центральной Европы и создаст условия для благоприятного сотрудничества живущих там малых народов с Советским Союзом и западными державами. В мемуарах Бенеш подчеркнул, что соглашение, которое вынашивалось советским правительством, «…должно было показать миру… чего хочет Советский Союз и какой стратегии собирается придерживаться; а также сблизить Советский Союз с Великобританией и Соединенными Штатами».

Пока же советское правительство оставило свое приглашение Чехословакии в силе. Американское правительство предусмотрительно помалкивало. Решение проблемы дожидалось Московской конференции.

В Москве, представляя возможные последствия, Идеи попытался убедить Молотова отложить соглашение. Потерпев неудачу, он принялся склонять советское и американское правительства присоединиться к британцам, дав обещание воздерживаться во время войны от любого союза с «младшими» союзниками, кроме как с общего согласия. Однако Молотов заявил, что разумнее каждому оставаться свободным для заключения соглашений с пограничными государствами союзников для взаимной безопасности и защиты границ, как это хотят сделать советское и чехословацкое правительства. В установившейся атмосфере доверия отношение оппозиции к этому спорному документу постепенно изменилось. Путь был свободен; Бенеш мог ехать в Москву для завершения соглашения.

Ради сохранения целостности повествования об этом эпизоде, несколько забегая вперед, следует рассказать сейчас. Сразу после встречи глав трех правительств в Тегеране в декабре Бенеш прибыл в Москву, где его ничто не разочаровало. После первых переговоров со Сталиным и Молотовым Бенеш сообщил своим соратникам в Лондон, что «имеющие место политические дискуссии и переговоры проходят в полном согласии, в сердечной и дружелюбной атмосфере». Ближе к концу, после детального рассмотрения положения Чехословакии, Бенеш подтвердил, что «имеется полное единство взглядов».

Соглашение, подписанное 12 декабря 1943 года, обеспечивало взаимную помощь во время войны и защиту от агрессоров в послевоенное время. Оно обязывало каждого из участников не вступать ни в какие договоры, направленные против другого. Оно заверяло каждого в том, что после войны страны будут действовать «…в соответствии с принципами взаимного уважения в отношении независимости и суверенитета, а также невмешательства во внутренние дела другого государства». Более того, Сталин согласился с Бенешем, что вместе с Красной армией для соблюдения внутреннего порядка в Чехословакию должны войти чешские воинские части и освобожденные районы будут постепенно передаваться гражданской администрации Чехословакии. В отношении границ Бенеш был убежден, что советское правительство поддержит домюнхенские границы Чехословакии, а это подразумевало возвращение Польшей захваченной Тешинской Силезии. Эти доводы и милостивое обещание Советов выслать немецкие меньшинства привели Бенеша к заключению о том, что переговоры прошли «успешно». В тот момент желание Советского Союза заключить договор с Чехословакией выглядело как мера, гарантирующая отсутствие враждебно настроенных государств у его границ, – удобное политическое соглашение, обеспечивающее безопасность и добрососедские отношения, а желание Чехословакии – как разумное осознание недалекого будущего. Вскоре советские вооруженные силы окажутся на землях Чехословакии и могут захватить их, если этого пожелает Москва, а могут помочь, если страны станут друзьями. Национальное правительство сделало вывод, что лучше рискнуть и объединиться с коммунистами, чем надеяться только на защиту Запада.

Кроме того, Бенеш достиг взаимопонимания с находящимися в Москве земляками и советскими должностными лицами о необходимости реорганизации правительства Чехословакии. Местные коммунисты должны были бы получить места в правительстве в соотношении один к пяти. Бенеш обсудил с ними свою программу, включающую национализацию военной промышленности и прогрессивное социальное законодательство. Коммунисты, в свою очередь, пообещали не национализировать сельское хозяйство и остальные отрасли промышленности. Бенеш посчитал, что такого взаимопонимания вполне достаточно для установления внутреннего порядка и взаимного соответствия.

В течение осени 1943 года наряду с напряженными событиями в Польше и Чехословакии западные союзники пытались смягчить резкий внутренний антагонизм, проявившийся в Югославии и Греции. Важно было, чтобы после изгнания немцев не случилось гражданской войны из-за того, что одна сторона обратилась бы за поддержкой к Западу, а другая – к Востоку.

С тех пор как немцы вошли в страну, молодой югославский король Петр и его правительство находились в изгнании. После короткой остановки в Иерусалиме они направились в Лондон, откуда, страдая от растущей разобщенности, попытались наладить связь с родиной. Несмотря на опасность и жестокие репрессии, в стране крепло движение Сопротивления. О героической борьбе в Югославии прекрасно рассказано самими участниками Сопротивления. Здесь я бегло коснусь тех событий, в той их части, что была важна для отношения между тремя великими союзниками.

Генерал Михайлович возглавлял первые из вступивших в борьбу с фашизмом национальные отряды, известные под названием «четы». Когда в конце 1941 года слухи об их действиях стали распространяться за пределы Югославии, правительство в изгнании связалось с Михайловичем и в декабре 1942 года назначило его военным министром. Большинство сторонников Михайловича составляли сербы, среди которых было много консерваторов. Они находились в стесненных условиях, были плохо вооружены. Немцы жестоко мстили их родным и друзьям, оставшимся в Белграде и других городах. Тогда «четы» уменьшили активность и, чтобы выжить, то тут, то там заключали соглашения под девизом «живи и жить давай другим» с немецкими и итальянскими командирами. Существовала еще одна группа Сопротивления – отчаянные и жестокие люди, которым нечего было терять. В поисках руководства они пришли к человеку, называвшему себя Тито, смелому и знающему коммунисту, прошедшему подготовку в Москве. Численность их быстро росла; они легко ориентировались в горах, а используя тактику внезапности, наводили ужас на оккупационные силы. Трагедия заключалось в том, что эти группы Сопротивления рассматривали друг друга не просто как конкурентов, а как врагов.

Британское правительство поспешило установить контакт с Михайловичем. Уже в октябре 1941 года верховное командование ближневосточного театра сбросило партизанам оружие, медицинские препараты и другие предметы первой необходимости. Восстановленные коммуникации дали Михайловичу возможность, используя британские каналы, сообщать правительству в изгнании о ситуации в Югославии, об успехах его группы Сопротивления, о передвижении немецких войск на Балканах и, кроме того, получать указания. Однако постепенно Михайлович потерял доверие британских военных властей.

Гораздо более решительные действия партизан под руководством Тито производили куда большее впечатление на британских военных. Поэтому начиная с мая 1943 года Британия начала отправлять по воздуху небольшие партии офицеров и гражданских лиц для взаимодействия с Тито. В течение нескольких месяцев множество подобных групп находилось среди кочующих отрядов и лагерей партизан. Как позже писал Черчилль, это было сделано «…несмотря на ожесточенную борьбу между этими отрядами и „четами“ и невзирая на то, что Тито воевал, как коммунист, не только против немецких захватчиков, но и против сербской монархии и Михайловича».

Бригадир Фитцрой Маклеан, командир британской военной миссии, прикомандированной к партизанам, в отчете о проделанной в Югославии работе пишет о своем разговоре с Черчиллем, который состоялся в Каире через несколько месяцев, в ноябре 1943 года. Обсуждался тот факт, что движение под руководством Тито, которое поддерживала Британия, после войны, вероятно, будет иметь тесные связи с Советским Союзом. Вот что пишет Маклеан: «Ответ премьер-министра разрешил мои сомнения. „Собираетесь ли вы остаться в Югославии после войны?“ – поинтересовался Черчилль. „Нет. сэр“, – ответил я. „Я тоже. Поэтому чем меньше мы с вами волнуемся относительно формы правления, которую они установят, тем лучше. Это следует решать им. А вот что интересно нам, так это – кто из них наносит больше вреда немцам?“»

Для этого была весьма весомая причина. Партизаны Тито отвлекали огромные силы войск Оси, которые могли бы использоваться на Восточном фронте или в Италии. В Тегеране Черчилль объяснил Сталину и Рузвельту, что, согласно разведывательным данным Британии, тридцать дивизий стран Оси подавляли движение Сопротивления на территории Югославии, Греции и Албании. По мнению Сталина, цифры были значительно завышены, и впоследствии он не раз повторял, что у Британии слабо налажена информация.

На протяжении весны и лета Черчилль и его военные советники втолковывали американцам, как важно дать возможность югославским партизанам расширить свои действия, объясняли, как много уже сделано с помощью поставок оружия и продовольствия, групп связников и инструкторов, отвлекающих немцев налетов и тому подобного. Черчилль выдвигал большие стратегические проекты. Как выяснилось позже, по его замыслу, в удобный момент союзнические силы должны были пересечь Адриатику, высадиться в Югославии и, объединившись с партизанами, нанести удар по Вене и Германии; возможно также, что в некоторых пунктах Югославии они сумеют объединиться с советской армией.

Британское правительство пыталось уговорить оба движения югославского Сопротивления действовать сообща. Одновременно британцы, защищая короля и правительство в изгнании, оставляли югославам возможность спокойно разобраться, кто должен управлять страной. Можно было заранее предвидеть угрозу длительной гражданской войны, или развал югославской конфедерации, или захват власти коммунистами.

Британцы пытались убедить советское правительство помочь в установлении согласия в Югославии. Постепенно Британия и Советский Союз меняли курс в отношении конкурирующих движений Сопротивления. До осени 1943 года и даже позже британцы поддерживали Тито, а советские власти проявляли дружелюбие в отношении четников. В сентябре, по совету Британии, югославское правительство направилось из Лондона в Каир, чтобы оказаться поблизости, когда союзники высадятся на побережье Адриатики. На приеме, которое советское посольство в Лондоне устроило в честь отъезда короля и его кабинета, Богомолов, посол при правительстве в изгнании, занялся восхвалением героического движения Михайловича, которое, отводя немецкие дивизии с русского фронта, выполняет неоценимую работу.

Можно предположить, что таким способом советское правительство проверяло Тито, который был не столь управляем, как этого бы хотелось Сталину.

В октябре 1943 года, находясь в Москве на конференции министров иностранных дел, Идеи предложил Молотову использовать влияние советского правительства, чтобы сплотить сторонников Тито и Михайловича. Он рассказал, что британское правительство однозначно дало понять королю, что с Михайловичем, если он не предпримет определенных действий против немцев, вероятно, придется расставаться.

Идеи вкратце обрисовал Молотову план объединения двух движений, позволяющий им, как и прежде, действовать вполне самостоятельно. Хэлл, охраняющий Соединенные Штаты от проблем на Балканах, когда к нему обратились по поводу комментариев, ответил, что ему нечего добавить.

Что касается Греции, то ситуация здесь также достигла высшей критической отметки. Существовали документы, в частности представленные Черчиллем, свидетельствующие о жестокой борьбе, которую вели отряды Сопротивления в горах против завоевателей и друг против друга. На этих страницах будет рассказано, весьма отрывочно, о том, как сложившаяся ситуация превратилась в проблему для коалиции.

Король Греции, преданный друг союзников, и его правительство в изгнании, по большей части роялисты, отправились из Лондона в Каир. Эта власть рассматривалась в качестве законного правительства Греции, но в связи с возникновением и деятельностью на территории Греции движений Сопротивления она уже мало что значила. Одно из движений (ЭДЭС) концентрировалось вокруг полковника Зерваса, истинного республиканца, но антикоммуниста: другое (ЭЛАМ-ЭЛАС) было чисто коммунистическим по происхождению, руководству и целям. Британское правительство чувствовало потребность оказывать помощь каждой группе, борющейся с немцами и итальянцами. Британия закрепила небольшие миссии за штабами и военными лагерями обоих движений Сопротивления. Но на этой земле, где в древности ради свободы совершались удивительные подвиги, британцев постигло разочарование. Две фракции боролись друг с другом, оспаривая приоритетность в правительстве.

В июле 1943 года правительство и король объявили, что стоят за конституционную монархию, и пообещали свободные выборы после освобождения. Это не удовлетворило ни одну из фракций. В августе те потребовали, чтобы король, который в то время находился в Каире, не возвращался в Грецию, доказывая, что народ не хочет его возвращения. Кроме того, они настаивали, чтобы участники греческого Сопротивления получили должности в кабинете, в том числе должности министров внутренних дел и юстиции. Король нашел эти требования чрезмерными; он потребовал того, что полагалось ему по праву: как можно скорее вернуться в Грецию и вынести вопрос о монархии на всенародное обсуждение.

Король, прежде чем отвергнуть предъявленные требования, обратился за советом к Черчиллю и Рузвельту, которые в это время находились в Квебеке. Черчилль полностью поддержал тот ответ. который собирался дать король. Премьер-министр был убежден, что единственный способ предотвратить гражданскую войну и предоставить народу Греции подлинную возможность выбрать собственное правительство состоит в необходимости отложить все политические споры до полного освобождения Греции и только после восстановления мира и спокойствия, под наблюдением союзников, провести честные и свободные выборы. Черчиллю не хотелось, чтобы во время войны небольшие группировки, в особенности под руководством коммунистов, используя интриги и принуждение, получили возможность захватить власть в свои руки. Рузвельт пообещал Черчиллю, что американское правительство будет придерживаться такой же позиции.

В начале октября, когда коммунисты откровенно потеснили оппозицию, британское правительство приостановило поставки помощи. Черчилль опасался, что после немецкого отступления греческие коммунисты, используя захваченное итальянское оружие, смогут быстро свергнуть правительство. Поэтому через британских связных в Греции он попытался, как позже вспоминал, «…ограничить и прекратить гражданскую войну, вспыхнувшую в оккупированной, разрушенной стране».

Для этого требовалось содействие со стороны Советского Союза. но в ближайшее время его не ожидалось. Опасаясь возможного провала, Черчилль запланировал вслед за отступающими немцами в спешном порядке ввести в Грецию британские войска и удерживать их там до тех пор, пока народ Греции не примет надлежащее решение относительно своего правительства. Британцы надеялись, что советское правительство не будет возражать и не станет поддерживать сопротивление коммунистов.

На одном из заседаний конференции министров иностранных дел в Москве Идеи сделал обзор действий Британии, что не вызвало никакой реакции ни со стороны Молотова, ни со стороны Хэлла.

Только британцев беспокоило, что может произойти на этой территории, к востоку и северо-востоку от Италии, после освобождения. Они предвидели, что если допустить развязывание гражданской войны и предоставить свободу местным коммунистам, то все их усилия по сохранению власти правительства, смягчению конкуренции между движениями Сопротивления и сдерживанию политических притязаний пойдут насмарку. Британцы хотели, чтобы в этой части Европы для защиты традиционного образа жизни находились западные войска. Поэтому они старались договориться с американцами о совместных военных операциях в Адриатике, в Греции и в Эгейском море (об этом еще будет подробно рассказано).

Советское правительство спокойно относилось к очевидным конфликтам и уклонилось от предложенных совместных действий.

Американское правительство пребывало в нерешительности, разделяя мнение Черчилля о том, что народы малых стран должны иметь свободу и жить спокойной и мирной жизнью, но не поддерживая его склонности полагаться на монархию. Кроме того, американское правительство не хотело оказаться напрямую втянутым в проблемы на Балканах, а потому стояло в стороне от дипломатических усилий, предпринимаемых с целью принятия компромиссных решений.

Поиски политического принципа

Такой курс устраивал Хэлла, избегавшего споров, что лишило бы его шансов на успех в достижении задуманной цели – изменить основу политического руководства национальных государств. Для приведения в равновесие соперничающих движений были внимательно рассмотрены все аспекты: готовность к борьбе, стремление к сотрудничеству и желание добиваться своего с помощью угроз. Это был общепринятый способ улаживания пограничных вопросов, членства в политических партиях и тому подобного. Хэлл хотел. чтобы в будущем все вопросы государственной власти и международных отношений разрешались на законных основаниях. Компетентные комиссии в самом американском правительстве и вне его пытались сформулировать перечень основополагающих принципов, которые полностью соответствовали бы намеченной цели. Они руководствовались мыслями, которые могут быть проиллюстрированы небольшими выдержками из документов трех подкомиссий при Консультативном комитете по послевоенной внешней политике.

Подкомиссия по политическим проблемам: «Международная безопасность рассматривается в качестве важнейшей задачи, в то же время подкомиссия считает, что в целях получения действенной и устойчивой безопасности следует действовать с соблюдением принципов законности».

Подкомиссия по территориальным проблемам: «Сделан вывод… что жизненно важные интересы Соединенных Штатов заключены в следующем „дипломатическом принципе“ – вежливое безразличие вместо политики силы…»

Подкомиссия по проблемам безопасности: «…была подчеркнута необходимость такой важнейшей основы обеспечения послевоенного мира и безопасности, как предварительные договоренности руководителей держав-победительниц, достигнутые еще до окончания войны».

На основе этих концепций была сформулирована совместная декларация, устанавливающая принципы, которым должны были бы следовать государства. Президент одобрил этот документ. В августе на конференции в Квебеке Хэлл представил декларацию на рассмотрение. Идеи одобрительно отнесся к декларации и заявил. что, по его мнению, она послужит хорошей основой для сближения с Советским Союзом. Черчилль согласился с ним. Исходя из этого в Москву была отправлена копия декларации. Реакция оказалась неутешительной. Предложение было отложено до приезда Хэлла в Москву. Пока же политические и территориальные намерения советской стороны, в особенности относительно Польши. вызывали растущее беспокойство.

Поразительно другое. В Москве довольно быстро и легко было достигнуто согласие по большинству вопросов. В самом начале конференции Хэлл, при поддержке Идена, изложил те преимущества, которые извлекут государства, пообещав следовать правилам поведения, изложенным в документе, представленном американцами и британцами. Молотов поддержал их, заявив: «Советское правительство весьма одобрительно относится к принципам, изложенным в этой декларации, и, следовательно, одобряет их».

Принципы, составляющие Декларацию всеобщей безопасности четырех государств, озвученные на конференции, носили скорее общий характер. Пожалуй, следует освежить в памяти некоторые пункты декларации.

Вступление содержало взаимное обязательство продолжать войну до тех пор, пока враги «…не сдадутся на основе безоговорочной капитуляции». Впервые советское правительство официально подтвердило подобную стратегию.

Вот суть основных пунктов декларации, подписанной Молотовым, Иденом, Хэллом и Фу Пин Шонгом:

«<…>

2. Те, кто вместе с нами участвовал в войне с общим врагом, будут принимать участие в обсуждении всех вопросов, касающихся капитуляции и разоружения врага.

<…>

4. Мы признаем необходимость создания международной организации, основанной на принципе суверенного равенства всех миролюбивых государств, открытой для вступления таких государств, больших и малых, и служащей для поддержания мира и всеобщей безопасности во всем мире.

5. С целью поддержания мира и безопасности рассматривается вопрос восстановления законности, порядка и введения системы общей безопасности; для объединения совместных усилий мы будем консультироваться друг с другом и, при определенных обстоятельствах, с другими членами Объединенных Наций.

6. После прекращения военных действий мы не собираемся использовать военные силы на территории других стран, за исключением целей, предусмотренных этой декларацией, и при условии совместных консультаций».

Но в трех пунктах декларации, привезенной Хэллом в Москву, отступили от первоначального текста. Внесенные изменения помогли бы при согласовании документа, но на практике ослабили силу принципов.

В первоначальной редакции второй пункт звучал следующим образом: «Те, кто вместе с нами участвовал в войне с общим врагом, включатся в обсуждение вопросов, касающихся капитуляции и разоружения врага и оккупации вражеской территории и территории других государств, захваченных врагом» (курсив автора).

Молотов настоял на том, чтобы исключить спорные пункты. Одно из его возражений было сходно с тем, которое американское и британское правительства выдвинули в отношении Италии: усилия политиков могли бы помешать военным действиям. Другое затрагивало суть вопроса: являлась ли коалиция единым целым, или это были две части целого? Получалось, к примеру, что советским вооруженным силам должно быть позволено принять участие в оккупации областей, захваченных американскими и британскими войсками, таких, как Голландия, Бельгия и Франция, и что американским и британским вооруженным силам следует предоставить подобные права в возвращенных районах, граничащих с Советским Союзом. Столкнувшись с таким серьезным вопросом, все согласились опустить этот пункт декларации.

В первоначальной редакции американцев пятый пункт звучал следующим образом: «С целью поддержания мира и безопасности во всем мире рассматривается вопрос восстановления законности, порядка и введения системы общей безопасности; для объединения совместных усилий мы будем консультироваться друг с другом и, при определенных обстоятельствах, с другими членами Объединенных Наций. Мы будем консультироваться и действовать сообща от лица содружества наций» (курсив автора).

Идеи объяснил, что это может быть воспринято как диктатура четырех держав, и британские доминионы, в особенности Канада, будут категорически возражать. В этот пункт были внесены поправки, чтобы избежать возможной негативной реакции.

Незначительному обсуждению подвергся шестой пункт декларации. В первоначальной редакции американцев он звучал следующим образом: «После прекращения военных действий мы не собираемся использовать военные силы на территории других стран, за исключением целей, предусмотренных этой декларацией, и после совместных консультаций и принятия соглашения» (курсив автора).

Эта формулировка была связана со спорами между британским и советским правительствами, должны ли они дать друг другу обещание не вступать ни в какие соглашения с малыми европейскими странами, не посоветовавшись предварительно друг с другом и не придя к соглашению, и была напрямую связана с предстоящим советско-чешским договором. Возник спорный вопрос, должно ли советское правительство сохранить неограниченную возможность для вступления в особые отношения с соседними странами, куда направлялась его армия.

Молотов соглашался на консультации перед вступлением в такие соглашения, но не хотел подчиняться запрету на действия. В защиту собственной позиции Молотов перечислил существующие британские и советские соглашения, предоставляющие право отправлять в другие страны и оставлять на их территории свои вооруженные силы. Хэлл на все попытки Идена и Молотова выяснить его мнение по этому вопросу отвечал что-то бессвязное. Так и не придя к общему мнению, остановились на проведении консультаций. Идеи усиленно пытался дополнить этот пункт декларации отдельным примечанием о том, что собравшиеся в Москве представители трех правительств согласились на время войны воздерживаться от заключения любых соглашений с малыми государствами, кроме как с общего согласия. Идеи убеждал, что это условие позволит избежать борьбы за особое положение. Но советское правительство не согласилось с его предложением.

Хэлл не пытался открыто связать декларацию с вопросом в отношении границ. Не составляло труда понять, почему Молотов хотел оставить этот вопрос так, как есть. Советское правительство заявляло опять и опять, что рассматривает свои восточные границы как окончательные и эта позиция не должна оспариваться. Более того, текст декларации предоставлял советскому правительству возможность впоследствии свободно предъявлять любые территориальные претензии. Но хотя Сталин и Молотов могли думать именно так, ни Хэлл, ни Иден не расценивали их право выбора в качестве уступки, ни в отношении уже известных требований, ни тех, что еще, возможно, будут предъявлены. Похоже, Хэлл был убежден, что декларация обязала своих создателей сообща заниматься урегулированием проблем, хотя довольно трудно найти объяснение для подобного умозаключения. Единственным основанием, похоже, были косвенная ссылка во вступлении Атлантической хартии и два первых пункта этого заявления, подписанного Советским Союзом в следующей редакции: «Первое, наши страны не стремятся ни к каким соглашениям, ни к территориальным, ни к прочим; второе, мы не желаем никаких территориальных изменений, не согласованных со свободно выраженными пожеланиями людей, которых они затрагивают». Советское правительство пошло на уступку, когда 24 сентября 1941 года согласилось с принципами, заложенными в хартии: «Принимая во внимание, что практическое применение принципов находится в зависимости от обстоятельств, потребностей и исторических особенностей государств, советское правительство заявляет, что соответствующее применение принципов обеспечит наиболее активную поддержку части правительства и народа Советского Союза».

Хэлл, вероятно, не признал, что текст декларации не отвечал его намерениям.

В отличие от преимуществ, связанных с сотрудничеством, которые Хэлл изложил Сталину и Молотову, предостережения касательно независимости действий давали понять, что требуется соблюдать осторожность при рассмотрении некоторых вопросов, например вопроса границ. Хэлл попытался таким способом передать свою мысль, не облекая ее в конкретные выражения.

Неопределенность в этом вопросе позволила легко договориться по другим проблемам, военным и политическим. Но отсутствие взаимопонимания опустошало.

Молотов, до того как согласился считать Китай одним из создателей декларации, чинил довольно много помех и утих только после тонких намеков, что если он не уступит американскому правительству, то не сможет продолжить дальнейшее сотрудничество. Молотов утверждал, что Китай настолько слаб и зависим, как показала его неудача с выдворением Японии, что это не дает ему права на столь значительное положение и он не вправе наравне с остальными участвовать в создании декларации. Молотов также заявил, что, поскольку Китай не проявляет интереса к европейским делам, его появление в качестве автора проекта может сделать декларацию менее значимой для европейских государств.

Хэлл приложил все силы, чтобы добиться согласия со стороны Советского Союза. Он стремился поддержать правительство и народ Китая, чтобы придать им мужества в борьбе. Он надеялся, что если Советский Союз и Китай объединятся, разрабатывая общие правила для будущего мира, то смогут мирным путем уладить и собственные разногласия. Хэлл выдвигал все новые доводы, которые могли послужить оправданием его решения относительно Китая.

В частной беседе с Молотовым он зашел довольно далеко, заявив, что полагает, будто с американской точки зрения ни в коем случае нельзя пренебречь Китаем. Если это произойдет, то, по всей вероятности, они получат, заявил Хэлл, «…ужасающие последствия, политические и военные, в Тихоокеанском регионе. А тогда, для сохранения стабильности в этом регионе, моему правительству придется предпринять определенные действия». Кроме того, если Китай будет обойден, общественность Америки придет к мнению, что в Москве американское правительство объединилось с советским для того, чтобы не подпустить Китай к военным делам.

Идеи горячо поддержал Хэлла. Пока еще не собираясь передавать значительные военные ресурсы на китайский театр военных действий, Черчилль, вероятно, отбросил опасения, занесенные в протокол годом раньше в связи с предложениями относительно послевоенного мирового правительства: «Кажется, что очень просто выбрать четыре великие державы. Это иллюзия. Вероятно, мы не в состоянии понять, что такое Россия и с какого рода российскими требованиями нам придется столкнуться… Что касается Китая, я не вижу в нынешнем правительстве власть общемирового масштаба… И конечно, безусловно, любая попытка ликвидировать Британскую империю привела бы к лишнему голосу со стороны Соединенных Штатов».

В итоге Молотов изменил мнение в отношении Китая и согласился, чтобы китайцы подписали декларацию перед окончанием конференции. Таким образом, все уладилось. Существуют всевозможные догадки относительно причин, почему советское правительство уступило в этом вопросе. Хэлл считал, что американское правительство могло бы направить в Китай часть военной помощи. направляемой в Советский Союз, что определенным образом повлияло на решение Советов. А может, причина упрямства русских в какой-то степени объяснялась нежеланием обидеть Японию и победами, одержанными Красной армией в Европе и американскими вооруженными силами на Тихом океане. Так полагали Хэлл и Гарриман. Возможно еще, что изменение точки зрения русских по этому вопросу связано с решением предложить американскому и британскому правительствам сразу же после разгрома Германии объединить усилия в борьбе с Японией. Это было сказано Хэллу после окончания конференции. Но посол Гарриман уже за несколько дней до окончания конференции интуитивно почувствовал надвигающееся событие, и, сообщив президенту 27 октября о признании Советским Союзом Китая в качестве одного из создателей декларации, Гарриман сказал: «…ряд факторов указывает на то, что после разгрома Германии советское правительство будет не прочь объединиться в Тихом океане. Они больше не боятся Японии, и я чувствую, что после окончания военных действий в Европе им захочется как можно скорее завершить войну в Тихом океане». Согласие Советов в отношении Китая не только расчистило путь для принятия Декларации четырех, но и упростило завершающую работу над другими связанными с декларацией заявлениями.

Одно из таких заявлений было направлено на то, чтобы более точно сформулировать правила, в частности о том, что немногие смогут управлять отношениями между большими державами и малыми государствами. Инициатором его являлось правительство Британии. Это предложение было озаглавлено «Вопрос совместной ответственности за Европу в противовес разделению сфер влияния», позже, по предложению американцев, формулировка была изменена на «…в противовес разделению сфер ответственности». Первый пункт представленного британцами документа гласил: «[Правительства провозглашают,] что со своей стороны не будут стремиться к созданию отдельных сфер ответственности в Европе и не будут признавать подобного за другими, а будут скорее защищать общие интересы, связанные с благосостоянием всей Европы в целом».

Хотя это противоречило условиям англо-советского соглашения в отношении территорий, позиция американского правительства в отношении этого предложения была неоднозначной. Хэлл поддерживал предложение, но не хотел связывать американское правительство никакими конкретными обязательствами. Президент рассчитывал остаться в стороне от ответственности за будущую модель отношений в Центральной и Восточной Европе, поскольку опасался, что это может привести к требованию постоянного присутствия американских войск в Европе. В связи с этим Хэлл заявил, что внесенное Иденом конкретное предложение должно входить в более универсальное соглашение, такое, как Декларация четырех государств.

Молотов, прикинувшись простачком, отклонил как абсурдную мысль, будто советское правительство заинтересовано в разделении зон или сфер влияния. Он может гарантировать, заявил Молотов, что Советский Союз не собирается делить Европу на отдельные зоны. Затем он фактически согласился с Хэллом, что этот вопрос гораздо лучше рассмотреть в рамках Декларации четырех. Молотов подверг критике как преждевременную и даже опасную поддержку союзов малых государств. Он заявил, что советское правительство хотело бы рассмотреть этот вопрос позже. На самом деле события показали, что советское правительство решило сохранить свободу в отношениях с соседними государствами и категорически препятствовало любым объединениям не способных оказывать влияние малых стран.

В конце концов попытка Британии разработать окончательную стратегию по двум этим вопросам, сферам влияния и объединениям малых государств потерпела фиаско.

Еще одно предложение Британии заключалось в стремлении сформулировать правила для управления администрацией регионов, освобожденных от немцев или тех, которые должны были быть вскоре освобождены.

Представленный обзор объяснял некоторые из проблем, уже знакомых членам коалиции в связи с политическими событиями во Франции и Италии, и касался Югославии, Греции, Румынии, Болгарии и Польши. В ходе войны в этих странах произошли глубокие политические и социальные изменения. В каждой из них процветали соперничество за власть, столкновения между группировками – сторонниками западных политических идей и теми, кто поддерживал коммунистические идеи Советского Союза; оставались нерешенными вопросы границ и компенсаций. Будут ли члены коалиции заниматься этими проблемами вместе или порознь? Будут ли они рассматривать эти проблемы с точки зрения коллективной ответственности, или каждый попытается использовать их для собственной выгоды?

В сентябре американское и британское правительства провели консультации с Москвой в отношении открытого заявления, которое хотели бы опубликовать. Они намеревались дать определение курсу, которым предполагали следовать на вражеских территориях. захваченных их вооруженными силами, и в освобожденных регионах, находившихся во время войны на стороне союзников. Переписка, в сложные детали которой я не собираюсь вникать, обнаружила различные мнения, имевшиеся в Москве.

Однако все сошлись на том, что в административный аппарат вышеупомянутых стран, которые останутся под управлением союзников, должны быть введены «демократические» элементы. Американское и британское правительства считали, что, пока продолжается война с Германией, решения относительно времени и степени участия должны быть отданы на усмотрение военному командованию союзников в каждом конкретном регионе. Возможно, советское правительство хотело, чтобы этот вопрос подпал под компетенцию Военно-политической комиссии, предложенной Сталиным и находившейся в то время в процессе формирования. Короче говоря, результатом работы Московской конференции явился комитет дипломатических представителей трех стран, уполномоченный только рассматривать вопросы и давать рекомендации, названный Европейским консультативным комитетом (ЕКК).

Британцы и американцы в отношении освобожденных областей поддержали свободную формулу, которая означала, что ответственность за правопорядок, обусловленная военной необходимостью, будет как можно скорее передана национальным правительствам. Советское правительство надеялось, что наконец-то будет решен вопрос относительно военно-политической комиссии.

А пока британцы выудили новое решение. Несмотря на возражение со стороны Государственного департамента, Идеи все-таки представил его на рассмотрение в Москве.

Хэлл настороженно отнесся к новому предложению. Он не был готов к ответственности, скрывавшейся в предложенном соглашении. Хэлл заверил коллег, что осознает, насколько желательно, чтобы три их страны имели общую стратегию, и признался, что ему бы хотелось, чтобы во всех сферах наблюдалось преобладание демократических принципов. Однако, по его мнению, следовало обратить внимание, что в каждой стране будут свои условия, и было бы лучше проводить консультации отдельно с каждым. Все согласились, что вопрос слишком сложен, чтобы решать его второпях. Его тоже передали на рассмотрение ЕКК. Дело не двигалось, поскольку союзники, к сожалению, ссорились. (Но об этом будет рассказано несколько позже.) В феврале 1945 года в Ялте, когда сферы влияния уже были практически сформированы, вновь на рассмотрение было представлено упомянутое выше заявление, но уже как Декларация об освобожденной Европе.

Государственный секретарь Хэлл взял с собой в Москву еще одну декларацию, с помощью которой надеялся объединить британское и советское правительства. В ней говорилось о жестоком обращении с людьми, живущими в колониях и в странах, переданных под мандат другого государства. В сдержанной, однако четкой манере утверждалось, что политика правящих стран должна постепенно вести колонии к независимости. Декларация была направлена на изменения в политическом статусе многих или всех стран и рассматривала использование различных типов попечительства как промежуточную меру.

Президент продемонстрировал глубокую веру в этот стратегический курс и несколько раз подчеркнул, что это справедливая и разумная политика. Он был целиком за эту инициативу, хотя и знал, что. по мнению британцев, это было опасно и неблагоразумно. Британцы не хотели создавать проблемы правительству своей империи или подвергать ее вмешательству извне. Еще в ноябре 1942 года, в своей знаменитой речи, премьер-министр твердо заявил, что его правительство никогда не будет разделять с другими странами территории. подпадающие под юрисдикцию империи. Нет никаких свидетельств. что Черчилль сколько-нибудь изменил мнение относительно сказанного в этой речи: «Разрешите мне прояснить ситуацию. Мы намереваемся сами сохранять контроль над своими владениями. Я не являюсь первым министром короля, в чьи обязанности входило бы руководство ликвидацией Британской империи». Такое же отношение продемонстрировал де Голль и к Французской империи; он боролся за каждый акр земель империи.

Хэлл сообщил о своем предложении до начала конференции. Молотов ответил, что его правительство придает огромное значение этому предложению, и убедил, что оно будет рассмотрено. Но Идеи заявил, что его правительство против данного предложения и не готово обсуждать этот вопрос; и он так и остался нерассмотренным пунктом повестки конференции и последующих переговоров союзников. Поскольку Советский Союз продемонстрировал огромную заинтересованность, агрессивная решительность американцев сошла на нет.

Еще до начала конференции несколько раз в разговорах упоминалось давнее желание американского правительства прекратить вражду в Европе и звучали опасения американцев, что их обяжут оставить на неопределенное время войска в Европе. В то же самое время Соединенные Штаты брали на себя инициативу по формированию международной организации по поддержанию мира. Несмотря на явное нежелание быть втянутыми в бесконечные споры между европейскими государствами, американцы тем не менее отказались от любой мысли об изоляции.

Летом 1943 года американцы и британцы, несмотря на то что война все еще продолжалась, договорились заняться планами системы коллективной безопасности. Существовало несколько весьма основательных причин заниматься этим вопросом параллельно с наступлением, не дожидаясь окончания войны. Познавая на собственном опыте все тяготы и страдания, народы с большим пониманием отнеслись бы к планам предотвращения будущих войн и. околдованные военным сотрудничеством, посчитали бы естественным принимать согласованные меры в будущем. К тому же если бы удалось быстро достигнуть цели, то победа, возможно, оказалась бы ближе. Доказательство единства могло бы уничтожить всякую надежду немцев и японцев на то, что в стане врага существуют разногласия. И наконец, было приятно думать, что если Соединенные Штаты ясно покажут, что примут участие в коллективном движении по предотвращению будущей агрессии, то другие страны могут почувствовать, что нет особой необходимости как-то иначе пытаться обеспечивать собственную защиту, и, следовательно, будет проще добиться справедливого мирного урегулирования. Занимаясь созданием системы поддержания мира в то время, когда все еще шла война, американцы и британцы больше всего надеялись на то, что благодаря этому удастся уговорить советское правительство несколько умерить свои требования. В конце великих войн государства, если можно так сказать, находились внутри змеиного кольца: с помощью этой меры кольцо было бы разжато и освобожденные государства жили бы в дружбе и согласии.

Намерение было внесено в текст Декларации четырех, которую Хэлл привез на Квебекскую конференцию, где она и была официально одобрена. За несколько недель до отъезда в Москву Хэлл получил доказательства того, что большинство американцев усвоили урок и стали рассматривать создание международной организации в качестве одной из послевоенных целей. Этого оказалось достаточно, чтобы проект получил горячее одобрение. В сентябре лидеры Республиканской партии, собравшись на острове Маккинак, в Мичигане, поддержали участие Америки в послевоенной организации по обеспечению безопасности. После исследований. проведенных Государственным департаментом, оставался серьезный вопрос: будет ли Советский Союз участвовать в коллективном договоре? В таких же муках сомнения пребывали Соединенные Штаты в конце Первой мировой войны. Решит ли Советский Союз жить изолированно, полагаясь на собственное могущество и способность позаботиться о собственной защите и благосостоянии, или согласится с ограничениями и обязательствами сотрудничества ради обеспечения общего блага?

В Москве советское правительство продемонстрировало готовность поддержать будущий проект, и, после внесения небольших изменений в формулировки, соглашение было достигнуто. Окончательный вариант, включенный в Декларацию четырех, значительно изменил убеждения Рузвельта. Претерпели изменения и мысли Черчилля; теперь, по его мнению, любая международная организация должна была базироваться на региональных организациях. Возможно, система, дающая большие возможности Британской империи и небольшим европейским государствам противостоять огромным странам, таким, как Америка и Россия, привлекала Черчилля гораздо больше. Но постепенно и он пришел к идее относительно одной всеобъемлющей организации. Казалось, что советское правительство искренне согласно с этим предложением.

На последнем заседании конференции, 30 октября, Молотов более других торопился внести это заявление в Декларацию четырех. Он предложил, чтобы конференция сразу же сформировала комиссию для составления планов будущей организации. Хэлл выразил опасения, что политические группировки в Соединенных Штатах могут неправильно понять значение происходящего, и, с его точки зрения, в данный момент будет лучше обменяться мнениями через обычные дипломатические каналы.

30 октября кинокамеры зафиксировали момент подписания декларации. Это взаимное обязательство было наиболее серьезным достижением за всю долгую карьеру Хэлла. Вполне возможно, что возникавшие в процессе обсуждения в Москве текущие проблемы и споры относительно деталей организации казались Хэллу преходящими и вторичными. Он понимал, что для большинства из них нет идеального разрешения проблемы. Нет такого решения, которое бы угодило всем. Они были бы улажены, так или иначе, а затем, на протяжении многих лет, поскольку человечество нашло бы удовлетворение в новом мирном устройстве, ссоры относительно последствий решения были бы забыты. Великолепным предзнаменованием казалась готовность советского правительства принять участие в грандиозном проекте наряду с поддержкой тех принципов, которые даже в искаженной форме рассматривались Хэллом в качестве существенной основы будущих международных отношений. Теперь он считал, что имеет повод надеяться, даже ожидать. что Советский Союз не будет ни обособляться, ни предъявлять несправедливые и угрожающие требования под предлогом безопасности, ни позволять себе действия, которым противятся его военные партнеры. Принцип, а не сила, должен господствовать над деятельностью всех государств.

Все эти благородные чаяния нашли отражение в декларации Хэлла. Но даже в то время нашлись те, кто сомневался в значении данного документа. Для них тот факт, что советское правительство согласилось присоединиться к будущей организации международной безопасности, не являлся основанием для выводов о будущем поведении России. Одного заявления было мало; требовалось проверить его на практике.

Московская конференция министров иностранных дел; вопросы, связанные с Германией, и другие европейские политические проблемы, осень 1943 года

Ощущение приближающейся победы придавало новый импульс переговорам о принципах будущей деятельности. Ожидалось, что вслед за Италией последуют другие члены Оси, стремящиеся разорвать с ней отношения. Можно было предвидеть попытки, целью которых явится проверка сплоченности союзников с помощью соблазнительных обещаний сепаратного мира. Фактически подобные попытки втянуть советское правительство в переговоры относительно возможного сепаратного мира с Германией уже предпринимались в сентябре японским правительством, стремившимся стать посредником между Германией и Россией. Молотов уведомил Хэлла, а возможно, и Идена об этом предложении и о том, что советское правительство отклонило его.

Союзники были связаны обещанием не заключать подобного мира с общим врагом. Все были согласны с этим пунктом, однако появилась необходимость внести в принятые обязательства пункт о совместных действиях во всех случаях, касающихся подобных предложений. Более того, было решено, что пришло время для обсуждения условий перемирия. Министры иностранных дел достигли соглашения по первому вопросу и перешли ко второму вопросу, условиям перемирия.

Каждый из трех главных союзников проявлял серьезный интерес к условиям любого перемирия или мирным условиям с любым из врагов, большим или маленьким. Но у каждого был свой интерес и свои требования в отношении ведения переговоров. Имелось несколько причин, повлиявших на различия в степени ответственности, вплоть до права принятия окончательного решения. Было сделано допущение, что страна, которая несет на себе основную тяжесть борьбы на любом фронте, имеет право на главную роль, по крайней мере в любых предварительных переговорах относительно возможной капитуляции вооруженных сил на этом фронте. Например, Британия и Соединенные Штаты – в Италии, Советский Союз – в Финляндии, Соединенные Штаты – в Тихом океане. Тогда это было расценено более чем естественно, поскольку в Италии продолжалась война даже после частичной капитуляции.

Ситуация в Румынии, обсуждавшаяся на конференции в Москве. наглядно иллюстрирует эту проблему. Тайные агенты, находившиеся в контакте с некоторыми членами румынского правительства и крупными государственными чиновниками, появились в Каире и попытались выяснить у британского правительства условия капитуляции. Советское и американское правительства были об этом проинформированы. Идеи, в присутствии Хэлла, 25 октября сообщил Молотову, что, по его мнению, следует сделать. Молотов ответил, что необходима «безоговорочная капитуляция», а затем добавил, что не видит никакого смысла в продолжении переговоров с сепаратистами в Румынии, поскольку им нечего предложить. Идеи согласился, заявив, что его правительство понимает, что советское правительство имеет право решать любые вопросы в отношении Румынии, Венгрии и Финляндии, поскольку только советские вооруженные силы участвовали в активных боевых действиях против этих стран. Хэлл ничего не смог добавить к замечанию Идена. Британское правительство объяснило румынским представителям, что не может единолично рассматривать вопросы, которые не были адресованы американскому и советскому правительствам, и что все три союзника будут предлагать безоговорочную капитуляцию.

Короче говоря, все согласились с планом, по которому, в зависимости от ситуации, каждый имел бы определенную степень ответственности, обязан был информировать остальных и старался бы действовать коллегиально. В итоге резолюция конференции была принята в следующей формулировке: «Правительства Соединенного Королевства, Соединенных Штатов Америки и Советского Союза согласились немедленно информировать друг друга относительно любых дипломатических зондирований, которым могут подвернуться со стороны правительства, групп лиц или индивидуумов той страны, с которой любая из этих трех стран воюет. Три правительства соглашаются в дальнейшем проводить совместные консультации с целью согласованности действий в отношении подобных зондирований».

Это было разумное соглашение. Оно не допускало никаких секретных сепаратных переговоров. Пример Италии наглядно показал необходимость иметь под рукой, к моменту, когда поступают мирные предложения, соглашение о стратегии принятия условий и режимов перемирия. К концу конференции министры иностранных дел обменялись мыслями по поводу того, что предстоит сделать в отношении Германии и Австрии, и запланировали разработку текстов предварительных переговоров.

Германия являлась основным врагом. Тем не менее до встречи в Москве три главных союзника не проводили систематических обсуждений в отношении многих аспектов капитуляции Германии и последующих действий.

Обсуждение этих вопросов с Иденом в марте 1943 года (коротко об этом рассказывалось в связи с его визитом в Вашингтон) было весьма поверхностным. С тех пор, несмотря на серьезную работу в комиссиях, американское и британское правительства стали проявлять нерешительность и расходиться во мнениях. И то и другое правительство были ошеломлены советской тактикой и намерениями в отношении Германии, продекларированными в середине 1943 года. Советское радио сообщало немцам, что суровое обращение ждет только национал-социалистские элементы. Сталин утверждал (например, в первомайском приказе), что он не имеет намерения разбить немецкую армию, в отличие от гитлеровской армии. Советское правительство соединит немецких военнопленных, всех партий и классов, в лагерях для военнопленных в России и научит, как организовать освободительное движение. С помощью радио Советы принялись убеждать немцев избавиться от Гитлера и сформировать «истинное национальное немецкое правительство» (радиопередача от 20 июля 1943 года). Вскоре после этого советские власти поддержали образование Союза немецких офицеров в Советском Союзе. Фельдмаршал Паулюс, командующий армией, сдавшейся в плен под Сталинградом, посвятил себя этой деятельности. Вновь образованная группа обращалась с призывами к немецкой армии прекратить войну, уничтожить гитлеровский режим и добиваться дружбы с Россией.

Служащие Государственного департамента и министерства иностранных дел следили за этими советскими инициативами с неприязнью и некоторой тревогой. Обращения к немцам звучали гораздо мягче, чем того предполагала безоговорочная капитуляция. Даже при условии, что эти обращения – своего рода военная пропаганда или предостережение в сторону Запада, разрабатываемые американским и британским правительствами решения в отношении Германии оказывались под угрозой. Соединенные Штаты и Британия боялись, что если они открыто выскажутся за раздел Германии, то тем самым расчистят путь для России через ее коммунистических сторонников, чтобы выдавать себя защитником политического единства немцев. Эти подозрения были сродни подозрениям советского правительства относительно проведения союзниками процедуры в Италии. Фактически советские дипломаты частным образом оправдывали политику, проводимую их правительством в отношении Германии.

Еще до поездки на Московскую конференцию, проводя подготовительную работу в отношении германских вопросов, Соединенные Штаты и Британия были обеспокоены тактикой Советского Союза. Государственный и Военный департаменты детально изучили сложную проблему. Президент одобрил результат их труда: всесторонний стратегический план под названием «Основные принципы капитуляции Германии», который был предъявлен Хэллом до начала конференции. Хэлл передал копию документа Молотову со словами: «Это не является официальным предложением Соединенных Штатов, а дает возможность показать нашу точку зрения по данному вопросу. Это просто персональное предложение лично вам, и я могу пояснить его. Если оно вам понравится, мы можем обсудить его с Иденом и узнать его мнение».

Согласно предложению американцев, в основу соглашения трех правительств должны были быть заложены девять руководящих принципов. Приведу здесь несколько наиболее известных:

– Германия, в соответствии с принципом безоговорочной капитуляции, должна будет подписать признание полного поражения.

– Германия должна подвергнуться оккупации, осуществленной и поддержанной вооруженными силами Британии, Советского Союза и Соединенных Штатов.

– Из правительства должны быть выведены все нацисты и не должно остаться ни малейшего следа нацистского режима.

– Правительство Германии должно освободить всех политических заключенных и передать Объединенным Нациям лиц, причастных к военным преступлениям.

Вооруженные силы Германии должны сложить оружие.

Кроме того, документ затрагивал глубокие изменения, которые следовало произвести в политической структуре Германии, и в нем давалась рекомендация по превращению Германии в демократическое государство, действующее на основании билля о правах с целью обеспечения свободы личности. В связи с этим было особо подчеркнуто, что если удастся достигнуть такой формы правления, то немцы достигнут достаточного уровня жизни и союзникам не придется наращивать усилия по защите государства. Эта программа наглядно демонстрировала, как следует распределить полномочия между федеральными единицами. Предлагалось, без каких-либо попыток к ограничению, чтобы союзники поддерживали любые действия в самой Германии, ведущие к ослаблению влияния Пруссии в рейхе.

Кто когда-либо видел у Молотова «сияющее» лицо? Но именно так подумал Хэлл, когда на следующий день после получения предложений советский министр иностранных дел зашел к нему и сообщил, по сути, следующее: «Я показал их Сталину, и он пришел в восторг. Документ настолько точно выражает русские мысли в отношении Германии, словно он составлен нами…»

Если этому можно было бы доверять, то в дальнейшем не было бы необходимости волноваться из-за пропагандистских выступлений Сталина, добивающегося расположения народа и армии Германии.

Идеи сообщил Хэллу, что, по его мнению, предложения вполне убедительны. Условились, что необходимо более детально проанализировать некоторые пункты предложений и это следует поручить новому консультационному комитету, о создании которого договорились на Московской конференции. Любой, услышавший о дружеском обмене мнениями в отношении Германии, происходившем в Москве, мог бы решить, что у нового комитета не возникнет особых трудностей в принятии совместных решений по условиям капитуляции и мероприятиям по установлению контроля над Германией. Но фактически консультации оказались столь утомительными и затяжными, что работа так и не была закончена до тех пор, пока союзнические войска не оказались в самой Германии.

Что из того, что к прочим добавились меры по подчинению и изменению Германии, если мир не мог оставаться спокойным до тех пор, пока страна не оказалось бы разделенной на несколько отдельных государств? Различия в точках зрения относительно этой проблемы наметились в американском и британском правительствах начиная еще с предварительных переговоров с Иденом в марте месяце.

Чиновники Государственного департамента, обеспокоенные возможностью для России увеличить влияние над разделенной Германией, были против раздела. Хэлл тоже был против, но совсем по другой причине. Как он объяснил Идену в Квебеке, это «могло послужить национальным призывом для объединения Германии». Но президент все еще был склонен считать, что никакая другая мера, за исключением деления Германии, не сможет удержать немцев от очередной попытки установить господство в Европе. Однако он не хотел, чтобы после войны Соединенные Штаты оказались вынуждены для урегулирования обстановки направить войска в Европу. По мнению Рузвельта, это было дело британцев и русских и, возможно, французов. По всей видимости, отсутствие убедительной программы по такому жизненно важному вопросу, как раздел Германии, было одной из причин, тормозивших отъезд государственного секретаря в Москву.

В кабинете Черчилля также имелись две точки зрения. Черчилль сомневался, будет ли разумно, если военный кабинет пойдет по этому пути. Премьер-министр, безусловно, не был готов сказать «да» или «нет». В соответствии с этим в указаниях, переданных Идену для руководства его действиями в Москве, Черчилль следующим образом обрисовал проблему: «Мы аннулируем территориальную экспансию Германии и Италии. Мы полагаем, что будущая структура Германии и положение Пруссии как части Германского государства должны быть подчинены общей стратегии, принятой тремя великими державами».

Переговоры в Москве отразили все эти сомнения. Хэлл и Идеи откровенно обсудили различия в точках зрения коллег и советников. Молотов был слегка удивлен, узнав, что американское правительство не слишком настаивает на разделении Германии. Убедившись в этом, он, в свою очередь, принялся отрицать наличие определенной стратегии в этом вопросе. Молотов осторожно пояснил, что в Советском Союзе существует твердое мнение в пользу раздела Германии, но советское правительство считает, что следует также обратить внимание на общественное мнение в Великобритании и Соединенных Штатах. Он не обвинял, как это будет сделано позже, американцев и британцев в желании придерживаться «мягкой» стратегии в отношении Германии.

В предложениях, исходящих от американцев, проблема будущих границ Германии затрагивалась только в единственной фразе: «Этот вопрос должен решаться в рамках общего соглашения».

В Москве обсуждению этой темы также не уделялось много внимания. Молотов поинтересовался, не означает ли это, что Германии будет позволено оставить любую из завоеванных ею территорий. Идеи и Хэлл заверили, что это не так, и сообщили, что их правительства уже определились в одном из пограничных вопросов: Германия должна будет передать Пруссию Востоку. Все трое, без сомнения, прекрасно понимали, что размолвка между советским и польским правительствами в отношении того, где между их странами должна проходить новая граница, зависит от того, какая часть Германии сможет отойти Польше. Они воздержались от попытки выяснить, какие действия требуется предпринять в отношении этой стороны немецкого вопроса.

Итак, министры иностранных дел, обойдя проблемы границ и раздела, смогли с полной уверенностью одобрить примечание к пункту семь официального протокола конференции («Обращение с Германией и вражескими странами Европы»): «Имевший место обмен мнениями показал единство взглядов по основным вопросам».

Министры иностранных дел с удовлетворением отметили полное совпадение мнений в отношении Австрии. Они тут же согласовали декларацию относительно будущего, которое они предусматривали для этой страны. Австрия должна быть освобождена. Союз с Германией, заложенный в 1938 году, должен быть лишен законной силы. Австрия должна стать свободной и независимой, а австрийцы должны будут признать определенную ответственность за свое участие в войне; они могли бы уже приступить к выполнению своих обязательств, помогая изгонять немцев из собственной страны.

Хотя никто и никогда не отказывался ни от одной части этой программы для Австрии, должно было пройти десять лет после окончания войны, чтобы союзники смогли утвердить условия договора с Австрией и он официально вступил в силу.

Московская конференция; обсуждение военных вопросов

В Москве одновременно с обсуждением широкого круга политических вопросов проходило активное обсуждение военных проблем, которые входили в план конференции министров иностранных дел, но были отодвинуты на время на второй план.

На протяжении нескольких недель в каждом сообщении относительно будущей конференции трех глав правительств, которая должна была проходить в Москве, Сталин показывал, что в этой встрече его больше всего интересует, будет ли внесена в план операция через Канал. Черчилль готов был лично заняться этим вопросом, но поскольку он опасался последствий совещаний со Сталиным в том случае, если заранее не будут определены совместные планы американцев и британцев, то попытался уговорить Рузвельта согласиться на предварительные переговоры между ними или их военными штабами. Но Рузвельт не видел необходимости в предварительной встрече с Черчиллем. В связи с этим премьер-министр подчинился настойчивому желанию Сталина, предложив направить в Москву вместе с Иденом генерала Исмея, своего личного представителя в Комитете начальников штабов; договорились, что американское правительство направит офицера такого же уровня.

Таким образом, 29 сентября Сталин выдвинул на первый план военные проблемы, предложив, чтобы первым пунктом в повестке дня конференции в Москве были «рассмотрены меры по пересечению войны с Германией и ее союзниками в Европе». Из пояснительной части его заявления становилось ясно, что в первую очередь Сталин имел в виду вторжение через Канал. Черчилль и Идеи расстроились, расценив это как попытку вытеснить вопросы, нуждающиеся в рассмотрении министрами иностранных дел, и как желание оказать давление, чтобы принудить союзников принять окончательное решение относительно вторжения. Но Рузвельт был спокоен, заявив Сталину, что готов приветствовать на московской встрече обмен мнениями в отношении военных планов и стратегии, но всего лишь как шаг к решениям, которые предстоит принять на планируемой конференции. Хэлл весьма опасался вмешательства в дела, которые хотел сделать сам. Но он понял, что, если Сталина удовлетворят военные перспективы, затем его легче будет склонить «принять вместе с нами участие в политических решениях». Итак, исходя из распоряжений, полученных из Вашингтона, государственный секретарь согласился на включение военных представителей в группу для поездки в Москву и на их участие в переговорах по военным вопросам. Как позже станет понятно, по прибытии в Москву Хэлл смог корректно отделить себя и свою работу от военных представителей. Он попытался не вступать в их переговоры, передав полномочия, насколько возможно, послу Гарриману и генералу Дину, старшему по званию офицеру, вошедшему в состав американской миссии. Однако из-за того, что военные проблемы были тесно связаны с некоторыми политическими вопросами, которые представлял Хэлл, и поскольку Молотов, являясь членом Комитета обороны советского правительства, принимал участие в переговорах по военным вопросам, государственный секретарь также оказался вовлеченным в них.

19 октября, на первой встрече министров иностранных дел, Молотов предложил начать с военных вопросов. Он подготовил английский перевод советских предложений по сокращению войны.

Предложений было три:

– англо-американское вторжение в Северную Францию одновременно с мощными ударами советских вооруженных сил по «…основным немецким силам на советско-германском фронте». В этой связи в документе говорилось о необходимости прояснить, остается ли в силе заявление, сделанное в начале июня 1943 года Рузвельтом и Черчиллем, что вторжение начнется весной 1944 года;

– совместное предложение правительству Турции о немедленном вступлении в войну;

– обозначить требования к правительству Швеции о предоставлении авиабаз в распоряжение союзников.

Хэлл и Идеи заявили, что сначала должны переговорить со своими правительствами об определении позиции в отношении этих предложений, и, не откладывая, приступили к обсуждению. Поскольку вторжение должно было являться совместной операцией Соединенных Штатов и Британии, американцы и британцы рассчитывали дать один общий ответ. Указания, полученные из Комитета начальников штабов Соединенных Штатов, были совершенно однозначны: русским можно четко заявить, что квебекское заявление все еще остается в силе. А вот советы и комментарии, адресованные Исмею и Идену их руководством, оказались не столь конкретными. Полученная ими радиограмма, по всей видимости, была подготовлена и отправлена еще до поступления первого сообщения от Идена из Москвы. Она соответствовала решению, принятому в Квебеке, что вторжение в Северную Францию наземных и воздушных сил приурочено к 1 мая 1944 года. Тем не менее вновь было заявлено в отношении трех условий, которые, по мнению британского правительства, должны были быть выполнены до начала операции. Положение в целом от 20-го числа, отправленное Черчиллем Идену, было более многословным. Ответ премьер-министра отражал его тайные сомнения в отношении перспектив вторжения и его сильное желание попытаться отыскать альтернативные пути, которые приведут к поражению Германии.

Генералы Исмей и Дин изложили ситуацию с американскими и британскими военными действиями и планами на 20 октября. Сообщение соответствовало руководящему курсу, изложенному в послании, полученном Исмеем (Иденом еще не был получен ответ от Черчилля). Генералы подчеркивали, что на каждом англо-американском военном совещании основной темой, «владевшей всеми нашими помыслами, было таким образом упорядочить наши действия, чтобы обеспечить максимально возможный отвод вражеских наземных и воздушных сил с русского фронта». Далее генералы объяснили, что это не означает, будто американцы и британцы смогут сконцентрировать все ресурсы против Оси в Европе; крайне важно поддерживать и расширять постоянное давление, направленное против Японии.

Затем Исмей и Дин подвели итог действиям в Европе, согласованным в Квебеке, находившимся на разных стадиях выполнения и ведущим к осуществлению вторжения через Канал в 1944 году. Вторжение должно было быть предпринято, «как только позволят метеоусловия Ла-Манша». Как уже было сказано, стоял вопрос о необходимости выполнения определенных условий, что послужит причиной успеха операции. До начала операции должно произойти, во-первых, существенное сокращение немецких воздушных сил в Северо-Западной Европе. Во-вторых, концентрация немецких ресурсов во Франции и Нидерландах на день высадки союзных войск в Европе не должна была превышать двенадцати мобильных дивизий. И в-третьих, в течение первых двух месяцев боев Германия не должна перебросить с других фронтов более чем пятнадцать обученных дивизий. «Мы совершенно уверены, – заявили Исмей и Дин, – что эти условия будут выполнены».

По окончании выступления генералов Молотов попытался понять, можно ли отнести сказанное ими к одобрению первого советского предложения или к отказу от него. Молотов заявил, что советское правительство, после ознакомления с результатами совещания Рузвельта и Черчилля в Квебеке, так и не поняло, остается ли решение о вторжении весной 1944 года в силе, или что-то изменилось. Идеи заметил, что, по его мнению, произошло какое-то недоразумение, «насколько мне известно, майские решения подтверждены встречей в Квебеке, и поэтому ответ на вопрос мистера Молотова: „Да“, в соответствии с условиями, приведенными в выступлении генерала Исмея. Подготовка к операции идет полным ходом». Генерал Дин подтвердил эти слова.

Хэлл и Гарриман сообщили президенту, что надеются – эти заверения убедят советское руководство в искренности американо-британских намерений. Правда, Гарриман на основании прошлого опыта сделал вывод, что они еще не раз коснутся последней темы. Он оказался прав. Позже на конференции, во время следующей встречи, 28 октября, русские предприняли очередную проверку. Маршал Ворошилов, изучив одно из выдвинутых условий, а именно что на момент высадки враг не должен иметь больше двенадцати мобильных дивизий, поинтересовался, что произойдет, если у немцев окажется больше дивизий. Генерал Исмей объяснил, по какой причине выдвинуто это условие. Ожидалось, что немцы уничтожат порты на севере Франции, после чего те не смогут использоваться в течение шестидесяти дней после захвата, тем самым снизив темп вторжения. Генерал объяснил, что численность войск в двенадцать дивизий дана по приблизительной оценке, в расчете на то, что Германия будет экономно расходовать имеющиеся дивизии, а все воздушные силы союзников будут направлены на уничтожение путей следования немецких армий: дорог, железных дорог и тому подобного.

На это от Молотова в очередной раз последовал вопрос: «Остается ли в силе сделанное в Квебеке заявление относительно операции через Канал в начале весны 1944 года?» И опять Идеи ответил, что «…принятое в Квебеке решение остается в силе, однако это решение не является обязательным для выполнения договором. Хотя мы постараемся сделать все, что в наших силах, для выполнения этого плана, служащего нашим общим целям». Стараясь сдержаться, Хэлл заметил, что Исмей и Дин откровенно объяснили ситуацию с подготовкой к операции и советские руководители будут полностью информированы о дальнейшем развитии событий.

Молотов признал, что не получал явных обещаний, и поблагодарил «…за четко выраженную точку зрения, к которой лично он присоединяется». Очевидно, Молотову не хотелось опять, как во время его визита в 1942 году в Лондон и Вашингтон, явиться причиной недоразумения по одному и тому же вопросу. Он предложил внести стенограмму их беседы в протокол конференции. Суть его идеи состояла в том, чтобы, разделив каждую страницу на две части, записать точку зрения американцев и британцев по каждому вопросу в одной части, а советскую точку зрения – в другой. На этот совместно принятый документ, по мысли Молотова, все бы могли положиться. Иден заявил, что, по его мнению, с этим можно согласиться. Хэлл оказался более осторожен. Он заявил, что обязан о каждом заявлении сначала информировать президента и Комитет начальников штабов, поскольку не хочет, чтобы они решили, что конференция министров иностранных дел попыталась взять на себя выполнение их функций. В сообщении президенту в отношении предложения Молотова Хэлл обещал, что проследит за всеми утверждениями, которые войдут в протокол конференции. «чтобы было ясно, что мы не принимаем никаких обязательств. Мы будем стоять на позиции, что генералы Исмей и Дин уполномочены лишь сообщать о принятых решениях и описывать приготовления, ведущие к выполнению этих решений».

Вечером этого дня Иден имел конфиденциальный разговор со Сталиным. Он передал маршалу документ на русском языке, присланный Эйзенхауэром Черчиллю, в котором излагалась трезвая оценка действий генерала Александера в связи с положением на итальянском фронте.

Иден объяснил, что ему хотелось, чтобы Сталин понимал, что премьер-министра волнует ситуация в Италии, и «…он настаивает на том, что бои в Италии следует обеспечивать ресурсами и путем борьбы прийти к победе, вне зависимости от „Оверлорда“».

Сталин поинтересовался, не означает ли это сообщение отсрочку операции вторжения. Иден ответил, что точно не знает, но такая возможность существует, и продолжил цитировать ту часть из последнего сообщения Черчилля, в которой говорилось, что британцы наилучшим образом определились с операцией «Оверлорд», но «нет смысла планировать поражение в боевой обстановке ради временного удовлетворения политических амбиций».

В ответ Сталин поинтересовался, будет ли это месячная или двухмесячная отсрочка. Но на этот вопрос Иден не в силах был дать окончательного ответа. Он мог только заверить, что каждое действие будет направлено на то, чтобы приступить к операции «Оверлорд» как можно раньше, в разумный момент, дающий надежду на успех.

Сталин не стал никого обвинять. Он выразил мнение, что союзники прекрасно осведомлены о том, что следует занять оборонительную позицию севернее Рима и использовать оставшуюся часть сил в «Оверлорде», и это будет гораздо предпочтительнее попыток пробиться в Германию через Италию. Он одобрительно отнесся к идее одновременной высадки в Южной Франции, которая заставит Гитлера рассредоточить силы.

Идеи тут же сообщил Хэллу о состоявшемся разговоре со Сталиным. Хэлл незамедлительно, на основании того, что рассказал ему Идеи, сообщил президенту, что «позиция Сталина очень разумна и реалистична». Об этой встрече у британцев сложилось самое благоприятное впечатление. Сталин согласился, что следует поддержать итальянскую операцию и что оборонительная позиция должна располагаться севернее Рима. Он согласился, что задержка «Оверлорда» могла быть вызвана неблагоприятной обстановкой в Италии. Однако Сталин настаивал на том, что следует твердо придерживаться концепции «Оверлорда».

Протокол конференции приводил в действие предложения Молотова. В первую очередь воспроизвели текст оригинала о мероприятиях по сокращению срока войны. Затем в одной колонке записали то. что сказали американские и британские представители в отношении выдвинутых предложений, а в другой колонке мнение советских представителей. Запись в «советской» колонке была сдержанной: Молотов просто отметил американское и британское заявление и выразил надежду, что план вторжения в Северную Францию весной 1944 года будет выполнен в срок. Это совпадало с тем впечатлением. которое сложилось у Идена и Хэлла от беседы со Сталиным.

Я должен кратко рассказать о том, что предшествовало второму советскому предложению и как три державы объединились, чтобы убедить Турцию немедленно принять участие в войне. В результате, чтобы ускорить это событие, Черчилль, после окончания конференции в Касабланке, совершил поездку в Аден. Премьер-министр понимал, что если бы Турция присоединилась к ним, то атака союзников смогла бы охватить все Средиземноморье и Эгейское море, но, к огромному огорчению, премьер-министру было отказано. Правительство Турции было встревожено количеством немецких и болгарских сухопутных и воздушных сил, расположенных вблизи границ. Кроме того, турки остерегались русских, опасаясь. что они используют возможность, чтобы аннексировать часть Болгарии, имеющей общую границу с Турцией, и попытаются силой установить контроль над проливом Дарданеллы. Туркам были знакомы грубость и хитрость русских.

По инициативе Черчилля советское и турецкое правительства участвовали в дипломатических переговорах, касающихся их намерений на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Все было безрезультатно. Тогда в сентябре русская пресса начала кампанию, направленную против нейтралитета Турции. Турки забеспокоились, поскольку понимали, что недостаточно сильны, чтобы вступать в войну, и подозревали, что русские навлекут на них беду. поскольку после войны они не смогут вырваться из русских объятий. Советское правительство тоже выразило недоверие, поскольку Британия продолжала посылать туркам оружие, несмотря на установленный нейтралитет, считая, что Британия пытается чинить препоны советскому наступлению в этом регионе.

В то время как Турция сопротивлялась и убеждениям, и давлению, Черчилль, Рузвельт и Объединенный штаб начали менять свое мнение относительно вступления Турции в войну. Ввиду ограниченности ресурсов, предназначенных для боев в Средиземноморье, они склонялись к мысли, что пока туркам лучше переждать.

Поэтому, когда на Московской конференции русские предложили объединить усилия, чтобы вовлечь Турцию в войну, Черчилль сделал это частью крупномасштабной кампании, получая возможность войти в Европу с юго-востока. Он тут же попросил Идена выяснить, привлекает ли русских идея британского наступления через Эгейское море, а также вовлечение Турции в войну. открытие Дарданеллов и Босфора таким образом, чтобы британский военно-морской и торговый флот смогли оказывать помощь русскому наступлению и, в конечном итоге, протянуть им «нашу правую руку через Дунай… Возможно, исходя из политических соображений русские не захотят, чтобы мы разрабатывали крупномасштабную балканскую стратегию. С другой стороны, желание, чтобы Турция вступила в войну, показывает интерес русских на юго-восточном театре».

Понимая, что Молотов и русские генералы нажимали на Дина и Исмея, чтобы те определились с вторжением в Северную Францию. Идеи, в свою очередь, был ограничен в представлении идеи Черчилля относительно способа вовлечения Турции в войну. В своем первом выступлении он в общих чертах сообщил, что поскольку британское правительство считает, что настоящее положение Турции как партнера в боевых действиях будет, вероятно, скорее помехой, чем преимуществом, оно готово обсудить предложения советского правительства. Но позиция Идена резко изменилась после получения сообщения от Черчилля с указанием, что не следует мешать желанию русских, чтобы Турция вступила в войну; если турки войдут в нее «по собственной воле, мы, в принципе, должны согласиться».

Теперь, сообразуясь с этим сообщением, Идеи завел разговор о том, что если нет никакой возможности уговорить или заставить Турцию вступить в войну, то, может, ее удастся убедить позволить союзникам использовать железные дороги, территориальные воды и летные поля Турции в борьбе за Эгейские острова, особенно за Родос. До выяснения мнения президента в отношении этих предложений, как и в случае с предложениями Молотова, Хэлл не высказывал своего мнения.

Молотов был убежден, что Турция не выдержит давления со стороны союзников, да еще поддержанного угрозой о лишении ее поставок оружия. И все так бы и продолжалось до встречи глав правительств, если бы не случайное событие. Британия направила небольшую экспедицию на Лерос, остров по пути к Родосу, которая, если бы не активная помощь турок, закончилась катастрофой. Согласно официальному объяснению британской стратегии этого периода: «Принимая во внимание, что согласно первоначальной разработке захват Додеканеса предшествовал боевым действиям с Турцией, теперь Турция потребовалась для того, чтобы обеспечить безопасное владение Додеканесом».

Историкам известно описание попытки Черчилля уговорить Рузвельта согласиться на размещение необходимых средств для нападения на Pодос и другие острова Додеканеса, даже при том, что это повлекло бы небольшую задержку операции «Оверлорд». Весьма сожалея, Рузвельт отказался. После краха Италии британцы высадились на нескольких маленьких островах, Косе, Самосе и Леросе, оказавшись в зависимости от турецкой помощи.

Читаем: «Турция действительно оказала важную помощь. Она не возражала против следования британских военных судов через ее воды, в течение сентября переправлявших грузы на Самос. Теперь командование на Ближнем Востоке в качестве первого шага стремилось увеличить поставки с Самоса на Лерос и соглашалось переправлять британские войска, которые, возможно, позже были бы вынуждены покинуть острова.

Однако в конце октября требования возросли. Несмотря на непрекращающиеся воздушные операции с баз в Италии и на Ближнем Востоке, постоянное патрулирование и снабжение островов, имели место значительные потери судов… Необходимая поддержка с воздуха, ввиду удаленности от событий на земле, не могла быть особо эффективна. 19 октября начальники штаба сообщили премьер-министру, что следует укреплять Лерос и защищать его с помощью субмарин или в течение ближайших трех недель порядка шести истребительных эскадрилий должны разместиться на посадочных полосах в Юго-Восточной Анатолии».

Черчилль решительно потребовал необходимую помощь со стороны Турции, пригрозив прекращением военных поставок. Перед возвращением в Лондон Идеи условился о встрече в Каире с турецким министром иностранных дел. Он также планировал попросить у Турции разрешения на то, чтобы британские субмарины и торговые суда могли следовать через проливы в Черное море, доставляя грузы Советскому Союзу.

По мнению Молотова, подобные меры выглядели довольно беспомощными. Но Британия твердо придерживалась той позиции, что, если на предъявленное официальное требование о вступлении в войну будет получен отказ, шанс заставить Турцию оказать помощь в удержании Эгейских островов также будет потерян. Молотов неохотно уступил, после того как Идеи пообещал, что в том случае, если он потерпит неудачу и не выполнит возложенную на него миссию, британское правительство будет готово рассмотреть в течение месяца официальное совместное требование о немедленном вступлении Турции в войну. Идеи и Молотов подписали меморандум, по которому их правительства обязались предпринять попытку вовлечения Турции в войну к концу 1943 года и просить Турцию о немедленном предоставлении авиабаз для британских и советских вооруженных сил. Спустя несколько дней и Рузвельт присоединился к этой петиции; Комитет начальников штабов Соединенных Штатов не возражал, при условии что в Восточное Средиземноморье не будут переброшены британские и американские самолеты, корабли и солдаты, необходимые, по мнению авторитетных военачальников, для операции «Оверлорд» и действий в Италии.

К этой теме мы еще вернемся в связи с ее обсуждением на встрече трех глав правительств в Тегеране.

Во время Московской конференции был решен еще один неприятный вопрос, мешающий дружеским отношениям между членами коалиции. Сталин и Идеи уладили неприятную ссору, возникшую в начале сентября, в связи с соглашением о возобновлении северных конвоев в Советский Союз. Среди прочих дел, возможно, стоит коротко рассказать и об этом инциденте.

Несмотря на твердые намерения и увеличение грузопотока по южному маршруту – через Иран, в сентябре опять снизился объем поставок в Советский Союз. Это было частично связано с огромной потребностью в грузовых и военных кораблях для текущих операций в Средиземноморье, в Тихом океане и в Бирме, и, кроме того, конвои на северных маршрутах были приостановлены на летний период. В сентябре Молотов сообщил правительству Британии, что советское правительство будет настаивать на срочном возобновлении северных конвоев и рассчитывает, что правительство его величества сделает все необходимые шаги в течение ближайших дней.

Не признавая за собой никакой вины, американское и британское правительства тем не менее согласились, что требования советской стороны заслуживают внимания. В послании от 1 октября Черчилль сообщил Сталину, что серия из четырех больших конвоев будет отправлена, соответственно, в ноябре, декабре, январе и феврале. Однако он написал, что «…это не обязательство и не соглашение, а скорее заявление о нашем торжественном и серьезном решении». По мнению Черчилля, советское правительство должно обеспечить лучшие условия и предоставить большую свободу передвижения британскому персоналу, находящемуся в Северной России для проведения военных операций в общих целях, и позволить увеличить численность британских военных моряков и обслуживающего персонала.

13 октября от Сталина последовал язвительный ответ. Он написал, что сообщение Черчилля обесценивается его же заявлением о том, что это не обязательство, а только обещание, от которого британское правительство может в любой момент отказаться, не считаясь с тем, как это отразится на советских армиях, находящихся на фронте. «Поставки британским правительством в СССР вооружения и других военных грузов, – писал Сталин, – нельзя рассматривать иначе, как обязательство, которое в силу особого соглашения между нашими странами приняло на себя британское правительство…»

Сталин заявил, что британское правительство не имеет права самостоятельно решать вопрос снабжения России, и отклонил просьбу Черчилля в отношении ослабления режима проживания британского персонала на севере России.

Черчилль почти уже готов был отказаться от сотрудничества и сделал бы так, если бы не существовало настоятельных военных причин, ради которых приходилось терпеть; он подавил раздражение. 18 октября премьер-министр попросил пригласить нового советского посла в Лондоне, Гусева. Черчилль объяснил послу, что, как ни соблазнительно было парировать Сталину в том же духе, он все-таки сдержался, понимая, что сделает только хуже, и оставляет вопрос на Идена, чтобы тот уладил его на месте, в Москве. Высказавшись подобным образом, Черчилль передал резкое послание Сталина советскому послу, который безуспешно пытался вернуть его обратно. После этого Черчилль тут же проинформировал Идена, как себя вести и что говорить.

Идеи тут же отказался от воинственности, с которой он готовился отстаивать британскую точку зрения, и перенял товарищеский тон Черчилля, использованный в беседе с послом Гусевым. Идеи заверил Сталина и Молотова, что британское правительство полно решимости возобновить конвои, если это удастся выполнить без излишних потерь. Было принято решение приложить максимум усилий для осуществления доставки грузов. Но, продолжил Идеи. возникли серьезные сложности у военно-морского флота Британии. пытавшегося справиться с германским подводным флотом, обладающим огромной разрушительной силой и действующим в широком диапазоне. Следовательно, подвел итог Идеи, если из-за непредвиденных обстоятельств британское правительство не сможет отправить все четыре конвоя, это будет не его вина.

Молотов лично позвонил в британское посольство в Москве, чтобы Идену стало понятно, что советское правительство высоко оценивает деятельность по возобновлению конвоев. Сталин дал понять, что его грубый отказ на просьбу Черчилля об улучшении условий для британского персонала связан с недоразумением. Маршал решил, будто британское правительство придерживается той точки зрения, что конвои являются подарком Советскому Союзу, неким одолжением или подаянием. Иден заверил, что британское правительство никогда не рассматривало конвои в таком аспекте. Всегда признавалось, что конвои осуществляют совместные военные действия, и глупо думать, что это делается по принуждению.

В результате договорились, что конвои возобновятся, но следовало понимать, что в случае необходимости за Британией остается право отменить их. Советское правительство пообещало несколько улучшить условия для британского персонала. Итак, как было обещано, первый конвой новой серии в ноябре, еще до встречи глав правительств в Тегеране, покинул Англию.

Сталин имел в виду приближающуюся встречу, когда сообщал Хэллу о советских военных планах, которые так стремились узнать американцы.

Как уже говорилось, в ходе конференции Гарриман узнал достаточно деталей от Молотова, чтобы уверенно сообщить президенту, что после окончания военных действий в Европе Советский Союз будет участвовать в войне против Японии. На обеде, который Сталин дал в последний день конференции, 30 октября, он открыто сказал об этом Хэллу. Они говорили о сотрудничестве и о скорой встрече Сталина с Рузвельтом и Черчиллем, когда Сталин неожиданно, по словам Хэлла, «удивил и восхитил меня, откровенно заявив, что после того, как союзники добьются разгрома Германии, Советский Союз будет участвовать в разгроме Японии», и об этом можно сообщить президенту.

Это было сказано без каких-либо оговорок или условий относительно военной помощи или политических требований.

В то время как Сталин разговаривал с Хэллом, Молотов спокойно объяснил Гарриману и Идену, что после обеда будет показан фильм о японской интервенции 1921 года. Идеи, сделав вид, что шокирован, заявил, что для страны, которая хочет продемонстрировать свое миролюбие, это не вполне подходящий фильм. Гарриман, напротив, считал, что фильм уместен, после чего провозгласил тост (он бы удивился, если бы Молотов не присоединился к нему) за тот день, «когда мы вместе будем сражаться против японцев». «Почему бы и нет, – ответил Молотов, – с удовольствием». – «До дна!» – провозгласил Гарриман, и все поддержали его тост.

Не дожидаясь утра, Хэлл, Гарриман и Дин отправили сообщения в Вашингтон. Хэлл был доволен результатами конференции, и это наполняло его радостью. Президент и Объединенный штаб пришли в восторг от полученных новостей и сразу же попытались выяснить, не пора ли уже заняться разработкой долгосрочных планов вместе с русскими.

Вне всякого сомнения, Сталин и его окружение собирались вступить в войну на тихоокеанском театре, полагая добиться определенных преимуществ для Советского Союза. Логично было предположить, что, заранее сообщая правительствам Соединенных Штатов и Британии о своих намерениях, русские стараются завоевать доверие. Благодаря этому операцию «Оверлорд» можно было бы назначить на май, и проще стало бы решать проблемы в отношениях с соседями и границами. Все это наверняка рассмотрели и оценили дипломаты в Вашингтоне и Лондоне, кроме того, они были удовлетворены искренним доказательством того, что советское правительство намеревается, как и прежде, оставаться членом коалиции.

ШЕСТОЙ ПЕРИОД

Ноябрь 1943 года: конференции глав государств в Каире и Тегеране

В преддверии конференций в Каире и Тегеране; ноябрь 1943 года

Последние абзацы американского протокола заключительного заседания конференции являются доказательством истинного согласия, царившего на Московской конференции.

«На закрытии Конференции министров иностранных дел в Москве г. Молотов тепло отозвался о сотрудничестве, которое установилось у него с министром и г. Иденом и к которому он в большой мере относил успех конференции.

Министр был уверен, что выражает чувства и г. Идена, говоря. что никогда не встречал лучшего примера профессионализма и сотрудничества, чем те, которые на протяжении всей конференции демонстрировал г. Молотов…

Г. Иден горячо поддержал министра и предложил, чтобы г. Молотов был избран постоянным председателем всех будущих встреч министров иностранных дел.

Конференция закончилась на этой ноте».

По окончании конференции был дан обед в Кремле. Сталин находился в веселом расположении духа. Он подшучивал над Молотовым, заявляя, что считал, что его министр иностранных дел несет ответственность за действия Чемберлена, но не думал, что эта ответственность целиком лежит на нем. Хэлл нашел, что Хозяин пребывал в великолепном душевном расположении вне зависимости от обсуждаемых тем, и особо подчеркнул, что Сталин одобрительно отзывался о необходимости сотрудничества.

Государственный секретарь пришел в восторг от возможности реального воплощения той мечты, за которую боролся еще Вудро Вильсон, – создание системы коллективной безопасности государств. Хэлл расценил подписание советской стороной Декларации четырех как отличное предзнаменование и знак грядущего сотрудничества по созданию справедливого и согласованного мира. С учетом этого и других проявлений доброжелательности со стороны советского правительства на него не произвело большого впечатления упорное желание русских напоследок привлечь внимание к отношениям с соседями. Хэлл был доволен, что Советский Союз не стал поднимать вопрос о послевоенных границах. Обладая невероятным оптимизмом, он полагал, что отсрочка в решении проблемы окажется весьма полезной, поскольку отношения между союзниками стали намного доверительнее, и Россия меньше внимания будет уделять пограничным вопросам.

Такими впечатлениями о результатах конференции Хэлл поделился с президентом и народом Америки. Его речь, произнесенная вскоре по возвращении на совместном заседании двух палат конгресса, явилась памятником его надеждам. Цитата напомнит, насколько эти надежды были благородны и возвышенны: «По мере того как будут проводиться в жизнь условия Декларации четырех. отпадет необходимость в разделе сфер влияния, объединении сил и остальных экстренных мерах, существовавших в злополучном прошлом, когда государства вынуждены были беспокоиться о защите и обеспечении собственных интересов».

Одобрение конгресса и сообщения в средствах массовой информации показали, что американцы хотят поверить этим заявлениям и готовятся сыграть свою партию: разделить со всеми бремя и опасности войны. Это решение продемонстрировал сенат, утвердив 5 ноября, в то время как Хэлл был еще только на пути домой, резолюцию Коннолли, ранее (до отъезда Хэлла в Москву) проигнорированную палатой представителей, о том, что «Соединенные Штаты, действуя согласно конституции, объединятся со свободными и суверенными государствами для установления и поддержания международной власти, способной предотвратить агрессию и послужить делу мира во всем мире».

Результаты встречи произвели огромное впечатление и на Рузвельта с Черчиллем. Президент, не ссылаясь на особо понравившийся ему пункт в отношении вступления России в войну на тихоокеанском театре, охарактеризовал результаты конференции как «огромный успех». «Когда она началась, – продолжил президент, – появилось много циников, заявлявших: „Ну, они разойдутся во мнениях“ и „Там будет царить атмосфера подозрительности. и они ничего не достигнут“. Но конференцию отличала поразительно доброжелательная атмосфера. Я считаю, что огромная заслуга в этом принадлежит господину Хэллу, и поровну – русским и британцам. В таких случаях в старину на флоте бытовало выражение „счастливый корабль“».

В послании Гарриману Черчилль назвал результаты встречи «потрясающими», и сообщил на званом завтраке у лорда-мэра, 9 ноября, что «мы приветствовали результаты Московской конференции…», и назвал «крайне важной» Декларацию четырех.

Надо сказать, что в официальных кругах не все были столь оптимистично настроены. К примеру, Гарриман, Бохлен и другие должностные лица в Государственном департаменте были обеспокоены событиями в России. Гарриман, имевший возможность наблюдать за происходящим на протяжении всей конференции, не был уверен, что удалось достигнуть чего-то значительного. Он считал, что государственный секретарь с его искренностью, энтузиазмом и преданностью идеалам международного сотрудничества делал ставку на разум Сталина и его окружения, что в конечном итоге должно было привести к уменьшению их подозрительности, к совместным поискам решения по возрастающим проблемам. Гарриман считал, что советское правительство будет взаимодействовать с американцами только в том случае, если его устроят проводимые Западом военные операции; война по-прежнему занимала все мысли Гарримана. Кроме того, он был обеспокоен тем, что в результате требования русской стороны о признании границ, установленных в 1941 году, может возникнуть недоразумение в отношениях с соседями. В личном послании к Черчиллю Гарриман написал: «Тем не менее мы не может брать на себя слишком много». Он задавался вопросом, не повторится ли печальная история, связанная с выступлением Чемберлена, после его возвращения из Мюнхена.

Все, что Сталин и его окружение говорили относительно конференции, можно принять и за подтверждение надежд, и как предостережение. В речи, произнесенной 6 ноября, Сталин упомянул решения Московской конференции как яркое доказательство крепнущих отношений и общности взглядов союзников. В советской официальной прессе печатались огромные восторженные статьи. А вот беседа Литвинова с представителями Объединенных Наций в Москве, без предварительного уведомления американских и британских официальных лиц, должна была широко оповестить союзников о важности для СССР некоторых положений, как то: советские границы неприкосновенны и охраняются только Красной армией, британцы и американцы не возражают против безоговорочной капитуляции немецких сателлитов.

Основанием для этого, скорее всего, явился тот факт, что ни Хэлл, ни Идеи не выразили неодобрения в адрес заявления, сделанного Молотовым 25 октября. Присутствовавший там Гарриман позже сказал Литвинову, что его заявление о безоговорочной капитуляции Финляндии может создать впечатление, будто американское правительство присоединилось к заявлению Молотова, а это, как понимает Литвинов, не так и может негативно отозваться в Соединенных Штатах.

Московская конференция открыла великолепные перспективы в отношении будущего сотрудничества, и Рузвельт, как и Черчилль, с нетерпением ждал встречи со Сталиным. Перед началом заключительного этапа в войне с Германией переговоры с целью выработки согласованных военных действий приобретали существенное значение. Кроме того, существовала вероятность достигнуть соглашения по нерешенным вопросам, таким, как польский, и продолжить военное сотрудничество в мирной жизни.

Рузвельт был уверен, что может установить со Сталиным такие же сердечные отношения, как с Черчиллем, и их сотрудничество приобретет откровенный и дружеский характер. Президент решил попробовать это не из тщеславия, как часто предполагают, а в какой-то мере из любопытства. Но главное, Рузвельт считал, что в будущем мире советскому диктатору следует знать о нас больше и, соответственно, больше нам доверять.

Несмотря на обширную переписку в отношении времени и места встречи, к моменту Московской конференции министров иностранных дел вопрос встречи трех глав правительств так и не был решен. В послании от 20 октября Сталин подробно объяснил президенту, почему он не может отправиться в любое другое место, из предложенных Рузвельтом и Черчиллем, дальше Тегерана. Все его коллеги считают, писал он, что ему следует лично руководить военными операциями. Кроме того, по мнению Сталина, условия в Тегеране, безопасность, секретность и тому подобное, гораздо лучше, чем в любом другом месте. Рузвельт был разочарован. Как он объяснил в ответном послании Сталину, поездка в Тегеран вызовет серьезные проблемы у него и его коллег. Из-за окружающих Тегеран гор существует риск задержки самолетов, доставляющих документы, требующие подписи президента. «Я должен с сожалением сказать, что не могу отправиться в Тегеран. Члены моего кабинета и руководители законодательных органов полностью со мной согласны». Вместо Тегерана он предложил отправиться в Басру, заметив, что если бы они встретились там, то ему бы пришлось отправиться на территорию, находящуюся на расстоянии шести тысяч миль от Соединенных Штатов, а Сталин оказался бы всего в шестистах милях от России. Рузвельт добавил, что, если бы не возложенные на него обязанности, он был бы рад проехать в десять раз большее расстояние ради встречи со Сталиным для непосредственного решения вопросов, затрагивающих общие интересы.

Президент поручил Хэллу вручить это послание. Хэлл, пользуясь дружеским расположением советских руководителей, вручил послание Сталину, сопроводив личной просьбой. Сталин ответил, что вопрос слишком сложный, его следует обдумать и нужно посоветоваться с товарищами. Молотов четко заявил, что советское руководство, гражданское и военное, считает, что ввиду важности проводимых военных операций Сталин не должен отлучаться из страны или, в крайнем случае, должен находиться в таком месте, где можно будет гарантированно поддерживать прямую связь.

Заявление Сталина о том, что, возможно, лучше будет перенести встречу с Рузвельтом на весну 1944 года, поскольку к тому времени вполне подходящим местом может оказаться Фэрбанкс, расстроило Хэлла и Гарримана. Государственному секретарю не хотелось подводить президента и затягивать с планами создания коллективной безопасности. Он сообщил Сталину, что является противником отсрочки, поскольку и он, и президент считают, что встретиться необходимо в самом ближайшем будущем. Хэлл опасался, что если до окончания войны три правительства не разработают послевоенную программу действий, то это может стать причиной распада их союза. Пока что мнение американцев складывалось в пользу международного сотрудничества, но все могло измениться, если бы случились неожиданности в ходе военных действий или в отношениях между странами. В свою очередь, Сталин пытался убедить Хэлла, что его отказ уступить желанию президента не означает, что он сам не хочет этой встречи или думает только о собственных интересах. Пытаясь объяснить свой отказ, Сталин сказал, что, по его мнению, немцы исчерпали большую часть имеющихся ресурсов, и скоро появится возможность, которая может не выпасть более в течение пятидесяти лет, нанести им решающий удар, и ему бы не хотелось пропустить этот момент, находясь вне пределов досягаемости.

Пытался ли Сталин отыскать причины, по которым встреча должна была состояться в более благоприятных условиях или в наиболее удобное для него время? Или, по мнению Гарримана, он действительно хотел как можно скорее встретиться с президентом, но его удерживали сложная ситуация на фронтах и настойчивые требования со стороны окружения? Как знать… Было очевидно, что советская командная система, находящаяся под непосредственным руководством Сталина, построена таким образом, что потеря прямого руководства может вызвать трудности и ухудшение ситуации на советских фронтах. Нельзя сказать, что положение на Восточном фронте в течение ноября было таким уж устойчивым. Но вероятно, существовали другие причины, заставляющие Сталина оттягивать встречу. К следующей весне было бы уже ясно, собираются ли союзнические армии пересекать Канал, и, кроме того, если бы все пошло удачно, Красная армия обеспечила бы Советскому Союзу возможность повлиять на будущее соседей, что являлось одним из наиболее определенных намерений Сталина.

Тем временем Черчилль ощущал растущее беспокойство. Независимо от переговоров о встрече со Сталиным премьер-министр осознавал необходимость в срочной встрече с Рузвельтом и его военными советниками; до встречи с русскими следовало обсудить военные планы и совместные действия, в особенности операцию «Оверлорд» и ее влияние на маневры в Средиземноморье. В посланиях президенту Черчилль доказывал необходимость такой предварительной встречи. Черчилль был обеспокоен некоторыми положениями совместных планов и хотел обсудить кое-какие детали. Короче говоря, он объяснил Рузвельту, что существует много неясностей и непонятно, как следует действовать.

Первая реакция Рузвельта на предложение (послание от 22-го числа) о совместном рассмотрении операции «Оверлорд» оказалась туманной, и у Черчилля создалось впечатление, что в американских кругах наметилось желание завоевать доверие русских за счет координации англо-американских военных усилий. Тогда становилось ясным, почему американцы не стремятся провести предварительную встречу с британцами. Они могли предположить, что Черчилль будет настаивать на развертывании действий в Италии, на Адриатике и в Эгейском море, что будет означать задержку «Оверлорда». Американцы могли быть уверены, что в этом вопросе русские примут их сторону.

Однако сообщение, полученное Черчиллем через несколько дней, 25-го числа, в то время когда Хэлл пытался договориться со Сталиным о встрече в Басре и потерпел неудачу, выглядело совершенно иначе. Рузвельт охотно согласился с идеей встречи с британцами или, во всяком случае, был готов отправить на встречу своего представителя. Он писал: «К сожалению, у меня грипп. Доктор Макинтир говорит, что мне необходимо совершить морское путешествие. От Дяди Джо никаких известий. Если он останется непреклонным, то что вы думаете о нашей встрече в Северной Африке или у пирамид, и чтобы ближе к концу наших переговоров к нам бы на два-три дня присоединился генералиссимус (Чан Кайши)? К тому же мы могли бы попросить, чтобы Дядя Джо прислал к нам на встречу Молотова. Мы предлагаем назначить встречу на 20 ноября».

Двумя днями позже, 27 ноября, выяснив, что Сталин не собирается отправляться дальше Тегерана, Рузвельт поинтересовался у Черчилля, что он думает о том, чтобы предложить Сталину направить кого-нибудь из России на заседания американо-британского штаба, кто бы мог слушать, принимать к сведению и вносить свои предложения. Черчилля это встревожило. Он заявил президенту, что, по его мнению, это приведет к серьезной задержке в выработке решений. Черчилль высказался еще откровеннее прежнего, заявив, что американцы и британцы имеют законное и жизненно необходимое право встретиться для обсуждения совместных действий. Это было, конечно, так, но президент и Комитет начальников штабов не были уверены, что хотят воспользоваться этим правом.

В данный момент президент твердо решил включить совещание с Чан Кайши в план. Он надеялся на встречу с Черчиллем, со Сталиным и Черчиллем и, наконец, вчетвером, с Черчиллем, Сталиным и Чан Кайши.

Президент все еще не сделал выбор между встречей со Сталиным в Тегеране и остальными предложениями. Он попросил Хэлла, занимавшегося утверждением соглашений, достигнутых в Москве, еще раз попытаться уговорить Сталина вылететь в Басру для встречи с Черчиллем и с ним, хотя бы на день, и позволить затем задержаться Молотову, чтобы продолжить обсуждения. Но даже в дружеской атмосфере прощального обеда Сталин упорно настаивал на своем.

В послании президенту от 31 октября (перед отправкой Хэлл показал сообщение Идену) государственный секретарь попытался убедить Рузвельта, что позицию Сталина не стоит рассматривать как отказ от сотрудничества. Он убеждал, что следует любым путем добиться окончательного военного соглашения и начать разработку послевоенной программы. Если слова и дела Сталина, продемонстрированные им во время конференции, были искренними, а в иное трудно поверить, то маршал прибудет к месту встречи с президентом и Черчиллем.

Получив известие от Хэлла, президент решил договориться о встрече по крайней мере с Черчиллем и Чан Кайши. 31 октября он сообщил Черчиллю, что готов встретиться с ним 20 ноября в Каире, и предложил Чан Кайши запланировать встречу в Каире с ним и Черчиллем на 25 ноября. Этот график устроил обоих.

Спустя несколько дней в Белый дом пришел официальный ответ Сталина на обращения Хэлла, сделанные им перед отъездом из Москвы. В нем повторялись объяснения все тех же причин, по которым Сталин не мог уехать дальше Тегерана, и делалось предложение прислать Молотова в место, выбранное президентом и премьер – министром.

После этого президент сдался. Вероятно, он поступил таким образом, поскольку решил, что не сможет достигнуть главной цели, если не переговорит лично со Сталиным, а может, согласился, что Сталин действительно руководствуется объективными причинами.

В ответном послании от 8 ноября Рузвельт сообщил, что вскоре отправляется в Каир на встречу с Черчиллем, и о том, что у него появилась возможность после встречи в Каире отправиться в Тегеран. Он был очень доволен таким поворотом, поскольку считал жизненно необходимой встречу с Черчиллем и Сталиным, хотя бы в течение двух дней. Рузвельт полагал, что такая встреча будет иметь далеко идущие последствия для всех трех государств и нанесет моральный удар по нацистам, нарушив все планы Гитлера, Геббельса и внеся раскол в их отношения. План президента состоял в том, чтобы американские и британские военные начали работу в Каире, и, как он уже говорил Сталину, Рузвельт надеялся, что к ним присоединятся Молотов (вопреки пожеланиям Черчилля) и советский военный представитель. Затем, по его расчетам, после проведения предварительной работы все вместе 26 ноября отправятся в Тегеран для встречи со Сталиным и представителями советского штаба для проведения совещаний в течение трех дней или на время, которое Сталин сочтет возможным находиться в отъезде. После этого президент, Черчилль и Объединенный американо-британский штаб возвращаются в Каир для завершения работы. Сталин согласился с этим предложением и сообщил, что Молотов и военный представитель 22 ноября прибудут в Каир для переговоров.

Премьер-министр заявил, что отправится в Тегеран, если тот является единственным местом, где бы они могли встретиться втроем, но подчеркнул, что для начала хочет провести переговоры с американцами, особенно по военным вопросам. Тут Черчилль узнал, что президент предложил китайскому лидеру прибыть в Каир 22 ноября, к первому совещанию начальников Объединенного штаба. Вечером 11 ноября, через Гарримана и Кларка Керра, Черчилль узнал, что Молотов и военные советники также окажутся в Каире уже с первого дня работы конференции.

Огорченный всем этим, премьер-министр поспешил отправить президенту сообщение, в котором просил отложить прибытие в Каир Молотова и советских официальных лиц до 25 ноября с тем, чтобы предоставить возможность руководителям штабов провести соответствующую работу. «Мы окончательно договорилось о встрече, и я думаю, что теперь без вопросов вы и я сможем встретиться с ним между двадцать седьмым и тридцатым».

Президент не принял всерьез озабоченность Черчилля. В послании от 12 ноября он только сообщил Черчиллю об окончательном согласии Сталина на встречу в Тегеране. «Итак, трудности позади, и мы можем быть счастливы… Присутствие в Каире Молотова и русского военного представителя не повредит ни вам, ни мне».

Черчилля не удовлетворила столь легкомысленная реакция. Он заявил Рузвельту, что договоренность о встрече со Сталиным является большим шагом вперед, но он повторяет, что крайне важно, чтобы британский и американский штабы провели «серию заседаний» до того, как к ним присоединятся русские и китайцы. Кроме того, британское правительство оставляет за собой право на откровенный разговор с президентом и американскими военными представителями относительно жизненно принципиальных действий объединенной армии. Черчилль был убежден, что присутствие Молотова и советских представителей вызовет серьезные затруднения.

В тот же самый день, но уже после того, как было отправлено послание Рузвельту, Черчилль получил известие от Сталина, что «в связи с серьезными причинами Молотов, к сожалению, не сможет прибыть в Каир». Рузвельт получил аналогичное сообщение. Можно предположить, что причина, по которой Сталин решил не посылать Молотова в Каир, крылась в том, что в то же самое время там должен был находиться Чан Кайши. Советское правительство не хотело, чтобы именно так было воспринято это сообщение, поэтому 16 ноября в разговоре с Гарриманом Молотов заявил, что в любом случае не может сейчас уехать из Москвы, поскольку в связи с легким недомоганием Сталина на него свалилось много работы. Вышинский, заместитель Молотова, отправлялся в Алжир для участия в консультативном совете в отношении Италии и в качестве наблюдателя мог бы ненадолго остановиться в Каире.

Двадцать второго в Каире собрались Рузвельт, Черчилль, Чан Кайши и представители военных штабов. Президент был полон решимости следовать графику переговоров и сразу же сообщил Сталину, что, по его мнению, переговоры закончатся к концу недели. Таким образом, если это устроит Сталина, то он, Черчилль и офицеры штабов смогут прибыть в Тегеран для встречи советской делегации в полдень двадцать седьмого. «Я с нетерпением ожидаю наших переговоров», – закончил сообщение Рузвельт.

Президент твердо решил сделать все, чтобы у Сталина не сложилось впечатления о предварительном сговоре американцев и британцев. Если бы только было можно очистить мысли Сталина от подозрений!

Следует предположить, что в Тегеране президент продолжал действовать тем же образом. До открытия конференции Рузвельт избегал каких-либо общений с Черчиллем, налаживая контакт со Сталиным. Возможно, простая мысль заставила его следовать подобным образом; год назад Черчилль много времени провел наедине со Сталиным, а теперь и у президента появилась возможность узнать этого человека и представился блестящий шанс пообщаться с ним один на один. При таком повороте событий Черчилль, вероятно опасавшийся неприятных сюрпризов, также добивался конфиденциальной беседы со Сталиным. Втроем они встречались на официальных заседаниях и на ежевечерних обедах. Следует отметить, что Рузвельт не сумел достигнуть той же сердечности в отношениях, как это получилось у Черчилля в течение одной длинной ночи, во время визита в Москву в 1942 году. Их контакты под маской дружелюбия и восторженными словами скрывали официальные и безразличные отношения. Но прежде чем говорить об этом, остановимся вместе с президентом и Черчиллем в Каире, где они должны встретиться с Чан Кайши.

Первая каирская и Тегеранская конференции; дальневосточный вопрос

У президента имелось неотложное дело к Чан Кайши. Положение в Китае ухудшалось со всех точек зрения. Страна была отрезана от внешнего мира, если не считать воздушного пути над Гималаями. Но этого было недостаточно для того, чтобы обеспечить даже самым необходимым китайскую армию и американские военно-воздушные силы, расквартированные в Китае. Чан Кайши и китайское правительство ощущали отсутствие внимания к себе. Они жаловались, и не без причины, что, несмотря на сопротивление Японии и перенесенные страдания, им предоставлялось меньше помощи, чем любому другому члену антигитлеровской коалиции, и фактически они всегда получали меньше, чем им обещали.

Китайское командование подводило к мысли, что не сможет вести наступательные операции против Японии, как, впрочем, в Китае и в Бирме, без оказания значительной помощи со стороны союзников.

Это послужило причиной того, что генерал Стилвелл, находившийся в составе американских вооруженных сил на китайско-бирманско-индийском театре и назначенный начальником штаба Чан Кайши, а также генерал Маршалл сделали вывод, что ни китайское правительство, ни китайская армия не принимают должного участия в общих усилиях в борьбе с врагом.

Тяжелым оставалось экономическое положение страны. Росла инфляция. Срывались поставки товаров первой необходимости. Коррупция все глубже и шире охватывала правительство Китая. Меры, принимаемые против противников и критиков режима, не только коммунистов, но и представителей умеренных реформистских направлений, становились все грубее и грубее. Практически все американские официальные лица в Китае, и гражданские и военные, сообщали, что правительство теряет поддержку народа.

Эти обстоятельства могли привести к выходу правительства Чан Кайши из войны. Поэтому начиная с лета президент чувствовал необходимость в личной встрече с Чан Кайши для того, чтобы объяснить глобальную стратегию, нуждающуюся в поддержке Китая. Эта встреча должна была улучшить моральный климат в Китае и поспособствовать разработке плана военных действий, которые могли бы облегчить положение Китая.

Когда Рузвельт пригласил Чан Кайши встретиться с ним и Черчиллем в Каире, генералиссимус ответил, что сделает это с огромным удовольствием, если удастся встретиться с ними перед тем, как они повидаются со Сталиным. Если же это невозможно, то Чан Кайши предпочел бы выбрать для встречи другое время. Рузвельт посчитал, что генералиссимус должен получить возможность вступить в переговоры первым.

Черчилль и британские начальники штаба были недовольны поступком президента, поскольку китайский лидер прибыл в Каир до начала британо-американских консультаций. Британцы, в соответствии с их пониманием той роли, какую Китай будет играть в войне и мире, боялись, что Рузвельт вступит в незаконные отношения с Чан Кайши и может дать такие обещания, которые опрокинут их планы в отношении Европы.

Но президента было не остановить. Пока совещались представители американских и британских военных штабов, Рузвельт, к раздражению Черчилля, полностью погрузился в переговоры с Чан Кайши. В записях, сделанных Черчиллем по окончании конференции, звучит явное недоумение: «К сожалению, сообщение Китайца, длинное, сложное для понимания и играющее второстепенную роль. увело в сторону переговоры представителей британских и американских штабов. Кроме того… президент, преувеличивающий значение индийско-китайского вопроса, вскоре надолго уединился с генералиссимусом. Рухнули все надежды на то, что до нашего возвращения из Тегерана Чан с супругой отправятся смотреть пирамиды, и в итоге китайский вопрос занял в Каире центральное место».

В ходе переговоров с Чан Кайши были приняты важные решения. Они затронули, во-первых, планы предполагаемых военных действий на китайско-бирманско-индийском театре и, во-вторых, планы в отношении Японской империи после ее поражения. К сожалению, не существует законченного или должным образом оформленного документа последующих переговоров с Китаем, и историкам придется положиться на вторичные источники.

Американцы представили проекты по освобождению наземного пути из Индии через Бирму в Китай и изгнанию немцев из Бирмы. В американских военных кругах возникли острые разногласия в отношении этой программы. Ченнол, американский генерал, отвечающий за действия авиации в Китае, был категорически против проведения кампании в Бирме. Стилвелл, напротив, был горячим сторонником такой акции. Он считал, что необходимо укрепить китайскую армию, и это лучший, практически единственный реальный способ, дающий возможность использовать китайцев. Военный департамент согласился с его мнением, исходя из собственных интересов: использовать Китай в качестве авиационной базы для бомбардировок Японии.

Генералиссимус тоже представил американскому военному штабу несколько «сырых», сделанных второпях планов, но они были признаны непригодными.

Британцы, которые должны были обеспечить значительный приток ресурсов для проведения наземной операции в Бирме, были настроены скептически относительно смысла и успешности данной стратегии. Черчилль рассматривал это как заблуждение, связанное с американской идеей в отношении Китая. Он полагал, что гораздо правильнее долго и тяжело воевать в болотах и джунглях, которые впоследствии в любом случае достанутся победителю. Черчилль рассчитал, что даже в случае удачной кампании наземный путь в Китай появится слишком поздно, чтобы реально повлиять на ход войны, и не верил в помощь Китая в войне с Японией. Его устремления были направлены в совершенно другую сторону, в юго-западную часть Тихого океана; он хотел отвоевать Сингапур, Суматру и. вероятно, Гонконг и, поддерживая наступление армии Макартура и американских военно-морских сил в центральной части Тихого океана, проводя атаки с моря и с воздуха, уничтожить японские коммуникации.

Несмотря на препятствия, возникшие в ходе операции по очистке пути, и оговорки Британии, было заключено соглашение с Китаем, одобрены планы изгнания японцев и открытия пути через Бирму. Или, по крайней мере, казалось, что это так. Президент и Чан Кайши договорились, что китайскими, британскими и американскими армиями должны быть предприняты шаги для решительного наступления в Северной Бирме. Это наступление должно быть скоординировано с десантной операцией на юге Бирмы (операция «Бакканир», наступление на Андаманские острова), прикрываемой британским военно-морским флотом в Индийском океане. На первом пленарном заседании Чан Кайши особо настаивал на том, что «успех в Бирме зависит не только от военно-морских сил, расположенных в Индийском океане, но и от скоординированности действий военно-морских и сухопутных войск».

Сухопутные операции следовало поддержать с воздуха, чтобы помешать движению японских армий.

Черчилль упорно отказывался пообещать, что в установленное время британские вооруженные силы проведут десантную операцию на юге Бирмы. Он ставил под сомнение утверждение Чан Кайши, что это – необходимое условие для победы в Северной Бирме, однако соглашался, когда Чан Кайши говорил, что японцы будут сражаться изо всех сил, чтобы сохранить свое положение в Бирме, и наземная операция будет поставлена под удар, если не удастся заставить их бороться одновременно на двух фронтах. «Несмотря на мои объяснения, – писал Черчилль, – президент, со своей стороны, пообещал в ближайшие несколько месяцев провести значительную десантную операцию в Бенгальском заливе… 29 ноября я написал в британский штаб: „Премьер-министр желает зафиксировать тот факт, что он категорически против требования генералиссимуса предпринять десантную операцию одновременно с сухопутной операцией в Бирме“.

Спор в отношении этого проекта не прекращался, поскольку был напрямую связан с вопросом, какие действия могут быть предприняты в Европе в течение ближайших шести месяцев. Десантные операции в Южной Бирме потребовали бы отвлечения военно-морских сил, грузовых судов, воздушных сил и, вероятно, даже сухопутных дивизий, используемых на других военных театрах. Основной спор возник из-за нехватки десантных плавсредств.

Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что вопрос заключался в следующем: большую часть средств предстояло направить в Бирму и меньшую – в Италию и в Алжир, туда, где они были нужны Черчиллю.

У британцев создалось впечатление, что американский Комитет начальников штабов в случае необходимости готов был отложить „Оверлорд“ на 1 июля, чтобы предпринять десантную операцию в Южной Бирме, оставив необходимый минимум судов для проведения операций в Италии и в Эгейском море. На встрече Объединенного штаба 25 ноября генерал Брук объяснил, что операция в Юго-Восточной Азии может быть выполнена при условии отсрочки „Оверлорда“. Генерал Маршалл заявил, что подразумевал такую возможность, и повторил, что, по его мнению, „Бакканир“ гораздо важнее, и, когда британцы поймут, что „Оверлорд“ может быть отложен, американцы откроют причину личной заинтересованности президента в этой операции. Американские военные, казалось, спокойно восприняли отсрочку „Оверлорда“, чего нельзя сказать о „Бакканире“, и остановились на том, что если британцы продолжат дискуссию, то американская стратегия будет заключаться в том, чтобы как можно скорее приступить к операции „Оверлорд“. Накануне Тегеранской конференции американцы, казалось, были готовы занять ту же позицию в отношении Европы (под соответствующим давлением русских), что и британцы, если Британия, в свою очередь, согласится с американской стратегией в Юго-Восточной Азии.

Когда президент, премьер-министр и начальники штабов отправились в Тегеран, этот вопрос остался открытым. После переговоров со Сталиным, по возвращении в Каир, вопрос все еще не был отрегулирован. Теперь у Черчилля появились новые веские причины доказывать, почему в это время не оправдано задействовать десантные средства и силы в Бирме. В Тегеране было принято решение не только начать вторжение в мае, но и высадиться в это же время в Южной Франции. В связи с этим увеличивалась потребность в десантных средствах. Кроме того, Сталин вновь заверил, что Советский Союз вступит в войну с Японией. В связи с этим премьер-министр заявил, что не видит особого смысла в спешном открытии пути через Бирму в Китай.

Рузвельт не мог отрицать наличия этих причин, но был крайне обеспокоен тем, что план, согласованный с Чан Кайши, может быть нарушен, и это настолько выведет из равновесия генералиссимуса, что Китай практически прекратит борьбу. Президент понимал, что вынужден уступить. Все было бы проще, если бы кто-то другой, а не британцы отвечали за морские и сухопутные силы, необходимые для операции. Любое давление на британцев могло привести к серьезным разногласиям, которые бы повлияли на совместную программу, разработанную в Тегеране, а это, как объяснил президент своим опечаленным военным советникам, было бы губительно.

В конце концов Рузвельт отправил Черчиллю сообщение, что операция „Бакканир“ отменяется. В связи с этим Черчилль заметил Исмею: „Он сильный человек“.

Премьер-министр понимал, как трудно было президенту изменить решение, как сильно будет разочарован генерал Маршалл и возмущен генерал Стилвелл. Черчилль освобождался от обязанности выдворять японцев из Бирмы, что было связано с ненужным риском и определенными трудностями, и реакция Чан Кайши его не слишком волновала.

Однако просьба Чан Кайши от организации новой воздушной трассы между Китаем и внешним миром была принята к рассмотрению. В результате обсуждений Объединенный штаб выделил значительные ресурсы для осуществления полетов над Гималаями: бомбардировщики, транспортные самолеты и силы наземного обслуживания. Военный министр Стимсон годом позже, 3 октября 1944 года, написал во вступительной части докладной записки, во что американцам, по его мнению, обошелся маршрут над Гималаями: „Величина усилия, которое мы вложили авиалинию „Над Гималаями“, обескровила нас. Сегодня из-за нехватки транспортных самолетов у нас срываются операции в Голландии и в устье реки Шельды… То же самое происходит в Северной Италии. Эти полеты над горами обошлись нам в лишнюю зиму на главном театре войны“.

Какое бы разочарование ни испытал Чан Кайши от реакции на его просьбы о помощи, тем не менее остальные решения, принятые в Каире и подтвержденные в Тегеране, принесли огромное облегчение. Кроме того, Китаю была обещана помощь после победы.

Более того, в Каире Рузвельт, Чан Кайши и Черчилль приняли декларацию. Еще предстоит изучить, кому принадлежат авторство и инициатива создания этого документа. Но судя по тому, что известно, инициатива принадлежит американцам, тщательно изучена британцами, одобрена Китаем, молчаливо санкционирована русскими.

Многие из дальневосточных вопросов, дожидавшихся решения (Маньчжурия, Корея, Тайвань, Индокитай, Японские острова, Курилы), были рассмотрены поверхностно во время беседы, состоявшейся 5 октября перед отъездом государственного секретаря на конференцию в Москву, между Хэллом, сотрудниками его штата в Государственном департаменте и президентом.

Не существует никаких записей, из которых можно было бы хоть что-то узнать об интересующем нас разговоре, о возможных консультациях президента с Государственным департаментом перед отъездом в Каир и Тегеран. Нигде не объясняется, была ли идея создания декларации чистой импровизацией, придуманной в Каире, или еще до отъезда президента задумывалась в Белом доме.

В любом случае, в Каире американцы, по-прежнему оппозиционно настроенные в отношении любых попыток разрешить территориальные вопросы в Европе, согласились заняться улаживанием сходных проблем, вырисовывающихся на Дальнем Востоке. Они предложили своего рода заявление, которое одновременно предупреждало любое желание заключить мир с Японией (что не позволяло ей возобновить усилия по установлению господства над Азией) и удовлетворяло китайцев, тем самым поднимая их боевой дух. Было принято решение внести эти намерения в декларацию, которая будет опубликована сразу после переговоров с Чан Кайши. Документ был составлен впопыхах. В американском архиве был найден черновик, надиктованный Гопкинсом (вероятно, рядом с кроватью на полу лежали карты) или исправленный им. Черновик датирован 24 ноября, следующим после первой официальной встречи с Чан Кайши днем.

Президент просмотрел его, приняв большинство предложений Гопкинса. Черчилль также тщательно изучил его, несколько поправив стиль. Неизвестно, обсуждалось ли это в действительности с Чан Кайши, но, скорее всего, обсуждалось.

Вот важнейший пункт декларации, поскольку в нем говорится о полном распаде Японской империи.

„Три великих союзника ведут эту войну с целью обуздать агрессию и наказать Японию. Они думают не о выгоде для себя и не о территориальной экспансии. Их цель – отобрать у Японии все острова в Тихом океане, которые она захватила в начале Первой мировой войны в 1914 году, а территории, украденные у Китая, такие, как Маньчжурия, Тайвань, вернуть Китайской республике. Япония должна быть изгнана со всех территорий, захваченных силой. Три вышеназванные великие державы, принимая во внимание порабощение народа Кореи, согласились, что в надлежащее время Корея должна стать свободной и независимой“.

Декларация подписана на совещании президента Рузвельта, генералиссимуса Чан Кайши и премьер-министра Черчилля в Каире 1 декабря 1943 года. Нет никаких ссылок на то, что Советский Союз был ознакомлен с этим документом до момента опубликования.

Это решение было продиктовано требованиями войны и духом возмездия. Никто в Каире, похоже, не представлял, как лучше уладить эти вопросы, пока не станет ясно, как в конце войны поведет себя Китай, а как Советский Союз. И при этом никто, похоже, не интересовался тяжелым положением, в котором окажутся японцы…

В октябре Китай стал одним из подписавших Декларацию четырех. В Каире и Тегеране Китаю отвели место в Исполнительном совете (тогда его называли „четыре полицейских“), будущей организации международной безопасности. В соответствии с Каирской декларацией Япония превращалась в маленькое островное государство, а большая часть поверженной империи отходила Китаю, значительно увеличивая его мощь, неизвестно, во благо или во зло.

В результате благодаря Каиру и Тегерану Китай фактически расширил территорию, увеличил потенциальное могущество и принял на себя максимальные обязательства. Согласно документам, это было сделано для того, чтобы поднять моральный дух, что, вероятно, положительно отозвалось на ходе войны. Но все было не так просто. По-прежнему в официальных кругах Америки существовало два основных мнения. Первое, что китайцы обладают скрытыми возможностями для того, чтобы стать великой нацией, и, с учетом предоставленной им возможности, докажут, что будут надежными партнерами Запада. Второе, что в Китае будет довольно сплоченное и знающее правительство, чтобы контролировать и должным образом управлять огромными территориями. Рузвельт, Черчилль и их советники, гражданские и военные, подвергали риску будущее Дальнего Востока и положение и безопасность там своих государств.

Что касается второго мнения, то американские стратеги и тогда, и впоследствии соглашались, что принимали желаемое за действительное. Незадолго до встречи в Каире американское правительство вмешалось, чтобы предотвратить очередную попытку китайского правительства уничтожить коммунистическую оппозицию. Чан Кайши заверил, что разберется с этим вопросом мирным путем. Одновременно американское правительство прилагало все больше усилий, стремясь к мирному урегулированию вопросов, но ничего не получалось.

Сталин не появился в Каире и задержал Молотова, поскольку не хотел, чтобы советское правительство на переговорах общалось с правительством Китая. Во всяком случае, Рузвельт и Черчилль решили, что Сталин должен узнать о декларации до того, как о ней узнает мир. Вскоре после приезда в Тегеран Гарриман и Кларк Керр передали Молотову копию декларации для того, чтобы Сталин мог высказать свое мнение.

Спустя несколько часов Молотов получил ответ. Сталин был доволен тем, что к нему обратились за консультацией, но у него не было „никаких замечаний…“.

Через два дня, 30 ноября, во время завтрака Рузвельт и Черчилль попытались выяснить у Сталина его мнение относительно будущего Дальнего Востока. Согласно принятым решениям, Япония должна была отдать все захваченные территории, в частности, Маньчжурия, Тайвань и Пескадорские острова отходили Китаю. Остальное – острова на юге и севере Японии, включая Курилы, самый южный из которых расположен всего в нескольких милях от Японских островов, и Сахалин, отходили кому-то еще. Будет ли претендовать на них советское правительство и на что еще?

Казалось, им предоставлялась удачная возможность для серьезного разговора в отношении государственных интересов после окончания войны. Поскольку американский и британский штабы только что согласовали общую стратегическую программу в Европе и в Тихом океане (об этом немного ниже), они объяснили Сталину свои намерения, и Сталин, как показалось, был полностью удовлетворен услышанным. Он в очередной раз подтвердил, что советское правительство после победы над Германией вступит в войну с Японией. Рузвельт и Черчилль были довольны, что опять услышали это.

Премьер-министр открыл заседание с того, что поинтересовался у Сталина, читал ли тот Каирское коммюнике. Сталин ответил. что хотя он и не связан никакими обязательствами, но полностью одобряет этот документ.

Так свидетельствует запись, сделанная Бохленым, но есть еще одна запись этой беседы, в которой отсутствует фраза „хотя он и не связан никаким обязательствами“.

По мнению Сталина, Корея имела право на то, чтобы стать независимой, а Маньчжурия, Тайвань и Пескадорские острова должны были отойти Китаю. Но, добавил он, Китай обязан принять активное участие в войне; пока не видно особых усилий со стороны Китая.

Затем, после обсуждения размеров территории Китая, разговор коснулся проблемы обеспечения Советскому Союзу удобного доступа к портам в теплых морях на его морских рубежах. Черчилль заявил, что, по его мнению, такая огромная страна, как Россия. должна иметь удобный доступ к портам, и этот вопрос можно будет уладить на мирной конференции, как это принято среди друзей. Сталин ответил, что проблему можно обсудить и в данный момент.

Поскольку Черчилль поднял эту тему, Сталин поспешил поинтересоваться, не собирается ли Англия несколько ослабить режим в Дарданеллах. Президент перевел разговор, обратив внимание на подступы к Балтийскому морю, о чем они уже говорили со Сталиным, и предложил установить над старыми ганзейскими городами международный контроль. По мнению Сталина, это была превосходная идея, и, продолжая начатую тему, он поинтересовался, „что может быть сделано на Дальнем Востоке для России“.

Черчилль заметил, что ему хотелось бы знать, что имеет в виду советское правительство. Прежде чем Россия примет активное участие в войне на Дальнем Востоке, ответил Сталин, хотелось бы получить ответ на заданный вопрос, но тем не менее он добавил, что у России нет открытого круглый год порта на Дальнем Востоке; порт во Владивостоке частично замерзал, и к тому же вход в него перекрывался Цусимским проливом, контролируемым Японией. Президент отметил, что, возможно, советские требования в этом районе могут быть выполнены точно так же, как он уже предлагал сделать это в отношении подходов к Балтийскому морю, то есть устанавливая международный контроль, и упомянул в качестве базы Далянь (Дальний). „Сомневаюсь, что это понравится Китаю“, – заметил Сталин. Но Рузвельт убедил его. В таком случае, заявил Сталин, это будет не так уж и плохо.

Отчеты, которыми я располагаю, возможно, опускают какие-то моменты разговора, происходившего во время завтрака. А может, Рузвельт и Сталин обсуждали дальневосточные проблемы во время одной из конфиденциальных бесед 28, 29 ноября или 1 декабря в Тегеране. Вскоре после возвращения в Вашингтон Рузвельт, в ходе обсуждения проблем на Тихоокеанском военном совете, по которым было достигнуто понимание в Каире и Тегеране, выразился более точно. Он перечислил следующие моменты. Первое. У России нет незамерзающих портов на Дальнем Востоке, и она хотела бы иметь такой порт. Сталину понравилась идея сделать из Даляня (Дальнего) порт, открытый для всего мира, тогда и русские смогут вести торговлю через этот порт. Второе. Сталин согласился, что железная дорога в Маньчжурии должна перейти в собственность китайского правительства. Третье. Сталин претендовал на половину Сахалина и Курильские острова.

К этим вопросам, которые рассматривались в Тегеране, вернутся больше года спустя, в 1945 году в Ялте. Во всяком случае, как утверждалось впоследствии, Сталин якобы выдвигал эти требования в качестве условия вступления в войну на Тихом океане. Как сообщил Гарриман президенту 15 декабря 1944 года, „он (Сталин) высказал единственное соображение, о котором не упомянул в Тегеране, относительно статус-кво Монголии…“.

Хотелось бы отметить, что притязания Сталина на порты и железную дорогу Маньчжурии приняли впоследствии совершенно иной оборот, нежели в Тегеране, где никакие советские территориальные требования не вызывали возмущения у президента. В результате Рузвельт сообщил Тихоокеанскому военному совету. что удовлетворен, обнаружив, что он, Сталин и Чан Кайши смотрят на основные тихоокеанские проблемы одними глазами. Отсюда он сделал вывод, что не составит труда достигнуть соглашения относительно контроля в Тихоокеанском регионе после поражения Японии. Естественно, имея в виду, что американскому правительству не придется корректировать военные планы в отношении Дальнего Востока.

Проекты, на основе которых Комитет начальников штабов стремился продолжить начатое сотрудничество с русскими, полностью основывались на военных целях. По просьбе комитета Рузвельт передал Сталину две пояснительные записки по Дальнему Востоку.

Одна затрагивала предполагаемые воздушные операции против Японии. В ней говорилось, что крайне важное значение будет иметь вступление Советского Союза в войну с тем, чтобы бомбить Японию, используя советские приморские районы. Американцы собирались разместить там тяжелые бомбардировщики. Следовало сразу же приступить к постройке баз для их содержания и обслуживания.

В другой записке говорилось о подобном долгосрочном планировании в отношении военно-морского сотрудничества в северо-западной части Тихого океана. В ней задавался вопрос, не желает ли советское правительство, поскольку для советских дальневосточных портов существует угроза с земли и воздуха, получить от Соединенных Штатов субмарину и авианосец. Американцев интересовало, какая помощь потребуется советскому правительству в случае американской атаки на северные Курильские острова. И кроме того, они обращались с просьбой указать, какие порты в Приморье, если они имеются, могли бы использовать американские военные и грузовые суда.

Сталин не стал обсуждать эти предложения, заявив Рузвельту. что в данный момент не имеет для этого времени и обсудит их позже с Гарриманом. Судя по ответу, Сталин считал, что преждевременно обсуждать такие проекты с американцами, даже несмотря на обещание сохранить это в тайне от японцев. Уже на первый взгляд становится ясно, что Сталину, похоже, не понравились некоторые моменты в планах американцев.

Понятно, что советское правительство не хотело, чтобы на территории Дальнего Востока базировались значительные военно-морские и воздушные силы Соединенных Штатов. Кроме того, следует задаться вопросом, не считали ли Сталин и Молотов, что присутствие американских вооруженных сил в этом районе могло быть некоторым образом связано с советскими территориальными притязаниями в северо-западной части Тихого океана.

В целом Рузвельт и его советники покидали Тегеран с приятным чувством, оставшимся от позиции Советского Союза и его намерений в отношении китайского национального правительства. Взаимоотношения между этими двумя государствами были сдержанными. можно сказать, недружелюбными. Сталин безоговорочно подписал Каирское коммюнике в полной уверенности, что оно нанесет вред режиму Гоминьдана. Он ни словом не обмолвился относительно китайских коммунистов, а просто похвалил американцев за решение вооружить китайскую правительственную армию, за их желание добиться осуществления политического единства, проведения реформ, за намерение оказать экономическую помощь китайцам.

Фактически тогда у американцев, похоже, имелись трения в отношении Дальнего Востока больше с британцами, нежели с русскими. Как уже говорилось, Черчилль и его советники были против использования значительных вооруженных сил в Бирме. Они не собирались участвовать в десантной операции на юге Бирмы и. видимо, скорее стремились очистить юго-западную часть Тихого океана от японцев, чем освободить Китай. Британцы считали, что даже при оказании им помощи китайцы внесут незначительный вклад в победу над врагом. Они были весьма скептически настроены относительно того, окажется ли Китай хорошим партнером в Тихоокеанском регионе. После рассмотрения всех этих положений Гопкинс и некоторые члены Комитета начальников штабов и Государственного департамента посчитали, что британцы больше заинтересованы в сохранении своей империи, чем в скорейшем окончании войны.

Тегеранская и Вторая каирская конференции; военные проблемы

Война в Европе подходила к кульминационному моменту, когда главы трех правительств впервые собрались вместе в Тегеране в ноябре 1943 года. Они понимали, что для завершения войны необходимы согласованные действия с Востока и Запада, хотя за танками, самолетами и тяжело шагающими солдатами уже просматривалась победа. Но в той же перспективе можно было разглядеть грядущие гражданские войны, социальные потрясения, распад империй, пограничные конфликты. Закономерно, что конференция в Тегеране охватила три основные проблемы, касающиеся Европы. Во-первых. планы согласованной стратегии против Германии. Во-вторых, растущий перечень нерешенных политических проблем. В-третьих, концепцию будущей международной организации по безопасности. Все они были связаны между собой; не было четкой грани, разделяющей дискуссию по этим вопросам. Но, как и на переговорах, мы рассмотрим их последовательно, одну за другой. В этой главе речь пойдет о военных проблемах.

В Москве Сталин и его советники, рассмотрев за несколько недель до этого американо-британское заявление в отношении усилий, предпринимаемых для проведения операции через Канал, казалось, стали не так подозрительно относиться к союзникам и смогли по достоинству оценить их действия по отвлечению на себя части немецких сил. Однако вскоре русские сильно потеснили немцев на большом участке фронта. Немцы отчаянно пытались восстановить равновесие, перебросив часть дивизий из Италии и с Балкан на Восточный фронт. Это в очередной раз вызвало недовольство советских лидеров, нашедшее свое выражение в посланиях этого периода в адрес британского и американского правительств.

Ярким примером этого является послание Молотова Гарриману от 6 ноября. Ответ на него задержался, по всей видимости, в связи с тем, что в это время президент находился в море, на пути в Каир. Когда 16 ноября Гарриман обратился к Молотову за тем, чтобы объяснить причину задержки, Молотов упомянул тот факт. что генерал Антонов, заместитель начальника советского штаба. уже 6 ноября сообщил генералу Дину, что семь танковых и шесть пехотных немецких дивизий были недавно переброшены на советский фронт, причем из Франции, подчеркнул Молотов, а не из Италии. Гарриман ответил, что немедленно информирует об этом Вашингтон. И действительно, Военный департамент прислал Гарриману материалы для ответа на обвинения советской стороны, доказывающие, что союзники сделали все возможное, чтобы оттянуть немецкие силы с востока.

И все же эти послания по сравнению с сообщениями, приходившими от Сталина и Молотова прошлым летом, были сдержаннее.

Американцы и британцы все еще продолжали спорить относительно наилучшего стратегического курса, который следовало обсудить с русскими. Настроение, с которым представители двух штабов приступили к совещаниям в Каире и Тегеране, описывает генерал Фредерик Е. Морган, офицер штаба при главнокомандующем, отвечавший за предварительное планирование операции через Ла-Манш: „Я встречался с начальниками штабов Соединенных Штатов непосредственного перед их отъездом на конференцию „Секстант“ в Каир и в Тегеран. Они бормотали проклятия в адрес Британии, обвиняя ее в предательстве, особенно в отношении амбиций в Средиземноморье. Я успел вовремя приехать в Лондон, чтобы застать британских начальников штабов, выражающих такое же недовольство в отношении стратегии американцев“.

Придерживаясь единого мнения с британским штабом, Черчилль стремился осознать открывающиеся возможности. Как показали предварительные переговоры в Каире, премьер-министр намеревался отстаивать стратегическое отступление в Юго-Восточную Европу, удаленную от берегов Ла-Манша. Вероятно, противостояние американцев заставило Черчилля внести коррективы в сообщение, сделанное им в Тегеране, но отказываться от своих идей он не собирался.

Только Рузвельт предоставил планы совместных действий на тихоокеанском театре, хотя разговор шел о войне в Европе. Президент привлек внимание к американским силам, занятым в Тихом океане: приблизительно миллион человек в сухопутных войсках и большая часть военно-морского флота. Он отметил растущую результативность действий в этом регионе. Кроме того, Рузвельт объяснил планы дальневосточной кампании, которые американцы и британцы согласовали в Каире. Оставшиеся нерешенными между президентом и премьер-министром вопросы в отношении действий, направленных на возврат Бирмы, со Сталиным не обсуждались.

Таким образом, защитив действия Соединенных Штатов в Тихом океане, президент заявил, что, по его мнению, Европа все еще является наиболее важным театром военных действий. Он заверил Сталина, что все переговоры между ним и Черчиллем вращались вокруг проблемы, как наилучшим образом уменьшить давление на советские армии. План вторжения через Ла-Манш в мае будущего года, принятый в августе в Квебеке, решает эту проблему. Данная задача является наиглавнейшей, заявил Рузвельт, и он будет категорически против любых авантюр, которые могут задержать начало операции, уменьшить ее мощь или подвергнуть опасности ее исход.

Черчилль опять и опять подтверждал приверженность решению, принятому в Квебеке в отношении вторжения во Францию. Проведя тщательный анализ, премьер-министр пришел к заключению, что различные перспективные операции, открывающиеся перед союзниками, следует отложить до операции „Оверлорд“, приуроченной к началу лета. Он продолжал настаивать на необходимости измотать немцев за время, оставшееся до „Оверлорда“, и доказывал, что это не причинит никакого вреда проекту и не окажет серьезного влияния на оговоренный срок.

Из множества предложенных Черчиллем способов вперед попеременно выступали следующие.

1. Довести итальянскую кампанию до захвата Рима и продолжать до условной линии, идущей через Пизу и Римини.

2. Предпринять согласованную попытку, чтобы склонить или заставить Турцию вступить в войну.

3. Или в связи со вступлением Турции или иным путем, с помощью блокады или десанта, захватить острова в Эгейском море. Это позволит открыть транспортные маршруты через Дарданеллы и Черное море в Россию – быстрее, проще и большего объема, чем существующий путь; если будет принято такое решение, то откроется юго-восточный вход на Балканы.

4. Совершать небольшие набеги через Адриатику с целью снабжения и поддержки югославских партизан.

5. Закрепившись севернее Рима, предпринять высадку в Южной Франции.

6. Или вместо этого тогда же направить экспедицию в верхнюю часть Адриатики, поставив перед ней задачу пробиться через Люблянское ущелье и далее – к Австрии и Венгрии.

На самом деле Черчилль не был первым, кто внес этот проект на рассмотрение глав государств в Тегеране. Он обговорил эти вопросы по пути с Мальты в Каир с Эйзенхауэром, и тот высказал мнение, что подобная операция вызывает у него сомнение, поскольку потребует много сил и времени. Кроме того, Эйзенхауэру было известно, что президент выступает против использования вооруженных сил США в этом регионе.

Трудно понять, как и почему Рузвельт оказался тем, кто завел разговор об этом плане на первой встрече 28 ноября. Вероятно, он выстроил такую линию: высадиться в верхней части Адриатики, чтобы объединиться с партизанами Тито, и затем двинуться на северо-восток, в Румынию, одновременно с наступлением русских из Одессы. Шервуд позже описывает удивление Гопкинса этой импровизацией со стороны президента. Гопкинс обратился за разъяснением к адмиралу Кингу: „Кто проталкивает этот вопрос с Адриатикой, если президент непрерывно возвращается к нему?“ На что Кинг ответил: „Насколько мне известно, это его собственная идея“. Черчилль тут же присоединился к предложению Рузвельта, а Сталин поинтересовался, окажут ли влияние на ход действий в Италии три – пять дивизий, которые, как он понимает, были предназначены для операции „Оверлорд“. Выдержав паузу, Черчилль ответил отрицательно. Когда в июне 1944 года, при проведении „Оверлорда“, встал вопрос, стоит или нет посылать экспедицию на полуостров Истрия, Черчилль напомнил Рузвельту о сказанном в Тегеране. Тогда Рузвельт объяснил, „…что в Тегеране он просто рассматривал вторжение на полуостров на тот случай, если бы немцы покинули Додеканес и Грецию. Но этого не произошло“.

Премьер-министр вооружился убедительными доводами в защиту этой гибкой стратегической программы. Кампания в Италии будет отвлекать немецкие силы, которые бы в противном случае оказались на советском фронте или во Франции. Лучше задействовать союзнические силы в Средиземноморье и в особенности на Ближнем Востоке, чем они будут простаивать до начала операции „Оверлорд“. В этом случае они могут принести значительные победы малыми средствами, возможно, даже капитуляцию немецких сателлитов – Болгарии, Румынии и Венгрии. Они смогут привлечь на сторону союзников турецкую армию и греческих и югославских партизан. Безусловно, доказывал Черчилль, всех этих условий, вполне достижимых, достаточно для того, чтобы позволить определенную гибкость в отношении даты начала „Оверлорда“. Кроме того, премьер-министр утверждал, что перечисленные мероприятия необходимы для подготовки „Оверлорда“.

В этом месте следует сделать паузу в описании дискуссий по военным вопросам, чтобы коротко прокомментировать два противоречия, затрагивающие цели Черчилля в той стратегии, которую он отстаивал, и до сих пор вызывающие интерес.

Во время переговоров в Тегеране и в своих мемуарах премьер-министр с негодованием утверждал, что на его предложения не повлияло желание отказаться от „Оверлорда“ или отложить его на неопределенное время.

Военные историки, знающие в подробностях предложенные планы и владеющие статистическими данными, возможно, оказались бы более компетентны в умозаключениях относительно этого вопроса, чем я. Но кое-какие впечатления абсолютно очевидны. В сущности, заявление Черчилля было искренним. Он остался верен плану операции через Канал и не собирался сопротивляться проведению „Оверлорда“.

На самом деле, появилось одно соображение, заставившее Черчилля сделать выбор в пользу вторжения: предвидение новой опасности для Британии – обстрелов реактивными снарядами и управляемыми ракетами, которые немцы стали бы запускать с близлежащих баз, расположенных в Северо-Восточной Европе.

Еще в сентябре 1943 года Британия имела достоверные сведения о строительстве на севере Франции специальных площадок именно для этой цели. 25 октября Черчилль сообщил Рузвельту, что „имеется по крайней мере семь таких объектов в проливе Па-де-Кале и на Котаненском полуострове и, возможно, еще много других, которые мы не обнаружили“.

Кроме того, в личной беседе премьер-министр не скрывал страха, вызываемого вторжением, и желал убедиться, что эта операция не превратится в длительное и жестокое сражение в траншеях. Именно поэтому он наиболее внимательно рассматривал любую возможность, с помощью которой удалось бы упростить „Оверлорд“. В его понимании доблесть заключалась в уменьшении риска и потерь; нельзя было недооценивать трудности, затраты и временной фактор – все то, что он хотел просчитать до начала „Оверлорда“.

Более того, Черчилля обвиняли в том, что его стратегические предложения преследовали политические, а не военные цели. Обычно ему приписывали замысел, состоящий в следующем: западные войска, а не русские должны были освободить как можно больше стран в Южной и Центральной Европе, а главное – Грецию, Югославию, Австрию, Венгрию и Чехословакию. Правда, судя по документам, этот замысел активизировался несколько позже. На протяжении периода, условно обозначаемого по географии встреч как Москва-Каир-Тегеран, Черчилль, подобно Рузвельту, считал. что все три союзника должны быть равноценными партнерами в процессе освобождения и установления порядка в этих странах, а не превращаться в конкурентов в борьбе за сферы влияния. Конечно, в Тегеране Черчилль настаивал, что его предложения продиктованы исключительно военными целями. Правда, в ходе беседы он признал, что операции на Балканах и в Восточном Средиземноморье должны выдвинуть на первый план локальные политические вопросы и, возможно, повлиять на политические события. Вероятно, премьер-министр думал об этом, когда на заседании 29 ноября он произнес длинную речь в защиту своих предложений и подтвердил, что британцы „не имеют никаких амбиций“ на Балканах и все, что бы им хотелось предпринять, так это подавить тридцать или около того немецких дивизий в этом регионе. Возможно, Идеи. Молотов и кто-то, говорящий от лица президента, заявил Черчилль. могли бы собраться, рассмотреть вопрос и затем ознакомить конференцию с политическими аспектами подобных мероприятий. Видят ли, например, „наши советские друзья и союзники“ какие-нибудь политические трудности в такой стратегии? Если да, то британцам хотелось бы знать, поскольку они настроены на согласованные действия. Сталин, не объясняя, резко отверг предложения Черчилля. Президент промолчал.

После разбора предположений побудительных мотивов стратегических идей Черчилля нам следует вернуться к переговорам в Тегеране. Ни Рузвельт, ни Сталин, ни их военные советники даже не пытались детально рассмотреть предложения Черчилля, а ведь он полагал, что из его собеседников русские будут меньше сопротивляться. Свои впечатления он изложил в мемуарах: „Я мог увлечь Сталина, но на президента угнетающе действовало предубеждение его военных советников, и в споре он то и дело менял свою позицию…“

Рузвельт действительно именно так отреагировал на предложения премьер-министра.

Сталин не видел необходимости как-то использовать американо-британские разногласия. Следуя к основной цели, он высоко оценил американские и британские усилия в Тихом океане. А дальше все было как обычно. Сталин хотел получить максимальную помощь в борьбе с немцами на Восточном фронте. По мнению Сталина и советских военных советников, наилучшим решением являлась запланированная операция в Северной Франции. Он видел действия союзников в Италии, но не придавал им большого значения – Альпы всегда будут преграждать путь в Германию, где происходит решающая битва за победу. Сталин впрямую не обсуждал возможность вступления британо-американских сил на Балканы со стороны Адриатики. Он согласился, что было бы хорошо, если бы Турция незамедлительно вступила в войну, поскольку это открыло бы путь на Балканы с востока. По мнению Сталина, это более удобный вход, чем из Италии, но в то же время и более длинный путь до сердца Германии. Короче, по мнению русских, ни одна из этих операций, даже захват Рима, не играла особой роли.

А вот „Оверлорд“ имел первостепенное значение. Сталин настаивал на том, чтобы ни одна операция не уменьшала силу англо-американского вторжения в Северо-Восточную Францию и движения по Южной Франции. Черчилль не видел смысла в простаивании британских и американских вооруженных сил в период между захватом Рима и вторжением через Канал. Тогда Сталин предложил осуществить вторжение в Южную Францию на два месяца раньше, чем операцию „Оверлорд“.

Он считал, что надо воспользоваться данной встречей, чтобы уладить основные вопросы, связанные с операцией „Оверлорд“: установить точную дату, выбрать командующих и согласовать время высадки в Южной Франции. Сталин добивался принятия этих решений прямо здесь и сейчас для того, чтобы советскому правительству было проще спланировать параллельные атаки на Восточном фронте.

Американцы и британцы могли убедиться, что во время вторжения немцы будут не в состоянии увеличить численность армии. находящейся во Франции.

Действительно ли продолжительный обмен мнениями привел к согласованному решению или что-то другое, но в конечном итоге они пришли к единодушному компромиссу. 30 ноября британский и американский военные штабы согласовали единую стратегическую программу, которую тут же утвердили Рузвельт и Черчилль. Первый пункт программы определял дату начала операции – май 1944 года, а во втором говорилось, что масштаб операции в Южной Франции будет зависеть от количества десантных средств, которых должно быть как можно больше.

Когда о программе рассказали Сталину, он ответил, что она его устраивает. Красная армия, заявил маршал, предпримет наступательные операции в то же самое время и своими действиями подтвердит важность принятого решения. Американское командование высоко оценило четкое заявление Сталина о намерениях советской стороны; британские коллеги были скупы в своих оценках. Они учли заявление Сталина, планируя „Оверлорд“, поскольку начало операции приближалось и ее надо было довести до конца. Запомните в свете будущих событий, что это обещание осталось в силе. Советские армии наступали строго по графику, отвлекая на себя немецкие силы. Западное командование было не просто благодарно – оно было поражено этим. Все, включая главнокомандующего генерала Эйзенхауэра, были убеждены в надежности слова, данного Сталиным.

На этой же встрече, 30 октября, президент выразил огромное удовлетворение тем, как было достигнуто соглашение по предложенной программе. Черчилль, поднявшись с присущей ему стремительностью, громко заявил, что теперь, когда принято решение, он чувствует, что „Оверлорд“ нанесет сокрушительный удар. Премьер-министр подчеркнул необходимость постоянного контакта со Сталиным и советским Генеральным штабом, чтобы „…все части сжимающегося кольца были бы объяты пламенем сражения“.

Премьер-министр находил утешение в том, что принятая программа не лишала права действовать в тех направлениях, в которых уже велась работа. Договорились, что кампания в Италии будет идти своим чередом, что следует предпринять очередное усилие для того чтобы Турция вступила в войну, и необходимо увеличить помощь, оказываемую югославским партизанам. Успех в любом из этих направлений привел бы к разгрому Германии намного скорее, чем высадка в Южной Франции.

Черчилль рассчитывал на расширение производства в Соединенных Штатах и Британии и увеличение людских ресурсов; он не хотел верить, что огромные ресурсы Соединенных Штатов и Британии окажутся недоступны, когда они так необходимы „нам всем“. Возможно, он считал, что стратегическая догма является реальной помехой его идеям.

После возвращения в Каир американцы и британцы завершили работу над совместной программой действий, принимая различные подлежащие исполнению решения, необходимые для выполнения „Оверлорда“ и высадки в Южной Франции. Суть принятых решений Рузвельт и Черчилль сообщили Сталину в совместном послании от 8 декабря.

В Тегеране также рассматривались вопросы взаимоотношений с Турцией, Ираном и Финляндией, достаточно важные, чтобы стать темой отдельного разговора.

Следует напомнить, что на Московской конференции британцы и русские договорились потребовать вступления Турции в войну к концу 1943 года. А позже к ним согласился примкнуть Рузвельт. 10 ноября Гарриман официально уведомил об этом Молотова и Идена.

Но, как известно, к этому времени (11–12 ноября) сложившаяся ситуация не способствовала установлению сотрудничества с Турцией. Предпринятая Иденом попытка в Каире потерпела неудачу. Министр иностранных дел Турции отказал в использовании британскими силами турецких авиационных баз из опасения, что эти шаги заставят немцев принять ответные меры в отношении Константинополя и Анкары. Он столь же неодобрительно относился и к вступлению Турции в войну. Правительство Турции было охвачено страхом; немцы были способны разрушить их страну, и Турция была не настолько сильна, чтобы противостоять советским притязаниям. Министр иностранных дел хранил в памяти два подобных случая: присоединение Добруи к России, благодаря чему у Турции появилась общая граница с Россией на севере, и требования по осуществлению контроля над Дарданеллами. Вопрос оставался открытым до тех пор, пока главы правительств не приступили к рассмотрению сложившейся ситуации на встрече в Тегеране. К этому моменту, как выяснилось, Черчилль был самым активным сторонником вовлечения Турции в войну. Благодаря яркой речи премьер-министра, предлагаемое им рискованное предприятие рисовалось не только привлекательным, но и разумным. С кем станут бороться немцы, если союзнические силы легко смогут нейтрализовать немцев в Восточном Средиземноморье и в Эгейском море? Черчилль рассчитал, что потребуется только одна, ну, может, две или три дивизии, несколько истребительных эскадрилий и зенитных полков; и все они уже находятся поблизости. Что касалось десантных судов, то он был готов забрать их отовсюду.

В отличие от Черчилля, Сталину к началу Тегеранской конференции, казалось, было практически все равно, вступит или нет Турция в войну. О причинах можно только догадываться. Сталин объяснил изменение своего отношения к этой проблеме тем, что Турцию вряд ли удастся вовлечь в войну и, кроме того, он опасается рассредоточения союзнических сил. Однако он согласился приободрить Турцию, пообещав, что, если Болгария выступит против нее, советское правительство немедленно объявит войну этой стране.

Рузвельт тоже проявил осторожность в этом вопросе. Его военных советников, особенно генерала Маршалла, беспокоило, что если будет проводиться операция в Восточном Средиземноморье, она оттянет на себя ресурсы, необходимые для „Оверлорда“. Кроме того, Рузвельт, подобно Сталину, соглашался на новую попытку вовлечь Турцию в войну, но так, чтобы не помешать проведению операции „Оверлорд“.

В итоге стороны пришли к соглашению, что следует, от имени всех трех правительств, попросить президента Иненю прибыть в Каир. Его могли принять Черчилль и Рузвельт и, если потребуется. в присутствии Вышинского. Они должны были попытаться убедить президента, что вступление в войну пойдет на пользу Турции, и если она откажется, то „…утратит возможность присутствовать на мирной конференции. К ней будут относиться как к стороннему наблюдателю. Мы договоримся, чтобы Великобритания в дальнейшем не интересовалась делами Турции, и прекратим поставки оружия“.

На самом деле во время предварительного обсуждения, что следует сказать Иненю, премьер-министр пошел немного дальше. Он заявил, что, если Турция будет упорствовать, он лично благословит изменения в режиме прохода проливов. Молотов ухватился за это замечание. Но Рузвельт неожиданно заявил, что независимо от того. войдет или нет Турция в войну, ему бы хотелось видеть Дарданеллы свободными для торговли всего мира.

Рузвельт и Черчилль боролись за право первым поприветствовать Иненю в Каире. Рузвельт отправил зятя на президентском самолете, чтобы привезти президента из Адана. Черчилль отправил сына. Рэндольфа, на своем самолете с тем же поручением. Иненю выбрал американские знаки отличия. Значение переговоров станет более понятным, если иметь в виду последующие события.

Иран служил основной военной базой. На севере он был занят советскими войсками, а на юге – британскими; американцы использовали транспортную систему, идущую от Персидского залива до советской границы, для обеспечения поставок Красной армии. Правительство и народ Ирана воспринимали их присутствие на своей территории как один из эпизодов большой войны, затронувшей их страну.

Британское правительство предприняло инициативу, попытавшись свести до минимума причиняемые Ирану неудобства, и заверило, что связанное с военным временем размещение войск союзников на территории страны не превратится в дальнейшем в посягательство на независимость Ирана. Поэтому в повестку рассмотрения Московской конференции, в качестве одного из основных вопросов, вошел пункт под названием „Общая стратегия в Иране“. Подразумевалось, что три страны, разместившие свои силы на территории Ирана, должны принять совместное заявление о том. что по окончании войны они выведут войска из этой страны. Исходя из того, что со стороны Соединенных Штатов на территории Ирана располагались только инженерные батальоны, которые должны были уйти сразу же после передачи железной дороги Ирану, и, кроме того, не желая соприкасаться с иранскими политическими проблемами, Хэлл предложил, чтобы вместо совместного заявления каждый из них сделал бы отдельное заявление о намерениях. Молотов также проявил осторожность. Стараясь затянуть время. он заявил, что посол Ирана в Москве обратил его внимание на тот факт, что советско-британо-иранское соглашение от 1942 года о размещении войск в Иране предусматривало необходимость присутствия иранского представителя всякий раз, когда будут обсуждаться вопросы, касающиеся этой страны. Вопрос был оставлен для дальнейшего рассмотрения на конференции в Тегеране.

В Тегеране эта проблема обсуждалась главами государств не на официальных заседаниях, а в частных беседах. После небольших трений было достигнуто соглашение. Генерал Патрик Харлей, принимавший участие в создании проекта, передал копию подписанного оригинала иранскому шаху. Хотя это было не совсем то, что хотелось бы шаху, тот подписал документ. После опубликования документа Рузвельт и Черчилль возвратились в Каир.

Заявление было с восторгом принято иранцами. Они получили то, что хотели: вновь обрели чувство собственного достоинства: убедились, что всерьез воспринимается их участие в войне; им было обещано, что в конце войны союзники вернутся к рассмотрению экономических проблем, и заявлено о желании оказать всяческую поддержку независимости и территориальной целостности Ирана. То, что американское правительство принимало участие в этом заявлении, придавало ему большую ценность.

В Тегеране русские согласились держаться в отдалении от теплых вод Персидского залива; они поступили так в расчете на то, что сумеют облегчить себе многочисленные выходы в холодные воды Финского залива Балтийского моря.

Правительства Соединенных Штатов и Британии убеждали Финляндию, что ее борьба проиграна и сейчас ей самое время выйти из войны. Для этого были серьезные основания. Финско-немецкая линия фронта подходила довольно близко к Ленинграду; город постоянно обстреливался и все еще находился на полуосадном положении. Имелись и другие причины. Американцы и британцы хорошо относились к финнам и поэтому пытались отговорить их от сотрудничества с Гитлером. Они были бы очень огорчены, если бы Финляндия прекратила свое существование как независимая страна, а это могло произойти, если бы она оказалась разбита Красной армией.

В последний день конференции, 1 декабря, президент предпринял попытку договориться со Сталиным, полагая, что удачное решение других проблем может позитивно отразиться на его просьбе. Рузвельт сообщил Сталину, что хотел бы помочь Финляндии выйти из войны до начала совместной операции, запланированной на май. Сталин ответил, что финны уже запрашивали через шведское правительство относительно советских намерений, объяснив, что ищут возможности переговорить с русскими, но боятся потерять независимость. В сообщении, направленном в адрес финского правительства, Сталин заявил, что у Советского Союза нет намерения лишать Финляндию независимости; он готов принять финскую делегацию в Москве, но хотел бы предварительно ознакомиться с предложениями финской стороны. Ответ прибыл в тот же день, 1 декабря, и показалось, как добавил Сталин, что финны пока еще не готовы выйти из войны.

Рузвельт и Черчилль оба хотели стать связующим звеном между русскими и финнами. Рузвельт поинтересовался у Сталина, не стоит ли американскому правительству предложить финнам направить делегацию в Москву. Сталин ответил, что не будет возражать, но из этого ничего не выйдет, если финны будут придерживаться прежней точки зрения. Президент заметил, что, возможно, было бы проще достигнуть соглашения с оппозицией ныне существующего пронемецкого правительства. Сталин согласился с его мнением, но добавил, что его не слишком заботит, кого направят финны, хоть дьявола собственной персоной, лишь бы он согласился на советские условия.

Вот эти условия. Финляндия должна прервать все отношения с Германией и выдворить из страны всех немцев; армия должна быть распущена; должно быть восстановлено соглашение, принятое в 1940 году после победы Советского Союза над Финляндией. Кроме того, Советский Союз потребует часть финских территорий для защиты Ленинграда от нападений, такие, как Виупюри (на Карельском перешейке) и Ханко (полуостров на юго-западе Финляндии); если же финны категорически откажутся уступить Ханко, то советская сторона согласна на Петсамо. И наконец, Советский Союз желает получить компенсацию в размере пятидесяти процентов от ущерба, нанесенного финнами русским. Сталин отстаивал эти условия, считая их не слишком жесткими. Он доказывал, что территориальные требования продиктованы необходимостью обеспечения безопасности России, и оправдывал требования компенсации тем фактом, что на русском фронте находится двадцать одна финская дивизия, которые наряду с немцами обстреливают Ленинград в течение двадцати семи месяцев. Не оспаривая эти условия, Рузвельт и Черчилль попытались уговорить Сталина смягчить их, объяснив, что выступят против присоединения Финляндии. Президент и премьер-министр сделали попытку выяснить, нельзя ли как-нибудь иначе удовлетворить желание советской стороны в отношении обеспечения безопасности Ленинграда и морских и воздушных сил на Балтике, и высказались относительно чрезмерной суммы компенсации ущерба. Сталин добродушно выслушал их, но отказался изменить перечисленные требования.

Тегеран; политические принципы и решения

На встрече глав правительств в Тегеране много времени было отведено обсуждению политических вопросов; кроме того, иногда беседа переходила на проблемы послевоенного политического устройства мира.

Во время второй личной беседы со Сталиным, 29 ноября, президент увлек Сталина идеей послевоенной организации, о создании которой было объявлено на Московской конференции. Рузвельт предложил три основных положения, которые, по его мнению, следовало учесть при создании организации.

1. В ее состав должны входить сорок или более стран всех частей света. Ей должно быть предоставлено право обсуждать любые международные вопросы и выдавать рекомендации двум комитетам, уполномоченным принимать решения и приводить их в исполнение.

2. В состав этих исполнительных комитетов должны входить представители четырех стран, подписавших Московскую декларацию, и представители шести стран, выбранных в каждой части света. Они должны быть способны подготовить рекомендации для урегулирования спорных вопросов, но не должны навязывать свои взгляды.

3. Группа в составе СССР, Соединенных Штатов, Великобритании и Китая должна обладать полномочиями принимать немедленные меры в случае угрозы миру и в любых других непредвиденных ситуациях. Президент проиллюстрировал это положение на таком примере: если бы этот механизм существовал в тот момент, когда Италия напала на Эфиопию, он мог бы закрыть Суэцкий канал.

Сталин усомнился в том, что союз четырех стран сможет обеспечить спокойное существование. По его мнению, европейские государства будут возмущены тем, что Китай получит возможность оказывать на них давление, и, в любом случае, Китай не оформится к концу войны в мощную державу. Сталин предложил в качестве альтернативы создать Европейский и Дальневосточный комитеты, включив в состав обоих представителей Великобритании, Соединенных Штатов и Советского Союза. Рузвельт вспомнил, что Черчилль предлагал практически такую же идею: три региональных комитета (третий в Америке).

Президент сомневался относительно того, что американский конгресс согласится на участие американцев в Европейском комитете, который, возможно, будет настаивать на отправке американских войск в Европу. Сталин обратил внимание президента на то. что СССР, США, Великобритания и Китай также могут настаивать на отправке американских войск в Европу. На это президент ответил, что в случае угрозы миру он готов будет отправить в Европу только самолеты и корабли, а Советский Союз и Англия должны будут командовать сухопутными войсками.

Сталин объяснил – для него основной интерес заключается в том. чтобы обрести уверенность, что будущая организация будет способна не допустить возрождения Германии. Он пока не думал всерьез о необходимых мероприятиях, но потребуется „нечто более серьезное. чем организация, предложенная президентом“. Сталин вернулся к договоренностям, о которых Рузвельт несколько месяцев назад напомнил Идену: международная организация, за исключением той, что будет уполномочена принимать решения, должна управлять „опорными пунктами“, расположенными не только на территории Германии и Японии, но и вблизи их границ и даже дальше. Рузвельт одобрил эту идею. На следующий день за завтраком с Иденом и Гопкинсом Молотов подробнее остановился на предложении Сталина. Поскольку Франция, по его мнению, не хочет защищаться, она могла бы уступить территории, такие, как Бизерта и Дакар, которые перешли бы под управление Соединенных Штатов и Британии. Идеи ответил, что такой шаг следует тщательно взвесить; возможно, Франция могла бы сделать вклад, разместив на своей территории базы. находящиеся под контролем Объединенных Наций, но это должно быть сделано таким образом, чтобы не была затронута национальная гордость. Гопкинс объявил о желании Соединенных Штатов разместить военно-морские и авиационные базы в Тихом океане, на Филиппинах, на Тайване и, возможно, частично в Японии, передав их под мандат островов. Но президент не был уверен, что это удастся осуществить; Соединенные Штаты не посягают на суверенитет этих регионов. Можно сказать, что все было весьма туманно; никто не представлял, какие следует выбрать места, как должен осуществляться контроль, кто даст все необходимое, обеспечит людскими ресурсами и будет управлять ими.

Рузвельт, похоже, колебался между различными нечетко сформулированными возможностями. В частной беседе со Сталиным, состоявшейся 1 декабря, он заметил, что, по его мнению, преждевременно рассматривать в Тегеране предложения относительно всемирной организации, которую он вкратце обрисовал Сталину. Концепция небольших организаций, обеспечивающих порядок, требует дальнейшего изучения. В ходе беседы Сталин сообщил Рузвельту. что изменил мнение и согласен, что организация должна быть международной, а не региональной. Рассмотрение этой темы было отложено до будущих времен, поскольку каждый из них должен был тщательно изучить все проблемы, которые могли возникнуть по ходу дел. К примеру, что может произойти, если четыре страны, составляющие контролирующий орган, не найдут общего языка?

Недопонимание, наиболее вероятно, может возникнуть в связи с территориальными вопросами. В Тегеране Сталин говорил по крайней мере в отношении нескольких требований, которые собиралось предъявить советское правительство. Я уже рассказывал о притязаниях на Дальнем Востоке. В Европе советское правительство добивалось, во-первых, признания за Советским Союзом всех территорий, которые он получил в период сотрудничества с Германией и которые перечислялись в связи с обсуждениями англо-советского соглашения; во-вторых, передачи СССР части Восточной Пруссии. выходящей на побережье Балтийского моря, включая Кенигсберг, и. в-третьих, присоединения к СССР части Финляндии, расположенной в непосредственной близости от Ленинграда.

Отсюда следует, что позиция советского правительства в отношении территориальных вопросов, как выяснилось в Тегеране, заключалась в том, чтобы потребовать все, что хотелось; при этом Соединенные Штаты и Великобритания должны были получить то, что хотели, но, естественно, не то, на что претендуют русские. Так что, несмотря на утверждения, что советское правительство придерживается Атлантической хартии, действовало оно по своим собственным правилам.

В противоположность России подход американского правительства отличался добродетельностью, но был весьма неэффективен. Американцы исповедовали справедливые принципы управления и стремились избежать ответственности за любые территориальные соглашения военного времени. По этой причине они пытались уговорить своих партнеров оставить территориальные вопросы, когда не придется принимать во внимание военные проблемы.

Подход британского правительства отличался большей гибкостью, обращая внимание на те пожелания советской стороны, которые основывались на безопасности, были связаны с историческим прошлым страны или имели под собой какое-то другое безусловное обоснование. Как вы помните, в беседе трех глав правительств, проходившей во время завтрака 30 ноября, Черчилль высказал мнение по вопросу доступа в порты теплых морей. Он заметил, что крайне важно, чтобы государства, которые будут управлять послевоенным миром, не имели территориальных и других притязаний. Если великим державам удастся урегулировать эти вопросы приемлемым образом, то, как ему кажется, на земле действительно наступит мир. В связи с этим советские требования в отношении западных границ не вызвали возражений со стороны премьер-министра. Но относительно других территориальных притязаний, где, по его мнению, советское присутствие будет выглядеть не иначе, как неоправданное вторжение, – в Западной Европе, на Ближнем Востоке и на Африканском побережье – британское правительство выступит категорически против. Кроме того, Черчилль и Идеи были обеспокоены тем, что территориальные притязания советской стороны могут превратить Европу в огромное скопище небольших зависимых государств – в „распыленную“ Европу. Дабы не допустить такого положения, в Тегеране искали пути возможного объединения малых государств – в советы, федерации, союзы.

Разработка планов военных операций была завершена; Рузвельт. Черчилль и Сталин пытались выработать соглашение в отношении того, что делать с Германией после окончания войны. Становилось ясно, что все обещания, исходившие из Москвы, будто немецкий народ и армия не пострадают, если свергнут Гитлера, были всего лишь тактическими уловками.

В Тегеране в личных беседах Сталин с гневом говорил о том, что пришлось вынести советским людям; он был твердо убежден, что немецкое государство найдет способ возродиться, если только не будет разбито вдребезги. Черчилль, похоже, разделял его чувства, но боялся, как бы они не стали управлять рассудком. Кроме того, он опасался, что с падением Германии Советский Союз займет главенствующее положение в Европе. Рузвельт, подобно Сталину, считал необходимым жестоко наказать Германию.

Руководители государств утвердили все планы относительно безоговорочной капитуляции Германии, уничтожения нацизма и осуществления строгих мер надзора, рассмотренные министрами иностранных дел. Сталин заявил, что считает все эти меры „очень важными, но недостаточными“. На следующий день, разговаривая с Рузвельтом, Сталин обронил, что, по его мнению, Черчилль, как и он, рассчитывал на то, что Германия будет находиться под контролем. Уверенность Сталина в том, что британский партнер на самом деле не рассчитывает на то, что Германия перестанет представлять угрозу для мира, усилилась благодаря разногласиям, возникшим в тот же день на заседании, посвященном военным планам. Вечером того же дня на обеде Сталин поддразнивал, можно даже сказать, насмехался над Черчиллем. Несколько его замечаний можно было понять так, что премьер-министр будто бы испытывает тайную привязанность к Германии. Сталин повторил, что если в отношении Германии не будет предпринято жестких мер, то она сможет подняться за десять-пятнадцать лет, чтобы погрузить мир в новую войну. Он убеждал, что, по крайней мере, необходимо принять еще две меры помимо тех, что они уже обсудили.

В беседе Сталина с президентом относительно будущей всемирной организации шел разговор о том, что они трое должны иметь право распоряжаться важными стратегическими объектами на тот случай, „если Германия шевельнется“, чтобы тут же ее остановить». Это первая дополнительная мера, а вторая заключается в том, что следует уничтожить по крайней мере пятьдесят, а может, и сто тысяч высших немецких чинов.

Вот как вспоминает Черчилль об этой беседе в записке от 19 апреля 1944 года к заместителю министра иностранных дел Кадогану: «Сталин говорил о казни огромного количества, свыше пятидесяти тысяч человек, штабных офицеров и военных экспертов. Затрудняюсь сказать, шутил ли он или говорил всерьез. Царила обстановка мрачного веселья. Сталин также заявил, что потребует на неопределенный период четыре миллиона немецких мужчин на работы по восстановлению России».

Черчилль активно возражал против того, что он называл хладнокровным убийством солдат, сражавшихся за свою страну. Будет справедливо, если военные преступники, заявил премьер-министр, совершившие варварские деяния, предстанут перед судом, но он выступал категорически против наказания людей в политических целях.

На следующий день, 1 декабря, «Большая тройка» вернулась к теме, которую месяц назад обсуждали министры иностранных дел: стоит ли разделить Германию на несколько государств. Сталин уверенно высказался в пользу такого решения. Взвесив все «за» и «против», Рузвельт согласился со Сталиным. Черчилль сказал, что в принципе он не против, но все-таки более заинтересован в отделении Пруссии, которая, по его мнению, является центром немецкого милитаризма.

Тогда Рузвельт предложил план, который он какое-то время назад придумал, но к которому все еще мысленно возвращался. Германия может быть разделена на семь частей; пять будут действовать самостоятельно, а две будут находиться под управлением Объединенных Наций или под каким-либо другим видом международного управления. Можно организовать что-то вроде особого района, который будет включать зону Кильского канала и бывшие ганзейские города – Бремен, Гамбург и Любек; а над Рурской и Саарской областями может быть установлена международная система опеки.

Черчилль предложил альтернативный план. Пруссия отходит от Германии. Южные земли (Бавария, Баден, Вюртенберг, Саксония) отделяются и становятся частью конфедерации Дунайских государств. Когда Черчилль поинтересовался у Сталина, как ему нравится эта идея, Сталин поднял его на смех. Он заявил, что все немцы одинаковы и дрались как дьяволы и ему пришелся по душе план президента, поскольку есть вероятность, что с его помощью удастся ослабить Германию. Он особо подчеркнул, что категорически против объединения даже части Германии в конфедерацию, поскольку тем самым немцы получат прекрасную возможность для возрождения сильного государства. Рузвельт согласился с утверждением, что все немцы агрессивные и стойкие воины, но, по его мнению, управлять ими в пределах небольших союзов будет вполне возможно.

Черчилль тут же возразил. Если Германия будет разделена на небольшие независимые части и они не войдут ни в какие союзы. то рано или поздно они воссоединятся и бросят вызов своим противникам. На что Сталин ответил: «Нет, Россия не допустит этого». Тогда Черчилль решил высказаться против курса, поддерживаемого Сталиным и Рузвельтом.

Он поинтересовался у Сталина, не собирается ли тот разделить всю Европу на небольшие государства, слабые и обособленные. Сталин ответил, что даже не рассматривал такой вопрос, и добавил, что только Германия должна быть разделена, а другие страны – нет, «например, Польша, станет сильным государством, так же как Франция и Италия…». Такой ответ мог бы показаться убедительным, если бы во время других переговоров он не упрекал Францию за слабость и не поносил бы польское правительство в Лондоне за амбициозные представления о том, какое положение Польша могла бы занимать в Европе.

Это оживленное размахивание ножами над «телом» Европы закончилось без каких-либо определенных выводов относительно того, стоит ли, а если стоит, то когда начинать резать. Договорились, что Европейский консультативный совет должен продолжить изучение вопроса с того места, на котором члены его остановились.

Через несколько дней после окончания конференции один из представителей американской делегации сделал вывод, что одобренный Сталиным и Молотовым стратегический курс, принятый в Тегеране, может означать: «Германия должна быть разгромлена и оставлена в таком состоянии. Государствам Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы будет запрещено объединяться в какие-либо федерации или ассоциации. Франция будет лишена колоний и стратегических баз, расположенных за ее границами. У Польши и Италии останется практически их нынешняя территория, но сомнительно, что им будет разрешено содержать сильную армию. В результате Советский Союз окажется единственной мощной военной и политической силой в Европе».

В это время и Рузвельта, и его военных советников не покидали мрачные предчувствия.

Во-первых, они находились под впечатлением того, что Сталин действительно хотел, чтобы весь мир крутился вокруг его страны. А во-вторых, Сталин, по всей видимости, действовал скорее в интересах России, чем был озабочен делами международного коммунизма. Они заметили, что маршал почти всегда говорил «мы. русские», или «Россия сделает так», или «Россия сделает эдак». Он довольно пренебрежительно относился к делу и перспективам международной революции, советуя не бояться этого события. А во время обсуждения того, хочет ли Россия диктовать соседним государствам форму социального и политического устройства, Сталин сказал: «Нас это не волнует. Мы создаем не что-нибудь, а коммунистическую систему».

Возможно, существовала и еще какая-то причина, помимо проблем, связанных с размерами территорий, границами и сравнительной мощностью европейских государств. Если бы три основных члена военной коалиции сотрудничали в новой международной политической организации, такие вопросы можно было бы отрегулировать, но если бы они ссорились и оказались не в состоянии следовать спасительной цели, Европу ожидало бы мрачное будущее. как бы они ни сошлись во всех вопросах на данный момент. По окончании конференции в Тегеране такие мысли витали в воздухе.

Совместная работа «Большой тройки» в течение нескольких дней, впервые проведенных вместе, была отмечена усилиями Рузвельта склонить Сталина на свою сторону, упорными попытками Черчилля добиться признания собственной стратегии и грубостью Сталина.

Отношения между членами «Большой тройки» колебались в зависимости от хода течения дискуссий. Рузвельт всячески старался установить близкие, доверительные отношения со Сталиным, позволяя себе даже иронические замечания в отношении некоторых идей Черчилля. Сталин отвечал взаимностью. Он обращался к Рузвельту как к старейшине, уважительно. Казалось, ему не терпится узнать, о чем думает президент и доволен ли тем, что узнал.

Черчилль и Сталин были более откровенны друг с другом. После ссоры, возникшей в первый визит Черчилля в Москву, у них вошло в привычку довольно откровенно обмениваться мнениями и добродушно спорить по различным вопросам. Лишь однажды в Тегеране между ними произошел яростный спор. Это случилось 29-го числа, во время обеда, на котором, как рассказывали, Сталин решил вывести премьер-министра из себя. Сталин зашел слишком далеко, заявив, «…что было бы ошибкой думать, будто русские настолько просты, что не видят того, что находится у них перед глазами». Черчилль категорически отмел это обвинение, не переходя на личности. Президент отделался шуткой.

После того как «Большая тройка» решила, о чем можно договориться, а что следует пока отложить, противоборство и недоверие уступили место удовлетворению достигнутым и дружескому согласию между ними и их странами. Тосты, которыми лидеры обменивались во время обеда (30 ноября), последовавшего вслед за тем, как были достигнуты соглашения по стратегическим планам, передают охватившие всех чувства. Черчилль представил Рузвельта как человека, посвятившего всю свою жизнь защите слабых и обездоленных и поддерживающего великие принципы демократии, лежащие в основе цивилизованного мира. Что касается Сталина, так он был удостоен чести быть названным одной из величайших фигур российской истории и заслужил титул «Великий Сталин».

Сталин ответил, что почести следует воздавать не ему, а русским людям, а он просто руководит этими людьми. Заканчивая тост, Рузвельт выразил надежды на возрождение лучшего мира. Впервые на небе можно различить радугу – вечный символ надежды, сказал президент, – радугу, символизирующую результат. достигнутый конференцией в Тегеране.

Каждый из тройки осознавал согласованность намерений сторон. Лидеры великих государств чувствовали удовлетворение от проделанной сообща работы. Совместное заявление, опубликованное 6 декабря, когда они были уже на пути домой, еще представляло собой документ, вобравший в себя их надежды и чувства. Они переписали вступительное предложение, поскольку в первоначальном проекте оно звучало не слишком позитивно: «Мы решительно утверждаем, что наши народы должны действовать сообща в военное и в мирное время».

В других разделах говорилось следующее:

«Достигнутое нами взаимопонимание будет являться гарантией нашей победы».

«Мы уверены, что наше соглашение создаст прочный мир. Мы полностью осознаем высшую ответственность, возложенную на нас и на Объединенные Нации, выстроить мир, который будет управляться доброй волей подавляющего большинства народов мира и избавит многие поколения от ужасов войны».

«Мы прибыли сюда с надеждой и решимостью и оставляем здесь настоящих друзей, сторонников по духу и по стремлениям».

Личные заявления, сделанные каждым по окончании конференции, находились в гармонии с совместным заявлением. Кто может усомниться в словах Рузвельта, произнесенных им перед американскими войсками, размещенными в Като-Амирабаде, недалеко от Тегерана: «Я прибыл сюда четыре дня назад, чтобы встретиться с главой Советской России и премьер-министром Англии и попытаться решить два вопроса: согласовать военные планы совместных действий трех государств, рассчитанные на возможно быструю победу в войне, и обговорить мирные условия – попытаться спланировать такой мир для нас и наших детей, в котором был бы положен конец войнам. И я считаю, мы весьма преуспели в этом».

Пожалуй, он никогда больше не испытывал такой уверенности в своих словах. Оглядываясь на решения, принятые на конференциях в Москве, в Каире, в Тегеране и снова в Каире, президент убеждался, что многие из них являются крайне важными.

В военной сфере к ним можно было отнести стратегические планы, разработанные для Европы («Оверлорд» и «Энвил», кодовое название предполагаемой высадки в Южной Франции), и планы операций в Тихом океане, подтвержденные советским обещанием вступить в войну на тихоокеанском театре военных действий; в сфере общеполитических вопросов – подписание Декларации четырех и выработку стратегического курса для Италии; Каирскую декларацию в отношении Японии и Китая, соглашение по обеспечению безопасности Ирана, договоренности сохранить независимость Австрии и Финляндии, отсрочку решений в отношении Польши (о чем я вскоре коротко расскажу). Кроме того, были обозначены намерения в части формирования и совместной деятельности в постоянно действующей организации по сохранению мира.

Взгляды Черчилля были более приземленным, но все же достаточно радужными. Вспоминая впоследствии свои ощущения после Тегерана, он писал: «Лично я был доволен. Нам удалось оценить ситуацию на всем театре военных действий, поскольку обсуждение проходило в дружеской атмосфере и едином понимании ближайших целей».

Вероятность того, что некоторые возникающие политические вопросы способны возбудить серьезные проблемы, казалась незначительной и относилась скорее к разряду теоретических.

Сталин, похоже, был доволен не меньше, чем Рузвельт; у него тоже было много причин для того, чтобы чувствовать себя удовлетворенным. Советскому правительству было дано твердое обещание, что в течение нескольких месяцев Запад осуществит вторжение на континент. Сдвинулся с места вопрос относительно территориальных требований. Предоставилась удобная возможность решить, какие преимущества можно получить в связи с обещанием о вступлении в войну на тихоокеанском театре.

Во всяком случае, советские средства массовой информации восторженно комментировали результаты встречи. Пресса прямо-таки захлебывалась от похвал. На заводах, фабриках и в различных государственных учреждениях прошли митинги, на которых политинформаторы объясняли значение совместного заявления, принятого в Тегеране. На этих митингах часто задавался один и тот же вопрос: «Мы и раньше слышали, что скоро должен открыться второй фронт. Когда же это произойдет?», на который следовал интересный ответ: «Сталин оставил Россию, чтобы присутствовать на конференции, а это означает, что на сей раз вопрос решен окончательно».

Отвечая на послание Рузвельта в день опубликования совместного заявления, 6 декабря, Сталин написал: «Теперь существует уверенность, что наши народы будут действовать сообща и в настоящее время, и после окончания войны». В конце послания он выражал надежду, что «встреча в Тегеране не может считаться последней, и мы вновь увидимся».

Первое обращение Рузвельта Сталину, после отъезда из Тегерана, датировано 3 декабря и, вероятно, отправлено из Каира. В совместном послании от 6 декабря Рузвельт и Черчилль сообщили Сталину результаты каирской встречи. Сталин ответил в тот же день. После этого Рузвельт попросил Гарримана передать Сталину запечатанное письмо. Гарриман, не ознакомленный с содержанием письма, передал его Сталину 18 декабря. 21 декабря в ответном сообщении Сталин подтвердил получение письма и, кроме того, в частности, написал: «Я рад, что судьба предоставила мне случай оказать Вам услугу в Тегеране. Я также придаю важное значение нашей встрече и переговорам…» О содержании письма Рузвельта я могу только гадать.

Ежедневный обмен любезностями вскоре должен был подвергнуться испытанию на прочность. Выяснилось, что запросы советской стороны возросли. Советская пресса опять повела кампанию против союзников. Официальные лица, казалось, обрели прежнюю решимость в отношении вопросов, связанных с соглашениями о совместных действиях в военных операциях и поставками по ленд-лизу. Они предъявляли претензии в отношении выполнения обязательств союзниками, но были глухи к просьбам американской стороны. Уже в январе 1944 года Гарриман опять начал жаловаться на то, сколько сил и терпения необходимо, чтобы иметь дело с русскими. Его чувства нашли отражение в послании от 22 января, адресованном Черчиллю, в котором он поздравлял премьер-министра с благополучным возвращением в Британию из Карфагена, где тот перенес серьезное заболевание, и, кроме того, написал: «Русский медведь много требует, да еще и кусает руки, которые его кормят».

На основании сообщений, периодически появлявшихся в печати, сотрудники американского посольства в Москве сделали вывод, что «влиятельные лица в партии и правительстве, относящиеся с подозрением к иностранному влиянию, включая НКВД и некоторые изоляционистские круги, встревожены всенародным энтузиазмом по поводу международного сотрудничества, явившегося результатом Московской и Тегеранской конференций, и призывают соблюдать осторожность».

Ни одна из проблем, обсуждавшихся на конференции, не была столь серьезной, как польская проблема, оказавшая влияние на все народы и государства Центральной Европы.

СЕДЬМОЙ ПЕРИОД

Июнь-июль 1944 года: от Тегерана до вторжения через Ла-Манш; несмотря на серьезные разногласия из-за Польши, военное сотрудничество продолжается

Снова Польша и регион вокруг нее

Выяснив во время Московской конференции, как отрицательно относится советское правительство к польскому правительству в изгнании, официальные лица США были разочарованы. Польское же правительство в Лондоне обескураживало явное нежелание Хэлла бороться за его судьбу и его непонимание того, чего заслуживает Польша.

В ожидании встречи глав государств в Тегеране это польское правительство 19 ноября заявило о своих целях. В меморандуме президенту, который посол Польши в Вашингтоне передал Хэллу, содержалась просьба убедить Сталина возобновить отношения и позволить правительству в изгнании вернуться в Польшу, когда советские войска пересекут ее прежние границы. Если советское правительство откажется выполнить эту просьбу, предупреждалось в нем, польское правительство сочтет вступление советских войск на территорию Польши вторжением и будет вынуждено оказать политическое сопротивление, а его сторонники в Польше останутся в подполье. Что касается границ, в меморандуме утверждалось, что польское правительство в изгнании не желает и думать о том, чтобы уступить «свои восточные территории Советскому Союзу, даже если в качестве компенсации получит Восточную Пруссию, Данциг, Оппельн и Силезию». Меморандум, представленный британскому правительству для Черчилля, имел то же содержание. Но в нем более полно объяснялись операции, осуществляемые нелегальными организациями в Польше, и содержались инструкции, направленные этим силам правительством в Лондоне. Вот как выглядят инструкции, изложенные в ноте Миколайчика Черчиллю от 16 ноября 1943 года. В одном из параграфов читаем: «Вступление советских войск на территорию Польши без предварительного возобновления отношений заставит правительство Польши принять политические меры против насилия над суверенитетом Польши, в то время как местной администрации и армии Польши придется продолжать работать в подполье. Правительство предупреждает, что в таком случае террористические методы Советского Союза по уничтожению польских граждан вынудят его принять меры самообороны».

Чтобы подтвердить письменное изложение своей точки зрения. Миколайчик несколько раз просил Рузвельта и Черчилля о личной встрече (где-нибудь в Северной Африке или Каире) до того, как они встретятся со Сталиным. Рузвельт ответил, что это невозможно, но он надеется увидеться с Миколайчиком в Вашингтоне немного позже. Черчилль, отвечая через Идена, объяснил свой отказ опасением, что, если он встретится с Миколайчиком первым, Сталин может отменить всю конференцию.

В Тегеране Рузвельт уступил Черчиллю лидирующую роль. Премьер-министр взял бразды правления после обеда 28 ноября, в первый день конференции. Он, казалось, скорее обращался к Сталину с просьбой, а не спорил с ним. По его манере общения угадывалась готовность принять решения Советского Союза. Он признал, что нет ничего важнее, чем безопасность западных границ России, и предположил, что Польша могла бы отодвинуться западнее, как солдаты, делающие два шага «строго влево». Если это будет означать, что поляки больно задевают чувства немцев, то тогда тут ничего не поделаешь, потому что Польша должна быть сильной.

Намекая таким образом, что позиция британцев не будет слишком жесткой, он спрашивал Сталина, попытаются ли они отодвинуть границы. Сталин ответил утвердительно. Тогда Черчилль добавил, что парламент не уполномочил его сделать это, как и конгресс не уполномочил президента, но, по его мнению, они все трое могли бы попытаться неофициально договориться в Тегеране о политике, которую можно было бы рекомендовать полякам. Сталин осведомился, следует ли делать это без участия поляков. Черчилль ответил, что. по его мнению, следует, и этот вопрос можно обсудить с польскими лидерами после того, как они трое договорятся между собой. Идеи. присоединившийся к ним во время беседы, заметил, что ему нравится заявление Сталина о западной границе Польши по Одеру. Сталин повернулся к нему и спросил, не считает ли он, что советское правительство собирается проглотить Польшу. Идеи ответил, что не знает, сколько собираются съесть русские, а сколько оставят непереваренным. На это Сталин заявил, что русские не хотят ничего принадлежащего другому народу, хотя могли бы откусить кусок от Германии. Идеи возразил, что свой проигрыш на Востоке Польша может наверстать на Западе. Сталин ответил: «Возможно». В своей книге Черчилль так говорит о завершении этой беседы: «Затем я с помощью трех спичек продемонстрировал свою идею продвижения Польши на запад. Это понравилось Сталину, и на этой ноте наша группа на время рассталась».

Рузвельт не присутствовал при этом разговоре. А когда два дня спустя за завтраком Идеи и Молотов вернулись к этому вопросу, Гопкинс предпочел промолчать. Но президент не хотел, чтобы у Сталина сложилось впечатление о его отчужденности, равнодушии или несогласии. Поэтому 1 декабря после завтрака, на котором присутствовали все трое, Рузвельт предложил Сталину продолжить разговор наедине. Когда Сталин пригласил его к себе в тот же день незадолго до новой встречи всех троих, президент начал с того, что выразил желание откровенно поговорить на тему, напрямую касающуюся внутренней политики Америки, – о Польше. Если верить американской (Болена) записи этого разговора, сделанной весьма корявым языком, президент далее объяснил, что в 1944 году в Соединенных Штатах должны состояться национальные выборы, и, хотя он предпочел бы не выставлять свою кандидатуру, ему, может быть, придется это сделать, если будет продолжаться война. В Соединенных Штатах живут шесть-семь миллионов американцев польского происхождения, и ему не хотелось бы потерять их голоса. Потом он добавил, что «…лично он согласен с точкой зрения маршала Сталина относительно необходимости восстановления Польского государства, но хотел бы, чтобы восточная граница была отодвинута дальше на запад, а западная к Одеру. Он выразил надежду на понимание маршала, что по описанным выше политическим причинам он не может участвовать ни в каком решении по этому вопросу здесь, в Тегеране, или даже следующей зимой и что сейчас он не может публично участвовать в подобных соглашениях».

Сказав Сталину, что он не против общей мысли переноса границ Польши на запад, Рузвельт, как он сам позже заявил, не имел в виду какую-либо определенную границу, особенно линию Керзона. Но Сталин и Молотов поняли именно так. Во всяком случае, так они заявили в октябре, когда Черчилль посетил Москву, хотя до того Гарриман сказал Сталину (наиболее ясно в июне 1944 года, по возвращении из Вашингтона), что президент по-прежнему озадачен и озабочен ситуацией со Львовом и нефтяным регионом. Когда обнаружилось это непонимание, посол задумался, не были ли слова президента, произнесенные во время неофициальной частной беседы в Тегеране, случайно искажены при переводе. Как бы то ни было, уклонившись от этого вопроса в Тегеране, Рузвельт позволил Черчиллю и Сталину беспрепятственно отодвинуть границы новой Польши.

Рузвельт не информировал Черчилля о содержании своей конфиденциальной беседы со Сталиным. А когда через несколько минут все трое собрались вместе, именно он, несмотря на желание не вмешиваться, первым заговорил о Польше, выразив надежду, что вскоре начнутся переговоры, после которых возобновятся отношения между польским и советским правительствами. Сталин грубовато спросил, с каким польским правительством должны быть проведены эти переговоры – ведь то, которое находится в Лондоне, контактирует с немцами, вместе с нацистами поносит советское правительство и убивает партизан, сражающихся с оккупантами. Он заявил, что ему хотелось бы иметь гарантии, что все эти действия прекратятся, но он не уверен, что польское правительство в изгнании когда-либо их остановит и станет тем правительством, которое нужно Польше. После критики в адрес польского правительства в Лондоне он, однако, сказал, что, если оно изменит свою политику и начнет бороться с немцами, русские будут готовы вести с ним переговоры. Дело в том, заключил он, что советское правительство является сторонником воссоздания и расширения Польши за счет Германии.

Резкие слова Сталина не разрушили радостного эффекта, произведенного его заключительным заявлением. Черчилль, понимая, что он должен получить шанс стать посредником, пребывал в раздумьях, какую позицию занять по обсуждаемому вопросу о границе. Он пригласил Сталина, чтобы уточнить его мнение о будущих границах Польши. Сталин пошел ему навстречу. Полякам, заявил он, нельзя позволять захватить то, что он назвал территориями Украины и Белоруссии, – земли, возвращенные Советскому Союзу в 1939 году; советское правительство намерено придерживаться границ 1939 года, поскольку считает их справедливыми и этнографически правильными. Идеи спросил, совпадают ли они с линией Молотова – Риббентропа.

Сталин ответил: называйте ее как угодно, все равно он считает ее справедливой и правильной. У Молотова нашлось еще одно возражение: граница 1939 года в основном и есть линия Керзона. Идеи возразил, что между ними есть важные различия. Молотов отрицал этот факт. Справедливости ради уточним, что в центральной части линия Керзона и та граница, о которой 8 сентября 1939 года договорились Молотов и Риббентроп, совпадают: вдоль Буга к границе Галиции. Но по линии Керзона на севере большой округ Белостока отходил к Польше, тогда как по соглашению 1939 года он отходил к Советскому Союзу. На юге (в Галиции) по договору 1939 года также уступалось еще немного территории.

Достали карты, и участники конференции разделились на две самостоятельные группы, каждая из которых напряженно обдумывала свою позицию. Я не буду водить читателя по запутанным лабиринтам этой непростой дискуссии.

Когда Идеи намекнул, что линия Керзона должна проходить восточнее Львова, Сталин возразил: Львов по-прежнему будет принадлежать России, а линия отодвинется на запад, к Перемышлю. Сталин был прав. Идеи, вероятно, имел в виду альтернативную пограничную линию (между Польшей и подмандатной Галицией), которая обсуждалась на Парижской мирной конференции в 1919 году.

Вероятно, не выяснив до конца этот пункт, группа приступила к обсуждению западной границы Польши, начав с изучения обозначенной на карте линии Одера. Участие Рузвельта в этом разговоре ограничилось вопросом о размере территорий, затронутых изменениями границ. Когда ему ответили, он спросил Сталина, возможно ли, по его мнению, перемещение населения на добровольной основе, и Сталин ответил, что это именно так и будет.

Черчилль, твердо решивший получить определенные соглашения, которые он мог бы передать полякам в Лондоне, подготовил для Сталина резюме результатов их переговоров. Новое польское государство должно было располагаться между линией Керзона (подлежащей подробному истолкованию) и Одером на западе, включая Восточную Пруссию и Оппельн. Должна ли граница на западе проходить по восточной или западной Нейсе, определено не было. Сталин сказал, что примет линию Керзона как советско-польскую границу при условии, что русские получат северную часть Восточной Пруссии, ограниченную левым (южным) берегом Немана, включая Тильзит и Кенигсберг. Это приобретение, объяснил он, даст Советскому Союзу незамерзающий порт на Балтике, а также небольшую часть немецкой территории, которую, по его мнению, он заслуживает. Черчилль в своем более позднем отчете, похоже, сказал Сталину, что это «…посадит Россию на шею Германии».

Черчилль не возражал против этого дополнительного требования. Но он снова спросил: как же Львов? Сталин лишь повторил, что примет линию Керзона.

Несмотря на это, Черчилль сказал, что воспринимает эту формулу как основу предложения, которое он сделает полякам в Лондоне, настоятельно посоветовав его принять. На инициативу британцев влияла тревога, что, если польское правительство в изгнании не станет участником переговоров, советское правительство может создать для него соперника-марионетку и даже расстаться с идеей восстановления независимой Польши. Президент, в соответствии с тем, что он сказал Сталину, предоставил решение проблемы русским и британцам. Это предоставило ему свободу бороться в другое время, но к этому времени, увы, борьба будет окончена.

Советские войска стремительно приближались к польской границе. Слухи о намерениях Советского Союза способствовать возникновению конкурирующего правительства Польши, в котором будут преобладать коммунисты, становились все более определенными. Поэтому Черчилль, заболевший на пути из Тегерана, не стал ждать выздоровления, чтобы начать работать с польским правительством в Лондоне и заставить его установить отношения с Россией на условиях, выработанных в Тегеране. Он привлек к этой работе Идена.

20 декабря Черчилль попросил Идена завести с поляками разговор о границах на основе формулы, о которой договорились со Сталиным, и посоветовать им принять это предложение. Это, по оценкам премьер-министра, даст полякам от 300 до 400 миль в каждую сторону и 150 миль морской границы. Одна фраза из меморандума, отправленного Черчиллем Идену в качестве руководства, подошла к самой сути спорных вопросов: «Вам следует дать им понять, что, завладев нынешними немецкими территориями до Одера и твердо удерживая их, они окажут услугу Европе: ведь тогда будет создан базис дружественной политики по отношению к России и тесного сотрудничества с Чехословакией».

Со временем эта позиция станет понятна. Лондонские министры в изгнании должны были превратиться в правительство, чьей потребностью и правилом было бы ладить с Советским Союзом. Польское государство существовало бы в пределах границ, охватывающих территорию, которая давно была частью Германии и с которой оно было бы вынуждено изгнать миллионы немцев. Советский Союз приобрел бы не только восточные территории, которые Польша удерживала до 1939 года (и которые, как утверждало советское правительство, на самом деле принадлежали России), но еще и немецкую территорию на севере. Таким образом, обе страны (Советский Союз и Польша) оказались бы связанными друг с другом необходимостью остерегаться попыток немцев получить обратно утраченные территории и вновь стать могущественной державой.

С одной стороны, Польшу приглашали быть защитницей мира и твердо противостоять усилению власти Германии в будущем. Именно такое предложение Черчилль посоветовал Сталину сделать полякам. С другой стороны, поляки, нравится им это или нет, должны были продолжать сотрудничество с Советским Союзом, поскольку Германия, если и когда она восстановится, будет чувствовать себя оскорбленной обоими. Польша, как и в период между двумя войнами, зажатая между Германией и Советским Союзом, не любя и боясь их обоих и готовая вступить в заговор против кого-нибудь из них, никогда не будет в состоянии сохранять нейтралитет.

Советское правительство полагало, что военный опыт его страны доказывает необходимость предложенного соглашения. Но если бы оно было достигнуто, Советский Союз мог бы завоевать доминирующее положение в Европе. Это бы означало, что Британскому Содружеству и Соединенным Штатам пришлось бы бороться с ним, если бы он начал злоупотреблять своей властью.

Но как запретить Советскому Союзу сделать Польшу своим придатком, не повредив военному сотрудничеству? А после Тегерана не будет ли разумным отбросить страх перед Советским Союзом, надеясь, что он будет действовать в духе дружбы и сотрудничества?

Партнером в новом объединении в Центральной Европе должна была стать Чехословакия, и ее президент, Бенеш, уверял американское и британское правительства, что Советскому Союзу можно доверять. В декабре, сразу после Тегеранской конференции, он отправился в Москву и 12 декабря подписал чешско-советский договор о союзе. Бенеш считал, что все проблемы между его страной и Советским Союзом улажены. Сталин и Молотов снова и снова уверяли его, что, какие бы вопросы ни возникли, они не станут вмешиваться во внутренние дела Чехословакии. Они предложили помощь в расширении и оснащении чешских частей, находившихся тогда в России. Бенеш докладывал своим коллегам в Лондоне о достижении договоренности с Советским Союзом о том, что «…наши части всегда будут вступать на нашу территорию вместе с Красной армией; что занятие нашей территории должно быть всегда оставлено за нашей армией при условии, что ее численность окажется достаточной; что наш внутренний порядок будут уважать, а наша территория будет постепенно передаваться под управление нашей гражданской администрацией».

Сталин и Молотов пообещали поддержать требования Чехословакии о границах, существовавших до войны; русская территория будет по другую сторону Карпат. Эти обещания относительно восстановления вооруженных сил Чехословакии, их возвращения в страну, сотрудничества с Красной армией, прихода к власти гражданской администрации и границ были официально выражены в дополнительном советско-чехословацком договоре относительно возможного вступления советских войск на территорию Чехословакии, подписанном 8 мая 1944 года.

Случилось так, что 20 декабря, в тот самый день, когда Черчилль попросил Идена убедить поляков согласиться с договором, в общих чертах намеченным в Тегеране, Бенеш имел еще одну беседу со Сталиным. После нее он сказал Гарриману и, вероятно, Кларку Керру, что еще больше, чем раньше, уверен в готовности советского правительства начать переговоры с польским правительством в Лондоне, если оно выполнит требования Советского Союза. По словам Бенеша, оно должно устранить своих «непримиримых реакционеров», найти новых демократических лидеров и принять границу, требуемую Россией. Бенеш полагал, что, если польское правительство в Лондоне пойдет на эти уступки, советское правительство охотно заключит соглашение с Польшей, подобное тому, что оно заключило с Чехословакией. Он полагал также, что оба соглашения станут основой трехсторонней системы, которая бы защитила их всех от немецкого «Дранг нах Остен». Оно также обеспечит Польше защиту от вмешательства Советского Союза во внутренние дела Польши, так как Москве это будет не нужно.

Эта оценка возможных ценных результатов советско-польского соглашения перекликалась с общим впечатлением от политики Советского Союза, которое создалось у Бенеша после бесед со Сталиным и Молотовым. До отъезда из Москвы он сказал Гарриману, что, по его мнению, советские лидеры теперь чувствуют себя в безопасности и спокойны; они верят, что революция осуществлена, а Советский Союз силен и сплочен. Поэтому у них больше нет желания «большевизировать» другие страны, и они готовы участвовать в мировых делах.

Возвращаясь в Лондон, Бенеш заехал в Марракеш, где восстанавливал силы Черчилль, и рассказал ему о своем пребывании в Москве. В более позднем отчете об этой беседе Бенеш писал: «Его [Черчилля] реакция была бурной. Он считал, что поляки должны принять требования Москвы; что, приехав в Лондон, я должен сначала информировать Идена, а потом Миколайчика, а затем вместе с Иденом уговорить поляков на правах их друга тотчас же принять решение вступить в переговоры с Москвой и согласиться на предложение Сталина».

Такова была следующая стадия решения польской проблемы.

Разногласия из-за Польши продолжаются

Восстановив свои силы, Черчилль вновь занял лидирующее положение. В послании Рузвельту от 6 января 1944 года он подтвердил свое намерение следовать курсу, намеченному в Тегеране. Он сказал, что собирается, вернувшись в Лондон, сделать все возможное, чтобы заставить польское правительство «…принять территориальные предложения Советского Союза, выработанные в Тегеране, а потом заявить о своей готовности защищать границу, проходящую по Одеру, как бастион, от любой агрессии Германии против России, а также всемерно поддержать урегулирование территориальных вопросов. Это будет их долгом перед европейскими державами, которые дважды их спасали».

Но в течение следующих нескольких недель напряжение возросло настолько, что менее решительный человек, чем Черчилль, был бы обескуражен. Польское правительство в Лондоне менее всего думало о своем долге перед Европой, а поглощено было проблемой своего выживания и положением в Европе. Оно по-прежнему было полно решимости вернуть себе большую часть, если не всю территорию, которой Польша обладала в период между войнами, и часть Германии на западе. Оно считало, что Польша вправе выйти из войны более крупной и свободной державой, и твердо решило не менять своей политической окраски и не связываться с Советским Союзом.

Не посоветовавшись ни с британцами, ни с американцами, 5 января польское правительство в Лондоне обратилось к полякам, напомнив им об их правах и обязанностях, и в то же время опубликовало заявление Объединенным Нациям, затрагивающее большую часть вопросов, поднятых в обращении. В этом заявлении утверждалось, что соглашение с Советским Союзом крайне желательно, но не упоминалось о цене. В нем утверждалось, что в ближайшее время Польша будет господствовать на освобожденной территории, и от Советского Союза ожидается уважение к правам и интересам Польской Республики и ее граждан. В нем говорилось и о том, что польским подпольщикам 27 октября уже приказано более интенсивно вести борьбу против немцев и избегать каких-либо конфликтов с советскими войсками, входящими в Польшу, и напротив – сотрудничать с советскими командующими «…в случае возобновления польско-советских отношений».

Бенеш, поинтересовавшись мнением Идена по этому вопросу, 10 января попытался убедить Миколайчика, что, опубликовав такое заявление, его группа совершила неверный шаг и что лучше принять требования Сталина. Из ответа Миколайчика стало ясно: он не разделяет мнения некоторых членов своей группы, будто Россия в конце войны будет обессилена, и признает необходимость скорейшего заключения какого-либо соглашения с Советским Союзом. Но он добавил, что не уверен, удастся ли ему преодолеть возражения своих коллег, даже если он, наступив себе на горло, согласится с предлагаемыми границами послевоенной Польши.

Советские власти только через неделю удостоили вниманием вызывающее заявление польского правительства в Лондоне. В течение этой недели войска Красной армии пересекли бывшую границу Польши. В полночь 11 ноября Молотов пригласил к себе Гарримана и Балфура (дежурившего в британском посольстве в Москве в отсутствие Кларка Керра). Он вручил им копии заявления Советского Союза, заметив, что, «поскольку кто-то еще говорит о Польше, с нашей стороны было бы ошибкой промолчать». Советский Союз ответил на заявление Польши гневной отповедью. Он обвинял польское правительство в неверной трактовке вопроса о границах. Правильная точка зрения, утверждалось в его заявлении, заключается в том, что границы 1941 года установлены в соответствии с желаниями людей, живущих на Западной Украине и в Западной Белоруссии. Утверждалось, что более ранняя граница была навязана силой и несправедлива по отношению к этим народам и к Советскому Союзу. Советское правительство, говорилось в нем далее, хочет видеть сильную и независимую Польшу, с которой у него могли бы сложиться дружеские отношения; и если польский народ захочет войти в союз для взаимной помощи в борьбе против немцев, это можно сделать, если Польша присоединится к советско-чешскому соглашению. Но эта новая Польша должна быть возрождена не захватом украинских и белорусских земель, а стремлением к возвращению польских земель, находящихся под управлением Германии.

Вот точный текст советского предложения:

«Восточные пределы Польши могут быть восстановлены по согласованию с Советским Союзом. Советское правительство не считает границы 1939 года неизменными. Эти границы можно изменить в пользу Польши, передав Польше территории, на которых польское население составляет большинство. В этом случае советско-польская граница могла бы проходить примерно вдоль так называемой линии Керзона, принятой в 1919 году Верховным советом союзных держав и допускающей включение в Советский Союз Западной Украины и Западной Белоруссии.

Западные границы Польши должны быть расширены за счет присоединения к Польше старинных польских земель, ранее отнятых Германией, без чего невозможно объединить весь польский народ в единое государство, которое таким образом получит столь необходимый выход к Балтийскому морю».

В остальных параграфах заявления утверждалось, что «эмигрантское» правительство Польши неспособно установить дружеские отношения с Советским Союзом и вести активную борьбу против немцев на родине. По мнению советского правительства, заявление лондонского правительства играет на руку немецким оккупантам. в то время как Союз польских патриотов в СССР и корпуса Войска польского при его содействии рука об руку сотрудничают с Красной армией в борьбе за освобождение.

Тотчас же возник страшный вопрос: означает ли этот обмен заявлениями настолько серьезные разногласия между советским правительством и польским правительством в Лондоне, что любые дальнейшие попытки заставить их установить отношения на основе тегеранской формулы бесполезны? А если так, что еще остается делать британскому и американскому правительствам? Начать отрицать территориальные притязания Советского Союза. рискуя порушить весь военный союз? Сдержать польское правительство в Лондоне, если им это удастся, даже если его солдаты и летчики сражаются бок о бок с американцами и британцами? Им потребовались мужество и оптимизм, чтобы сохранять веру в возможность достижения компромисса.

У Гарримана в Москве складывалось впечатление, что советское правительство, несмотря на данный им публично суровый отпор, все же не прочь заключить с польским правительством в Лондоне соглашение, подобное тому, что оно заключило с Бенешем, при условии выполнения им двух основных требований. Одно подразумевало, чтобы нераскаявшиеся, антисоветски настроенные члены этого правительства были выведены из его состава. Второе заключалось в том, что польское правительство безоговорочно признает советскую позицию по границам. Гарриман предсказал, что, так как советские войска вошли в Польшу, шансы на приемлемое урегулирование будут уменьшаться и, вероятно, полякам лучше действовать, а не ждать в надежде, что британцы и американцы все сделают за них.

Черчилль и Идеи изо всех сил старались убедить в этом польское правительство. В результате их посреднических усилий 14 января появилось второе заявление польского правительства, более мягкое. чем первое. В нем говорилось, что, хотя польское правительство не может принять навязываемые ему решения как свершившиеся факты, оно искренне хочет достичь соглашения с советским правительством на справедливых и приемлемых для обоих условиях, и выражалось желание, чтобы британское и американское правительства были посредниками при достижении этого соглашения.

Президент по-прежнему не хотел ввязываться в польский конфликт. Но в беседе с Хэллом он согласился: Гарримана надо попросить намекнуть советскому правительству, что мы очень надеемся на его дружелюбный ответ на последнее предложение поляков о возобновлении переговоров. Более того, Гарриман должен сказать, что, несмотря на нежелание принимать активное участие в этом споре, американское правительство будет радо добросовестно исполнить свои обязанности. Передача послу этой инструкции случайно была отложена на несколько дней. Прежде чем Гарриман смог воспользоваться ею, конфликт обострился более чем когда-либо.

Советское правительство не оценило попытку примиренческих элементов в польском правительстве залатать прореху в отношениях с Советским Союзом. Короче, 17 января был опубликован ответ на второе заявление поляков, в котором заявление интерпретировалось как отклонение предложений Советского Союза и снова бросалось обвинение польскому правительству во враждебности.

Черчилль решил, что полякам надо намекнуть: продолжая упорствовать, они только проиграют. Поэтому 20 января он коротко и зловеще представил Миколайчику альтернативу. Впавший в отчаяние глава польского правительства рассказывал, как премьер-министр давил на него, стараясь заставить принять тегеранскую формулу. Сначала премьер-министр сказал: «Британское правительство считает, что Польша должна быть сильной, независимой и свободной». Но потом добавил: «От линии Керзона до Одера». Он предупредил Миколайчика, что Великобритания и Соединенные Штаты не станут воевать с Советским Союзом из-за польских границ. Он объяснил, что британское и советское правительства гарантируют эти границы, если Польша их примет, но объяснил, что Рузвельт этого сделать не может.

Миколайчик рассказывает об этом в книге «The Rape of Poland». Однако Хэлл в своих мемуарах представляет несколько иное содержание записки Миколайчика от 26 января, в которой польский премьер-министр сообщает ему о предложении Черчилля, один из пунктов которого, в изложении Хэлла, гласил: «Британия, Россия и Соединенные Штаты гарантируют это урегулирование».

Затем он рассказал Миколайчику об изменениях в составе лондонского правительства, которых потребовал Молотов, заметив, однако, что в этом отношении он может не беспокоиться о вмешательстве Сталина во внутренние дела Польши.

Миколайчик ответил, что ему придется посоветоваться как со своими коллегами в Лондоне, так и с политическими лидерами. нелегально живущими в Польше. Ожидая связи с этой второй группой, он продолжал добиваться более позитивной помощи британцев и американцев в своем сопротивлении требованиям Советского Союза. Описывая жестокие порядки, которые Красная армия установит в Польше, Миколайчик попросил союзников найти способ ввести в Польшу войска с целью помочь польской администрации на освобожденных территориях и предоставить населению защиту от советских войск.

Записка британскому правительству, в которой содержалась эта просьба, вероятно, была написана раньше, сразу после публичной просьбы о вмешательстве от 14 января. В том виде, в каком она напечатана в книге Миколайчика, она датирована 16 января, но он рассказывает, что передал ее после беседы с Черчиллем 20 января.

Рузвельту Миколайчик задал три вопроса. Во-первых, считает ли он уместным теперь урегулировать европейские территориальные проблемы? Рузвельт ответил, что в основном мы против этого, но это не мешает прямому урегулированию по взаимному согласию. Во-вторых, будет ли американское правительство участвовать в осуществлении и гарантии урегулирования? Рузвельт ответил, что мы готовы добросовестно помочь урегулировать спорные вопросы, но не в состоянии этого гарантировать. В-третьих, поддерживает ли президент предложения Черчилля? На этот вопрос был дан уклончивый ответ, мол, американское правительство готово поддерживать «усилия» Черчилля. Это были неубедительные ответы.

И все же, забегая вперед в рассказе о коалиции, скажем, что для правительства, которому так не хотелось быть вовлеченным в этот болезненный вопрос, американские власти в течение следующих недель проявили слишком большой интерес к тому, что может произойти в будущем. Совместно с англичанами они сильнее, чем когда-либо, пытались положить конец разногласиям. Действуя в соответствии с указаниями, полученными из дома, и Гарриман, и Кларк Керр так усердно вовлекали Молотова и Сталина в эту ссору, что Сталину это надоело.

В беседе Гарримана со Сталиным, состоявшейся 2 февраля, Сталин положил на стол копию журнала, напечатанного, как он сказал, польским подпольем в Вильно. Он обратил внимание посла на заголовок «Гитлер и Сталин – два аспекта одного зла». Тот факт, что эта статья была напечатана в июле предыдущего года, для него не имел никакого значения, как и то, что это почти неизвестный журнал. Он утверждал, что иметь дело с такими людьми сложно; что они вполне способны провести Идена и в этой истории проявляется их истинный характер. По его мнению, правительство находится под влиянием генерала Соснковского и иже с ним, по-настоящему желающих сотрудничать с Германией против Советского Союза. Поляки хотят думать, сказал Сталин к концу беседы, что русские хорошие, но глупые бойцы и что на русских можно взвалить бремя войны, а затем заставить поделиться трофеями. Они поймут, кто из нас глуп, многозначительно заключил он.

Беседа британского посла со Сталиным, состоявшаяся в тот же день, прошла в том же духе. Но Сталин, похоже, намекнул, что, если польское правительство в Лондоне избавится от тех, кому он фактически не доверял, и введет в свой состав людей, настроенных «демократически, антифашистски и лояльно к союзникам», он готов иметь с ним дело. На прямой вопрос Кларка Керра Сталин дал прямой ответ: советское правительство после освобождения Польши позволит провести в стране демократические выборы.

Совет, который Гарриман получил из Вашингтона в течение следующей недели, был искренним, но вряд ли способным повлиять на упорных антагонистов. Хэлл советовал послу поразить и советское, и польское правительства мудростью и не делать ничего, что могло бы повлиять на успешное военное сотрудничество, повредить возможностям международного сотрудничества после войны или неблагоприятно сказаться на перспективах президента на выборах. Американская трактовка ситуации была вызвана целесообразностью и здравым смыслом. Рузвельт полагал, и отчеты Гарримана и Уинанта давали почву для подобной точки зрения, что у Советского Союза есть причины для отказа иметь дело с польским правительством до тех пор, пока то не выведет из своего состава некоторых членов, даже не скрывающих своей ненависти и полного недоверия к Советскому Союзу. Они считали, что все надежды Польши могут быть связаны с продолжением борьбы между западом и Советским Союзом за установление границ Польши. Поэтому Рузвельт через Громыко, нового советского посла в Вашингтоне, и через Гарримана пытался убедить Сталина не запрашивать слишком много и не действовать слишком резко и одновременно просил Черчилля не быть непреклонным в отношении предложенных изменений в польском правительстве.

Ответы, которые Миколайчик получил от группы нелегально действующих политических партийных лидеров в Польше (Совета национального единства, учрежденного правительством в изгнании) и его кабинета в Лондоне, не улучшили перспективы. Они, если говорить вкратце, были готовы принять обговоренную западную территорию, но отказывались уступить восточную, предложив вместо этого временную демаркационную линию, проходящую к востоку от Львова и Вильно, и отклонив претензию Советского Союза на часть Восточной Пруссии. Они также гордо заявили, что изменения в польском правительстве и командовании не могут производиться по требованию иностранных держав. Такой же упорной была позиция сражающихся польских формирований, продолжавших борьбу против Германии с непоколебимым мужеством и стойкостью. Например, генерал Андерс, который командовал 2-м польским корпусом и находился в самом центре ожесточенной борьбы в Италии, 25 февраля 1944 года направил послание своему главнокомандующему Соснковскому, в котором говорилось, что «…все солдаты польской армии на востоке откажутся обсуждать любую возможность отдать большевикам хоть частичку польской территории…».

Тон записки, которой польское правительство информировало Черчилля о сущности этих решений, привел его в уныние. Закончив беседу с Миколайчиком, уходя, он грустно заметил: «В ближайшее время я сделаю публичное заявление по этому вопросу». Заявление он сделал 22 февраля в палате общин. Сославшись на заверения Сталина о его желании видеть сильную, единую и независимую Польшу, премьер-министр продолжил: «Я не могу не признать, что требования русских о гарантиях относительно их западных границ разумны и справедливы. Мы поговорили с маршалом Сталиным и пришли к соглашению о необходимости для Польши получить компенсацию за счет Германии как на севере, так и на западе».

В последний день февраля Кларк Керр, имея на руках новую аналитическую записку Черчилля, снова попытался выяснить, сможет ли Сталин предоставить польскому правительству помощь и передышку, хотя бы из уважения к глубокой близости между тремя союзниками. Его доклад в изложении начинался так: «Сегодня я виделся со Сталиным. Беседа была не из приятных. Он со смешком пытался отклонить позицию польского правительства, описанную в послании премьер-министра». Заканчивался доклад следующим замечанием: «Этот безрадостный и раздражающий разговор продолжался более часа. Все аргументы были бесполезны».

В ходе последующей беседы со Сталиным, состоявшейся 3 марта, обнаружилось то же враждебное пренебрежение к польскому правительству в Лондоне. Когда посол объяснил Сталину цель встречи. тот раздраженно спросил: «Снова поляки? Это что, самый важный вопрос?» Он заметил, что слишком занят поляками и на военные вопросы у него не хватает времени, а потом снова подтвердил позицию Советского Союза, но с еще более заметной неприязнью к польскому правительству в Лондоне, чем в беседе с Кларком Керром. На предположение, что, если решение не будет найдено, в Польше может начаться гражданская война, он ответил вопросом: война с кем? между кем? где? Как это может случиться? Ведь у польского правительства нет вооруженных сил внутри Польши, а лишь немногочисленное подполье, всего несколько агентов лондонского правительства? Он предположил, что, в то время как Красная армия продолжит освобождение Польши, Миколайчик будет повторять свои банальности; а к тому времени, как Польша будет освобождена, внутри страны возникнет еще одно правительство.

Что же касается стараний Черчилля осуществить преобразование польского правительства в Лондоне, Сталин считал, что его обманут и ничего не выполнят. Когда Гарриман рассказал об опасениях президента, что на основании предложений Советского Союза Польша «получит специально отобранное правительство, за которым не будет стоять ни одно народное движение», Сталин возразил, что для подобных сомнений нет причин. Польша не нуждается в элементах, представленных в Лондоне, – ей нужны демократы, которые будут защищать интересы народа и предотвратят хаос и анархию.

Гарриман ознакомил Кларка Керра с копией своего доклада президенту об этой беседе. В замечаниях, которые Кларк Керр написал на полях, прочитав его, выражалась боль многих дипломатов, которые в течение столетия и дольше пытались прийти к соглашению по вопросу о Польше: «Боже мой! Кто будет послом?»

Сталин в послании к Черчиллю от 23 марта упрекнул того за недостаточную твердость по отношению к полякам. «Я не сомневаюсь, – писал он, – что, если бы Вы продолжали по-прежнему твердо стоять на Вашей тегеранской позиции, конфликт с польским эмигрантским правительством был бы уже разрешен».

Узнав, что Черчилль собирается доложить палате общин о возможности отложить до мирной конференции решение по всем территориальным изменениям и что до тех пор он не может признать никакую передачу территорий силой, Сталин грубо сказал: «Конечно, вы вольны в палате общин делать любые заявления. Это ваше дело. Но если вы сделаете такое заявление, я буду считать, что вы совершили акт несправедливости и недружелюбия по отношению к Советскому Союзу».

Миколайчик в это время снова добивался встречи с президентом. Президент по-прежнему откладывал встречу. Расхождение по территориальному вопросу между поляками и русскими было настолько велико, что он не видел возможности прийти к соглашению, пока кто-нибудь из них не уступит. Он боялся, что если его встреча с Миколайчиком станет достоянием гласности, то создастся впечатление, будто американское правительство выступает на стороне Польши. До сих пор, рассказывая о разногласиях относительно Польши, мы в нашей истории забегали вперед. В то время мы готовились начать операцию «Оверлорд» и рассчитывали на скоординированные военные наступления русских на востоке, чтобы предотвратить переброску немецких войск на запад. Поэтому, как сказал Хэлл, «мы не можем быть настолько пристрастными в польском вопросе, чтобы в критический момент отстраниться от России».

Заявив американскому и британскому правительствам, что польское правительство в Лондоне может быть реорганизовано путем включения в его состав демократически настроенных поляков, живущих в Соединенных Штатах, Британии и других странах, Сталин и Молотов попросили американское правительство дать возможность приехать в Москву двум американским гражданам польского происхождения. Это были профессор Оскар Ланге из университета Чикаго и отец Орлеманский, католический священник из Спрингфилда, штат Массачусетс. Оба были известны своими симпатиями к Советскому Союзу. Несмотря на грубость Сталина, которую советский вождь проявлял при упоминаниях о польском правительстве, президент решил, что этим людям следует позволить приехать в Москву.

В Москве их тепло приняли, о них много писали в прессе, и они всюду имели успех. Сталин и Молотов выделили на беседу с ними несколько часов. Вряд ли требуется говорить, что оба восторгались позицией Советского Союза относительно Польши и искренним желанием Сталина видеть сильную, свободную и независимую Польшу. Эти два записных защитника позиции Советского Союза подробнейшим образом рассказали американским представителям в Европе о том, что они видели и слышали и о чем говорили. Отчеты Орлеманского о его беседах со Сталиным и Молотовым многословны и почти стенографически точны. Они интересны своей наивностью и неординарным взглядом на слияние целей советского правительства и церкви, к которой он принадлежал.

Приглашая этих двух людей в Советский Союз, советское правительство, вероятно, преследовало две цели. Оно надеялось расположить к себе посланников, которые вернутся в Соединенные Штаты и с симпатией представят позицию Советского Союза польским общинам. Оно также, пусть и с некоторым опозданием. считало это шагом к вовлечению поляков, имеющих связи в Соединенных Штатах, к участию в новом правительстве Польши, создающемся под покровительством советского правительства. Ланге, в конце концов, стал членом нового польского правительства и служил его первым послом в Вашингтоне.

Перед коалицией стояли насущные боевые задачи.

Черчилль, на пороге важнейших совместных наступлений, которым предстояло определить будущее Европы, чувствовал себя уязвленным из-за польского вопроса. Его раздражали упрямство и претензии польской группы в Лондоне, а с другой стороны, обижало непонимание Сталиным его стараний, а также грубое отклонение просьб британцев и американцев пойти навстречу чувствам поляков и позволить им, не унижаясь, доказать свою дружбу. Поведение Советского Союза оживило у него и Идена заглушаемые воспоминания о прежних обидах; о пакте Молотова-Риббентропа. по которому Запад был предоставлен сам себе; об оскорблениях. которые швырял им Сталин. Они твердо решили, что Советы не должны уничтожить свободу в Польше, в стране, для защиты которой Британия вступила в войну. По их мнению, за свои огромные усилия британцы получили лишь неблагодарность; им удалось убедить польское правительство принять для целей гражданского управления во время войны компромиссную демаркационную линию, проходящую к востоку от Вильно и Львова, а окончательное урегулирование проблемы границ оставить на потом. Подобное урегулирование, полагали они, избавит польское правительство в изгнании от жестокой необходимости соглашаться от имени своих соотечественников на постоянное территориальное урезание, и при этом в мире одобрят условия, на которых настаивает советское правительство. И что они за все это получили? Оскорбления Сталина? Политика Советского Союза заключалась в том, чтобы установить границы, используя вместо доброй воли человечества силу Красной армии. Тегеран тут ничего не изменил.

Этими мыслями и чувствами Черчилль и Идеи поделились с американским правительством через Уинанта и Гарримана. Но Рузвельт не считал польский вопрос жизненно важным или достаточно ясным, чтобы рисковать эффектным зрелищем ради будущих военных операций и кампании по его перевыборам. В середине мая Гарриман приехал в Вашингтон. В посланиях Сталину президент по-прежнему говорил, что до выборов не может активно участвовать в разрешении польского вопроса; что линия Керзона, с небольшими поправками, кажется ему прочной основой для урегулирования, хотя проблема Львова его по-прежнему волнует; что он, сколько мог, откладывал встречу с Миколайчиком и прежде, чем согласиться принять его, заручился обещанием премьер-министра, что во время пребывания в Соединенных Штатах он не будет произносить публичных речей. Президент писал, что тот намерен сообщить ему о намерении избавиться от тех членов своего правительства, кто откажется сотрудничать с Советским Союзом по вопросам урегулирования. Рузвельт выразил надежду, что заявления Советского Союза касательно поляков не вызовут дальнейших разногласий и подчеркнут позитивную сторону намерений Советского Союза, и это предотвратит возникновение споров по этому вопросу во время избирательной кампании.

Прежде чем у Гарримана появился шанс передать послания, напряжение между Лондоном и Москвой уменьшилось и вновь оживились надежды на возможное советско-польское соглашение.

Достижение взаимопонимания между британским и советским правительствами по другой тревожащей ситуации в Европе вызвало один из ярчайших поворотов в истории. Об этом важном событии вскоре будет рассказано. (Ниже, в главах 34–36, рассказывается о развитии политической ситуации во всех странах, расположенных к югу и юго-востоку от Германии, о консультациях по этим вопросам внутри коалиции и об англо-советском соглашении о сферах влияния.)

Приободренный этим, а также «цивилизованными» посланиями Сталина по другим вопросам, Черчилль снова воспрянул духом. Поэтому 25 мая в беседе с Гарриманом, остановившимся в Лондоне на пути в Москву, он выразил надежду, что, в конце концов, удастся выработать приемлемое соглашение по Польше, хотя пока и не представляет, как это можно сделать. В общем, после этой беседы Гарриман доложил президенту: «…на советском горизонте опять светит солнце».

Первая беседа Гарримана с Молотовым о Польше, состоявшаяся 3 июня, после его возвращения из Вашингтона, была отмечена желанием не пренебрегать любой возможностью преодолеть тупик в русско-польских отношениях. Посол дружелюбно объяснил точку зрения президента, одновременно ясно давая понять, что американское правительство по-прежнему поддерживает польское правительство в Лондоне и не хочет иметь ничего общего с другими польскими объединениями, стремящимися обратить на себя его внимание. Больше всего в этой беседе Молотова поразило подтверждение Гарриманом твердой решимости Рузвельта и Хэлла ввести в силу достигнутое в Тегеране соглашение о солидарности в советско-американских отношениях, в котором говорилось, что никакие мелкие препятствия не могут помешать поискам соглашений по всем вопросам. Несколько дней спустя Гарриман доложил президенту, что Молотов сообщил ему об удовлетворенности Сталина позицией президента.

Итак, накануне вторжения во Францию и давно откладываемого вступления в Рим дружба союзников подверглась испытанию самым животрепещущим вопросом, вопросом о Польше, а также урегулированием других неожиданно возникающих и тревожных ситуаций на Балканах. Этот опасный момент удалось преодолеть. Напряжение было достаточно реальным, чтобы привести даже к размежеванию, если бы в это время вооруженные силы трех стран не готовились к величайшему наступлению на Германию. Но этой тревожной весной, напротив, всем трем основным союзникам, занятым общей целью, удавалось превосходно сотрудничать. Мы еще расскажем об этом, но сначала вернемся к рассказу о решении сложной политической проблемы.

От Тегерана до «Оверлорда», июнь 1944 года; успешное военное сотрудничество в Европе

В течение недель, прошедших после Тегерана, столкновение между стратегическими идеями, сглаженное во время конференции, проявлялось вновь и вновь. Битвы в Италии по-прежнему шли на всем фронте от Кассино до моря. Все высшие командующие в регионе Средиземного моря поддерживали идею высадки десанта в тылу немцев, к югу от Тибра, с целью присоединения к резкому броску перед основными войсками. Спорный вопрос заключался в том, удастся ли найти средства для этой операции, не откладывая и не принеся ущерба остальным запланированным действиям, особенно «Оверлорду». Сначала, после Тегерана, задумывалось выделить для небольшой экспедиции одну дивизию. Однако позже сочли, что десантная операция в столь ограниченном масштабе не может быть благополучно осуществлена без поддержки основных войск. Но для более крупной экспедиции было необходимо привлечь десантные суда, предназначенные для операций «Оверлорд» и «Энвил», и расстаться с планом захвата Родоса и других островов Эгейского моря.

Черчилль направил все свои силы на отстаивание идеи крупномасштабной высадки десанта в Италии. 25 декабря он напрямую предложил это президенту, попросив отложить переброску на север некоторых самолетов, используемых в Италии, чтобы 20 января следующего года осуществить высадку двух дивизий в Анцио. «Если не использовать эту возможность, – писал он, – можно ожидать поражения средиземноморской кампании 1944 года».

Британские начальники штаба разделяли его мнение, имея в виду операцию с участием двух дивизий и парашютистов, с целью захвата Рима и продвижения к линии Пиза – Римини.

Премьер-министр, все еще восстанавливающий силы в теплой Африке, в Рождество собрал в Тунисе всех высших командующих Средиземноморского региона. Были приглашены генерал Эйзенхауэр, которому вскоре предстояло принять командование «Оверлордом», генерал Уилсон, который должен был сменить его на посту верховного командующего союзными силами на средиземноморском театре военных действий, генерал Александер, командующий операциями в Италии, и морские офицеры. Отчеты не дают ясного представления, охотно ли генерал Эйзенхауэр принял предложение. Он предупреждал, что высадка десанта вряд ли заставит немцев отступить из Центральной и Южной Италии, как утверждал Черчилль; что, вероятнее, они сосредоточат еще несколько частей южнее Рима и что поэтому для операции понадобится больше чем две дивизии.

28 декабря президент согласился на использование десантных судов, чтобы обеспечить наступление двух дивизий через Анцио в предложенное Черчиллем время. Но при этом поставил условие, что «Оверлорд» остается первостепенной операцией, и проведена она будет в то время, о котором договорились в Каире и Тегеране. Черчилль, не слишком озабоченный условием президента, почувствовал облегчение. Его уверенность, что от новой итальянской операции не откажутся за неимением средств, выражена в послании, отправленном им 8 января генералу Марку Кларку, которому предстояло командовать операцией в Анцио и который не вполне разделял его уверенность. «Надеюсь, они [офицеры штаба, только что вернувшиеся из Марракеша со встречи с Черчиллем] полностью заверят Вас в том, что наша важнейшая операция [„Шингл“] получит полную поддержку с моря. Может быть, появится возможность добавить соединение, эквивалентное третьей дивизии, что сможет окончательно решить вопрос. Я глубоко уверен в важности этой битвы, без которой кампания в Италии будет считаться бесславно провалившейся».

Поскольку основные войска в Италии начали энергичное наступление против немцев, высадка десанта в Анцио началась 21 января. Части, высадившиеся на берег, спасло только появление сил поддержки. Первоначально планировалось использовать в операции в Анцио около 50 000 человек; к концу февраля было задействовано около 170 000 – более шести дивизий.

Наступление против немецких линий в Кассино, результатом которого должно было стать быстрое соединение с войсками, высадившимися в Анцио, было приостановлено. Кампания по продвижению в Рим, которая, как считали оптимисты, будет быстро выиграна, затянулась до весны. К участию в ней привлекались все большие и большие союзные силы. Немцы несли огромные потери и для продолжения борьбы были вынуждены перебрасывать дивизии из Франции, Германии и Югославии. Это могло считаться оправданием и утешением, и Черчилль со своими военными советниками именно так и считал. Американцы же были удручены.

В Турции союзники также получили резкий отпор. Президент Инону принял приглашение Черчилля и Рузвельта, посланное из Тегерана, встретиться с ними в Каире. Вышинский присутствовал на этой встрече в качестве военного консультанта. В течение трех дней (4–6 декабря) Черчилль применял к Инону все доступные методы убеждения. Военные пытались убедить его, что, следуя тайной стратегии постепенной договоренности, Турция обезопасит себя от риска понести большой ущерб. Но Инону оставался непоколебимым. Его правительство, утверждал он, не против вступления в войну, но еще не готово это сделать. Если и когда будут приняты их основные требования по защите, продолжал он, «мы будем с вами». Но он отказался брать на себя какие-либо обязательства и пообещал лишь посоветоваться со своими коллегами в Анкаре. Через несколько недель ответ был получен. Он в принципе повторял согласие о вступлении в войну с тем условием, что союзники сначала восполнят Турции нехватку вооружения, авиации и транспорта. Турки признавали острый дефицит этих средств. Ни продолжение беседы в феврале, ни упреки британцев и американцев не заставили турок преодолеть эти страхи. Все идеи и планы относительно военной кампании союзников провалились.

Черчилль и его сотрудники горевали по поводу утраты блестящего, как они полагали, шанса разгромить немцев на юго-востоке. Американское правительство тоже сожалело, но Объединенный комитет начальников штабов почувствовал некоторое облегчение, узнав, что не потребуется отвлекать военные ресурсы на завышенные требования турок. Советское правительство проявило недовольство и объявило себя свободным от принятого в Москве обязательства сотрудничать с Турцией, только координируя свои действия с союзниками.

В течение тех же первых месяцев 1944 года Эйзенхауэр и его командующие подробно выверили планы «Оверлорда» и пришли к заключению, что первая высадка десанта во Франции должна производиться более крупными силами и на более обширной территории, чем намечалось ранее. 23 января Эйзенхауэр официально предложил увеличить число дивизий, участвующих в первоначальном наступлении, с трех до пяти; и кроме воздушного десанта в районе Кана он требовал высадки первой воздушно-десантной дивизии на берегах Котантена и присоединения к ней в течение двадцати четырех часов второй воздушно-десантной дивизии. Эти изменения были внесены в окончательный план. 8-я и 10-я воздушно-десантные дивизии Соединенных Штатов в означенный день D высадились на Котантенском полуострове.

Чтобы осуществить это и быть уверенными в наличии необходимых дополнительных десантных судов, поддержки авиацией и огнем с моря, было решено отложить дату начала операции «Оверлорд». Сначала договорились отложить ее (американцы с самого начала предпочитали начало мая) на конец месяца, а потом и на начало июня. Отсрочка дала еще один месяц на производство десантных судов, на подготовку средств для высадки и ведения боев. Кроме того, она давала союзным бомбардировочным частям больше возможностей для разгрома береговых укреплений немцев и лучшие условия помешать переброске немецких резервных частей. И самое главное, она сокращала интервал между высадкой в Нормандии и новым крупным наступлением, которое русские собирались начать на Восточном фронте.

То же самое соревнование за боевые средства явилось причиной оживления спора: стоит ли предпринимать операцию по высадке десанта на юге Франции под кодовым названием «Энвил» одновременно с «Оверлордом», после нее или вообще не предпринимать. Британские начальники штабов во главе с Черчиллем, видя результаты боев в Италии, вновь засомневались. 4 февраля Черчилль снова подверг план критике, утверждая, что «Энвил» не переплетется с «Оверлордом» из-за того, что между территориями «Оверлорда» и «Энвила» лежит пересеченная местность, которую придется преодолевать войскам, высадившимся на юге, встречая мощное сопротивление противника. Британские начальники штабов предлагали отменить план высадки на юге Франции, а предназначенные для этого войска направить на другие операции на Средиземном море. Объединенный комитет начальников штабов хотел отложить или даже отменить «Энвил», если Эйзенхауэр сочтет необходимым усилить «Оверлорд». Но они энергичнее, чем когда-либо, сопротивлялись новым операциям в Италии или дальше к востоку, на Средиземном море.

21 марта генерал Уилсон запросил новую директиву. Приказания, данные ему, были решающими для следующего наступления в Италии, которое вскоре предполагалось возобновить – пересечь линию Кассино на пути в Рим и пройти за него.

Несмотря на случившееся, Черчилль продолжал с тем же упорством настаивать, что было бы позорно и ошибочно не предоставить войскам, достаточным для средиземноморской кампании, выполнить свой долг. В течение тех же недель марта его раздражали энергичные попытки американцев преобразовать правительство Бадольо. Его также тревожило сопротивление американцев его желанию признать Французский комитет национального освобождения. Да еще эта неприятная ссора со Сталиным из-за польских границ, в которой Рузвельт почти не принимал участия. По какой-то из этих причин или вследствие всех вместе Черчилль искал еще одной встречи с Рузвельтом, одновременно назначив на начало апреля на Бермудах заседание Объединенного комитета. Но президент чувствовал себя усталым и не хотел встречаться с Черчиллем, боясь поддаться его упорному нажиму, особенно по стратегическим вопросам. Поэтому 8 апреля он отправился на отдых в Южную Каролину. Адмирал Лихи, сопровождавший его, вспоминает, как, проезжая мимо дорожных указателей, президент пошутил, что на шоссе следует поставить еще один мемориальный знак в память о том, что в 1944 году Рузвельт проезжал по этой дороге, спасаясь от британцев.

Черчилль, раздосадованный срывом встречи с президентом, издалека бранил своих американских друзей за их непоколебимую веру в полезность «Энвила» и настойчивое требование переброски дивизий из Италии для этой операции. 16 апреля он говорил Маршаллу: «Для меня невыносимо заранее согласиться лишить поддержки наступление [цель которого дойти до Рима] или неожиданно прервать его именно в тот момент, когда успех, после долгих усилий и тяжелых потерь, уже, похоже, не за горами… Отдайте мне должное и вспомните, что ситуация коренным образом изменилась [со времени Тегерана]. В ноябре мы надеялись взять Рим в январе, и многое говорило о том, что враг готов отойти на север Итальянского полуострова. Вместо этого, несмотря на нашу крупную десантную экспедицию, мы топчемся на месте, а враг бросил в бои южнее Рима восемь моторизованных дивизий, которые, мы надеялись, будут задействованы в „Энвиле“ по всему фронту». Таким образом, была причина как для радости, как и для горького разочарования.

Объединенный комитет начальников штабов под натиском этих аргументов заколебался. Все необходимое для начала полномасштабного вторжения через Ла-Манш в новый срок (двумя-тремя днями раньше или позже 1 июня) было обеспечено. Поэтому он уступил настойчивости британцев и согласился, что вооруженные силы в Италии нельзя сокращать или лишать десантных судов и других средств для продолжения наступления в этом регионе. И он согласился отсрочить «Энвил» без каких-либо гарантий, что операция будет проведена позже.

Временная директива генералу Уилсону была весьма неопределенной. 19 апреля Объединенный комитет приказал ему:

а) как можно скорее начать широкомасштабное наступление в Италии;

б) создать эффективную угрозу для сдерживания немецких войск на юге Франции;

в) спланировать «наилучшее использование оставшегося у Вас десантного флота, или для поддержки операций в Италии, или для использования возможностей, возникших на юге Франции или где-либо еще, для поддержки энергичного наступления…».

Согласно этой директиве Александер получил право 11 мая достаточными силами начать широкое наступление. В кампании приняло участие всего около двадцати восьми союзнических дивизий (из Великобритании, Новой Зеландии, Канады, Южной Африки, Индии, Соединенных Штатов, Франции и Польши), не считая многочисленных морских и воздушных сил. Поскольку к концу мая победа уже была близка, Черчилль обратился к Александеру со следующим поздравительным посланием: «Как прекрасно, что мы смело противостояли нашим друзьям из американского Объединенного комитета начальников штабов и позволили Вам полностью использовать эту битву в своих интересах!»

В конце концов 4 июня Рим был взят.

Для немцев, марширующих под свастикой, это были тяжелые неделя и месяц. За два дня до взятия Рима значительные силы американских бомбардировщиков совершили челночный перелет из Италии на новые базы, расположенные на советской территории, в Полтаве; отныне любой немецкий участок фронта мог подвергнуться бомбардировке с воздуха. Два дня спустя ранним утром началась высадка крупного союзного десанта на берега Нормандии. На востоке огромные силы Красной армии заканчивали приготовления к артиллерийской атаке по всей линии фронта. Коалиция не могла допустить, чтобы хоть какая-нибудь часть немецкой территории не подверглась удару, и не давала врагу передышки. Военное сотрудничество между ее членами в этот военный сезон достигло высшей степени энтузиазма и самопожертвования.

Прервем на некоторое время наше повествование, чтобы рассказать о соглашении по челночным бомбардировочным базам в Полтаве, о которых мы уже вскользь упомянули. Соглашение было достигнуто только после наших многочисленных просьб. Рузвельт в Тегеране представил этот проект Сталину, оставив ему меморандум Объединенного комитета начальников штабов. Многие недели американское посольство в Москве с нетерпением ждало решения, пока Молотов наконец ответил Гарриману, что у советского правительства нет принципиальных возражений против предоставления желаемых баз и что командованию советскими воздушными силами предписано начать переговоры об их организации и использовании. Но это обещание оказалось лишь предисловием к долгому ожиданию. Посол сделал вывод, что советские официальные лица рангом ниже еще не прониклись духом Тегерана. После того как дальнейшие терпеливые усилия (восемь раутов переговоров с Молотовым по этому вопросу со времени Тегерана) оказались безрезультатными, посол стал просить о встрече со Сталиным. 2 февраля он получил положительный ответ. Маршал согласился для начала предоставить на советских аэродромах оборудование для 150–200 американских тяжелых бомбардировщиков, которые предполагалось использовать для челночных операций, а также для полетов с целью фоторазведки из Италии и Англии.

Наконец дело продвинулись вперед. Советские военные организации работали вместе с американцами, чтобы подготовить базы в Полтаве. Решение о мишенях для первой экспедиции было совместным. Эскадрильи русских истребителей обеспечивали бомбардировщикам защиту, а русские бомбардировщики атаковали немецкие аэродромы, чтобы ослабить оборону немцев. Командир американской эскадрильи летел на первом самолете, который в русской прессе описан как «серебряный самолет» с надписью «Янки Дудл» на фюзеляже. Как только американец приземлился, к нему подошел командующий советскими воздушными силами и преподнес ему букет цветов. Гарриман едва избежал «объятия победы». Несколько дней спустя генерал Икер (главнокомандующий союзных воздушных сил на Средиземном море) приказом Рузвельта вручил медаль Почетного легиона русскому генералу, командующему базой, который, если уж на то пошло, был взволнован сильнее, чем американцы. Насколько высок был энтузиазм среди офицеров американских воздушных сил, стало ясно 5 июня, когда генерал Икер встретился с Молотовым. Американский генерал сказал, что хочет предложить Красной армии всю имеющуюся у нас оперативную информацию о немецких воздушных силах и их тактике, а также о боевом опыте воздушных сил США в Италии и Англии. Далее он предложил взять с собой представителя советских воздушных сил, чтобы тот смог увидеть техническое оснащение воздушных сил США и их работу. Молотов ответил, что он уверен, что советские власти воспользуются этим великодушным предложением.

Но когда во время следующей беседы со Сталиным Гарриман поблагодарил его за предоставленные базы, Сталин спокойно заметил: «Это самое меньшее, чем мы можем вам помочь». Гарриман доложил, что советские официальные лица подчеркивали в беседе с ним не только тактическую важность операции, но и ее огромное влияние на умы людей, как в Советском Союзе, так и в среде врага: ведь она опровергала пропаганду Гитлера – Геббельса о том, что среди союзников могут возникнуть разногласия.

Сцены братства по оружию после первого успешного полета из Полтавы были такими же радостными, как и те, что разыгрывались в Советском Союзе при вести о взятии Рима 4 июня и высадке в Нормандии утром 6 июня. Американцы, британцы и канадцы поднимались по вздымающимся дюнам, а за их движениями восхищенно наблюдали даже из Москвы! «Второй фронт» – особый передний край во Франции, которого советские власти так долго ждали, существовал!

Эта широкомасштабная операция была тщательно спланирована в Тегеране. Сталин в то время думал, что командовать ею будет генерал Маршалл. Но когда ему сообщили, что командование поручено Эйзенхауэру, он принял это совершенно спокойно и сказал Гарриману: «Я удовлетворен. Он очень решительный человек и обладает огромным опытом в проведении десантных операций».

В директиве, данной Эйзенхауэру Объединенным комитетом, его задача характеризовалась ясно и кратко: «Вступить на Европейский континент и во взаимодействии с другими силами Объединенных Наций пройти в самое сердце Германии и разгромить ее вооруженные силы. Вступление на континент назначено на май 1944 года. Когда будет взято достаточное количество портов, дальнейшие усилия направить на захват территории, которая облегчит как наземные, так и воздушные операции против врага».

Рузвельт и Черчилль периодически подробно информировали Сталина, как продвигается разработка планов и подготовка операций «Оверлорд» и «Энвил», а также битва в Италии. Сталин отвечал словами благодарности и короткими отчетами о том, что происходит на советском фронте. Он не стал заранее предупреждать о готовящемся наступлении советских войск, которое по времени должно было совпасть с «Оверлордом». Его не просили об этом, а Эйзенхауэр не счел приличным задавать такой вопрос. Черчилль и президент были с ним согласны. Причиной умолчания, на которую намекали советские официальные лица, явилось неумение американским правительством хранить секретные сведения, получаемые из других источников.

18 апреля Сталин с удовлетворением узнал из доклада Рузвельта и Черчилля, что форсирование Ла-Манша будет осуществлено в запланированное время (в начале июня) и в полную силу. Он сообщил, что Красная армия в то же время начнет новое наступление, чтобы максимально поддержать англо-американские операции. Поскольку день вторжения приближался, Черчилль забыл свои тревоги и с энтузиазмом благословил перспективу атаки. Только августейший приказ и серьезные протесты министерства обороны и старших военачальников удержали его от непосредственного участия в первой волне наступления. Но, как только передовые отряды захватили небольшую территорию, его больше ничто не сдерживало, и он помчался туда.

Первые срочные бюллетени об успешной высадке союзников во Франции Сталин воспринял с присущей ему официальной сдержанностью: «Мы приветствуем вас и отважных британских и американских воинов и от всей души желаем вам дальнейших успехов». Но 10 июня, встретившись с Гарриманом, только что вернувшимся из Соединенных Штатов, он выразил искреннюю радость. Когда ему показали карту с отмеченными местами высадки союзных войск и территорией, занимаемой ими в настоящее время, он произнес: «История войны никогда не знала столь грандиозной операции. Даже Наполеон не сделал ничего подобного. Гитлер намечал подобную операцию, и с его стороны было глупостью не осуществить ее!»

Это краткая версия его высказываний, приведенная по американской стенограмме беседы. В послании Черчиллю, отправленном им на следующий день, 11 июня, говорится то же самое. Вот это послание: «Совершенно очевидно, что высадка, замышлявшаяся с грандиозным размахом, полностью удалась. Моим коллегам и мне ничего не остается, как только признать, что военная история не знала операции, равной этой по размаху, широте замысла и мастерству исполнения. Хорошо известно, что план Наполеона по пересечению Ла-Манша в свое время бесславно провалился. Истеричный Гитлер, в течение двух лет хваставшийся, что преодолеет Ла-Манш, не смог даже намекнуть на реальность выполнения своей угрозы. Только нашим союзникам удалось с честью осуществить грандиозный план пересечения Ла-Манша. Это событие останется в истории как высочайшее достижение».

При этой же беседе Сталин объяснил, что конкурирующее наступление советских войск немного откладывается, так как на освобождение Крыма и передислокацию войск потребовалось больше времени, чем предполагалось. Однако в тот же день он приказал советским войскам, начавшим наступление против финнов севернее Ленинграда, в течение пятнадцати дней передислоцироваться на другой участок фронта и начать к июлю широкомасштабное наступление по всему фронту. Советские войска действовали в соответствии с этим измененным планом. Сталин не упускал случая, чтобы не обратить внимания на это обстоятельство. Но его постоянно мучили подозрения, которые проявились в замечании, которое он сделал 26 июня во время очередной встречи с Гарриманом. Речь шла о проведении согласованных наступлений, о которых договорились в Тегеране. Сталин сказал, дескать, «кое-кто сомневается в правильности его действий». Гарриман ответил, что ничего подобного он не слышал, более того, высшие лица Америки, которых он назвал, совершенно уверены: наступление советских войск начнется в оговоренные сроки, и потому не спрашивали о его масштабах и направлении удара. Но убедить Маршала было нелегко. Он снова повторил, что, по его мнению, «в некоторых кругах еще сомневаются».

Впечатление Сталина, будто американцы и британцы сомневаются в надежности его обещаний, было ошибочным. Но президент и генерал Маршалл, а вероятно, и остальные побаивались: точно ли выполняют союзники планы, одобренные в Тегеране? Ведь если они высадятся на юге Франции, когда сумеют, русские тоже могут отступить от соглашения и изменить свои планы. Черчилль признавал, что этот фактор может помешать британцам в проведении диверсионных операций.

Однако в дипломатических кругах подозревали, что перенос начала наступления советских войск на более поздний срок вызван политическими причинами. Различные члены правительств в изгнании государств Центральной и Восточной Европы были в этом убеждены. Вопрос сложный, и решение его надо предоставить специалистам, разбирающимся в нем более подробно и профессионально. При тщательном изучении, например, становятся ясны причины прекращения наступления Красной армии в Румынии в начале лета; длительной остановки перед Варшавой, когда польское подполье в этом городе уже было разгромлено (в высшей степени трагическая история, о которой еще будет здесь рассказано); похода войск на Венгрию.

Но это отступление. Повторяю, американские и британские ответственные лица нисколько не сомневались в том, что советское правительство сделает свое дело на востоке, а они свое во Франции. Наступление советских войск радовало и ободряло их, так как приближало долгожданный конец. Об их отношении красноречиво говорит комплимент, который сделал Эйзенхауэр в записке Гарриману от 7 июля по поводу первого успеха нового крупного наступления советских войск: «Я отмечал продвижение Красной армии на карте. Естественно, меня потрясло, с какой скоростью войска преодолевают военную мощь противника. Хотелось бы должным образом выразить маршалу Сталину и его военачальникам мое глубокое восхищение и уважение».

Подводя итоги, скажем, что в этот период совместных крупных наступлений разногласия среди союзников по другим вопросам – границам, контролю над правительствами и судьбе королей – не уменьшили темпа и не изменили курса военного сотрудничества. Но осуществлять это с помощью постоянных консультаций было нелегко.

Гарриман после бесед с президентом, Объединенным советом начальников штабов и Эйзенхауэром 26 июня переговорил со Сталиным о возможном дерзком шаге к более полной координации военных планов и действий. Теперь, когда американские и британские войска вступили на континент, а русские войска приближаются к ним, разве нет необходимости, спрашивал он, установить более тесную связь? Не полезно ли для каждой стороны знать планы и будущую стратегию другой? Сталин согласился, сказав, что для этой связи следует создать консультативную группу. Его, похоже, беспокоила лишь возможность возрастания утечки секретной информации. Опасность, что это может произойти, он обосновывал тем, что американские и британские газетчики пишут статьи ради личной выгоды. Доказывая оправданность своей тревоги, он сослался на появление в прессе его послания к Черчиллю, в котором речь шла о предложениях Европейской консультативной комиссии относительно отношения к немецкой армии. Посол заметил, что подобные утечки касаются только политических вопросов. Что же касается военных вопросов, он утверждал: американский и британский штабы обеспечивают сохранность секретных сведений. Его доказательства оспаривать было трудно: удивление немцев, когда мы внезапно появились в Северной Африке; их неведение, где мы собираемся высадиться во Франции; и то, что мы много раз во время наших боевых действий на Тихом океане заставали японцев врасплох.

Ответ Сталина дал возможность Гарриману доложить президенту, что, по его мнению, Сталин готов установить прямую связь между штабом Красной армии и генералом Эйзенхауэром. Но, добавил он, поскольку Сталин сомневается, сумеем ли мы сохранить секреты, соглашение придется разрабатывать с большой осторожностью. Он рекомендовал использовать в качестве связующего звена генерала Дина, главу американской военной миссии в Москве.

А советские власти постоянно остерегались подвоха или обмана со стороны западных союзников и, как и прежде, полагали, что лучший путь к истине лежит через подозрение. В июле, когда солдаты «Оверлорда» закреплялись в Нормандии, а Красная армия стремительно продвигалась по Белоруссии, советская пресса критиковала низкие темпы наступления во Франции, не принимая во внимание, что на западе немцы могут оказывать не меньшее сопротивление, чем на востоке. Позже, в августе, когда западные войска снялись со своих позиций в Нормандии, высадились на юге Франции и начали стремительно продвигаться на восток и на север, а Красная армия была остановлена перед Варшавой, советские комментарии изменились. Успех западных войск приписывался в основном тому, что немцы были вынуждены сконцентрировать на востоке крупные силы и у них не осталось резервов, чтобы противостоять наступлению на западе. Советские лидеры не собирались позволять своему народу благодарно восхищаться военными действиями союзников.

Фактически, как будет замечено позже, консультации с советскими войсками по поводу планов будущих операций оставались фрагментарными. Объединенный комитет был вынужден принимать решения о своих передвижениях в Европе без согласования с русскими; а те делали то же самое. Еще не подошло время определения точных линий соединения армий.

Единственная оживленная дискуссия о стратегии, обеспечившей успех летней кампании, состоялась между двумя союзниками на Западе. После взятия Рима Черчилль поднял старый вопрос применительно к новым обстоятельствам: «Следует ли нам осуществлять операцию „Энвил“ или выработать новый план?» Он и его советники отстаивали новый, а на самом деле старый план: продолжать широкомасштабное наступление в Италии, пересечь Адриатику и постараться дойти до Вены. Американцы не горели желанием одобрять эти намерения. Но дальнейший рассказ о военных дискуссиях и действиях будет более понятен после обзора политических ситуаций во многих странах, кроме Польши, которые в этот период доставляли хлопоты членам коалиции. Прежде всего расскажем о ситуации во Франции.

Неразрешимые вопросы, касающиеся Франции

Подготавливая и проводя операцию «Оверлорд», союзники столкнулись со многими взаимосвязанными вопросами, касающимися отношений с французскими вооруженными силами, французскими политическими группами и французской нацией. Какую роль в операции освобождения будут играть французские войска и кто будет ими командовать? Следует ли посоветоваться по поводу военных планов с де Голлем, как председателем Французского национального комитета и Консультативной ассамблеи в Алжире, или даже информировать его о них? Как армиям, высадившимся во Франции, устанавливать отношения с местным населением?

Рассказ о том, что было сделано в этой области, станет яснее после краткого перечисления некоторых основных событий, происшедших во Французском национальном комитете и во Франции с тех пор, как мы в последний раз о них упоминали, то есть с конца июня 1943 года.

Правительства трех основных союзников оказались не в состоянии выработать общее отношение к Французскому комитету. Рузвельт по-прежнему отказывался признавать любые публичные заявления, в которых комитет говорил и действовал от имени всего французского народа. Он боялся, что все усиливающееся влияние де Голля может сказаться на наших военных и политических планах. Он твердо решил, по его собственному выражению, «не дать де Голлю въехать во Францию на белом коне» и стать главой правительства. Но государственный секретарь Хэлл в данном вопросе был более осторожен.

Черчилль и Идеи, хотя у них часто возникали разногласия с де Голлем, охотно смирились бы с некоторыми неудобствами ради того, чтобы поднять национальный и боевой дух французов. Но премьер-министра сдерживала мысль, которую он выразил в записке своим коллегам от 13 июля: «Даже если Советская Россия признает де Голля из-за его прежнего заигрывания с коммунистами, мы все же должны оставаться разумными и сверять свой курс с курсом Соединенных Штатов. На самом деле в данном случае было бы важнее не оставлять их в изоляции, что дало бы возможность вместе с Россией работать против них…»

Однако он по-прежнему пытался примирить комитет с американским правительством. Но пока безрезультатно.

На Квебекской конференции 20 августа Хэлл и Идеи поймали себя на том, что постоянно слишком резко выступают по спорному вопросу – включать ли термин «признание» в формулу, определяющую их отношения с Французским комитетом. Идеи потом говорил, что, поскольку дальнейшая отсрочка может принести вред, может быть, каждому из двоих стоит сделать собственное заявление.

Хэлл, если верить его более позднему отчету, ответил, что он очень сожалеет о разногласиях, но «…если британцы смогут их выдержать, то и мы – тоже».

Каждый написал отдельное заявление, ознакомил с ним другого, и 26 августа документы были опубликованы. Заметим, что по мере того, как развивались события, четкие различия между двумя заявлениями переставали казаться такими уж важными.

Напомним, что заявление Советского Союза, отложенное во времени, чтобы оно вышло одновременно с остальными двумя, было более определенным. В нем содержалось решение «…признать Французский комитет национального освобождения представителем государственных интересов Французской Республики и лидером всех французских патриотов, борющихся против гитлеровской тирании, и обменяться с ним полномочными представителями».

В это время (август 1943 года) де Голль и Сталин все чаще использовали друг друга для того, чтобы получить больший вес в управлении делами Франции и Италии. Поступая подобным образом, Москва могла надеяться, что французские коммунисты приобретут влияние как во Французском комитете, так и в оккупированной Франции. Де Голль соглашался сотрудничать с французскими коммунистами как в военных операциях, так и в поддержании порядка во Франции после войны. Хотя де Голль всячески добивался признания Советским Союзом, 26 августа, когда Мэрфи и Макмиллан явились к нему с копиями заявлений своих правительств, он поведал им, что не отрицает большой вклад коммунистов в дело освобождения Франции, но к их послевоенным амбициям относится очень сдержанно и, конечно, не позволит им взять власть во Франции.

С вопросом признания было связано включение комитета, как представителя Франции, в число Объединенных Наций. Хэлл стремился уговорить комитет присоединиться к принципам декларации. Британское и советское правительства его поддерживали. Но де Голля не удовлетворял уровень членства; он хотел быть принятым в качестве полноправного и постоянного члена. Американское правительство было против. Вопрос остался отложенным до конца войны, а пока комитет был признан Временным правительством Франции.

Несмотря на свой неопределенный статус, комитет получил членство в Консультативной комиссии по Италии. С де Голлем не посоветовались ни по условиям перемирия в Италии, ни по решению о принятии военного сотрудничества Италии. Он воспринял это не только как оскорбление, но и как несправедливое пренебрежение прямыми интересами Франции в делах Италии. Президент не желал позволять де Голлю участвовать в военной оккупации Италии; он предполагал, что итальянцев возмутит присутствие французов. Но во время московской конференции в октябре, когда стало ясно: этот новый комитет должен быть консультативным по своему характеру, Французский комитет пригласили вступить в качестве самостоятельного члена. Более глобальный вопрос: следует ли комитету предоставить членство в Европейской консультативной комиссии? – остался нерешенным.

Этой осенью французская политическая жизнь в Северной Африке, по словам Черчилля, «выкристаллизовывалась в будущее зачаточное правительство», а влияние де Голля все возрастало. В сентябре Жиро, не поставив в известность де Голля, взаимодействуя с американцами, провел операцию, в результате которой немцы были изгнаны с Корсики. Это рассердило де Голля и его коллег. В начале октября комитет был реорганизован и его возглавил председатель. обладающий правом вето на все действия. По всей вероятности, эта роль предназначалась де Голлю. Жиро, по-прежнему оставаясь главнокомандующим французских вооруженных сил, должен был начать руководить комитетом, но 8 ноября он подал в отставку, оставшись только на посту главнокомандующего. Надо заметить, что в это время президент потерял веру в его способность противодействовать де Голлю, а Эйзенхауэр – в его способность сплотить французские вооруженные силы.

В тот момент Черчилля и Рузвельта снова отвлекла акция, предпринятая Французским комитетом в Ливане. Там по приказу де Голля было подавлено одобренное союзниками национальное движение за независимость. Из них двоих больше возбужден был Черчилль. Он был готов лишить комитет всяческого покровительства и во взаимодействии с Соединенными Штатами приостановить вооружение французских войск в Северной Африке, если де Голль не вернет власть местному правительству. Отступив перед этой угрозой, комитет начал переговоры о полной независимости с ливанскими и сирийскими лидерами.

В ходе личной беседы между Рузвельтом и Сталиным в Тегеране, состоявшейся 28 ноября, ко времени которой ливанский кризис миновал, стало очевидно отношение всех троих к Франции. Сталин, который до сих пор поддерживал комитет, проникся отношением Рузвельта к де Голлю, но со свойственной ему безжалостностью. Он сказал, что у него сложилось впечатление о нереальности политической деятельности де Голля, потому что он действует так, словно является главой великого государства, тогда как на самом деле Франция сравнительно маленькая страна. Более того, де Голль не представляет французский народ, настоящую Францию, которой, по мнению Сталина, по-прежнему управляет продажная верхушка, которая при власти Петэна помогала Германии и желала ее победы. Поэтому Францию, настоящую Францию следует наказать за ее вредную деятельность и не позволить ей пользоваться благами мира.

Непонятно, была ли враждебность Сталина связана с отношением де Голля к французским коммунистам. Двадцать семь бывших депутатов-коммунистов, освобожденных из тюрьмы, с пылом включились в политическую деятельность в Северной Африке: они вели агитацию среди чернорабочих и крестьян, а также призывали мусульман бороться за равные права с французами. Де Голль предложил коммунистам два портфеля в кабинете министров при условии, что он сам отберет кандидатуры и что они откажутся от собственных политических амбиций в пользу общей и единой политики комитета. Предложение получило отказ. А в это время все коммунистические элементы в Северной Африке развернули кампанию против де Голля, обвиняя его в карьеризме и пренебрежении военными действиями.

Рузвельт мимоходом попытался смягчить приговор Сталина. Он обратил внимание Сталина на набирающую силу французскую военную программу в Северной Африке и на истинную роль, отведенную французским частям в этом регионе. Но он также выразил несогласие с точкой зрения Черчилля, считавшего, что Франция может быть быстро восстановлена, как великая нация; по его, Рузвельта, мнению, для того, чтобы Франция снова стала великой. понадобятся многие годы честной работы всех французов.

Красной нитью в беседе глав государств в Тегеране проходили сомнения относительно права и готовности Франции вновь получить контроль над различными частями своей бывшей империи. особенно Индокитаем: положить ли конец французскому господству или заменить его опекой? Сталин настаивал на том, что Франция не заслуживает возврата Индокитая, а Рузвельт, похоже, соглашался с ним. Сталин подчеркнул свою точку зрения, что Франции нельзя доверять какую-либо стратегически важную территорию вне ее границ. Рузвельт выступал в пользу возможности отдать Новую Каледонию и Дакар под опеку Объединенных Наций. Но окончательное решение так и не было принято.

Военные меры, одобренные главами государств в Тегеране, сделали их сдержанное отношение к Французскому комитету национального освобождения неэффективным во многих отношениях, а идеи о будущем обхождении с Францией и Французской империей маловероятными. Они определились с операциями «Оверлорд» и «Энвил», условия которых неизбежно должны были дать комитету долгожданный шанс стать временным правительством Франции, а также позволить французской нации вновь занять свое место в Европе и вернуть контроль над распавшейся империей. Но это, похоже, не было оценено.

Во всяком случае, Рузвельт противился стремлению комитета стать признанным временным правительством Франции. Он хотел быть уверенным, что французский народ после освобождения страны сам выберет свое правительство. Поэтому он решил, что французские войска, участвующие во вторжении, должны подчиняться приказам Эйзенхауэра. Охотно доверяя французам управление гражданскими делами в их стране, он все-таки хотел, чтобы оно осуществлялось через верховного командующего и французские военные власти, предотвращая тем самым главенствование комитета.

Именно эти идеи учитывались при попытках создать политическую директиву Эйзенхауэру в отношении гражданской администрации. После короткой дискуссии в Москве эту задачу возложили на Европейскую консультативную комиссию. Но британцы вскоре отступились от идеи оставить комитет в стороне. И Эйзенхауэр тоже. В Вашингтоне в январе 1944 года он изо всех сил пытался убедить президента и Объединенный комитет начальников штабов, что подробное рабочее соглашение с комитетом будет полезно, если не жизненно важно для урегулирования некоторых ситуаций, с которыми он столкнется во время вторжения. Но Рузвельт был непреклонен. Он еще считал, что многие французы не подчинятся власти комитета и любая попытка навязать ее вполне может привести к гражданской войне. Его вера в опасность такого поворота событий проявилась в длительном нежелании принять южную зону оккупации в Германии, поскольку при таком распределении наши войска будут зависеть от использования французских портов и коммуникаций, проходящих через Францию.

8 марте Эйзенхауэр потребовал инструкций. Поэтому Рузвельт с одобрения Черчилля выпустил директиву, дающую генералу возможность предложить французам рабочее соглашение. Оно давало верховному командующему решающую власть во Франции и право «окончательного решения, где, когда и как… французские граждане будут осуществлять гражданскую власть». Ему было позволено советоваться с Французским комитетом национального освобождения по вопросам назначения на административные должности. Но у Эйзенхауэра хватило осторожности не признать комитет или любую другую французскую организацию временным правительством Франции.

9 апреля в речи Хэлла, одобренной президентом, неожиданно прозвучало заявление, свидетельствующее о крутом повороте в политике американского правительства: «Поэтому президент и я, с самого начала ясно сознавая необходимость французской гражданской администрации и демократической французской администрации во Франции, согласны предоставить Французскому комитету национального освобождения руководящую роль в установлении закона и порядка под наблюдением союзных командующих».

Черчилль приободрился. Британцы, не желавшие предоставлять Эйзенхауэру свободу в урегулировании важных, по их мнению, политических вопросов, пытались внести поправки в директиву Эйзенхауэра. Они боялись, что из соображений военной необходимости – как докладывал Стеттиниус, находившийся в то время в Лондоне, – он может затеять еще одно «дело Дарлана». Но Рузвельт по-прежнему не хотел ограничивать Эйзенхауэра в сотрудничестве с любой французской демократической группой, которую он сочтет квалифицированной и полезной. А Молотов после долгого молчания заявил, что советское правительство считает действия Эйзенхауэра отвечающими военным требованиям. Американское и британское правительства просто не могли выйти из тупика.

Итак, в конце апреля Эйзенхауэр в отчаянии позволил генералам своего штаба Грассетту и Моргану начать неофициальные переговоры с генералом Кенигом, представлявшим Французский комитет, для выработки соглашений по военным вопросам. Но эти переговоры сорвались из-за обиды на то, что Франции было отказано участвовать во вторжении. Комитет не стал рассматривать вопросы поставок и меры, которые Эйзенхауэр считал существенными; и он не хотел учитывать обстоятельства, с которыми предстояло столкнуться союзникам, идущим с боями от берегов Нормандии через всю Францию. Поэтому случилось так, что ко времени высадки не было ни официального соглашения с комитетом, ни определенной программы ведения гражданских дел во Франции. Военному штабу Эйзенхауэра приходилось каждый день на каждом новом месте определяться и делать то, что он считал уместным. Забегая вперед, скажем, что это получалось неплохо; одновременно американцы узнали, что почти все французы, поднявшись над своими разногласиями и предрассудками, поддерживают де Голля.

Союзники работали в тесном военном сотрудничестве с французскими войсками в Северной Африке и Италии под командованием генерала Леклерка, которые должны были принять участие в планируемой высадке на юге Франции. Но ни характера, ни деталей, ни даты операции «Оверлорд» союзники де Голлю не сообщили. Главной причиной этого была настоятельная необходимость соблюсти секретность. Опыт показал, что любые сведения, и политические, и военные, попадая в окружение де Голля, становились достоянием гласности.

Рузвельт, Черчилль и Объединенный комитет договорились пригласить де Голля в Лондон за день до начала высадки войск.

Здесь предполагалось ознакомить его с планом наступления и убедить обратиться к французскому народу с рекомендацией встретить союзные войска как освободителей. До последнего момента было неизвестно, приедет он или нет. Черчилль докладывал об этом Рузвельту как раз перед тем, как самолет де Голля появился над берегами Британии: «Комитет де Голля подавляющим большинством решил, что он должен принять мое приглашение и приехать сюда. Он увиливал от ответа, но Массильи и кое-кто еще пригрозили подать в отставку, если он этого не сделает. Мы ожидаем его за день до вторжения. Если он приедет, Эйзенхауэр на полчаса встретится с ним и объяснит ему военное положение. Я вернусь в Лондон в ночь перед вторжением [назначенным тогда на утро 5 июня]. Я не думаю, что на де Голля можно сильно повлиять, но все же надеюсь, что слово „руководство“, которое, как я вам говорил, одобрено в речи Хэлла [произнесенной 9 апреля], сослужит свою службу».

Позже Черчилль так часто и много рассказывал о трудных отношениях с де Голлем, что это легко себе представить.

Черчилль объяснил де Голлю, что его попросили приехать потому, что история обеих стран требует, чтобы британцы и американцы осуществили освобождение Франции только после предупреждения французов о своих намерениях. Де Голль рассвирепел. Он отказался принять участие во вторжении, если ему не предоставят права сообщаться с Алжиром под его собственным шифром, на что Черчилль согласился с условием, что де Голль не будет передавать никакой информации об «Оверлорде». До второй половины дня 6 июня де Голль отказывался вещать на Францию из-за непризнания временного правительства и запретил французским офицерам связи вместе с командованием «Оверлорда» участвовать в высадке во Францию. Но после того как Черчилль рассказал ему о своих планах, подчеркнув весь их размах, он воодушевился и согласился, как только начнется операция, передать французскому народу специальное краткое заявление, ни словом не упомянув об американцах; а также позволить некоторым офицерам связи участвовать в операции.

После их беседы Черчилль убедил де Голля встретиться с Эйзенхауэром, который более подробно рассказал ему о планах «Оверлорда». Когда войска начали переправляться через Ла-Манш, де Голль выступил по радио с обращением к гражданам Франции, внушившим его соотечественникам энтузиазм и веру в скорое спасение, и призвал их сделать все возможное для приближения долгожданного триумфа: «Франция, захваченная в течение четырех лет, но не побежденная, готова принять участие в борьбе. Для ее сыновей, кем бы они ни были и где бы они ни находились, простым и священным долгом является борьба всеми доступными им средствами».

С этого момента повествование о постепенном сближении американских властей с де Голлем и его группой должно ускориться, чтобы уступить место другим, длительным событиям в жизни коалиции. В течение той недели, когда осуществлялась высадка, Маршалл, Арнольд и Кинг, пристально наблюдавшие за ходом «Оверлорда», уговаривали президента облегчить Эйзенхауэру задачу общения с французами. Стимсон, несмотря на стойкое недоверие к де Голлю, также пытался убедить президента временно признать комитет. 14 июня он кратко записал в своем дневнике, что потерпел поражение, потому что президент «…считает, что де Голль будет сломлен и британские сторонники де Голля будут сбиты с толку ходом событий».

Кто дезинформировал президента? Не французские военные. Они докладывали, что средний француз считает де Голля «естественным и неизбежным лидером свободной Франции».

Обращение к Консультативной ассамблее в Алжире от 26 июня де Голль дополнил заверением своих соратников, что генерал Кениг, как командующий французскими войсками под началом Эйзенхауэра, имеет тот же статус и право обращения за помощью к французской национальной власти с разрешения Эйзенхауэра, «…в которого французское правительство и народ полностью верят как в человека, победоносно проводящего военные операции». Этот комплимент был полезной прелюдией к предстоящему визиту в Вашингтон. Так гражданские и военные члены комитета во Франции сотрудничали с американцами и британцами.

Визит де Голля в Вашингтон, начавшийся 6 июля, явился решительным шагом в продвижении к участию Франции в кампании на западе. И Хэлл, и Рузвельт нашли генерала более приятным и разумным, чем они ожидали. Он покорил президента искренностью заверений в том, что не намерен навязывать Франции себя и свой комитет в качестве будущего правительства. 11 июля Рузвельт сообщил прессе, что американское правительство приняло решение считать Комитет национального освобождения «доминирующей» политической властью Франции до тех пор, пока не будут проведены выборы, которые определят волю французского народа. Де Голль, находившийся в Оттаве на обратном пути в Алжир, был удовлетворен. Но он ясно дал понять, что он и комитет на правах признанного правительства собираются добиваться для Франции всех прав великой нации.

Новые дружеские связи были упрочены 25 августа, когда войска де Голля получили возможность сделать стремительный рывок и триумфально вступить в Париж, а также когда на следующий день, более чем через два месяца после высадки союзников в Нормандии, Эйзенхауэр направил письмо генералу Кенигу, в котором привел соглашение по гражданским делам, достигнутое комитетом и американским правительством. Первая же фраза письма Эйзенхауэра ясно давала понять о свершившемся признании комитета: «Мне позволено иметь дело с Французским комитетом национального освобождения, как с реальной властью во Франции, которая примет на себя руководство и ответственность за управление в освобожденных регионах Франции». Соглашение подписали британский и французский министры иностранных дел.

Но Франции еще некоторое время не хватало напористости. Требование оружия для дополнительных дивизий, кроме восьми уже оснащенных, не получило поддержки со стороны Объединенного комитета начальников штабов, как и попытка достать технику для переброски французских оперативных групп на Дальний Восток с целью возвращения Индокитая. Франция по-прежнему собиралась найти путь возвращения в круг великих держав.

ВОСЬМОЙ ПЕРИОД

Лето и осень 1944 года: форсирование Ла-Манша осуществлено, но коалиция занята политическим вопросами в странах, расположенных в зоне европейского театра военных действий

Политические волнения в странах, расположенных в зоне европейского театра военных действий; лето 1944 года

Каждая страна, расположенная в зоне театра военных действий в Европе, представляла проблему, служащую проверкой для единства коалиции. Все эти страны захлестнули волны войны, но каждая на ее гребнях занимала свою позицию. В Италии ситуация развивалась в трех различных плоскостях: в некоторых отношениях она оставалась бывшим членом стран Оси, связанной с ними определенными условиями, с другой стороны, она была соратником в войне против Германии. И одновременно она являлась ареной спора среди итальянцев о методах управления и форме правительства.

После подписания в Москве в октябре 1943 года соглашения о распределении зон контроля над Италией и одобрения совместного заявления о политике, которая будет там проводиться, все полагали решенным вопрос о том, какую роль будет играть Советский Союз в управлении делами этой страны. Но в действительности все было не так.

10 ноября Эйзенхауэр официально сообщил об учреждении Контрольной комиссии. Как было оговорено в директиве, полученной им от Объединенного комитета, эта комиссия должна:

1) проводить в жизнь условия капитуляции и следить за их исполнением;

2) гарантировать, чтобы итальянское правительство действовало в соответствии с военными нуждами союзников.

В публичном сообщении объяснялось, что это должен быть орган, «…посредством которого осуществляются отношения между Объединенными Нациями и итальянским правительством». Вся связь главнокомандующего с Контрольной комиссией по политическим вопросам должна проходить через Объединенный комитет. Все должности в штабе должны быть поровну распределены между американцами и британцами. Сэр Генри Мейтленд Уилсон, новый главнокомандующий войск средиземноморского театра военных действий, впоследствии был назначен председателем.

Одновременно были предприняты шаги к образованию Консультативной комиссии. 24 ноября Вышинский, оправившись от болезни, прибыл в Алжир и в окружении многочисленного штата энергично и с интересом приступил к своим обязанностям советского представителя. Возможности взаимодействия членов этой комиссии еще обсуждались британским и американским правительствами, но все единодушно считали, что ее следует создавать как организацию. которая будет проводить в жизнь условия капитуляции и консультировать по общеполитическим вопросам союзного главнокомандующего, как председателя Контрольной комиссии. Все полагали, что Консультативная комиссия должна действовать как единое целое и ее члены не должны сообщаться с итальянским правительством поодиночке.

Сразу же стало очевидно: у Вышинского свои соображения по всем этим и связанным с ними вопросам. Несмотря на дискуссию во время московской конференции, он придерживался концепции, что члены комиссии должны обладать правом совещательного голоса – то есть определять политику и функции Контрольной комиссии. Это выяснилось в ходе дальнейших утомительных дискуссий, рассказ о которых надо предоставить специалистам, изучающим этот эпизод. отнюдь не способствовавший нашему сближению. В конце концов советское правительство сочло целесообразным признать, что оно не должно вмешиваться в дела западного театра военных действий, как бы ему этого ни хотелось.

Не было общего мнения и по вопросу о значимости мест в Контрольной комиссии для советских представителей. Вышинский, имевший слабое представление о ее структуре, предполагал, что наиболее важные посты предназначены для двух высокопоставленных советских офицеров, приехавших с ним. После длительных дебатов договорились назначить советского и французского представителей заместителями начальника штаба и заместителями председателя комиссии. Но никто не знал определенно, каков их статус. Молотов уже давно поднимал вопрос, не следует ли советским членам штаба предоставить более важную роль в работе комиссии.

И вдруг, повинуясь внезапному порыву, советское правительство стало стремиться к независимости от Контрольной комиссии. Едва Вышинский занял свое место в Консультативном совете, он заявил Бадольо, что его правительство желает скорейшего освобождения Италии и стремится установить отношения с итальянским правительством. Бадольо рассказывает, что немедленно передал содержание этого разговора генералу Джойсу, заместителю председателя и действующему руководителю комиссии. (Генерал Джойс пригласил Бадольо поехать вместе с ним на первую встречу Консультативного совета после того, как он переехал из Северной Африки в Неаполь.)

Американцы и британцы были поражены заявлением Вышинского.

Вскоре Вышинский был отозван в Москву для более важной работы. В начале марта его заместитель в Консультативном совете Богомолов встретился с Бадольо. Напомнив ему о беседе с Вышинским, он спросил премьер-министра, готов ли он письменно потребовать от советского правительства аккредитовать в Италии советского представителя и принять представителя итальянского правительства в Москве. Бадольо согласился, и советское правительство спешно уступило его требованию.

Американский и британский послы в Москве заявили протест. В ответ на их претензии, что эта акция была предпринята без предварительной консультации, Молотов и Вышинский ответили, что советскому представителю в Консультативном совете было дано указание уведомить совет о намерениях Советского Союза. Они считали, что их указание выполнено. 14 марта советское правительство сообщило о заключении соглашения об обмене дипломатическими представителями.

Последовала длительная переписка. Союзные войска по-прежнему вели в Италии тяжелые бои. И страна, как бывший враг, по условиям перемирия, одобренным Советским Союзом, была обязана подчиняться приказам главнокомандующего. В этих обстоятельствах действия Советского Союза были признаны своевольными и вредными. Государственный департамент согласился с мнением Гарримана, высказанным 16 марта: «Если позволить советскому правительству безнаказанно заниматься подобными неблаговидными делами, наносящими удар по духу сотрудничества, это будет приглашением повторить их». Из замечания посла к этому посланию отчетливо видно, насколько со времен Тегерана пошатнулась его вера в искренность стремления Советского Союза к сотрудничеству: «Когда Советам не нравятся наши предложения, они, не колеблясь, становятся с нами резкими. Ведь если сейчас мы не проявим твердость по каждому из подобных инцидентов, Советский Союз, вполне возможно, будет проводить политику всеобщего запугивания». Хэлл разрешил Гарриману дать понять Москве, что мы считаем этот факт прискорбным, угрожающим единству коалиции и вере в надежность московских соглашений.

В своем ответе от 19 марта Молотов энергично защищал действия советского правительства на том основании, что ему необходимо заботиться о своих интересах в Италии и изменить неравное по сравнению с американцами и британцами положение советского правительства в отношениях с итальянскими властями. Он ссылался на то, что ни московские, ни тегеранские соглашения не запрещают напрямую обращаться к итальянскому правительству.

Тогда американское и британское правительства обрушились на Бадольо. Его обвинили в том, что он действует за их спинами, не имея права заключать какие-либо соглашения с иностранными правительствами без согласия на то Контрольной комиссии. Впрочем, в своей книге Бадольо игнорировал упоминание об ограничениях, навязанных Италии соглашением о перемирии, и настаивал, что не мог отказаться от предложения, которое, по его мнению, полностью соответствует интересам Италии. Союзный главнокомандующий направил ему письмо, в котором решительно заявил: итальянское правительство не может вступать в дипломатические отношения с какой-либо державой, союзнической или нейтральной, и что из соображений военной безопасности все связи должны осуществляться через Контрольную комиссию. Бадольо возразил, что условия перемирия связывают итальянское правительство по рукам и ногам. Текст письма Бадольо опубликован. В нем он горько жалуется на меры контроля, применяемые к Италии Контрольной комиссией, и настаивает, что условия перемирия должны быть пересмотрены как устаревшие и не соответствующие духу союзничества.

Американское и британское правительства не считали действия русских и итальянцев оправданными, но в конце концов разрешили им обменяться дипломатическими представителями. О назначениях было объявлено 4 апреля, и почти тотчас же американское и британское правительства обменялись с Италией своими дипломатическими представителями. Каждый был официально назван «прямым представителем».

От Америки был назначен Александр Керк, от Британии – сэр Ноэль Чарльз.

Причины, по которым сдались американское и британское правительства, были различными. Именно тогда обострялись разногласия из-за Польши, и раскрывать свои карты перед советским правительством они не хотели. Вполне вероятно, они пришли к заключению, что этот шаг не имеет большого значения, пока контроль осуществляет союзный главнокомандующий. А может быть, на них повлияла дружная, рука об руку, работа в Консультативном совете советского, американского и британского представителей. Можно добавить, что, по иронии судьбы, Бадольо вскоре начал жаловаться американцам и британцам на присланного советского представителя Костылева как доставляющего ему «хлопоты».

Несмотря на эту борьбу за возможность влиять на события в Италии, советское правительство в то время, о котором мы рассказываем, действовало в соответствии с развитием политической ситуации в этой стране. О консультациях по данному вопросу внутри коалиции следует рассказать особо.

Переговоры между Бадольо и лидерами политических партий в конце октября 1944 года по вопросу отречения короля потерпели неудачу. Он имел дело с кабинетом, не имеющим никакой политической ориентации. Но когда стало ясно, что немцы собираются занять длительную и ожесточенную оборону южнее Рима, требования об изменениях в правительстве зазвучали громче. Черчилль и министерство обороны изо всех сил сдерживали ярость. Это было вызвано отчасти памятью о помощи, оказанной Бадольо и королем (флот); отчасти позицией, выраженной премьер-министром президенту 6 ноября: «Разумеется, мы должны держаться за то, что имеем, пока не будем уверены, что можем получить что-нибудь получше, а это можно гарантировать только тогда, когда Рим станет нашим».

Рузвельт, хоть и неохотно, поддержал Черчилля. Он согласился, что союз Бадольо и короля еще какое-то время может просуществовать, невзирая на принципы, одобренные в Москве. Советские власти были столь же терпеливы.

В конце января 1944 года, после высадки в Анцио, Хэлл попытался ускорить изменения – реорганизацию правительства и отречение короля. Но Черчилль и его коллеги решительно возражали. Обстоятельства работали на них; медленные темпы наступления союзников не требовали срочного решения этого вопроса, да и осторожность в таком деле была нелишней. Поэтому президент снова уступил, несмотря на ворчание Хэлла.

Как бы то ни было, исполнительный комитет, организованный оставшимися членами шести итальянских антифашистских партий, продолжал действовать самостоятельно. Эта команда разработала программу и хотела заручиться поддержкой американцев, чтобы начать претворять ее в жизнь. Представленная на рассмотрение в середине февраля программа призывала к отречению короля, что означало конец Савойской династии. Однако просочились слухи о том, что, если король отречется только в пользу наследного принца, чья деятельность будет находиться под контролем, это на время удовлетворит команду. Правительство коалиционных партий должно было унаследовать власть от Бадольо и действовать до тех пор, пока по всей Италии не пройдут всеобщие выборы. Левые партии проводили забастовки и демонстрации с целью привлечения внимания к своим предложениям. Новый главнокомандующий союзных войск на Средиземном море генерал Уилсон, а также американский и британский политические советники настаивали на принятии программы. Американцы были готовы претворять ее в жизнь. Но тут воспротивился Черчилль, и Рузвельт в очередной раз ему уступил.

На этот раз Черчилль не связывал грядущие изменения с инициативой Советского Союза в установлении прямых дипломатических отношений с правительством Бадольо.

Наряду с действием многих политических групп в стране было разрешено коммунистическое движение. На уличных и фабричных собраниях выступали его лидеры, вернувшиеся из подполья, тюрем и ссылок. Его бывший глава, Тольятти, член Коминтерна, в конце марта приехал из Москвы и тотчас же оживил работу коммунистов и изменил их тактику. Коммунисты предварительно объединились с остальными политическими партиями в требовании политических изменений и отречения короля. Но вскоре после своего возвращения Тольятти призвал членов своей и других партий сотрудничать с правительством Бадольо до создания правительства, где будут представлены крупные массовые политические партии, отложить рассмотрение вопроса об отречении короля и бросить все силы на борьбу с немцами.

В конце концов, американское правительство было вынуждено изменить свои планы. Видя, что все время находятся причины, оттягивающие срок уничтожения фашизма – одной из задач, ради которой США вступили в войну, – оно теряло терпение. Оно попыталось через Консультативный совет произвести преобразование правительства Бадольо и склонить короля к отречению. Британское правительство наконец уступило. Оно согласилось сказать королю, что ему пора оставить трон. Британский представитель в Консультативном совете подписал резолюцию, в которой совет заявил, что будет приветствовать, если Бадольо сформирует новое правительство, в котором будут представлены все партии.

Мэрфи – американский представитель в Консультативном совете и политический советник Эйзенхауэра – 11 апреля встретился с королем и потребовал немедленного отречения от престола. Король не согласился. Самое большее, на что его удалось уговорить, – сообщить народу, что после взятия союзниками Рима он удалится от дел, назначив своего сына, принца Пьемонта, генерал-лейтенантом королевских войск. Поскольку американское правительство не надеялось на решение британцами этого вопроса силовым путем, оно согласилось на такой компромисс, прекрасно понимая, что окончательная судьба монархии будет решена плебисцитом после войны. На следующий день, 12 апреля, король подписал королевский указ и сделал сообщение. Вскоре комитет итальянских партий, претворяя в жизнь решение Консультативного совета, принял решение войти в новое правительство, главой которого останется Бадольо, но которое будет в основном состоять из его представителей. Это было 16 апреля, а 17 апреля на пресс-конференции в Москве Вышинский одобрил недавнее решение Консультативного совета, сказав, что оно выражает общую точку зрения союзников и является шагом вперед в решении политических проблем Италии.

Новое правительство приступило к своим обязанностям 24 апреля. Среди главных фигур новой администрации были Бенедетто Корчи, граф Сфорца (против кандидатуры которого возражал Черчилль) и Тольятти, лидер коммунистов. Все они были министрами без портфелей.

Предвидение Черчилля вскоре сбылось. Бадольо от имени нового правительства настойчиво требовал признания Италии союзником. Согласие на это почти наверняка давало Италии право требовать применения к ней условий перемирия и сохранения целостности итальянской территории. Такой поворот событий мог бы вызвать недовольство Югославии, Греции и Франции. Предвидя это, британское правительство всячески противилось каким-либо изменениям, с чем согласились и американцы.

Пока новое правительство занималось делами разграбленной и разрушенной Италии, союзные войска наконец овладели Римом, тем самым увеличив территорию Италии, свободную от немцев. За день до взятия Рима, 5 июня, король выполнил свое обещание и передал трон принцу Гумберту, генерал-лейтенанту королевских войск. Лидеры итальянских политических партий в Риме тотчас же сделали попытку сместить Бадольо. Пока американское и британское правительство решали, следует ли допускать это, дело было сделано. Итальянские политические деятели просто отказались служить под руководством Бадольо. Без советов с союзниками они сформировали новое правительство во главе с Бономи, а министром иностранных дел стал граф Сфорца. Черчилль был обеспокоен отстранением Бадольо в пользу «этой группы пожилых и голодных политиков», но не мог этому воспрепятствовать. Новый кабинет торжественно обещал принять на себя обязательства, взятые правительством Бадольо. в том числе условия капитуляции и отсрочку решения о судьбе монархии до окончания войны в Италии. До поры до времени спорные вопросы, касающиеся Италии, союзниками не обсуждались.

Политические волнения в странах, расположенных в зоне европейского театра военных действий; лето 1944 года (продолжение)

В то самое время, когда был взят Рим и началась операция «Оверлорд», возродились надежды на достижение мирных и взаимно приемлемых решений по управлению Югославией.

Напомним, что во время конференции министров иностранных дел в Москве попытка заручиться поддержкой Советского Союза в деле объединения политических групп Италии ни к чему не привела. Месяц спустя, пока работала конференция в Тегеране, Тито созвал политический конгресс. Он учредил временное правительство, в котором коммунисты, пусть и в меньшинстве, стали правящей элитой. Оно требовало права представлять Югославию, не признавало власть короля и его правительства в изгнании и запретило королю возвращаться после освобождения страны. Все это, а также слухи об интригах с Советским Союзом, толкнуло Черчилля на новую попытку убедить Сталина в последующем соблюдении его интересов. Эти действия Черчилля, должно быть, были вызваны заявлением Бенеша, сделанным им в Москве в декабре. Он передавал слова Сталина о поддержке им идеи Югославской федерации: хотя ему не нравится теперешнее правительство короля, он не питает к королю никакой личной неприязни; он симпатизирует Тито. но, как человек широких взглядов, не будет вмешиваться во внутреннюю политику страны.

Британское правительство продолжало изо всех сил устранять препятствия на пути установления соглашений между группами Сопротивления, британским правительством и королевским правительством в изгнании. Оно усилило помощь партизанам Тито. А так как четники Михайловича больше не проявляли желания сражаться с немцами, оно отказало им в помощи и отозвало британские миссии, действующие на их территории. Теперь Черчилль стал отзываться о Михайловиче как о «камне на шее маленького короля…».

30 декабря Черчилль написал Идену: «Сейчас нет никакой возможности заставить Тито принять короля Петера, как quid pro quo для того, чтобы не принять Михайловича. Когда Михайлович уйдет, шансы короля улучшатся, и мы сможем защищать это дело в штабе Тито».

Черчилль уговаривал короля освободить Михайловича от должности военного министра в королевском правительстве. Одновременно британские офицеры связи, приближенные к Тито, добивались компромисса и союза с королевским правительством, чтобы привлечь в свои ряды югославов, особенно сербов, преданных королю.

В течение первых месяцев 1944 года, пока британское правительство применяло эту тактику, войска Тито превратились в сильную армию, привлекающую в свои ряды все больше и больше людей. «Запятнанное», как назвал его Черчилль, королевское правительство в изгнании, напротив, начало разлагаться. В марте король с премьер-министром вернулись в Лондон, оставив остальных членов кабинета в Каире. К 1 апреля Черчилль начал бояться, что, если в ближайшее время правительство не начнет действовать, будет упущен последний шанс. В письме к Идену он выразил мнение, что решение неизменно, и добавил: «Обсуждая эти вопросы в Каире, мы видели проникновение грандиозной русской миссии в штаб Тито, и у нас не остается сомнений, что русские будут стремиться к созданию коммунистической Югославии, управляемой Тито, и откажутся от всех альтернатив как от „недемократичных“».

Однако советское правительство на каждом шагу повторяло о своей поддержке Тито на проходящих переговорах и позволило британцам взять на себя лидирующую роль.

Молодой король наконец с грустью понял, что ему лучше последовать совету британцев. Он согласился на формирование нового правительства, в которое не войдет Михайлович. Шубашич, бывший губернатор Хорватии, член крестьянской партии, придерживающийся умеренных взглядов, был назначен премьер-министром. В письме к Тито Черчилль писал: «Будет очень жаль, если Вы поспешите публично отказаться от них… Битва в Италии идет успешно. Генерал Уилсон заверяет меня в своей решимости оказывать Вам всемерную помощь. Поэтому я чувствую себя вправе просить Вас воздержаться от каких-либо высказываний против этих событий, по крайней мере до тех пор, пока мы не сможем обменяться телеграммами по этому вопросу».

В послании от 24 мая он объяснил Тито: «По моему представлению, этому правительству следует на некоторое время затаиться и предоставить событиям идти своим путем». Из краткой фразы, которой он закончил послание, видно, как непринужденно и весело он обращался к югославскому партизанскому лидеру: «Передайте привет Рэндольфу (сыну Черчилля), если он покажется на вашем горизонте. Маклин (глава британской миссии у Тито) скоро вернется. Я бы и сам хотел приехать, но я слишком стар и тяжел, чтобы прыгать с парашютом!»

Премьер-министру был не чужд вкус к приключениям, но он был вынужден выполнять менее напряженные, но не менее утомительные обязанности, от которых все же сумел отвлечься, совершив путешествие в Нормандию, правда без парашюта, чтобы проследить за выполнением операции «Оверлорд».

В конце мая произошел эпизод, когда союзники буквально спасли Тито. Мощное наступление немцев отбросило его отряды от берега далеко к горам. Он обратился за помощью к союзному командующему на Средиземном море и получил ее. Британские и американские бомбардировщики бомбили сосредоточения немецких войск и транспорт, защищая партизан Тито от воздушных атак немцев. В результате немецких атак, в том числе и авиационных, был разгромлен штаб Тито, а его отряды отброшены к Боснийским горам. Ему со своим штабом, а также британскими и советскими офицерами связи удалось прорваться сквозь немецкий фронт к партизанскому аэродрому, где их уже ждали союзнические самолеты. Выбрав один из советских самолетов, он улетел в Бари, а оттуда на британском истребителе на остров Вис в Адриатическом море, где образовал свой новый штаб.

Похоже, он не считал этот акт спасения причиной для изменения своих политических целей. Но вполне возможно, его отношение к договору с правительством в изгнании, защитником которого по-прежнему выступало британское правительство, изменилось в лучшую сторону. В июне было подписано соглашение между Тито и Шубашичем, согласно которому сторонникам Тито предоставлялись руководящие посты в новом королевском правительстве в обмен на его обещание сотрудничать с ним. Но рассказ об этом событии еще впереди.

В Греции также, в значительной степени благодаря гибкой и дерзкой политике британцев, появился шанс на последовательное урегулирование внутренних противоречий.

Когда итальянцы в Греции капитулировали, большая часть их снаряжения досталась коммунистическим группам Сопротивления. Это нарушило равновесие между двумя главными фракциями и дало коммунистам военное преимущество и шанс занять доминирующее политическое положение. Черчилль с коллегами пришли к заключению, что для спасения ситуации необходим поворот в политике. Они решили: самый лучший способ обеспечить внутреннюю стабильность – уговорить короля согласиться сделать регентом какого-нибудь уважаемого человека, который бы взял в свои руки власть после освобождения. Временным регентом предполагалось сделать Дамаскиноса, архиепископа Афин. Но тот отказался.

Шаткое перемирие, достигнутое в феврале между группами Сопротивления, вскоре нарушилось. Когда в начале марта перспектива ухода немцев казалась уже не столь далекой, коммунистически настроенные элементы учредили Комитет национального освобождения, представляющий прямую угрозу королевскому правительству и его приверженцам. Их поддерживали греческая армия и морские части, находящиеся в Египте. В конце месяца они пытались насильственным путем сместить премьер-министра. Черчилль бросился подавлять этот мятеж. В его послании от 9 апреля Липеру, британскому послу в греческом правительстве в Каире, описывается принцип, который он был готов защищать до тех пор, пока не найдутся люди с разумными политическими принципами и не возьмут на себя управление Грецией: «Наши отношения установлены с законно созданным правительством Греции, возглавляемым королем, которое является союзником Британии и не может быть смещено в угоду моментальному всплеску аппетита амбициозных ничтожеств-эмигрантов».

Но продолжил он так: «Король является слугой своих подданных. Он не претендует на то, чтобы управлять ими. Он беспрекословно подчинится мнению народа, как только будут восстановлены нормальные условия… Когда уйдут немецкие захватчики, Греция сможет стать республикой или монархией, как захочет народ. Тогда почему греки не могут питать ненависть к общему врагу?..»

Пока подавляли этот мятеж, король Греции, подталкиваемый британским правительством, объявил, что в его правительстве произойдут изменения. Папандреу, лидера социал-демократической партии Греции, пригласили на пост премьер-министра нового правительства, которое должно было быть представительным. После заседаний, на которых кипели типичные для Греции политические споры. различные группы согласились войти в его состав и объединиться в борьбе против немцев. Но, забегая вперед, скажем, что многопартийное правительство в конце концов было создано только в начале сентября, когда в кабинет вошли шесть членов левых партий. Ему не суждена была долгая жизнь.

Во время всех этих событий Рузвельт дал Черчиллю полную свободу действий в улаживании ссор в Греции. Когда они, казалось, были улажены, он выразил удовлетворение. Черчилль очень старался все время держать советское правительство в курсе дел, но Сталин оставался в стороне. Позже Черчилль рассказывал: «Советское правительство ограничилось критикой наших действий, а когда 5 мая в Москве России было сделано формальное предложение о сотрудничестве в делах Греции, нам ответили, что присоединяться к каким-либо публичным заявлениям по политическому положению в Греции было бы ошибочно».

Видя пассивность Советского Союза, сторонники Черчилля еще решительнее склоняли коммунистов к временному сотрудничеству.

Одной опасностью меньше, коммунистический беспорядок не будет превалировать, с облегчением думал Черчилль. Ведь эта страна была и дорога сердцам британцев, и жизненно важна для их влияния на Средиземном море. Нетрудно понять, почему успешное разрешение беспорядков в Греции породило убеждение в том, что соглашение о разделении ответственности между союзниками стоит больше, нежели какое-нибудь неубедительное обещание решать подобные ситуации только на основе совместного соглашения.

В период, предшествующий началу операции «Оверлорд», члены коалиции вели тайные дискуссии относительно капитуляции двух немецких сателлитов, Румынии и Болгарии. Эти страны находились в обширной области наступления Красной армии, и советское правительство считало себя вправе принимать окончательные решения.

В марте 1944 года, когда Красная армия приближалась к границе Румынии, эмиссары возобновили попытку окольным образом заключить договор о капитуляции. Князь Стирби, бывший высокопоставленный придворный, хорошо известный в Британии, был послан основными оппозиционными партиями в Каир, но, вероятно, с ведома правительства. Но едва начались тайные переговоры, Гитлер пригласил к себе премьер-министра, маршала Иона Антонеску. Слухи об этом вызове через нейтральные каналы дошли до британского правительства, как и сведения о том, что, предвидя решения, которые ему придется принять, Антонеску считает важным знать, что сделают западные союзники для того, чтобы защитить Румынию от наступления Советского Союза. В ответе, полученном 22 марта, прозвучали резкое предостережение против встречи с нацистами, совет капитулировать перед тремя великими державами и не противиться русским войскам и заявление, что условия, которые будут навязаны Румынии, в значительной степени определятся степенью ее вклада в разгром Германии. Но премьер-министр отправился к Гитлеру, еще не получив этого резкого предписания. Он не принял никаких новых обязательств по отношению к Германии, но румынские дивизии продолжали сражаться против русских.

Красная армия собиралась пересечь границу, проходящую по реке Прут, и в нескольких местах войти в Румынию – впервые с тех пор, как Гитлер вторгся на территорию за оспариваемыми границами Советского Союза. Следовательно, советское правительство взяло инициативу в свои руки. 1 апреля оно сообщило британскому и американскому правительствам, что собирается выпустить заявление, информирующее румын о своих намерениях. Оно подтверждало планы Советского Союза вернуть провинции Бессарабию и Буковину, но полное отсутствие притязаний на остальную территорию Румынии. Советское правительство также заявило, что не собирается изменять существующую общественную систему Румынии. И американское, и британское правительство сочли это признание ценным и своевременным и публично одобрили его.

Тогда советское правительство продолжило формулировать условия перемирия, которые оно намеревалось применить к Румынии. Они были довольно мягкими. Румынским войскам предлагалось или капитулировать перед Красной армией, или присоединиться к борьбе Красной армии против немцев. В качестве компенсации за провинции, которые Румыния уступит Советскому Союзу, от Венгрии ей вернется большая часть Трансильвании. Обычная компенсация военного ущерба. Советское правительство не станет настаивать на постоянной военной оккупации Румынии, но потребует лишь, чтобы советским и союзным войскам было позволено свободно передвигаться по стране, насколько это будет необходимо для военных операций. Британское и американское правительство сочли эти условия приемлемыми. Но Черчилль также предложил, чтобы союзникам было позволено участвовать в дискуссиях по политическим вопросам. Идея была с удовольствием принята. Поэтому еще до середины апреля три основных союзника пришли к соглашению об условиях капитуляции Румынии. 12 апреля эти предложения о перемирии были переданы в Каире Стирби. Но ответ оказался двусмысленным. Румынские части, хорошо обученные и вооруженные, ожесточенно и умело продолжали сражаться против советских войск в Крыму. Советское правительство рассталось как с «несбыточной мечтой» (именно эти слова Молотов использовал 25 апреля в беседе с Гарриманом) с мыслью, будто за капитуляцией в Румынии последует мятеж.

После этого театр военных действий на несколько месяцев стабилизировался, так как Советский Союз готовил наступления севернее, во взаимодействии с операцией «Оверлорд». Румынское правительство не видело никаких шансов разобщить союзников и тем самым добиться более приемлемых условий, а также увлечь британское и американское правительства перспективой защищать Румынию от двух опасностей, которые она на себя навлекла: репрессий со стороны немцев и советского диктата. Король и оппозиция пытались подготовить летом переворот в Румынии и принятие апрельских условий. Но союзники ждали, пока события сделают повиновение неизбежным. До августа никаких решающих событий не произошло.

Болгария тоже не желала капитулировать. Сражаясь на стороне Германии, она не стала все же воевать против Советского Союза. Но болгарские войска помогали немцам контролировать Балканы и удерживали турок от присоединения к союзникам. В конце 1943 года София и другие болгарские города подверглись жестоким американским и британским бомбардировкам в качестве побуждающего мотива к капитуляции. Когда их попросили остановиться, союзники заявили болгарскому правительству, что если оно хочет спастись, то лучше послать секретную миссию в Каир или на Кипр и там обсудить условия.

В последующие месяцы все гадали, станет ли Болгария стремиться к капитуляции, если будет заранее знать цену этого акта. Но в марте советское правительство воспрепятствовало формулированию условий перемирия на том основании, что вопрос не срочный, а ситуация еще не так уж благоприятна. Части Красной армии находились еще достаточно далеко от Болгарии, и, вероятно, советское правительство полагало, что, когда они подойдут ближе, оно будет в состоянии дать более авторитетный совет союзникам, как поступить с этой страной.

Тем членам болгарского правительства, которые хотели отмежеваться от немцев, всячески препятствовали. Болгарские войска продолжали поддерживать Германию. В ответ на протесты Советского Союза, что подобное поведение несовместимо с нормальными отношениями и совершенно недопустимо, болгарское правительство не извинилось перед Москвой и не привело никаких оправданий. Вот конец его ответа советскому правительству от 24 апреля: «В заключение болгарское правительство считает необходимым еще раз заявить, что оно никоим образом не изменило своих отношений с Советским Союзом по сравнению с теми отношениями, которые были 1 марта 1941 года, когда Болгария присоединилась к трехстороннему договору, а Советский Союз и Германия были связаны другим договором».

Ситуация оставалась неясной до осени, когда Красная армия уже подошла к границам и угрожала вступить на территорию страны.

Идея разделения зон ответственности в малых странах Центральной Европы

Опыт показывал, как сложно применять правило всеобщего согласия к каждой из этих нестабильных ситуаций. А решения не могли ждать вечно. Короче, дипломатические методы оказались несовершенными и неподходящими – неудобными для войны и неэффективными для мира. Перед дипломатами и военными встал вопрос, является ли договор, согласно которому тот или иной союзник обладает доминирующей властью в каждой из этих ситуаций, разумным способом положить конец разногласиям.

Страх, что советское правительство будет стремиться навязывать в Восточной и Центральной Европе свою волю, когда Красная армия займет эти регионы, подталкивал к действиям. Эта тревога выразилась в записке, которую Черчилль 4 мая направил Идену:

«Следует составить для кабинета, а вероятно, и для имперской администрации документ, в котором бы кратко излагались острые разногласия между нами и советским правительством, возникшие в Италии, Румынии, Болгарии, Югославии и особенно в Греции… Основной вопрос заключается в следующем: собираемся ли мы дать свое молчаливое согласие на установление власти коммунистов на Балканах и, вероятно, в Италии?.. Я придерживаюсь мнения, что нам следует сделать твердые выводы по этому вопросу, и, если мы решим сопротивляться вторжению и распространению коммунизма, это надо им ясно показать, как только позволит военная ситуация. Но прежде всего надо посоветоваться с Соединенными Штатами».

Возможно, однако, пока разрабатывалось новое предложение относительно соглашения, лидеры союзников остерегались раскрывать свои карты. На следующий день, 5 мая, британское правительство через свое посольство в Москве обратилось к советскому правительству с официальным предложением сотрудничества в делах Греции. В этот же самый день, беседуя с Гусевым в министерстве иностранных дел в Лондоне, Идеи намекнул, что советское правительство вполне может предоставить Британии управление ситуацией в Греции, пока там еще продолжается борьба, а Великобритания вполне может предоставить советскому правительству управление ситуацией в Румынии на период военных действий в этой стране. Позже министерство иностранных дел назвало это предложение бесцеремонным. Так это было или нет, советское правительство отнеслось к нему со вниманием. 18 мая Гусев ответил министерству иностранных дел: советское правительство благосклонно относится к этой идее, но прежде, чем претворять ее в жизнь, хотело бы знать, согласован ли этот вопрос с американским правительством.

30 мая британский посол в Вашингтоне лорд Галифакс поинтересовался у Хэлла, как американское правительство отнеслось бы к подобному соглашению. В представленном им меморандуме подчеркивалось, что указанное соглашение будет действовать только в период войны и не коснется прав и обязанностей каждой из трех великих держав, зафиксированных в мирном договоре. Предложение оскорбляло убеждения Хэлла. Он предвидел, что даже такое временное рабочее соглашение может превратиться в договоренность о сферах влияния, подобную тем, что в прошлом всегда являлись причиной конфликта. Поэтому государственный секретарь энергично возражал. И он продолжал возражать, невзирая на довод, что нет никакой практической альтернативы и текущие проблемы доказывают бесполезность объединенной консультации. Да и тот факт, что президент по-прежнему не хочет вмешиваться в проблемы Польши и Балкан, по крайней мере до тех пор, пока не пройдут выборы, не казался ему причиной для отказа менять свою точку зрения. В своем ответе Галифаксу Хэлл, как он вспоминал позже, сказал, что, по его мнению, «…отказаться от наших широких, основополагающих деклараций политики, принципов и практики было бы сомнительным. Если они вытекают их одного или двух важных примеров, таких, как Вы указываете, тогда ни одна из стран-участниц не будет ни иметь прецедента, на котором можно настаивать, ни каких-либо стабильных правил, которым можно подчиняться и настаивать, чтобы им подчинялись и другие правительства».

Черчилль напрямую обратился к Рузвельту. В послании от 31 мая он ссылался на тревожные признаки расхождения в политике между британцами и русскими в отношении Балканских стран, особенно Греции. Он выразил надежду, что президент одобрит предложение, как «практичное», и добавил: «Разумеется, мы не хотим делить Балканы на сферы влияния и, соглашаясь на урегулирование, должны ясно дать понять, что оно применимо только в условиях войны и не влияет на права и обязательства, которые каждой из трех великих держав придется осуществлять во время мирного урегулирования и впоследствии по отношению ко всей Европе. Урегулирование, разумеется, не будет включать в себя каких-либо изменений в нашем нынешнем сотрудничестве в формулировании и выполнении союзной политики в отношении этих стран».

Этот путь, вероятно, казался премьер-министру наиболее естественным, поскольку в ходе переговоров между ним и президентом по зонам оккупации в Германии Рузвельт повторял, что американское правительство не хочет играть никакой роли в этом регионе, как во время войны, так и после нее. В меморандуме Стеттиниусу от 21 февраля 1944 года и в неоднократных обращениях к британцам президент заявлял: «Я не хочу, чтобы Соединенные Штаты взвалили на себя бремя послевоенных преобразований во Франции, в Италии и на Балканах. Это не является для нас естественной задачей – на расстоянии 3500 или более миль. Это определенно задача британцев, в решении которой они гораздо больше заинтересованы, чем мы».

Президент обратился к Государственному департаменту с поручением составить ответ на обращение премьер-министра. Пока поручение выполнялось, 8 июня пришло еще одно послание от Черчилля, где он снова отрицал существование проблемы сфер влияния: «Мы должны действовать все вместе, но кто-то должен нас направлять». Далее он утверждал, что считает разумным, чтобы русские имели дело с румынами и болгарами, так как их войска «посягнули» на эти страны, а Британия – с Грецией и Югославией. Он заметил, что, по его мнению, «в эти времена для страны не может быть судьбы хуже, чем подчиняться решениям, переданным по испорченному телеграфу». Последняя фраза была особенно убедительной: «С другой стороны, мы, насколько возможно, принимаем лидирующую роль Соединенных Штатов в Южной Америке, до тех пор пока вопрос не касается наших кровных дел. Естественно, мы вырабатываем собственную точку зрения на этот вопрос на основании того малого, что имеем».

Содержащийся в послании Черчилля намек на то, что соглашение также должно касаться Болгарии и Югославии, не остался без внимания. Хэлл счел необходимым безотлагательно возразить на него. Президент в своем ответе премьер-министру от 10 июня привел те же доводы, что и Хэлл. В ответе на жалобы премьер-министра по поводу сложности достижения совместных решений президент заметил: лучше было бы выработать механизм консультаций для выяснения «недоразумений» и сдерживать любые порывы установить сферы влияния.

Суть ответа Черчилля была следующей: «Если каждый будет советоваться со всеми прежде, чем что-либо предпринять, наступит паралич действий. В этих балканских регионах наступление события всегда будет опережать анализ меняющейся ситуации. Кто-то должен взять на себя ответственность и принимать меры». Упоминая о событиях в Греции, он сказал, что, если бы при этом кризисе они занялись сложными консультациями, в результате получился бы хаос; вместо этого, слаженно и гибко работая вместе, они с Рузвельтом сделали большое дело. Затем премьер-министр спросил: «Почему такое эффективное управление должно нарушаться комитетами из чиновников средней руки, подобными тем, что мы насаждаем по всему миру?» Он счел вполне естественным, что Россия. которая имеет в Румынии большое влияние, должна играть там лидирующую роль, и она, вероятно, в любом случае добьется этого. В конце он попросил дать предложению испытательный срок в три месяца, после чего три державы его пересмотрят.

Хэлл на несколько дней уехал из Вашингтона. Рузвельт воспользовался его отсутствием и рискнул действовать без его совета. 12 июня он информировал Черчилля, что согласен на этот короткий испытательный срок, добавив: «Мы должны осторожно дать им понять, что не устанавливаем никаких послевоенных сфер влияния». Он отправил это послание, не посоветовавшись с Государственным департаментом и не известив Хэлла, когда тот вернулся в Вашингтон. Это вызвало замешательство и возбуждение.

Дело в том, что в тот же день Государственный департамент вручил британскому послу в Вашингтоне меморандум, который, как он полагал, президент предварительно одобрил и в котором снова перечислялись наши протесты.

Потом, 17 июня, по-прежнему не зная о послании Рузвельта к Черчиллю, Хэлл написал президенту, что, по его мнению, сейчас еще важнее, чем прежде, оспорить соглашение, поскольку в него, по-видимому, следует включить Болгарию и Югославию. Вместе с этим письмом он представил на рассмотрение текст другого послания, которое Рузвельту предстояло отправить Черчиллю. То, что произошло позже, не поддается никаким объяснениям. Президент, вероятно огорченный возникшим недоразумением, чтобы успокоить Хэлла, направил Черчиллю послание противоположного смысла. В нем он не только повторял обвинение в ошибочной политике, но и жаловался на британцев, поделившихся своей идеей с русскими, не выяснив предварительно нашего мнения по этому вопросу и так и не узнавших бы его, если бы русские не попросили их получить наше одобрение.

Британское правительство на самом деле, получив более ранний ответ президента, тотчас же сообщило русским, что принимает на себя основную долю ответственности. Черчилль понял это второе «несчастливое послание» так, что Рузвельт действительно расстроен необходимостью уступить; поэтому в следующем послании, отправленном 23 июня, он потрудился снова представить ситуацию таким образом, как он ее видел. Снова обрисовав оправдания своего шага, он в конце мягко заметил, что во всех этих ситуациях он просто борется за то, чтобы преобразить хаос в порядок, и постоянно держит президента в курсе дела. 27 июня президент дал простой дружеский ответ, и, казалось, их переписка по этому вопросу временно закончилась.

Но тогда и раздался голос советского правительства. Оно напрямую справилось у американского правительства о предложенном соглашении, прежде чем скрепить его печатью. Черчилль спорил со Сталиным, как и с Рузвельтом, сказав ему 11 июля: «Я хотел бы спросить, не согласны ли вы с тем, чтобы этот план был испробован в течение трех месяцев. Никто не сможет сказать, что он затрагивает будущее Европы или разделяет ее на сферы. Но мы можем обеспечить ясную политику в каждом районе, и мы будем сообщать другим все, что мы делаем. Однако если вы сообщите мне, что это безнадежно, я не истолкую это в дурном смысле».

15 июля Государственный департамент информировал советское правительство, что он уже согласился на трехмесячный испытательный срок, как полезный для военной стратегии, но это может привести к разделению Балканского региона на сферы влияния, и его это тревожит. Он выразил надежду, что не будет принято никаких мер, которые причинили бы вред сотрудничеству или были бы направлены против более широкой системы общей безопасности. Этот холодный ответ, может быть, побудил Сталина принять предложенный план. Затем, поскольку русские начали поддерживать коммунистические группы сопротивления в Греции, Черчилль на время затих.

Свою позицию относительно неожиданно возникающих ситуаций в Центральной и Восточной Европе американское правительство объясняло британцам и русским так:

1) в настоящее время американское правительство не считает нужным вмешиваться во внутренние дела этих стран и принимать решения об их границах;

2) оно против любого соглашения, которое устанавливало бы отдельные сферы влияния в этом регионе;

3) оно хочет, чтобы эти проблемы решались путем консультаций и совместных соглашений, основанных на некоторых общих принципах, подтвержденных в Москве;

4) все заинтересованные страны должны оставить свои притязания, основанные только или в значительной мере на их потребности в безопасности, а вместо этого приложить усилия к созданию будущей системы коллективной безопасности.

Черчилль, наоборот, утверждал: в некоторых из этих ситуаций, чтобы предотвратить гражданскую войну, хаос и беспорядки, которые влечет за собой коммунизм, важнее всего действовать твердо и не тратить драгоценное время на консультации; и при любых событиях вполне вероятно, что союзники, чьи войска сражаются в стране, будут господствовать на ее территории. Сталин не предлагал ничего; он, казалось, хотел или заключить сделку, или положиться на способность Советского Союза позаботиться о том, чтобы его интересы не пострадали.

Американское правительство отклонило не только любые соглашения, разделяющие мир или какую-либо его часть на отдельные сферы влияния, но и военные планы, обеспечивающие подобное разделение. Оно не хотело продолжать войну и терпеть потери. Кроме того, было в высшей степени сомнительно, смогут ли американцы и британцы остановить Советский Союз, если он действительно решит господствовать в Восточной и Центральной Европе. Скорее наоборот: оно считало, что военные меры политического значения, возбудив недоверие Советского Союза, заставят его усилить контроль и снова оказаться в изоляции. Поэтому американские власти не станут использовать свою армию, флот и воздушные силы в качестве средства воздействия на дипломатию. Вопрос о действиях американского правительства будет обсужден в ходе дискуссии о стратегии в Европе после вступления союзнических войск на континент.

Южная Франция или Италия и юго-восток?

Как только был взят Рим и плацдарм на севере Франции, Черчилль вновь поднял вопрос, продолжать ли запланированную высадку на южных берегах Франции (кодовое название «Драгун», позже измененное на «Энвил»). Он полагал, что новое название уместнее, так как его вовлекли в эту операцию силой. Эта операция, напомним, была отложена, чтобы обеспечить широту и мощь высадки в Нормандии и не ослаблять войска, оставшиеся в Италии. Однако недалек был тот час, когда, если не будет отменен прежний приказ, для этой операции необходимо будет отвлечь десантные суда от «Оверлорда» и дивизии от войск, находящихся в Италии. Не лучше ли, вопрошал премьер-министр, использовать эти боевые ресурсы против Германии не в ходе операции «Драгун», а в другом месте и иначе?

В начале июня Черчилль и британские начальники штабов набросились с этим вопросом на своих американских коллег и прекратили возникший в результате спор только за четыре дня до высадки на юге Франции. Они были убеждены в неэффективности операции «Драгун». Основываясь на оценках генерала Александера, они утверждали, что теми же средствами в Италии можно сделать такой мощный бросок вперед, что немцы будут вынуждены кинуть в прорыв дивизии, предназначенные для военных действий во Франции, и можно будет, осуществив высадку через Адриатику, двигаться по направлению к Вене и Венгрии. Они думали, что, когда будет осуществлено вторжение на полуостров Истрия, можно будет организовать крупное воинское соединение во взаимодействии с партизанскими группами Сопротивления в этом регионе, и немецкие силы там, во вражеской стране, окажутся в очень невыгодном положении. Это наступление с третьего направления, набирающее силу и имеющее целью соединение с советскими войсками, вызовет у немецких сателлитов потрясение и приведет всю немецкую оборону в полный беспорядок.

14 июня Объединенный комитет решил, что кампании в Италии должны быть предоставлены все средства, которые понадобятся для окончательного разгрома немецких сил южнее линии Пиза – Римини. Но в то же время штаб был настроен продолжать подготовку высадки примерно трех дивизий на Средиземном море приблизительно 25 июля. Место проведения этой операции предстояло определить позже; это могли быть и Южная Франция, и Юго-Западная Франция, и север Адриатики.

Генерал Маршалл находился в Англии, наблюдая за развитием боевых действий в Нормандии. 16 июня он вылетел в штаб генерала Уилсона, чтобы побеседовать с командующими средиземноморскими силами. Уилсон оказался огорчен перспективой расформирования объединенных войск и объединенных тактических воздушных сил в Италии ради высадки на юге Франции. Он настаивал, что «Драгун» нельзя начинать по крайней мере до 15 августа, поскольку войска в Италии будут так вымотаны, что, может быть, не смогут даже дойти до линии Пиза – Римини; а если им это не удастся, у немцев появится хороший шанс сделать передышку, произвести перегруппировку и еще неопределенное время продержаться. Он предложил, чтобы союзники прорвали линию Пиза-Римини, дошли до реки По, а затем двигались к Южной Венгрии через Люблянское ущелье, где к ним присоединится десант, высаженный на полуострове Истрия. Генерал Александер с ним согласился. Он полагал, что сможет осуществить это крупное наступление, если его не лишат тех пяти или семи дивизий, предназначенных для участия в «Энвиле» («Драгуне») в качестве резерва.

Генерал Марк Кларк, командующий американскими силами, сражающимися в Италии, также поддерживал это предприятие. Однако он полагал, что французские контингенты в Италии можно сохранить для наступления на юге Франции и их, вместе с другими французскими дивизиями на Корсике и в Северной Африке, будет достаточно для проведения этой операции.

Позже он писал: «Я твердо убежден, что французские войска, вместе с семью дополнительными дивизиями, смогли бы захватить Марсель, защитить южный фланг генерала Эйзенхауэра и, продвинувшись по долине Роны, соединиться с основными силами „Оверлорда“. 6-й американский корпус, с тремя его дивизиями, мог бы тогда остаться в Италии. Стремительное наступление в Италии не было бы проиграно, и мы смогли бы двигаться к Балканам». Генерал Кларк рассказывает, что он обсуждал эту идею с генералом Маршаллом во время своего визита в июне 1944 года. Маршалл отказался менять план. Для проведения операции высадки на юг Франции к концу июля были переброшены весь 6-й корпус и французские экспедиционные силы, сражающиеся в Италии.

Но Маршалл не согласился с приведенными аргументами. В качестве причины нежелания обсуждать ситуацию на Адриатике он заметил, что немцы в Италии могут отойти к Альпам и избежать борьбы в долине реки По; а сделав это, они вполне смогут, не перебрасывая войска с других фронтов, предотвратить прорыв к Австрии или Венгрии, и, таким образом, отчаянные усилия союзников в Италии окажутся тщетными. Настаивая на чрезвычайной важности высадки на юге Франции, он подчеркнул настоятельную нужду еще в одном порте, где американцы могли бы высаживать многочисленные дивизии, ожидающие в Соединенных Штатах переброски через Атлантику. Эйзенхауэр твердо придерживался того же мнения.

Объединенный комитет начальников штабов снова принял решение в пользу высадки на юге Франции и выступил против предложений предоставить ресурсы на Средиземном море для любой будущей операции в Северной Италии или в Балканском регионе. Черчилль, и не без основания, счел тон этого решения «своевольным». Поэтому он попросил президента быть третейским судьей. В серии посланий, начиная с 25 июня, он снова пытался обратить Рузвельта в свою веру, убеждая его, что было бы как бессмысленно, так и глупо «…рушить все надежды на основную победу в Италии и на всех ее фронтах… ради „Энвила“ со всеми его недостатками…». Поэтому он просил не лишать войска в Италии большей части сил, необходимых там для разгрома вражеских войск. Это все, чего он тогда просил. Но он, наверное, полагал, что если американцы удовлетворят его просьбу, то вскоре станет ясно: вторая высадка во Франции не главное; а потом по взаимному согласию дивизиям будет очищен путь через Адриатику.

Ответ Рузвельта от 28 июня был, по выражению Черчилля, «быстрым и враждебным». Он по-прежнему считал, что планы раннего наступления на юге Франции, предусмотренные в Тегеране, лучше помогают понять цель – безоговорочную капитуляцию Германии. Затем он напомнил: в Тегеране Сталин также поддерживал «Энвил» и выступал против остальных операций на Средиземном море, поэтому от этой операции нельзя отказаться, не посоветовавшись с ним. По поводу предложений британских командующих, которые ему передал Черчилль, он заметил, что, по его мнению, в них не учтены ни большая продолжительность кампании по выходу из Люблянского ущелья в Словению и Венгрию, ни трудности поставок. По этим причинам президент решительно заявил: «Я не могу согласиться на использование войск Соединенных Штатов против Истрии и для вторжения на Балканы и не вижу, чтобы французы согласились на подобное использование французских частей». В конце своего послания он добавил: «Из чисто политических соображений я бы никогда не пережил даже легкой неудачи в „Оверлорде“, если бы стало известно, что очень крупные силы были переброшены на Балканы». Примечательно, что в более позднем рассказе Черчилля об этом обмене посланиями чувствуется негодование неправильным пониманием и недооценкой президентом сделанных ему предложений. «Ни один, – писал он, повторяя ответ на послание Рузвельта от 1 июля, – из участников этих дискуссий никогда не думал о переброске войск на Балканы, но Истрия и Триест были стратегическими политическими позициями, которые, как президент очень ясно увидел, могут иметь огромное значение, особенно после русских наступлений».

Суждения премьер-министра, может быть, отчасти вызваны верой, что послание президента, полученное 29 июня, является ответом не только на его [Черчилля] первое послание от 25 июня, но также на длинное и сдержанное изложение его целей, посланное им президенту 28 июня. Но вероятно, президент не читал этого последнего изложения точки зрения прежде, чем одобрить ответ Черчиллю, подготовленный Военным департаментом.

Как бы то ни было, только что процитированное заявление Черчилля озадачивает. Не может быть никаких сомнений в том, что британские командующие и британские начальники штабов в самом деле настаивали, чтобы после вступления в долину реки По значительные силы были посланы на восток в сторону полуострова Истрия, а затем на север, через Люблянское ущелье к Венгрии или Вене.

В посланиях, в которых премьер-министр просил президента самому пересмотреть спорный вопрос, он не отстаивал эти предложения напрямую или специально. Как было сказано, он лишь попросил «…отдать справедливость огромным возможностям средиземноморских командующих». Но можно ли упрекнуть президента за предположение, что Черчилль глубоко замыслил не только захват полуострова Истрия, но и дальнейшее продвижение через северо-восточный угол Югославии к Австрии и равнинам Венгрии?

Вероятно, американцы, включая и президента, неправильно истолковали фразу «на Балканы». Она, возможно, подтверждает, что не существует никакого военного плана вступления на Балканы; что продвижение в Австрию или Венгрию через Люблянское ущелье проходит в стороне от Балкан. Короче, может быть так, что Черчилль не отрицал своих стратегических намерений, но с негодованием отклонил фразу «на Балканах», которую американцы, похоже, твердо решили прикрепить ко всем предложениям британцев по продвижению на восток.

Тут уместно заметить, что, если была бы предпринята какая-либо операция с полуострова Истрия в направлении Австрии или Венгрии, она столкнулась бы с серьезными местными трудностями – не только оперативными, но и политическими. Британские командующие, похоже, благодушно предполагали, что Тито хотел бы, чтобы его силы сотрудничали с союзным командованием и подчинялись ему. Это было, вероятно, невозможно.

Если в июне и июле, пререкаясь с американцами, Черчилль спокойно относился к этим возможным трудностям, то вскоре они начали его тревожить. Он пытался рассеять свою тревогу, встретившись 12–13 августа в Неаполе с Тито. В меморандуме, представленном Тито британским военным штабом, предлагалось передать в управление союзному командующему всю территорию, находившуюся в начале войны под контролем итальянцев, если союзные войска войдут в Северную Италию, Австрию или Венгрию. Кроме того, союзные войска будут контролировать порт Триест и линии коммуникации в направлении к Вене и венгерским равнинам, а также в Любляну, Марибор (в Югославии, Словении) и Грац (в Австрии). Тито возразил, заметив, что, поскольку его партизаны уже контролируют некоторые из этих территорий, они должны, по крайней мере, управляться согласованно. Шубашич, новый премьер-министр королевского правительства Югославии, придерживался того же мнения. Позже, как еще будет рассказано, спор между западными союзниками и Тито только обострился.

Но пока этот спор еще не возник. Напомним, после последней попытки получить передышку Черчилль и британские начальники штабов перестали сопротивляться «Драгуну» и смирились с переброской дивизий из Италии. 1 июля Черчилль сказал Эйзенхауэру, что он одобряет план по Южной Франции. На следующий день Объединенный комитет дал генералу Уилсону указание приложить все возможные усилия для наступления на Марсель силами трех дивизий, увеличенными к середине августа до по крайней мере десяти дивизий. Для выполнения уже существующей директивы, учитывая операции в Италии, ему предложили использовать все доступные на Средиземноморье ресурсы.

Когда в июле силы союзников прорвались сквозь немецкие линии в Нормандии, тем самым открыв перспективу быстрого получения контроля не только над Нормандией, но и над всей Бретанью, британцы заговорили об изменении плана. Черчилль настаивал, чтобы направление десантной операции было перенесено с юга Франции куда-нибудь к полуострову Бретань и ближе к главной битве – Бресту, Лориану или Сен-Назеру. Но ни Эйзенхауэр. ни Объединенный комитет начальников штабов не соглашались. Фактически все эти три порта стойко удерживались специальными немецкими гарнизонами и почти наверняка будут взорваны еще до того, как их захватят. Поскольку Рузвельт совершал поездку по Тихому океану, Черчилль направил Гопкинсу окончательное послание, в котором просил повлиять на генерала Маршалла. По его мнению, соотношение между численностью армий на Брестском и Шербурском полуостровах и войск, сражающихся за Тулон и Марсель, неправильно; и он печально и ошибочно предсказал, что «Драгун» в течение девяноста дней не сможет повлиять на ход операции, проводимой Эйзенхауэром. Гопкинс ответил: по различным практическим причинам в ходе операции будет почти невозможно захватить бретонские порты, и он уверен, что результатом «Драгуна» станет сокрушительная победа.

После того как Рузвельт подтвердил это мнение, премьер-министр сдался, сказав: «Я молю Бога, чтобы вы оказались правы. Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вам добиться успеха». Но премьер-министр был задет серией отпоров и опечален тем, что он считал величайшей ошибкой. Эйзенхауэр 9 августа провел с ним наедине вечер на Даунинг-стрит. Черчилль пожаловался. что американское правительство не хочет понять позицию британцев и безразлично к итальянской кампании. Эйзенхауэр нашел его «возбужденным, расстроенным и даже подавленным». Черчилль, похоже, полагал, что неудача мощного итальянского наступления повлияет на успех его военного руководства. «Я могу, – серьезно сказал он, – отказаться от своей высокой должности». Верховный командующий пытался отвести от себя упреки, заметив, что, если у премьер-министра имеются политические причины для поддержки кампании на Балканах, они должны быть представлены президенту: что он, как военачальник, охотно изменил бы свой план, если бы политические цели были первостепенны; но из военных соображений он не может этого сделать. И не сделал.

Что же касается подозрений Эйзенхауэра, будто стратегические предложения Черчилля могут быть инспирированы политическими целями, надо заметить, что на постоянном этапе дискуссии ни Черчилль, ни его коллеги никогда открыто в этом не признавались. Однако Черчилль не скрывал своей тревоги, что там, где появится Красная армия, будет насаждаться коммунизм, и можно смело предположить: кроме военных побед, которые принесет ввод западных войск в Югославию, Австрию и Венгрию, их присутствие в этих странах окажется ценной и разумной мерой предосторожности.

Можно спросить: почему, если у него была эта цель, он и его коллеги не сказали об этом откровенно, хоть и конфиденциально, американцам? Предположения тут могут быть самыми разными. Высшие американские военачальники – генералы Маршалл, Кинг, Эйзенхауэр – воздавали должное идее, согласно которой, строя военные планы, их уступка, их единственная уступка поможет выиграть войну как можно скорее и с наименьшими потерями. Они хотели сделать все для выполнения своей цели и не хотели делать ничего, что могло бы им помешать. Зная о таком отношении, Черчилль, возможно, чувствовал: отстаивание военных планов на иной основе, кроме военного преимущества, безусловно, возбудит оппозицию и уничтожит шанс получить справедливый вердикт. Далее, он, наверное, сознавал, что Гарри Гопкинс и президент также склонны истолковывать его интерес в судьбе Южной и Юго-Восточной Европы как чисто британский, а не всеобщий. Но, повторим, все это лишь предположения. Спор шел только о том, что лучше сделать «…для более успешного ведения войны».

Черчилль был не тот человек, чтобы долго испытывать недовольство по поводу подобных разногласий. А Эйзенхауэр был признанным победителем. Поэтому летнее напряжение из-за стратегии после «Оверлорда» не повлияло на дружбу и взаимное уважение между премьер-министром, генералом Эйзенхауэром, Маршаллом и президентом. Но сожаление и чувство, что совершена ошибка, не исчезли даже после того, как операция «Драгун» оказалась более легкой и эффективной, чем предполагал британский штаб. Не прошло оно и после того, как выяснилось, что войска, оставшиеся в Италии под командованием Александера, как утверждал президент, достаточно сильны, чтобы продолжать гнать немцев к северу и через реку По. Поэтому, когда советские власти, вместе со своими местными соратниками-коммунистами, стали устанавливать коммунистический контроль в Центральной и Юго-Восточной Европе, Черчилль поспешил уехать из Италии на восток. На эту тему мы еще поговорим.

Применять ли принцип безоговорочной капитуляции?

События, военные или политические, которые мы рассмотрели, столкнули союзников лицом к лицу с вопросом, настаивать ли на формуле «безоговорочная капитуляция» или быть более покладистыми в проведении своей политики.

В Тегеране, где, напомним, Сталин всех поставил в тупик суровым отношением к Германии и немцам, он тем не менее поинтересовался, разумно ли, в качестве военной меры, оставить принцип безоговорочной капитуляции во взвешенном состоянии. Он полагал, что отсутствие объяснения немцам их перспектив послужит объединению немецкого народа; в то же время он чувствовал: если им сказать, что с ними будет сделано, пусть даже в резкой форме, день капитуляции наступит скорее. Краткий отчет оставляет место для размышления, действительно ли он хотел откровенно рассказать немцам о мерах, которые должны быть приняты для того, чтобы Германия больше не могла подняться и воевать. Из доступных стенограмм разговора не становится ясно, что Черчилль и Рузвельт думали о точке зрения Сталина по этому вопросу или что они по этому вопросу говорили.

Главные дискуссии по договору о Германии проводились трижды. Первый раз на обеде, устроенном президентом Рузвельтом 28 ноября, и после него. Президент ушел раньше, оставив Сталина с Черчиллем продолжить разговор после его ухода. Второй раз – во время частной беседы президента со Сталиным 29 ноября. И в третий раз на обеде, устроенном Сталиным 29 ноября. В американских отчетах об этих разговорах, которые мне довелось видеть, не упоминается о какой-либо интерпретации формулы безоговорочной капитуляции. Рузвельт, как будет сказано в тексте, не помнит, чтобы эта тема когда-либо обсуждалась в его присутствии. Но и Черчилль, и Иден вспоминали, как Сталин упоминал об этом при Рузвельте за обедом 29 ноября – после того, как Сталин поддержал в разговоре ликвидацию по крайней мере 50 000, а вероятно, и 100 000 высших немецких офицеров.

Поскольку вопрос, обсуждалось ли это тремя лидерами в Тегеране, не имеет особенного значения, я воздерживаюсь от пересказа дальнейших деталей или ситуаций.

Во всяком случае, вопрос повис в воздухе. Так и должно было случиться. Ведь все три правительства тогда пребывали в неуверенности и вовсе не придерживались единого мнения по вопросу, что следует делать с Германией и немецким народом. Но британские официальные лица считали предмет достойным внимания. Поэтому после Тегерана они заговорили о составлении условий, которые должны быть объявлены немецкому народу или в виде особого определения, или вместо требования о безоговорочной капитуляции. Государственный департамент 22 декабря получил меморандум от Департамента иностранных дел, в котором, ссылаясь на разговор в Тегеране, предлагалось дать указание Европейской консультативной комиссии разобраться в этом вопросе. Хэлл попросил Рузвельта посоветовать, что ответить. Президент ответил короткой запиской: «По-моему, Уинант и Черчилль должны взяться за это, как только последний вернется. В Тегеране в моем присутствии этот вопрос никогда не поднимался».

24 декабря Хэлл дал Уинанту те же указания. В тот же самый сочельник в своем обращении к нации по радио президент попытался объяснить, как этот принцип может повлиять на врага. Он сказал: «Объединенные Нации не намерены порабощать немцев. Мы желаем им нормально развиваться в мире, как полезным и уважаемым членам европейской семьи».

В психологической войне правда и неправда переплелись в один узел. К кому обращался президент? Дадут ли немцам условия, которые имел в виду Сталин, «нормально развиваться в мире»? Можно ли верить этому?

Черчилль, по-видимому, тоже решил, что ему в данный момент нечего сказать. В объяснительной записке своим коллегам от 14 января, суммируя все наказания и ограничения, заготовленные для Германии, пусть и не совсем определенные, он сделал вывод: «По крайней мере, выше приведено достаточно доказательств того, что честное заявление, касающееся будущего Германии, не обязательно ободряюще подействует на немецкий народ и что люди, умиротворенные словами президента, возможно, предпочтут „безоговорочной капитуляции“ более неясное, мучительное будущее».

22 января премьер-министр счел необходимым заявить о своей политике в палате лордов. Его замечания были такими же общими, как и выступление Рузвельта в сочельник по радио: «Термин „безоговорочная капитуляция“ не означает, что немцы как народ будут порабощены или уничтожены. Однако он означает, что в момент капитуляции союзники не будут связаны с ними каким-либо договором или обязательством… Безоговорочная капитуляция означает, что победители получают полную свободу действий. Это не значит, что они имеют право вести себя наподобие варваров или хотят отгородить Германию от остальных наций Европы».

Можно заметить, что обращение немцев, отступающих перед русскими войсками, с покоренными народами, узниками и беженцами вовсе не подтверждало их право на хорошее отношение и выживание как единой нации. Идея суровой справедливости столкнулась с инстинктом милосердия, а страсть ненависти – с учением о прощении.

Итак, от намерения сообщить об определенных условиях для Германии на некоторое время отказались. Но вопрос об обхождении с сателлитами возник снова. Финны принялись обсуждать возможное перемирие с русскими. Советское правительство готово было предложить им условия заключения мира. Узнав об этом, Идеи посоветовал американским и советским властям, как следует поступить с остальными государствами-сателлитами. В меморандуме, переданном Галифаксом Хэллу 20 марта, он намекнул, что борьба, которую еще ведут эти страны, может ослабнуть, если тайно или открыто отказаться от принципа безоговорочной капитуляции; а их уступчивость может быть ускорена, если им сказать, как сказали итальянцам. что за вклад в разгром Германии они будут вознаграждены. Более того, он заметил, что с целью облегчения капитуляции необходимо провести дискуссию по таким вопросам, как военное сотрудничество и границы. Как стало известно несколько дней спустя, советское правительство согласилось с рекомендациями Идена.

Государственный департамент и Военный департамент всерьез склонялись к тому, чтобы действовать сообща. Во время консультации они подготовили текст совместного заявления, адресованного Румынии, Болгарии и Венгрии. Безоговорочная капитуляция в нем не упоминалась. По существу, этих сателлитов просили тотчас же выйти из войны; их заверяли, что чем скорее они это сделают. тем меньше пострадают; и предупреждали, что чем дольше они будут сражаться, тем более суровые условия будут им предъявлены. Все это было довольно неопределенно, но заявление давало почву для переговоров – в сравнении с московской Декларацией четырех наций, по которой к сателлитам безоговорочная капитуляция применялась точно так же, как и к Германии.

Но, изучив временный план и снова выслушав пропагандистские выступления, служащие военным целям, президент решил воздержаться даже от таких расплывчатых обещаний. Поэтому, когда 25-го числа Хэлл передал ему предложение Идена с рекомендацией согласиться с ним, президент немедленно заметил: «По-моему. было бы ошибкой отказаться или сделать оговорку по поводу слов „безоговорочная капитуляция“. Италия, утверждал президент, капитулировала безоговорочно, но ей, в качестве милости, были предоставлены многие привилегии. То же самое можно будет сделать в случае капитуляции Болгарии, Румынии, Венгрии или Финляндии. Он снова сослался на то, что Ли принял безоговорочную капитуляцию и за этим последовал великодушный ответ Гранта. Его замечания кончаются так: „Именно этот дух я хочу видеть за границей. Но к Германии он неприменим. Германия понимает только один язык“. С этим ответом он также отправил Хэллу копию послания Идена, написав на ней: „Нет. Британское министерство иностранных дел всегда было за это, и это неприемлемо“.

Хэлл, сомневаясь в решении президента, 4 апреля написал ему о своих опасениях, что СССР не поймет, почему с Румынией мы не можем поступить так, как поступили с Финляндией. Поэтому. полагал он, русские могут обвинить нас в усложнении Советскому Союзу военной задачи. Президент был болен, но отправил Хэллу ответное послание, в котором просил любой ценой не допустить. чтобы им было сказано, что от принципа безоговорочной капитуляции отказались и существует реальная опасность, что от него откажутся, если мы будем делать исключения. „Я прекрасно понимаю, – продолжил он, – что время от времени исключения будут применяться не к принципу капитуляции, а к его действию в специфических случаях. Это ведь не одно и то же, что менять принципы. Если советское и британское правительства дадут нам совет в одном из этих случаев, я совершенно уверен, что мы с ними согласимся. Это следует дать понять обоим правительствам“.

В записках британскому и советскому посольствам в Вашингтоне от 11 апреля Хэлл передал точку зрения президента, никак не поясняя ее.

Британское и советское правительства, по-видимому, были удовлетворены, что фактически в отношениях с сателлитами им не будут мешать пресловутые принципы. И все же британцы обратились к американскому правительству за согласием на исключение термина „пропаганда“, по крайней мере в отношении Венгрии и Болгарии. Хэлл поддержал их и 10 мая спросил президента, согласен ли он, чтобы мы вместе с британцами и русскими определили степень широты целей пропаганды, „…ясно понимая, что исключение сделано для того, чтобы службы пропаганды не упоминали этот термин, хотя, конечно, не будет никакого публичного отречения от принципа, применимого к этим странам“.

Против этого президент не возражал. Таким образом, был дан зеленый свет совместному обращению к сателлитам, подготовленному Государственным департаментом. Оно было выпущено 12 мая. Народы и правительства Венгрии, Румынии, Болгарии и Финляндии смогли прочесть, что „…еще в их власти выйти из войны, прекратить сотрудничество с Германией, всеми возможными способами сопротивляться силам нацизма, сократить борьбу в Европе, уменьшить собственные жертвы и внести вклад в победу союзников“. Это, а также тот факт, что нигде не говорилось, что они должны капитулировать безоговорочно, могло быть интерпретировано так, будто победители будут вести с ними переговоры об условиях.

Пока разыгрывался этот спектакль с уступками сателлитам, Европейская консультативная комиссия пыталась выработать подробный механизм капитуляции Германии. По многим основным спорным вопросам еще существовали разногласия. Но потребность в предварительном определении доктрины безоговорочной капитуляции по отношению к Германии становилась все более настойчивой.

В середине апреля подготовка вторжения во Францию была в самом разгаре, и сердца бились чаще от предстоящего столкновения с немцами. Когда Стеттиниус, заместитель государственного секретаря, был в Лондоне, генералы Эйзенхауэр и Смит убедили его яснее изложить наши намерения. Они полагали, что тогда немецкий народ, почувствовав всю силу нашего наступления, предпочтет сдаться; если же мы просто повторим ритуальную формулу, немецкие пропагандисты смогут заставить свой народ сражаться в безнадежном страхе перед ужасами капитуляции. Они также полагали, что есть шанс ограничить деятельность внутри немецкой армии и немецкого генерального штаба свержением Гитлера и договором о капитуляции. Они предложили трем союзным правительствам поскорее согласовать свои намерения и гарантировать закон и порядок в рейхе; а затем, как только союзные войска займут плацдарм в Северо-Западной Европе, Эйзенхауэр, верховный главнокомандующий, выпустит заявление, содержащее условия капитуляции и призывающее немцев сложить оружие. Уильям Филипс, бывший заместитель государственного секретаря и старинный друг президента, короткое время служивший политическим советником Эйзенхауэра, согласился с этой тактической линией.

Доклад Стеттиниуса об этих рекомендациях был представлен президенту, еще отдыхавшему в Южной Каролине. Наверное, это послание показалось ему попыткой дипломатов и военачальников поколебать, если не разбить его позицию; превратить свою политику в призывы к капитуляции Германии, что, вполне возможно, закончилось бы миром на определенных условиях. Во всяком случае, он попросил Хэлла дать инструкцию Филипсу ни с кем не обсуждать эту тему без его разрешения.

Так была приостановлена дискуссия внутри Европейской консультативной комиссии относительно какого-либо определения условий по Германии. Но те, кому предстояло руководить вторжением, и их штабы принялись разрабатывать заявление, адресованное немцам. Эйзенхауэр осветил проблемы, связанные с разработкой такого заявления, в меморандуме начальникам Верховного штаба союзных экспедиционных сил от 20 мая. Он затронул две проблемы, для которых еще не нашлось правильного решения:

1) три основных союзника до сих пор не решили, как поступить с Германией после капитуляции;

2) откровенное изложение намерений союзников, похоже, покажется таким суровым, что сведет на нет все утешительные заверения.

Поэтому он сделал вывод: если эти трудности нельзя преодолеть, союзникам пока следует оставить возможность заявить о своих требованиях.

Не заставила Черчилля согласиться и предпринятая президентом в последнюю минуту попытка сформулировать заявление, которое помогло бы преодолеть эти трудности. Его приводили в замешательство те же трудности, что и Эйзенхауэра: любое сообщение, неискреннее по таким вопросам, как наказание за военные преступления, позже подвергнет союзников обвинениям в обмане, но любое искреннее сообщение приведет в ужас немцев и заставит их сражаться еще ожесточеннее. Рузвельт поспешно сообщил Сталину, что отказывается от этой идеи из-за возражения Черчилля. Сталин поддержал президента; предложенное декларациями ему нравилось не больше, чем Черчиллю. Поэтому случилось так, что единственными заявлениями, сделанными до или во время высадки во Франции, были краткие сводки с театра военных действий.

Поскольку тема представляет такой активный противоречивый интерес, можно вкратце развить ее.

В течение последующего времени Европейская консультативная комиссия возобновила разработку условий механизма капитуляции и директивы по контролю над Германией. В дальнейшем Государственный департамент, штаб Эйзенхауэра и Объединенный комитет предпринимали различные попытки составить приемлемое заявление о намерениях союзников, которое могло бы оказать влияние на сопротивление немцев.

Еще одна возможная линия действий дала бы первоначальный импульс тайным движениям, имеющим целью свергнуть Гитлера: обещание, что, если это произойдет, союзники пересмотрят свою политику в отношении условий капитуляции и будущего отношения к Германии. В этой связи представляет интерес, что писал по этому поводу Аллен Даллес, представитель ОСС в Швейцарии, тайно общавшийся с членами группы, пытавшейся в июле 1944 года убить Гитлера: „Пересматривая свои записки тех дней (июль 1944 года), я нахожу, что группу „заговорщиков“ побудило к действию в высшей степени безобидное заявление мистера Эттли в палате общин о том, что якобы прежде, чем состоится новое обсуждение ситуации в Германии, сами немцы должны сделать первый шаг к избавлению от своего преступного правительства. Немецкий народ также воодушевило заявление, сделанное в это же время премьер-министром Черчиллем, в котором ему рекомендовалось свергнуть свое нацистское правительство. Я настаивал, чтобы Америка сделала подобное же заявление, поскольку был убежден, что, каков бы ни был результат дела „заговорщиков“, сама попытка свергнуть Гитлера, успешная или нет, поможет приблизить конец войны. Ничего подобного сделано не было“.

Могло ли появление этого заявления помочь тайному заговору против нацистских лидеров или даже заставить его принять иную форму, неизвестно.

Но все безрезультатно.

В сентябре американцы и британцы совсем растерялись, не зная, как следует поступить с Германией. Как описано в отчете Квебекской конференции, Рузвельт и Черчилль завизировали документ, который предлагал немцам жить на уровне бедности и запретил им снова развивать великую немецкую индустрию. От этой идеи быстро отказались, но слухи об его устрашающих версиях ходили еще долго. Немецкие агентства, чьей задачей было вливание гормонов страха и ненависти в немецкое сопротивление, с успехом использовали ее. Они говорили немецкому народу, что наконец-то стал ясен истинный смысл „безоговорочной капитуляции“. В обращении к немецкому народу они сделали вывод, что это равносильно полному уничтожению; или, как написала одна газета: „Немецкий народ должен понять, что мы ведем борьбу не на жизнь, а на смерть, и долг каждого немца сделать все, что в его силах, для победоносного завершения войны и крушения планов этих каннибалов“.

Геббельс использовал эти слухи против немецких сторонников продолжения борьбы на Востоке и прекращения на Западе. Например, в одной из его статей за 21 октября 1944 года читаем: „Вряд ли имеет значение, хотят ли большевики уничтожить рейх одним способом, а англосаксы другим. И те и другие имеют общую цель: они хотят избавиться от тридцати или сорока миллионов немцев“.

Настало время попытаться свести на нет усилия нацистов возбудить ложные страхи перед местью союзников, о которой заявляла их пропаганда. 28 сентября, когда союзные войска и танки пересекли границы Германии, Эйзенхауэр заявил: „Мы идем как победители, а не как притеснители“. Президент в своей речи от 21 сентября, предупредив, что никакой сделки с нацистскими заговорщиками не будет, снова заверил немцев, что они не будут порабощены. В штабе Эйзенхауэра и в Объединенном комитете наблюдалось естественное стремление и дальше убеждать немцев, что им не надо продолжать борьбу, чтобы спасти страну от разрушения и опустошения. Но в ноябре, посоветовавшись с Черчиллем, Эйзенхауэр и Военный департамент сочли: сейчас не время уговаривать немцев, поскольку дела на Западном фронте ухудшились, и немцы могут счесть это признаком слабости. Если русские не дадут таких же гарантий, эффект будет невелик, полагал также премьер-министр. Поэтому 26 ноября он сообщил Эйзенхауэру, что, по его мнению, лучше, чтобы до зимы все продолжалось как есть, добавив: „Я тем временем буду настаивать на безоговорочной капитуляции, к чему вы меня и склоняете“.

Забегая вперед, скажем: в Ялте в феврале 1945 года трем главам государств наконец удалось настолько приблизиться к соглашению, что они одобрили статьи, касающиеся целей союзников относительно Германии, как часть совместного заявления, которое они опубликовали в конце конференции. В нем не было ничего, о чем бы не говорили раньше Черчилль или Рузвельт, но под ним также стояло имя Сталина. В документе говорилось: „Нашей непререкаемой целью является уничтожение немецкого милитаризма и нацизма и гарантия, что Германия никогда больше не сможет нарушать мировое спокойствие… Нашей целью не является уничтожение народа Германии, но, только когда нацизм и милитаризм будут ликвидированы, у немцев появится надежда на достойную жизнь и место в сообществе наций“.

Думаю, после всей этой серии разъяснений немцы, как народ, больше всего боялись не формулы „безоговорочная капитуляция“. Они знали, что причинили миру невероятные муки и их ждет справедливое наказание. Нацистских лидеров ждала смерть или тюрьма; нацистов рангом ниже и их сподвижников – крах и унижение. Для высших военачальников и их штабов настал конец карьеры и власти. Для остальных немцев – убогое существование в разгромленной и оккупированной стране. И почти все боялись возможности власти русских.

У меня создалось впечатление, что поддержка формулы безоговорочной капитуляции мало повлияла на сопротивление немцев, разве что, может быть, в последний период войны. Ведь они стремились и надеялись не только получить гарантию того, что они не будут угнетены, но и заключить сделку с Западом, разобщающую их врагов и позволяющую им избежать наказания и выжить, как сильной стране.

Реальный вопрос для союзников – отличный от тактического – заключался в том, как поступить с Германией и немцами после капитуляции. Читая отчеты, я понял, что другого решения быть не могло, даже если бы некой немецкой группе – вроде той, что в июле 1944 года предприняла отважную попытку, – и удалось бы свергнуть Гитлера и его клику и добиться скорейшего заключения мира. Немцам было слишком много за что отвечать, они слишком боялись, они потеряли обычное право на справедливость в человеческом обществе. При безоговорочной капитуляции или без нее их защищали только выдержка и терпимость их врагов и взаимная недоговоренность между союзниками о действиях на территориях, подвластных Западу и Советскому Союзу.

Как поступить с Германией

Принятие решения, как поступить с немцами после капитуляции. было вытеснено разговорами о том, что можно сказать немцам.

Напомним, что Европейскую консультативную комиссию (на заседании которой сэр Уильям Стрэнг из министерства иностранных дел Британии встретился с Уинантом и Гусевым, американским и советским послами в Великобритании) попросили дать рекомендации по условиям капитуляции и созданию органа, который сможет гарантировать, чтобы они выполнялись. Комиссия с самого начала была скована и загнана в тупик. Уинант часто действовал без инструкций; иногда потому, что одно отделение министерства обороны по-прежнему настаивало, что условия капитуляции и оккупации являются чисто военными вопросами и решаться они должны Объединенным комитетом, и больше никем; иногда потому, что различные департаменты американского правительства не могли договориться, как поступить с экономической структурой Германии. Тогда же велись телеграфные споры, самым упорным из которых был спор о зонах оккупации.

Комиссия работала над тремя документами. Один, оговаривающий условия безоговорочной капитуляции, должны были принять немцы. Остальные два должны были подписать три правительства союзников; один из них касался механизма контроля над Германией после капитуляции; во втором излагалась система оккупации и распределялись зоны, контролируемые национальными силами каждого из союзников. Предполагалось, что основным будет четвертое соглашение, утверждающее общую политику, проводимую во всей Германии в период оккупации и контроля. Без этого вся система не будет работать. Соглашение так и не было достигнуто.

О каждом из этих трех соглашений я расскажу отдельно.

Задача разработки механизма капитуляции, который должен был быть подписан немцами, оказалась гораздо проще, чем в случае с Италией. Единственная проблема возникла в марте из-за возмущения Советского Союза по поводу статей в британской прессе о желании Советского Союза использовать немецкие части для работы в Советском Союзе после войны. Но вскоре это было исправлено. Работа над документом во время „Оверлорда“ подходила к концу. и, когда три дня спустя, 10 июня, Гарриман сообщил Сталину о желании президента побеседовать с ним прежде, чем падет Германия. чтобы урегулировать все вопросы, касающиеся этой страны, Сталин ответил, что в этом нет необходимости, во всяком случае в течение трех месяцев, и „…кажется, должно быть достигнуто общее соглашение по принципам капитуляции Германии“.

Смысл ответа Сталина был ясен: три правительства заключили договор по тем вопросам, по которым пришли к соглашению, и оставили нерешенными вопросы, по которым не смогли договориться. Эти нерешенные вопросы были жизненно важны, и затяжка с ними наносила вред авторитету Европейской консультативной комиссии. Среди них были: можно ли использовать немецкие части для принудительных работ; репарации; границы; разделение Германии. Победители не решили их и после капитуляции Германии. Документ, разработанный Европейской консультативной комиссией, в конечном счете не был пущен в дело.

По второму документу, тому, в котором содержались соглашения об исполнении условий капитуляции и контроля над Германией после войны, соглашение было достигнуто довольно быстро. Оно предусматривало создание Контрольного совета, сформированного из представителей трех союзников, оккупирующих Германию. Было договорено, что командующий каждой из оккупационных сил будет и командующим своей национальной зоны, и членом Контрольного совета. Совет должен нести ответственность за все вопросы, касающиеся Германии в целом, в то время как каждый командующий зоной будет осуществлять власть в собственной зоне.

Система была одобрена. Она работала до тех пор, пока три правительства не пришли к соглашению об общей политике, которую совет должен осуществлять во всех зонах.

Попытка определить зоны оккупации проходила иначе: мешали продолжительные столкновения претензий британцев и американцев.

Летом 1943 года комитет британского кабинета рекомендовал расположить оккупационные силы в трех основных зонах Германии: британские силы – на северо-западе, американские – на юге и юго-западе, и русские – на востоке. Берлин будет отдельной совместной зоной. Ни Рузвельту, ни Объединенному комитету начальников штабов не понравилось такое распределение. Президент хотел, чтобы американцы получили зону на северо-западе Германии, куда могли бы осуществлять поставки через северные порты – Гамбург, Бремен, Роттердам, – а не на юго-западе, линии поставок для которой будут проходить через Францию. Он не хотел зависеть от сотрудничества с французами. Отчасти это было вызвано личной неприязнью к де Голлю; отчасти – предположением, будто во Франции может разразиться гражданская война; а вероятно, и возможностью отделения некоторых регионов французской колониальной империи. Кроме того, Объединенный комитет начальников штабов считал, что, если Объединенные Нации будут контролировать порты Северной Германии, легче будет перебросить американские части из Европы для войны на Тихом океане.

По пути в Каир и Тегеран Рузвельт на оборотной стороне старого конверта схематично набросал альтернативный план распределения зон. Он отличался от британской схемы двумя основными пунктами: во-первых, американские и британские зоны в нем менялись местами; во-вторых, граница между западной и советской зонами проходила гораздо восточнее. Но в нем наблюдались любопытные зигзаги, и осталась незавершенной та часть границы, которая отделяла бы британскую зону на юго-западе от советской зоны.

Возможно, в Каире или в Тегеране Рузвельт кратко обсудил этот вопрос с Черчиллем, хотя в открытых отчетах это не отражено.

Когда 14 января 1944 года впервые собралась Европейская консультативная комиссия, британский представитель вынес на рассмотрение предложения по разделению на зоны, которые были одобрены министерством обороны.

На ранние рекомендации министерства обороны и на участие британцев в дискуссиях в Европейской консультативной комиссии Черчилль ссылается весьма неопределенно. Он писал: „Тогда вопрос казался чисто теоретическим. Никто не мог предвидеть, когда и как окончится война. Немецкие войска удерживали огромные территории европейской части России. Прошел год прежде, чем британские и американские войска вступили в Западную Европу, и почти два года прежде, чем они вошли в Германию. Предложения Европейского консультативного совета не считались достаточно неотложными или практичными, чтобы их обсуждать в министерстве обороны… Поэтому вопрос о русской зоне оккупации Германии не казался нам таким уж важным, не обсуждался на англо-американских дискуссиях и не поднимался ни одним из лидеров в Тегеране“.

Следует заметить, что Европейская консультативная комиссия собралась только в январе 1944 года, всего за пять месяцев до начала операции по форсированию Ла-Манша.

Предложения, распространенные 15 января, соответствовали более ранней британской схеме распределения, но в них зоны определялись более точно. Восточная зона, предназначенная в этом тексте для Советского Союза, проходила южнее Любека на Балтике примерно в 200 милях к востоку от Берлина. В нее входили примерно 40 процентов бывшей немецкой территории, 36 процентов населения и 33 процента производственных ресурсов – все, кроме Берлина. В феврале советский представитель предложил рассмотреть еще один план, в котором граница между западной и советской зонами лишь немного отличалась от предложенной британцами. Он давал понять, что советское правительство не очень озабочено тем, как британцы и американцы разделят западную часть Германии, но выразил надежду на скорейшее урегулирование этого вопроса. В ходе переговоров между британским и советским представителями вскоре были улажены разногласия между двумя предложениями относительно границ советской зоны. Следует помнить, что это происходило за несколько месяцев до „Оверлорда“ и взятия Рима. Согласованные советские наступления, обещанные в Тегеране, были безоговорочно одобрены, так как все хотели, чтобы русские действовали как можно более быстро и энергично. Каковы бы ни были в первую половину 1944 года предположения и расчеты, ни британцы, ни американцы, похоже, не были встревожены тем, что советские войска займут на западе Германии территорию, предусмотренную этим распределением зон.

Тем временем Черчилль сделал все возможное для того, чтобы уговорить президента согласиться на принятие под свой контроль юго-западной зоны. Он считал это требование оправданным и в феврале объяснил президенту почему. По окончании войны британские войска будут находиться в северной части Германии, а их базы в Шербуре и Гавре; они уже имеют тесную связь с голландскими и норвежскими войсками; им лучше удастся обеспечить морское разоружение Германии. Соответственно, подчеркнул он, американцы займут южную часть Германии и базы в Бретани; они будут оснащать французские войска и более тесно с ними сотрудничать. И Государственный, и Военный департаменты, казалось, подозревали, что британцы рассчитывают, будто им легче будет поддерживать население Германии в северном регионе и что они хотят иметь возможность контролировать главного конкурента Британии, Рур.

Объяснения Черчилля не произвели на Рузвельта ни малейшего впечатления. Он считал, что будет сложно в конце войны перебросить американские войска с севера на юг. Кроме того, оправдывая свое нежелание контролировать южную зону, он 21 февраля объяснил исполняющему обязанности государственного секретаря Стеттиниусу, что, по крайней мере, после первого периода оккупации американцы „…будут только рады вывести из Европы все свои войска“. В заключение он добавил: „Если нужны еще какие-то оправдания для нашего несогласия с британцами по демаркационным линиям, я могу только добавить, что мое решение вызвано политическими соображениями“.

Некоторое время спустя Уинант получил из Вашингтона другое предложение американцев, касающееся границ зон. Этот альтернативный план (который, как стало известно позже, был основан на импровизированном наброске президента) не только отводил американцам северо-западную зону, но и значительно уменьшал советскую зону, начинающуюся к востоку от Любека, пролегающую северо-восточнее Щецина и доходящую до границ Берлина. Поскольку документ был отправлен ему без определенных указаний и поскольку в нем не была ясно изложена инициатива, посол не спешил представить его на рассмотрение Европейской консультативной комиссии. Он объяснил Государственному департаменту всевозможные трудности, которыми чревато это предложение, в том числе и то, что в результате сокращения своей зоны Советский Союз лишится такого важного узлового пункта, как Котбус, и, кроме того, границы не соответствуют административным границам Германии.

Потом, 3 апреля, Джордж Кеннан, находившийся в Вашингтоне, по просьбе Уинанта и с одобрения Хэлла посоветовался с президентом. Он заметил, что план разделения на зоны, посланный Уинанту, не имел никакого отношения к более ранним предложениям, по которым британцы и русские фактически договорились и согласно которым граница советской зоны проходила гораздо восточнее, чем хотелось бы русским. Президент не возражал против принятия западной границы русской зоны, о которой договорились остальные. 28 апреля Объединенный комитет начальников штабов одобрил это, как и Хэлл. 1 мая Уинанту были даны соответствующие указания, а 1 июня он дал подобный же совет своим коллегам.

К слову сказать, Черчилль, похоже, забыл или пренебрег этой более ранней историей, когда в комментарии Трумэну от 18 апреля 1945 года, поддерживая отсрочку отвода американских и британских войск с линии фронта в свои зоны, заметил: „Оккупационные зоны были довольно поспешно определены в Квебеке, когда еще ничто не предвещало столь мощного вторжения войск генерала Эйзенхауэра в Германию“. Фактически американцы уже в Квебеке согласились с тем, о чем позже договорились британцы и русские.

Впоследствии была внесена поправка в договор о границе между восточной и западной зонами. Мекленбург попадал в восточную зону, а Шлезвиг-Гольштейн в северо-западную.

Но Рузвельт по-прежнему хотел получить северо-западную зону. Уинант на текущих встречах Европейской консультативной комиссии настойчиво протестовал против этого требования. В начале августа Стеттиниус предложил президенту принять южную зону, если британцы рассеют наши тревоги: во-первых, пообещают, если потребуется, оккупировать Францию, Италию и Балканы; во-вторых. позволят нашим войскам пользоваться портами на севере Германии и Нидерландов. Президент, находившийся на Тихом океане, ответил Уинанту, что ждет, когда уступит Черчилль. Он снова сказал: „Существенно, что американские оккупационные части не будут иметь никакой ответственности в Южной Европе и будут в кратчайшие сроки выведены оттуда“.

Он также заметил, что не понимает, почему необходимо обсуждать эту тему с русскими, ведь они согласились поддерживать порядок в той части Германии, которую захотят контролировать.

Давление на президента стало более интенсивным. От него требовали пойти на компромисс. Эйзенхауэр и Стимсон советовали ему немедленно заключить соглашение, потому что наши части уже находились в Германии. Однако он продолжал упорствовать и дошел до последовавшего спора с американскими и британскими военными советниками в Квебеке в середине сентября. Затем он уступил, согласившись на отведение американцам юго-западной зоны, а британцам – северо-западной. Линия раздела между этими двумя зонами изменилась, и в британскую зону теперь входили регион Саара и район западнее Рейна. Порты Бремен и Бремерхафен, ранее находившиеся в британской зоне, попадали под контроль американцев, и американцы получили полную свободу прохода в американскую зону, а также в эти порты и обратно.

Может быть, не стоит гадать, что заставило президента уступить. Вероятно, он просто прислушался к советам. Или, возможно, увидев поведение французского народа и его принятие де Голля, перестал бояться гражданской войны во Франции. А может быть (такого мнения придерживался глава департамента финансов. вернувшийся с Квебекской конференции), просто „президент хотел'. чтобы британцы владели Руром и Сааром, намереваясь проводить политику [промышленного уничтожения], обозначенную в меморандуме, подписанном Черчиллем и им самим“.

Берлин располагался в советской зоне. Но с самого начала было решено, что он будет отдельным субъектом юрисдикции, занимаемым войсками трех стран и под их совместным управлением.

И британские, и советские предложения в Европейскую консультативную комиссию гарантировали это. Но дискуссия об урегулировании, особенно о способах обеспечения американцам и британцам доступа в Берлин из их зон через советскую зону, повисла в воздухе, так как Уинант не знал, как поступить. По новой схеме разделения на зоны, переданной ему из Вашингтона, все три клинообразные зоны встречались в Берлине, и все трое союзников имели доступ в город через собственную зону. Но после того как его уполномочили отказаться от этой схемы и принять британо-советское предложение о границе между западной и восточной зонами, вопрос о доступе в Берлин повис в воздухе. Обсуждение темы доступа в Берлин было отложено из-за разногласий между нами и русскими по вопросу, следует ли утверждать отдельные зоны оккупации в Берлине до вступления в город. Объединенный комитет начальников штабов хотел подождать до взятия города и предоставить решить вопрос на месте национальным командующим, которые будут знать возможности для сообщения, размещения войск и поддержания порядка. Но русские отказались принять основу совместного управления, если предварительно не будет заключено соглашение о зонах ответственности. Прошли многие месяцы прежде, чем американцы уступили, и это отсрочило обсуждение военными вопроса о транзитном соглашении до 1945 года.

Как бы то ни было, приехав в мае в Вашингтон, посол сообщил отделу по гражданским делам Военного департамента, что он бы хотел „…предложить [Европейской консультативной комиссии] подробные условия, обеспечивающие американцам безопасный доступ [в Берлин] по главному шоссе, железной дороге или воздуху“. Он был уверен: при наличии конкретных предложений в Европейской консультативной комиссии договорятся без особых трудностей, поскольку советский представитель неоднократно настаивал, что устроить транзит через советскую зону в Берлин будет несложно, и присутствие американских и британских войск в Берлине, „безусловно“, обеспечит все средства для доступа».

Об этом рассказывал Филипп Мосли, с июня 1944 года служивший главным советником и заместителем Уинанта в Европейской консультативной комиссии и досконально знавший все материалы. Так, генерал Лусиус Клей (который позже был главнокомандующим американской зоны в Германии и американским представителем в Контрольной комиссии), похоже, ошибался, упрекая Уинанта в упущении; он писал: «…оно было не случайным, и мистер Мэрфи [политический советник генерала Эйзенхауэра] обсуждал его с нашим представителем в Европейской консультативной комиссии. Посол Уинант полагал, будто право быть в Берлине влечет за собой право доступа и что обсуждение данного спорного вопроса в связи с соглашением только усложнит его. Он чувствовал, что это возбудит подозрения Советского Союза и осложнит достижение взаимопонимания».

Но отдел по гражданским делам не хотел включать подобную статью в соглашение о зонах оккупации. Он считал невозможным предвидеть, какие железные и автомобильные дороги понадобятся и что после войны окажется полезным, а что придется уничтожить. Поэтому отдел настаивал, чтобы, когда придет время, задача урегулирования была возложена на командующих. Узнав точку зрения влиятельных военных, Уинант больше не поднимал этот вопрос.

Когда в сентябре в Квебеке Рузвельт, Черчилль и Объединенный комитет пересмотрели набросок предложенного соглашения по зонам, никто из них, похоже, не подумал о праве доступа в Берлин. О нем, вероятно, вспоминали только в связи с передвижением вооруженных сил, которые будут располагаться в Берлине. Никто не задумался о нуждах жителей Берлина и о необходимости делать обширные поставки из западных зон.

Пытаясь выработать систему соглашений, союзники столкнулись с серьезными трудностями при решении следующих вопросов:

1) что делать с экономической структурой Германии;

2) как относиться к экономическому положению и проблемам немецкого народа после войны.

Эти вопросы, внешне связанные с вопросом репараций, на самом деле были гораздо глубже.

Немецкие наземные силы и авиация, покорившие Европу, опирались на крупную специализированную промышленность. Какие отрасли Германии будет позволено сохранить и развивать? Определяя политику по этому вопросу и по вопросу о репарациях, следует ли победителям думать, как будут жить немцы после капитуляции? Стоит ли победителям воздержаться от действий или требований, которые осложнили бы немцам получение пищи и крова, или даже при необходимости помогать им? Следует ли победителям заставить немцев поделиться со своими жертвами всем, чем могут, оставив себе самый минимум?

Каким бы удовлетворительным и удачным ни был механизм контроля над Германией, он, безусловно, в конечном счете провалится, если коалиция не придет к соглашению по этому вопросу. Уиннат заметил это в длинном и убедительном послании, которое отправил президенту и государственному секретарю в середине августа. Но когда это заявление, состоящее из семи тысяч слов, было получено, президент находился на Тихом океане, всецело поглощенный ходом войны в этом регионе; остается только гадать, придал ли он посланию хоть какое-то значение, когда прочел его.

Государственный департамент изо всех сил пытался сгладить разногласия в этом вопросе с Военным департаментом и британским министерством иностранных дел. Не считая тех пунктов, улаживание которых, по его мнению, следует предоставить военачальникам, министерство обороны в основном поддержало неожиданно возникшую схему проводимой политики. Но Департамент финансов нашел ее слишком мягкой и счел, что Государственный и Военный департаменты на самом деле готовы оказывать Германии благотворительную помощь.

Насколько сурово президент тогда намеревался обойтись с Германией, видно из меморандума, который он 26 августа послал секретарям Стимсону и Хэллу, отметив некоторые пункты в справочнике, готовящемся для руководства будущим военным правительственным лицам в Германии. Он отмечал:

«Создается впечатление, что Германия будет восстановлена, так же как Нидерланды и Бельгия, а немецкий народ в кратчайшие сроки вернется в свое предвоенное состояние. Крайне важно, чтобы каждый человек в Германии понял, что на этот раз Германия является побежденной нацией. Я не хочу, чтобы немцы умирали от голода, но, если, к примеру, для того, чтобы как-то свести концы с концами, им потребуется больше еды, чем у них есть, пусть питаются три раза в день супом из военных кухонь… Они – побежденная нация, и это обстоятельство должно заставить их крепко подумать прежде, чем начать новую войну».

Стимсон в то время тревожился из-за того, что наши войска входят в Германию, не имея жизненно важных указаний относительно политики, которую следует проводить там. Он уговаривал президента созвать особую комиссию, чтобы оценить уже проделанную работу и подготовить отчеты. Президент тотчас же сделал это, включив в комиссию Хэлла, Стимсона и Моргентау, а Гопкинса попросил проследить за их работой.

На предварительной встрече сотрудников департамента, проведенной 2 сентября в кабинете Гопкинса, были решены многие политические вопросы. Но по двум жизненно важным вопросам Гарри Д. Уайт, выступавший от имени Моргентау (главы Департамента финансов), представил потрясающие предложения. Для точного определения последовательности их обсуждения потребовалось бы пространное и подробное сравнительное изучение текстов, поскольку мы имели в распоряжении серию как незаконченных, так и законченных проектов.

Первая группа предложений Департамента финансов была представлена Уайтом 2 сентября, в субботу перед Днем труда, на встрече сотрудников департамента в офисе Гопкинса. Президент и Моргентау весь уик-энд провели в Гайд-парке. Там президент медленно и тщательно прочел представленный ему проект и сказал Моргентау о некоторых изменениях, которые он хотел бы в него внести (особенно о запрещении в Германии самолетов, обмундирования, парадов). Моргентау на основании этой беседы с президентом и изучения первого проекта Департамента финансов сделал вывод, что экономические меры, обозначенные в нем, недостаточно жестки. Вот его последние слова: «Критически проанализировав наш первый проект, я пришел к выводу, что Рур остается нетронутым, с единственной мерой предосторожности, такой, как международный контроль». Это было не так. Даже первый проект Департамента финансов требовал значительного сокращения промышленной структуры Рура для достижения двух намеченных целей: разрушения военного потенциала и осуществления репараций путем капитальных перемещений. Моргентау хотел быть уверенным, что главные отрасли промышленности Рура будут уничтожены до основания. Изменения, на которых он настаивал, 5 сентября были представлены, вероятно, в устной форме на первой встрече комитета. Потом, после нескольких поправок, они были включены в письменную версию, обсуждаемую 6 сентября на встрече комитета с президентом. Вероятно, дальнейшие изменения внесли в этот проект в ходе превращения его в окончательную версию под названием «Программа предотвращения развязывания Германией третьей мировой войны», которую Моргентау повез в Квебек.

Предложения Моргентау оказались гораздо более жесткими, чем меры, которые предлагали Государственный и Военный департаменты. И все же, я думаю, можно оспаривать, что это было лишь отдаленное приближение к курсу, намеченному в Тегеране Рузвельтом и Сталиным.

Департамент финансов предусматривал передачу обширных немецких территорий другим странам: Силезии и Восточной Пруссии – Польше и Советскому Союзу; Саара и прилегающего района – Франции; территории севернее Кильского канала – Дании. Рур и Кильский канал предполагалось сделать международной зоной, которой будет разрешено торговать с рейхом. Оставшуюся часть Германии предполагалось разделить на два государства, северное и южное. Департамент финансов явно стремился провести в жизнь идеи Рузвельта: задачи гражданской администрации и поддержание порядка на всех территориях должны быть возложены на соседей Германии, что позволит вывести американские войска в возможно короткий срок.

Предложения Департамента финансов в экономической сфере вызвали противоречия, определившие весь ход обсуждения этого вопроса. Департамент предлагал:

1) не делать ничего, что бы поддержало экономику Германии и облегчило условия, в которых может оказаться немецкий народ;

2) демонтировать тяжелую промышленность Германии и распределить ее в качестве репараций либо уничтожить, особенно заводы Саара и Рура.

Версия, обсуждаемая с президентом, выглядела так: «Этот регион [Рур] должен быть не только лишен существующей в настоящее время промышленности, но так ослаблен и находиться под таким жестким контролем, чтобы не смочь в обозримом будущем стать промышленным районом. Это гарантируют продуманные меры. В частности, в короткий период, по возможности не дольше шести месяцев после прекращения военных действий, все промышленные предприятия, не уничтоженные в ходе военных действий, должны быть полностью демонтированы и удалены из региона или полностью уничтожены. Из шахт должно быть вывезено все оборудование, а шахты полностью разрушены. Далее. Регион должен быть превращен в международную зону…»

На очередном заседании комиссии 5 сентября Моргентау представил свои суровые предложения. Хэлл настаивал, чтобы не принимать никаких решений по разделу до тех пор, пока не прояснится внутренняя ситуация в Германии и мы не узнаем точку зрения Британии и Советского Союза. Его позицию по отношению к Германии нельзя было назвать ни мягкой, ни снисходительной.

В меморандуме, подготовленном Государственным департаментом для президента 4 сентября, соответствующий параграф гласит: «Первостепенными целями нашей экономической политики [по Германии] являются следующие: 1) уровень жизни населения Германии не должен быть выше уровня выживания; 2) экономическое положение Германии как сильной державы должно быть нивелировано; 3) экономика Германии должна быть ориентирована на зависимость от импорта и экспорта, чтобы не иметь возможности собственными средствами начать выпуск военной продукции».

Стимсон выступал против предложений Департамента финансов, говоря, что они вызовут «огромное всеобщее зло», что немцы будут вечно нищими, что пострадает значительная часть Европы, что ненависть и возмущение, которые возникнут, затмят вину нацистов и отравят радость будущего мира. Эти предложения, страстно доказывал он, только разожгут войну, а не предотвратят ее. Но Моргентау был убежден: менее суровые меры, чем предложил он, не помешают немцам рано или поздно снова попытаться силой добиться мирового господства. Он утверждал, что немецкий народ сможет жить, даже если будет уничтожена его тяжелая промышленность, а оставшаяся часть Европы обойдется и без нее.

На двух встречах комиссии с президентом 6 и 9 сентября эти противоположные точки зрения были обсуждены снова. Но получилась еще большая путаница, чем раньше. Рузвельт, по крайней мере в беседах со Стимсоном, не соглашался с предложением Департамента финансов об уничтожении промышленности Рура. Но теперь он горячо одобрил некоторые из пунктов предложения Департамента финансов. Однажды Моргентау сказал: «Что касается меня, я бы снова сделал Германию сельскохозяйственной страной».

На него, похоже, не производила ни малейшего впечатления мрачная картина страданий немецкого народа в том случае, если тот потеряет средства для экономического и военного возрождения. Он считал, что чем дольше немцы поживут на благотворительном супе, тем лучше будет для них. Народы тех стран, что дважды рисковали расстаться с жизнью и терпели жесточайшие страдания под пятой Германии, наверное, согласились бы с ним. Можно высказать смелое предположение: если бы вопрос был поставлен на голосование в этих странах, подавляющее большинство высказалось бы за то, чтобы обречь немцев на долгие и жестокие страдания, пусть даже при этом ухудшилось бы их собственное положение.

Во время этих совещаний в Белом доме Хэлл, судя по более поздним записям Стимсона и Моргентау, намекнул обоим, что изменил свою точку зрения. Вероятно, тактика государственного секретаря в то время заключалась в том, чтобы при президенте избегать резких споров с агрессивными коллегами из Департамента финансов и горячими парнями из Военного департамента. Однако в записках, которые он посылал в Белый дом от своего имени, он указывал, что его мнение определенно отличается от крайних взглядов Моргентау. Стимсон, напротив, был откровенен. Военачальники и солдаты, которым придется учитывать обстоятельства сразу же и на месте, были американцами, за которых он чувствовал ответственность. Мысль о том, что им, из чувства долга, придется проводить эту политику, вызывала у него депрессию, которой пронизана запись об этой встрече в дневнике, датированная 11 сентября: «Меня очень встревожило физическое состояние президента. Он явно был не таким, как всегда… Он выглядел простуженным и, кажется усталым. Меня беспокоит, как на него подействует эта тяжелая [Квебекская] конференция. Собственно, меня беспокоит, что он едет туда, не подготовив решения по основной и фундаментальной проблеме взаимоотношений с Германией».

В Квебеке, как часто упоминалось, Черчилля убедили согласиться с курсом, предложенным Департаментом финансов.

Отчет о том, что происходило в Квебеке, основывается на мемуарах Хэлла, книге Стимсона и Банди, меморандуме, составленном 20 сентября 1944 года Мэттьюзом, заместителем директора европейского отдела Государственного департамента, и меморандуме, составленном исполняющим обязанности главы Департамента финансов Уайтом 20 сентября 1944 года, статье Моргентау и записи разговора между Рузвельтом и Черчиллем в Квебеке от 14 сентября 1944 года.

15 сентября Черчилль и президент подписали следующее соглашение:

«На совещании между президентом и премьер-министром об оптимальных мерах предотвращения перевооружения Германии установлено, что основным вопросом является будущее управление Руром и Сааром. Легкость, с которой металлургическая, химическая и электронная промышленность Германии может быть конвертирована с мирных рельсов на военные, уже поразила нас своим горьким опытом. Надо также помнить: немцы разрушили большую часть промышленности России и других ее соседей-союзников, и по законам справедливости эти пострадавшие страны должны иметь право забрать себе технику, необходимую им для возмещения своих потерь. Следовательно, упоминавшаяся промышленность Рура и Саара будет неизбежно демонтирована и прекратит существование. Решено, что эти два района должны находиться под контролем какого-нибудь органа международной организации, который будет наблюдать за демонтажем этих отраслей и гарантировать, чтобы они путем каких-нибудь ухищрений не возобновили свою работу. Настоящая программа уничтожения военной промышленности в Руре и Сааре предусматривает конверсию Германии в страну изначально сельскохозяйственную и пасторальную по своему характеру. Премьер-министр и президент пришли к общему мнению по поводу этой программы».

Прилагательное «пасторальная», которое так порицают и осмеивают, принадлежит Черчиллю. Проект Моргентау-Черуэлла, который Черчилль нашел неудовлетворительным, гласил: «Программа уничтожения военной промышленности в Руре и Сааре является частью программы, стремящейся к тому, чтобы в значительной степени превратить Германию в сельскохозяйственную страну».

По возвращении в Вашингтон Моргентау 20 сентября рассказал удивленным Хэллу и Стимсону об истории, предшествовавшей подписанию этого соглашения. Он рассказал, что, когда впервые завел с Черчиллем разговор об этом, премьер-министр гневно возразил. Моргентау процитировал Черчилля, раздраженно спросившего, уж не приехал ли он в Квебек обсуждать схему, которая привяжет Англию к мертвецу? Описывая позже эту сцену, он вспоминал, что Черчилль «…неподвижно сидел в своем кресле, злой, многоречивый. безжалостный. Я никогда в жизни не испытывал подобной словесной порки». Но Моргентау быстро оправился от этой порки. На следующий день он убедил лорда Черуэлла, что эта политика вполне приемлема и она позволит Великобритании быстрее восстановиться после войны. Черуэлл убедил Черчилля принять программу. Но премьер-министру не понравилась форма соглашения, в котором Моргентау и Черуэлл излагали эту политику. Поэтому он позвал своего секретаря и продиктовал свою версию. Это был документ, который подписали президент и премьер-министр. Впоследствии Моргентау рассказывал, что Идеи был очень расстроен и горячо спорил с Черчиллем по этому вопросу. Премьер-министр задержал своего министра иностранных дел и просил его не обсуждать эту тему с министерством обороны до тех пор, пока он, Черчилль, не вернется в Лондон, потому что решил сам «протолкнуть» документ.

Есть основания удивляться, почему Черчилль поставил свою подпись под этим соглашением. Возможно, его привлекла мысль о том, что, уничтожая Германию как соперника, Британия сможет быстрее восстановиться. А еще, может быть, Британия была уверена в помощи американского правительства. Отвечая на вопрос Стимсона, Моргентау отрицал, что Черчилля могло соблазнить это соображение. Но из фразы в более позднем кратком отчете Черчилля ясно, что он всегда имел это в виду: «Сначала я горячо сопротивлялся этой идее. Но президент вместе с мистером Моргентау, с которого спрос был очень велик, были очень настойчивы, и в конце концов мы согласились ее обсудить».

Как он мог забыть об этом, если накануне, 14 сентября, президент благосклонно согласился, почти пообещал продолжить помощь по ленд-лизу в период войны против Японии, после разгрома Германии? Снаряжение будет поставляться на сумму примерно три с половиной биллиона долларов; это позволит Соединенному Королевству вместо военной промышленности заняться экспортными отраслями.

Остальные требования – продовольствие, сырье, техника и суда – оценивались еще примерно в три биллиона долларов. Эта предполагаемая помощь действительно привлекала, особенно если учесть, что она оказывалась без каких-либо условий, которые могли бы помешать Британии заняться экспортной торговлей. Кроме того, Черчилль, может быть, хотел, согласившись с этой программой действий, убедить Сталина и Рузвельта, что ему нет дела до немцев и у него нет тайного желания использовать их для поддержания баланса сил против Советского Союза после войны. Или – окончательная догадка – Черчилль согласился с Рузвельтом по этому вопросу, а за это Рузвельт согласился на юго-западную зону оккупации в Германии вместо северной, которую он так хотел? Сколько можно найти возможных объяснений этому поступку, в некоторой степени неразумному, в той мере, в какой Черчилль мог быть неразумным!

И президент, и премьер-министр вскоре убедились, как правы были их ближайшие советники, доказывая, что меры, о которых они договорились, непрактичны и вредны. Стимсон и Хэлл восстали против них. Хэлл выдвинул два новых соображения. Одно заключалось в том, что советское правительство, с которым не посоветовались, может обидеться. Кроме того, если Британии будет предоставлен крупный кредит без каких-либо условий, это расстроит планы Хэлла склонить ее согласиться на торговую политику, которую мы отстаиваем.

Так или иначе, но президент начал колебаться в отношении политики, обозначенной в соглашении, которое они с Черчиллем подписали в Квебеке. И у Стимсона, и у Хэлла сложилось впечатление, будто он не осознал важности этого документа. 2 октября Хэлл получил от президента записку, датированную 29 сентября, в которой явно чувствовалась склонность к компромиссу. Вот часть этой записки:

«Я не могу согласиться с идеей, что Британия будет финансово разорена, а Германия в то же самое время будет строить потенциальную машину перевооружения, чтобы лет через двадцать стала возможна следующая мировая война. Простая инспекция заводов этого не допустит. Никто не хочет процветания немецкого промышленного производства в Руре и Сааре. Нельзя также забывать, что кроме Рура и Саара у Германии есть много других регионов и возможностей…»

Обедая с президентом 3 октября, Стимсон вернулся к этой теме. Вот забавное замечание, сделанное им в своем дневнике: «Он [президент] усмехнулся, озорно взглянул, сказал, что „Генри Моргентау дал маху“, и добавил, что мы на самом деле не думаем так; что у него нет желания превращать Германию в сельскохозяйственную страну и он лишь хочет, чтобы часть дохода от Рура и Саара шла на нужды Великобритании…»

Стимсон пытался довести до него значение того, что он подписал, прочитав относящиеся к делу фразы Квебекской конференции. В дальнейшем он записал в своем дневнике: «Он [президент] искренне смутился и сказал, что не представляет, как он мог это подписать; очевидно, он сделал это, не подумав». Это последнее замечание может быть истолковано только в одном смысле: под влиянием идей, описанных в процитированной записке Хэллу, он довольно поспешно одобрил в Квебеке программу, которая, вопреки его намерениям, вела к полному разрушению. Излишняя жесткость возбудила реакцию против политической линии, которая, если держать ее в умеренных границах, могла согласованно проводиться коалицией.

Как бы то ни было, президент отошел от соглашения, достигнутого в Квебеке. Чувствуя себя затравленным и неуверенным, он дал знать Черчиллю и Сталину, которые собирались встретиться в Москве, что ему бы не хотелось, чтобы они принимали какие-либо решения по Германии до тех пор, пока он не сможет обсудить с ними эту тему. Забегая вперед, скажем, что 20 октября, комментируя меморандум Хэлла, в котором тот информировал его о состоянии планов по Германии, он написал: «…По-моему, нам требуется всесторонне обдумать, как поступить с Германией, но некоторые моменты заставляют меня считать, что спешить в этом вопросе совсем не обязательно. Может быть, должна пройти неделя, может быть, месяц, а может быть, и несколько месяцев. Мне не нравится строить детальные планы в отношении страны, которую мы еще не заняли».

Однако в том же ответе он одобрил, основываясь на дальнейшем рассмотрении фактов, большую часть самых умеренных предложений и стандартов управления экономической, политической и общественной жизнью Германии.

Черчилль столь же поспешно отмежевался от скоропалительного квебекского соглашения, заметив: «…идея сделать Германию „пасторальной“ не приживется».

В предложенной политической директиве, посланной британским правительством на рассмотрение в Вашингтон в конце октября, содержалась гораздо более умеренная программа управления экономической жизнью Германии и делами, которые за короткое время завоевали благосклонность в Квебеке.

Попытки заключения польско-советских соглашений

Для выработки общей политики по Германии, казалось, было еще далеко. Но к концу лета осталось очень мало времени или не осталось совсем для решений по Польше, которую быстро занимали советские войска.

Рузвельт, снова сообщив Сталину, что по-прежнему не хочет вмешиваться в польский вопрос, все-таки согласился принять Миколайчика в Вашингтоне. Между 7 и 14 июля 1944 года они провели четыре беседы. В это время шло вторжение в Нормандию. Президент чувствовал себя более уверенно, но решительно отказывался принимать какие-либо обязательства. Он только повторял, что Польша должна быть свободной и независимой, и обещал позаботиться, чтобы она не оказалась после войны пострадавшей стороной. Президент намекнул, что это не так уж сложно выполнить, потому что Сталин реалист, но не империалист. Что же касается границ, в которых будет процветать польская нация, он сказал, что ему все же не нравится идея ограничить Польшу на востоке линией Керзона; но он лишь обещал при благоприятных обстоятельствах попытаться выступить в качестве «посредника» в выполнении соглашения по этому спорному вопросу. Он свободно и легко обрисовал свою идею урегулирования, по которой Польша, уступая Советскому Союзу территорию на востоке, оставляла за собой Львов, районы Тернополя и Дрогобыча. в которых добываются нефть и поташ.

Об этом Миколайчик рассказывает в своей книге. Однако существует расхождение между этим рассказом и фразой Чехановского. польского посла в Соединенных Штатах, утверждавшего, что президент упомянул «город Львов, город и нефтяные месторождения Дрогобыча и район Станислава».

И Станислав (ныне Ивано-Франковск. – Примеч. ред.), и Тернополь находятся довольно далеко соответственно к юго-востоку и востоку в Восточной Галиции. Тернополь расположен недалеко от русской границы. Станислав значительно удален к юго-востоку от Львова, но, вероятно, более, чем Тернополь. Отдать какой-либо из этих городов Польше означало бы включить в ее состав большую часть Восточной Галиции.

В обмен на это на западе Польша могла получить Силезию, Восточную Пруссию, включая, вероятно, даже Кенигсберг. Миколайчик твердо выступал против подобных переносов бывших польских границ. Как он рассказывал позже, он ответил, что, по его мнению. «…у России не больше прав на половину нашей страны, чем на территорию Соединенных Штатов от Атлантики до Миссисипи…».

Президент посоветовал польскому премьер-министру встретиться со Сталиным и снова попытаться найти условия соглашения. Он заметил, что, разговаривая со Сталиным, нужно держать пальцы скрещенными. Но все же «вы, поляки, должны прийти к соглашению с Россией. У вас нет шансов победить Россию самостоятельно, а… британцы и американцы не намерены бороться с Россией».

Хэлл дал тот же самый совет в гораздо более витиеватых выражениях.

Миколайчик согласился на встречу со Сталиным, и президент пообещал направить маршалу послание с просьбой принять Миколайчика.

Пока в Вашингтоне проходили эти переговоры, Гарриман, по просьбе президента, попытался выяснить, есть ли шансы на примирение. Изучив стенограммы бесед президента с Миколайчиком в Вашингтоне, 10 июня он заметил Сталину, что отношение Рузвельта к Польше со времени встречи в Тегеране не изменилось, но он озабочен будущим статусом Львова. Однако он верит в возможность урегулирования этого вопроса между русскими и поляками и уверен, что при благожелательном отношении Сталина к этой проблеме соглашение может быть достигнуто. Сталин дал уклончивый ответ: «…если в польско-советских отношениях возникнут осложнения, он информирует президента».

Сталин также заметил, что, по его мнению, будет полезно, если Гарриман побеседует с членами Национального совета Польши – фаворитами Кремля, – которые недавно прибыли в Москву. Дело в том, объяснил он, что они живут в Польше, а не в эмиграции и могут рассказать ему много полезного. Гарриман согласился на неофициальную встречу, которая состоялась на следующий день. Поляки охарактеризовали свой Совет как союз всех польских групп центристского и левого направления, желающих превратиться в польский парламент, в котором будут присутствовать демократические элементы. Главная цель Совета – выгнать немцев из Польши, в то время как подпольное правительство, возглавляемое генералом Соснковским. недостаточно активно борется против немцев, допустило убийство сторонников польского народного движения и сотрудничает с немецким гестапо. Поляки добавили, что хотели бы связаться с бывшими демократическими членами лондонского правительства, в том числе и с Миколайчиком, которых, по их твердому мнению, можно убедить сотрудничать с Советом. Что же касается границ, они сообщили послу свое мнение, что Польша только выиграет, если будет сотрудничать с Советами, а не займет непреклонную позицию; что они надеются сохранить за Польшей нефтяные месторождения Галиции и Львов, а также расширить польскую территорию на западе. Они предложили направить в Польшу американского военного наблюдателя, чтобы он сам изучил ситуацию в стране и увидел, кто пользуется поддержкой польского народа.

Гарриман рекомендовал Вашингтону подумать о том, чтобы направить в Польшу наблюдателя. Позже в тот же день он попытался выяснить у Молотова, как советское правительство отнесется к такому шагу, но тот уклонился от ответа. Отчеты посла президенту и Хэллу о его переговорах со Сталиным и этой польской группой поступили в Вашингтон, когда Миколайчик еще был там.

Если мы посмотрим ответ Миколайчика на совет американцев и ответ Сталина Гарриману, трудно понять оптимизм, которым пропитано послание Рузвельта Сталину от 17 июня после отъезда Миколайчика. Снова заявив, что он не пытается вдаваться в подробности разногласий и у него нет определенного плана их урегулирования, он сказал, что хочет, чтобы советский вождь знал: он считает Миколайчика искренним и разумным человеком, склонным к упорным попыткам установить хорошие отношения Польши с Советским Союзом. Он полагал, что его недавний посетитель не допустит, чтобы мелочи помешали ему попытаться найти решение, и охотно поедет в Москву, если Сталин сочтет желательным его присутствие. 20 июня Черчилль отправил Сталину послание, пропитанное тем же самым уважением к праву Сталина поступить по-своему.

И он поступил. Ответ Сталина президенту, как и многие его послания, касающиеся Польши, был отправлен, когда решение уже было принято. Поскольку ничто не говорит о готовности Миколайчика сделать шаг к принятию советских условий примирения, заявил он, ему трудно выразить какое-либо мнение о полезности визита поляков в Москву. В тот же день, 24 июня, Сталин заверил Черчилля, что не собирается учреждать на территории Польши советскую администрацию, это придется сделать самим полякам. Настоящая задача возложена на Национальный совет Польши или его дочерние организации, так как подпольные элементы, возглавляемые польским правительством в Лондоне, оказались недолговечными и эфемерными. Относительно Миколайчика Сталин сказал, что не отказывается от встречи с ним, но будет лучше, если тот обратится к Национальному совету Польши.

Ответ Сталина поразил президента. Но Миколайчик, похоже, не удивился, поскольку в период между отсылкой послания Сталину и ответом от него он, по возвращении в Лондон, дважды разговаривал с русским послом при лондонском правительстве Польши Лебедевым. Во время второй беседы тот предложил лондонскому правительству избавиться от некоторых своих членов, в частности от президента Рачкевича и начальника штаба Соснковского. Он также настаивал, чтобы после реорганизации лондонского правительства оно отказалось от шага, ведущего к разрыву с Советским Союзом, а именно не обращалось в Международный Красный Крест по поводу убийства в Катыни. Миколайчик рассмеялся над предложениями посла и заметил: «Вы просите меня, бывшего министра правительства Сикорского, предать это правительство!» Русский посол кивнул, и Миколайчик заметил: «Тогда нам с вами не о чем разговаривать!»

Пока шли эти обмены посланиями, польские группы, работая рука об руку с советским правительством, брали на себя управление Польшей. Советские чиновники приобретали все большую уверенность, что при всем недовольстве таким положением британское и американское правительства не станут мстить и рисковать разрывом отношений ради спасения лондонского правительства.

Национальный совет Польши, 21 июня собравшийся в Хельме, сформировал Комитет национального освобождения, в основном состоявший из коммунистов и им сочувствующих. Среди его членов были Берут, вскоре назначенный президентом конкурирующего правительства Польши, и генерал Берлинг, командующий польскими войсками, сражавшимися в составе Красной армии.

Получив отпор, Рузвельт отказался от дальнейших попыток в ближайшем будущем повлиять на Сталина, но Черчилль продолжал делать все, чтобы предотвратить действия, способные положить конец лондонскому правительству. Предупредив Миколайчика об этой опасности, британское правительство уговаривало его принять прохладное предложение Сталина о встрече в Москве. Несмотря на условия, с которыми ему предстояло согласиться, Миколайчик все-таки поехал.

25 июля Комитет национального освобождения выпустил манифест, в котором объявил Люблин столицей Польши. На следующий день советское правительство подписало соглашение с Комитетом национального освобождения, определяющее отношения между гражданской администрацией и советским главнокомандованием в Польше. Управление на освобожденной территории Польши поручалось комитету.

В палате общин Идеи заявил, что правительство его величества по-прежнему признает правительство Миколайчика законным правительством Польши.

Когда по дороге в Москву Миколайчик узнал о соглашении между советским правительством и Комитетом национального освобождения, ему захотелось вернуться обратно, но Черчилль с Рузвельтом уговорили его не делать этого. От премьер-министра президент узнал, что 28 июля Миколайчик, находясь в пути, направил Сталину послание, в котором выразил надежду на беспристрастное рассмотрение ситуации с наибольшей пользой «для нашего общего дела». На самом деле шансы на уступки со стороны советского правительства и нового польского комитета были ничтожны, и даже меньше, чем предполагал Миколайчик со своими коллегами, находившимися в плену заблуждений относительно своей необходимости советскому правительству для установления «общего языка» с польским народом. На самом же деле советские руководители не нуждались в этом и не собирались ничего уступать только для того, чтобы сделать приятное лондонскому правительству и его сторонникам. Эта позиция явно просматривалась в ответе, который 29 июля Вышинский дал Гарриману на вопрос, что советское правительство собирается сказать Миколайчику.

Вышинский ответил, что Миколайчик прекрасно знает позицию Советского Союза и «ему и вести беседу».

Днем 30 июля Миколайчик прибыл в Москву. Это было накануне трагической попытки варшавского подполья освободить от немцев свой город.

Польша продолжается; Варшавское восстание

Это была отчаянная и в высшей степени мужественная акция. Она разгорелась от искр, раздуваемых в Москве и на линии фронта, протянувшейся к востоку от Варшавы. В конце июня советские войска начали крупное наступление на Витебск на основном польском фронте. К концу июля они прорвали линию центральной обороны немцев и прошли через Белоруссию, преодолев более трех тысяч миль.

В свете последовавших за этим событий стоит вспомнить прогноз Молотова, сделанный им в беседе с Гарриманом 5 июля. Излагая послу стратегию текущего наступления советских войск, он сказал, что Красная армия из Белоруссии направится к Кенигсбергу, а потом повернет на юго-запад через Восточную Пруссию и Северную Польшу, обогнув Варшаву. Освобождение Варшавы предполагается предоставить польским партизанам и польской армии, после того как будут отрезаны все коммуникации немцев на западе. Он также добавил, что советские войска могут продвинуться в Южную Польшу.

Вероятно, Гарриман имел в виду именно эту беседу, когда 19 июля на вопрос Государственного департамента о намерениях Советского Союза высказал предположения: во-первых, Польскую армию генерала Берлинга (соединения в составе Красной армии), возможно, держат в резерве для использования при освобождении Польши, а во-вторых, Красная армия, возможно, пройдет мимо Варшавы, чтобы армия Берлинга совместно с партизанами могла бы, хотя бы для вида, если не фактически, взять Варшаву, после того как будут отрезаны все немецкие коммуникации на западе.

Если первоначальный стратегический план Советского Союза был именно таким, я не знаю, исполнялся ли он неукоснительно и был ли на самом деле предусмотрен решительный фронтальный бросок на Варшаву в процессе наступления Красной армии. Продвижение русских войск в течение следующего месяца по Центральной и Восточной Польше к Висле и Варшаве дает основание полагать, что вначале ради подобной попытки предполагалось изменить план, но потом от этого отказались. Если это было так, то решение остановиться перед Варшавой может быть объяснено несколькими причинами. Сталин хотел подождать, пока немцы в Варшаве не будут уничтожены, как и предполагали лондонские поляки и Черчилль. Кроме того, наступление советских войск в северной части фронта было остановлено в начале августа, и бросок через Восточную Пруссию к северу от Варшавы, перерезающий коммуникации на западе, не был завершен. По словам Сталина, Красной армии пришлось остановиться на Висле перед Варшавой, чтобы подтянуть боеприпасы, так как немецкая оборона в Варшаве была очень сильна.

22 июля поляки в Варшаве перехватили по радио приказ командующего 4-й немецкой бронетанковой армии своим частям отступить западнее Вислы.

Форсировав Буг в Центральной Польше, 24 июля войска Красной армии вступили на территорию западнее линии Керзона и взяли Люблин. В ночь на 26 июля – день, когда советское правительство пообещало подписать соглашение, по которому гражданское управление Польшей поручалось Национальному комитету освобождения, – советские войска дошли до Вислы примерно в 27 милях юго-восточнее Варшавы. В течение следующих нескольких дней они взяли Белосток и Брест-Литовск, то есть два главных подступа к Варшаве с востока. В официальном советском военном коммюнике от 28 июля сообщалось, что советская армия, «…продвигаясь к Варшаве с юга и с востока фронтом шириной почти 50 миль… находится в некоторых местах в сорока милях от Варшавы». В эту ночь в Варшаве третий раз бомбили сортировочные станции. Прага, промышленный пригород на восточном берегу Вислы, попала под артиллерийский огонь русских.

Главнокомандующий организованной подпольной армии в Варшаве генерал Бур с нетерпением ждал своего шанса взять город раньше частей Красной армии. До отъезда из Лондона в Москву Миколайчик отправил генералу Буру следующее послание: «На заседании кабинета республики была выработана общая резолюция, позволяющая Вам в любой момент поднять восстание. Если возможно, сообщите нам заранее».

Эта операция стала известна под названием «Буря». Приказ был довольно гибким и предоставлял местному лидеру каждого польского города решать самому – поднимать ли народ и когда.

25 июля кабинет принял резолюцию. Послание Миколайчика было отправлено где-нибудь между 25 и 27 июля. Я не знаю, было ли оно получено и вручено генералу Буру до или после того, как он передал по радио в Лондон: «Мы готовы в любой момент сражаться за Варшаву. О дне и часе начала восстания я доложу».

Генерал Андерс, командующий польским корпусом в Италии, противился идее общего восстания. Генерал Соснковский, министр обороны, находившийся в тот день в Италии с Андерсом, согласился с ним и 28 и 29 июля отправил два следующих послания генералу Буру: «…в настоящих политических условиях я категорически против общего восстания, результатом которого станет замена одной оккупации на другую. Следует трезво и объективно оценить ситуацию в Германии. Любая ошибка дорого нам обойдется. В то же время необходимо сосредоточить все политические, моральные и физические силы на борьбе против захватнических планов Москвы».

Эти послания, может быть, дошли до Бура только тогда, когда он начал действовать. В любом случае, этому осторожному совету прямо противоречит более позднее послание президента Рачкевича из Лондона. А 2 августа министр Квапинский (замещающий Миколайчика во время его отсутствия) подтвердил Буру, что «в связи с предложениями главнокомандующего избегать открытых вылазок и полновесных действий, которые вы планируете, польское правительство не считает возможным менять свои предыдущие указания и ваше решение. Открытое вооруженное выступление целиком находится в пределах вашей компетенции. Это относится и к восстанию». К этому времени восстание уже началось.

Вечером 29 июля радиостанция в Москве, известная как станция Костюшко, обратилась к жителям Варшавы от имени Союза польских патриотов: «Варшава, несомненно, слышит шум битвы, которая вскоре принесет ей освобождение…» И далее: «Польская армия, обученная в СССР, входящая на территорию Польши, теперь присоединилась к Народной армии, в результате чего сформирован корпус польских вооруженных сил, вооруженная рука нашей нации в борьбе за независимость».

Станция призывала жителей Варшавы присоединиться к борьбе. «Для Варшавы, не сдающейся, а продолжающей борьбу, настал час действовать. Немцы в Варшаве, несомненно, будут защищаться… Они обрекут город на разрушение, а его жителей на гибель… Поэтому во сто раз больше, чем когда-либо, необходимо помнить, что… прямая активная борьба на улицах Варшавы, в ее домах, на заводах и в магазинах не только ускорит момент окончательного освобождения, но и сохранит национальную собственность и жизни наших братьев. Поляки, время освобождения близко! К оружию! Нельзя терять ни мгновения!»

На следующий вечер, 30 июля, Миколайчик имел первую беседу с Молотовым. Нарком иностранных дел сухо спросил: «Зачем вы сюда приехали? Что вы имеете сказать?» И согласно отчету, позже опубликованному Миколайчиком, добавил: «Скоро мы возьмем Варшаву, мы уже примерно в шести милях от нее!»

Миколайчик нигде не упоминает, что передавал это заявление в Варшаву или Лондон. Не было в то время и никаких контактов между частями Красной армии, стоящей у стен Варшавы, и польскими подпольными группами, ждущими их вступления в город. Советские военачальники и не пытались связаться с ними. Возможно, они не знали их и не знали, где их искать. Не было налажено никакой кодовой связи. Варшавские группы пытались установить связь, но по каким-то причинам это не удалось. Суровость, которую Красная армия до сих пор проявляла по отношению к группам сопротивления, связанным с лондонским правительством, не вызывала у всех остальных желания сотрудничать с ними.

К 31 июля Красная армия заняла широкий участок Вислы и захватила города, находящиеся в 10 милях к северо-западу и в 12 милях к юго-западу от Варшавы. Немецкие войска подверглись массированной атаке с обоих направлений, а также мощному артиллерийскому обстрелу и прямому наступлению с востока. Ночью генерал Бур отдал приказ в пять часов утра 1 августа начать операцию «Буря».

На это решение повлияли недюжинная национальная гордость и страстное желание оправдать надежды поляков. Весь этот поток чувств был описан Стефаном Корбанским, активным членом польской подпольной армии в Варшаве. Порыв действовать становился сильнее при мысли о том, что «…скажет западный мир, если русские возьмут Варшаву без посторонней помощи. В этом случае Сталин без труда убедил бы союзников, что польская армия, нелегальное правительство и польское подполье как таковые являются фикцией… никто не мог предвидеть, что русские намеренно остановят наступление… Однако дата Варшавского восстания была установлена позже, на секретном военном заседании, принявшем во внимание дополнительный фактор, а именно что немцы завесили город плакатами, призывающими всех мужчин, кроме мальчиков и стариков, явиться на строительство оборонительных сооружений».

На столь поспешное решение, возможно, повлияла жестокость, проявляемая в последнее время немцами к жителям Варшавы, участившиеся аресты, депортации, расстрелы, принудительные работы. Приказом на борьбу с немцами на улицы города посылалось более 35 000 гражданских лиц, слабо вооруженных, не имеющих медикаментов и продовольствия. Среди них было немного коммунистов. Пять немецких дивизий, расквартированных в городе, были брошены на подавление мятежа.

Генерал Бур срочно направил в Лондон рапорт и просьбу о помощи. Но кто мог быстро оказать существенную помощь, если не Красная армия, стоящая за Вислой? А она два дня неподвижно стояла перед Варшавой, не предпринимая никаких попыток помочь восставшим. Московское радио ничего не сообщало о событиях в Варшаве. Никто не пытался наладить связь с восставшими. Когда 2 августа Миколайчик рассказал Молотову о донесениях о мятеже, полученных им из Лондона, Молотов промолчал. В этот день советская пресса сообщила, что связь с Комитетом национального освобождения Польши будет осуществлять генерал Булганин.

На следующий день, 3 августа, Миколайчик и министр иностранных дел Ромер имели первую беседу со Сталиным. Однако на ней речь шла о более широких вопросах советско-польских отношений и не уделялось особого внимания борьбе, идущей в Варшаве. Сталин явно преуменьшал значение подпольного движения, руководимого лондонским правительством. Он заявил, что не может позволить ему сотрудничество с Красной армией и что оно доставляет ему массу хлопот. Не став спорить, Миколайчик заставил Сталина выслушать себя, рассказав об операциях, проводимых этими группами. В ответ Сталин подчеркнул свою незаинтересованность в мобилизации значительной части населения Польши. Он полагал, что поляки могут добиться большего, восстановив стабильную жизнь в освобожденных районах. Затронув вопрос о границах, он заявил о согласии сотрудничать только с польским правительством, признающим линию Керзона. Советское же правительство, в свою очередь, гарантирует границу по Одеру, включая Бреслау, Штеттин и Восточную Пруссию. Но Кенигсберг с прилегающей к нему территорией останется за Советским Союзом. В ходе беседы Сталин добавил: если группа Миколайчика найдет общий язык с Комитетом национального освобождения, линия Керзона может быть немного изменена в пользу Польши. Он выразил надежду на их благоразумие, ибо в противном случае Миколайчику все равно придется иметь дело с комитетом. Миколайчик согласился. Тогда Сталин предложил попросить комитет прислать в Москву своих представителей, чтобы скорее начать переговоры.

Лондонское правительство информировало Вашингтон о восстании в Варшаве и просьбе генерала Бура о помощи. Ромер тотчас же передал Гарриману содержание беседы Миколайчика со Сталиным, тот немедленно доложил в Вашингтон, но ни президент, ни Государственный департамент никак не отреагировали на это сообщение.

Британское правительство, узнав о просьбе поляков, решило путем ночных перелетов из Италии поставить в Варшаву снаряжение и продовольствие и сбросить этот груз с самолетов. Черчилль сообщил Сталину, что твердо решил сделать это, надеясь помочь операциям советских войск, а может быть, подать пример Красной армии и ее авиации. Вначале британцы потерпели сокрушительный провал: только немногие самолеты долетели до осажденного города. А ответ Сталина Черчиллю от 5 августа, отправленный после беседы Сталина с Миколайчиком, был, по выражению Черчилля, «быстрым и решительным». В нем чувствовалась насмешка над событиями в Варшаве. Сталин говорил, что заявления поляков о своей деятельности не соответствуют действительности, потому что польская подпольная армия в Варшаве невелика, у нее нет ни артиллерии, ни самолетов, ни танков. И он не представляет, как она может освободить Варшаву, где немцы держат четыре танковые дивизии.

По сигналу Сталина Польский комитет национального освобождения прислал в Москву своих представителей. Во время первой настоящей беседы с ними 6 августа Миколайчик призвал их, как поляков, получить помощь для Варшавы, особенно боеприпасы, которые почти иссякли. Генерал Рола Зимерский, главнокомандующий польского войскового соединения в России, сообщил о своем обращении к советским военным с просьбой сбросить в Варшаву боеприпасы и оружие, но ему ответили, что это можно сделать только примерно в тридцати километрах от центра города. Он также сообщил, что наступление Красной армии было замедлено появлением четырех бронетанковых дивизий, но принято решение окружить город широким обволакивающим движением с севера и с юга; а польские дивизии Красной армии под командованием генерала Берлинга были переброшены на линию восточнее Варшавы. Был ли это достоверный отчет о положении и намерениях Красной армии, или советское правительство обманывало и люблинскую группу, или это было секретным сговором между советским правительством и люблинской группой для дезинформации Миколайчика, остается только догадываться. Информация о встрече двух групп поляков 6 августа, на которой речь шла о ситуации в Варшаве, почерпнута из отчетов американского и британского послов в Москве, направленных своим правительствам после беседы с Миколайчиком.

Беседы Миколайчика с представителями комитета, состоявшиеся 7 и 8 августа, выявили все последствия неизбежного торга. В дискуссии доминировал председательствовавший Берут, чьи изысканные манеры и заявления опечалили и встревожили Миколайчика. Миколайчику предложили не возвращаться в Лондон, а как можно скорее ехать в Варшаву. Затем, когда будет сформировано новое правительство, четыре из восемнадцати постов кабинета люблинская группа отдаст независимым партиям. Пост премьер-министра достанется Миколайчику. Миколайчик решительно отверг это предложение, сказав Беруту, что его просят продать польский народ. Положение не стало легче, когда позже, 8 августа, Миколайчик и группа комитета снова обсудили свои разногласия в присутствии Молотова, принявшего на себя роль «старшего брата». Миколайчик упорно повторял, что сделанное ему предложение несправедливо и даже несколько позорно для польского народа. Не изменил он своей точки зрения и тогда, когда генерал Рола в частной беседе уговаривал его не возвращаться в Лондон, а вместо этого ехать в Варшаву, предупреждая, что если он не поедет в Варшаву, то, скорее всего, Комитет национального освобождения без него сформирует правительство, в котором будут преобладать коммунисты. Миколайчик, рассказывая об этом американскому и британскому послам, заметил, что он будет свиньей, если последует этому совету.

Поэтому Миколайчик, с еще более зловещей отрешенностью, чем когда-либо, 9 августа отправился на окончательную беседу со Сталиным. Когда Миколайчик упомянул о ситуации в Варшаве, Сталин ответил, что он предполагал взять город на три дня раньше, 6 августа, но ему помешало появление четырех бронетанковых и других немецких дивизий, брошенных на участок форсирования Вислы. Казалось, он до сих пор сомневался, идет ли в городе настоящая борьба, сказав, что, по сообщениям люблинской группы, никакой борьбы там нет. В ответ на просьбы Миколайчика сбросить помощь с самолетов Сталин сказал, что Красная армия уже пыталась сбросить с парашютами в Варшаву двух офицеров и оба были схвачены и убиты немцами. Позже Миколайчик писал, что это была неправда.

Но как бы то ни было, прежде чем разговор был завершен, Сталин пообещал помочь варшавянам и сделать для этого все возможное. Миколайчик быстро доложил в Лондон, что Сталин пообещал оказать помощь Варшаве, начав сразу же сбрасывать с самолетов боеприпасы. Нельзя сказать с уверенностью, оправдывало ли обещание Сталина столь решительный доклад.

Из слов Миколайчика у Гарримана и Кларка Керра сложилось впечатление, что эта прощальная беседа со Сталиным была шагом к примирению. Это впечатление подтвердилось в краткой телеграмме Сталина Рузвельту от 9 августа, в которой речь шла о беседах с Миколайчиком. Выразив убежденность, что польский премьер-министр имеет неудовлетворительную информацию о делах в Польше, он сказал, что, по его мнению, эти беседы могут стать первым шагом к согласию, поскольку обе польские группы выразили желание работать вместе, чтобы объединить все демократические силы Польши. 12 августа президент поблагодарил Сталина за это оптимистичное послание. Он выразил глубокую надежду, что переговоры приведут к решению, «…которое позволит создать законное временное и действительно представительное польское правительство». Это было все.

Но советские войска, находящиеся в непосредственной близости от Варшавы, по-прежнему не предпринимали никаких попыток войти в город и спасти поляков. Молотов говорил представителям посольств, что окружение, предпринятое советскими войсками, продлится некоторое время и что в данный момент немцы перешли к контратакам.

12 августа Черчилль снова спросил Сталина, не может ли он предоставить помощь отважным бойцам в Варшаве. Они не получили почти ничего из тех поставок, которые ценой огромного риска отправлялись по ночам из Италии. Рузвельт, неделю обдумывая просьбы лондонского правительства, наконец одобрил план, согласно которому американские тяжелые бомбардировщики с грузом боеприпасов на борту под прикрытием истребителей будут совершать на большой высоте дневные перелеты из Франции, попутно бомбардируя немецкие аэродромы. Для этой операции требовалось сотрудничество с русскими, поскольку бомбардировщикам придется пересекать советские линии фронта и приземляться для дозаправки на полтавских аэродромах, используемых американцами для челночных бомбардировок. Этот план по военным каналам был передан советскому правительству, а 14 августа Гарриман представил его письменную копию Молотову как «…документ, продиктованный политическими соображениями».

Первый ответ был дан в письме Вышинского, которое посол получил почти тотчас же. В нем говорилось, что советское правительство «не может согласиться» с проектом, потому что считает Варшавское восстание «…авантюрной затеей, которой советское правительство помогать не может».

В более позднем послании Сталина Миколайчику та же самая точка зрения выражена более решительно. «Более подробно изучив вопрос, я убедился, что варшавская акция, осуществляемая без ведома советского командования, является бездумной авантюрой, из-за которой жители города несут неоправданные потери. Кроме того, следует упомянуть, что польским лондонским правительством была начата клеветническая кампания, которая стремится создать иллюзию, что советское командование обманывает жителей Варшавы. Ввиду такого состояния дел советское командование не поддерживает варшавскую авантюру и не может принять на себя ответственности за нее».

Получив письмо Вышинского, Гарриман и Кларк Керр попросили о встрече с Молотовым. Поскольку его не было в Москве, их принял Вышинский. Они заявили, что, по их мнению, советское правительство совершает серьезную ошибку, которая будет иметь тяжелые последствия в Вашингтоне и в Лондоне. Ответы Вышинского показали, что советское правительство решило воспользоваться шансом, предоставленным варшавской трагедией, и покрыть позором лондонское правительство, дискредитировав его в глазах поляков, живущих в стране. Это заставило Гарримана включить в свой отчет от 15 августа невеселое размышление: «Если Вышинский верно выражает позицию советского правительства, его отказ вызван безжалостными политическими соображениями, а не сопротивлением немцев или оперативными трудностями».

На следующий день Вышинский, пригласив Гарримана и Кларка Керра, дал им письменный ответ, чтобы, как он объяснил, поставить точки над «и». Вот этот ответ: «Разумеется, советское правительство не может возражать против сбрасывания оружия в Варшаву английскими или американскими самолетами, так как это дело американцев и британцев. Но оно решительно возражает против использования для этих целей советских авиабаз, поскольку советское правительство не хочет иметь ни прямого, ни косвенного отношения к варшавской авантюре».

Гарриман и Кларк Керр всячески пытались показать Молотову, как их правительства огорчены и встревожены холодным отношением Советского Союза к варшавским повстанцам, сражающимся с немцами. Сначала Молотов невнятно объяснял, почему в течение этой недели, после того как Сталин пообещал Миколайчику постараться оказать помощь, позиция Советского Союза стала жестче. Но в конце концов признался: изменение произошло из-за заявлений западной прессы о том, что Красная армия и советское правительство умышленно бросили поляков в Варшаве на произвол судьбы. Молотов возлагал ответственность за эту пропаганду на польское правительство в Лондоне и не находил пути спасения его и варшавских повстанцев от их глупости.

По возвращении в посольство Гарримана ждало очередное указание из Вашингтона. Оно уполномочивало его передать Сталину или Молотову надежду президента, что советское правительство будет участвовать в помощи польским подпольным силам в оккупированной немцами Польше. Но независимо от действий советского правительства вооруженные силы Соединенных Штатов в меру своих возможностей будут это делать. Это было первое дерзкое выражение американцами своей воли в отношении Варшавы, адресованное Москве. Однако или Государственный, или Военный департамент, или оба вместе вскоре засомневались, не слишком ли дерзко они поступили. В послании Гарриману от 19 августа Государственный департамент запросил, желательно ли продолжать давление на советское правительство в отношении использования авиабаз на его территории для операций по спасению Варшавы. Он предоставил благоразумию Гарримана решать, делать это или нет. Но он просил принять во внимание важность продолжения челночных бомбардировок Германии, заметив, что «наши военные власти придают этим операциям особое значение». Далее в послании указывалось, что британцы, возможно, не принимают во внимание этот аспект и склонны зайти значительно дальше, чем готов зайти президент. В заключение было невразумительно замечено, что, поскольку советское правительство не склонно мешать нашим независимым операциям, чувствуется, что Гарриман уже достиг своей основной цели. Это замечание озадачило Гарримана, о чем он тотчас же доложил в Вашингтон.

Упоминание о точке зрения президента также озадачивает в свете совместного послания, которое они с Черчиллем на следующий день, 20 августа, отправили Сталину.

Гарриман тотчас же направил письмо Молотову, рассказав ему о наших намерениях оказать всемерную помощь полякам в Варшаве. Несчастный, но неутомимый Черчилль 20 августа убедил президента присоединиться к его посланию, несмотря на нежелание лично участвовать в делах Польши. «Мы надеемся, – писали они Сталину, – что Вы сбросите наиболее необходимое снабжение и оружие полякам – патриотам Варшавы. В ином случае не согласитесь ли Вы помочь нашим самолетам сделать это весьма быстро?»

В тот же самый день два события показали, насколько иначе советское правительство смотрело на ситуацию в Варшаве. Пресса писала, что за день до этого советские самолеты сбрасывали на Варшаву листовки, определяющие восстание как результат действий безответственной клики в Лондоне и призывающие население прекратить сопротивление и спасать свои жизни. А советское Министерство обороны откладывало ответ на привычное предварительное сообщение об очередном планируемом полете в Полтаву челночных бомбардировщиков, чтобы не позволить самолетам союзников сбросить боеприпасы для восставших на Варшаву.

22 августа Сталин ответил на совместное послание Рузвельта и Черчилля. Теперь он взваливал вину за происходящее в городе на кучку преступников, которые несут смерть хорошим людям, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию. Более того, он писал, что с военной точки зрения создалось весьма невыгодное для русских положение, привлекающее усиленное внимание немцев к Варшаве.

Кстати, можно утверждать, что такое положение было только на руку русским, так как притянуло немецкие резервные силы, которые иначе были бы брошены на защиту немецких рубежей в Румынии и Болгарии на юге Карпат. К середине августа только две из восемнадцати немецких бронетанковых дивизий на востоке находились на юге Карпат. 20 августа советские войска мастерски начали кампанию на участке фронта между Карпатами и Черным морем протяженностью в 300 миль.

Прямое наступление на город, продолжал Сталин, невыгодно для Красной армии; но советские войска не пожалеют усилий, чтобы разбить немцев под Варшавой и освободить Варшаву для поляков. Он не упомянул о просьбе разрешить самолетам союзников приземляться за советскими линиями фронта.

Черчилль горел желанием ответить, что самолеты союзников будут посланы в любом случае, а уж советским властям решать, давать или нет убежище любому самолету союзников, который пересечет советскую линию фронта. Но Рузвельт отказался подписывать подобное послание, поскольку считал, что это не пойдет на пользу общей перспективе войны.

В течение следующих двух недель осажденные, умирающие, разобщенные на отдельные группы поляки в Варшаве продолжали сражаться. Несмотря на крупные акции на главных фронтах, этот эпицентр бедствия не был забыт. Черчилль продолжал призывать Москву и Вашингтон принять какие-нибудь меры, чтобы хотя бы показать, что эта горстка храбрецов не брошена. В начале сентября, по словам Черчилля, Кремль изменил свою тактику. 9 сентября советское правительство согласилось принять участие в доставке боеприпасов с воздуха. Но, даже сделав это, оно повторяло, что не несет никакой ответственности за события в Варшаве, а зайдя еще дальше, упрекнуло британское правительство за то, что оно заранее не предупредило о восстании, и спросило, не является ли это повторением событий 1943 года, когда польское эмигрантское правительство, без возражений со стороны британского правительства, сделало сокрушительное заявление об убийстве в Катыни.

Начиная с 13 сентября небольшие группы советских самолетов начали по ночам сбрасывать продовольствие жителям Варшавы. Большая его часть досталась немцам. После перерыва, вызванного нелетной погодой, 18 сентября американцы сбросили с бомбардировщиков боеприпасы. Они тоже не достались осажденным. Крупные силы Красной армии прочно закрепились на берегу Вислы напротив Варшавы, а остальные прорывались вперед южнее и севернее города. По настоянию генерала Берлинга четыре польских пехотных батальона на пароме были переправлены через реку, чтобы присоединиться к восставшим, но, понеся огромные потери, вынуждены были вернуться.

Пока предпринимались эти запоздалые попытки поддержать и спасти оставшихся в живых жителей Варшавы, Черчилль, Рузвельт и их штабы заседали на конференции в Квебеке. Похоже, они так и не смогли ничего предпринять ни по отношению к Польше в целом, ни по отношению к восстанию в Варшаве. Когда 23 сентября Гарриман передавал Сталину совместное послание Рузвельта и Черчилля, информирующее его о решениях, принятых в Квебеке, он спросил Сталина, удовлетворен ли тот ходом битвы за Варшаву. Сталин ответил: нет. Висла оказалась непреодолимым препятствием. При форсировании реки части Красной армии подверглись такому мощному артиллерийскому обстрелу, что ни один советский танк не мог прорваться по понтонной переправе, а без танков фронтальная атака невозможна из-за занятия немцами очень удобной наблюдательной позиции на высоком берегу Вислы. Гарриман не стал напоминать Сталину, что с подобными трудностями столкнулись и союзники при форсировании Ла-Манша.

Конец был близок. После шестидесяти трех дней ожесточенных боев 2 октября остатки поляков, сражавшихся в Варшаве, сдались. Погибли самые сильные бойцы польской подпольной армии. Вот что писал Черчилль об этом исходе: «Когда три месяца спустя в город вошли русские, они нашли разрушенные улицы и горы непогребенных трупов. Таково было их освобождение Польши, в которой они теперь хозяйничают».

Здесь можно заметить, что в конце октября, после того как борьба за Варшаву закончилась, когда Черчилль посетил Москву, Сталин, объясняя, почему он не попытался взять Варшаву фронтальной атакой, сказал, что советской армии пришлось бы уничтожить город и его жителей, а им не хотелось этого делать. По этой же причине не были предприняты и атаки с воздуха.

В этот период люблинская группа расширяла свое влияние и работала рука об руку с Красной армией. Люблинские поляки старались убедить зарубежных дипломатов и прессу, что они независимы и выражают волю основной массы польского народа. Они представляют собой коалиционную, а не коммунистическую группу, проводящую умеренную и терпимую политику.

Одновременно польское правительство в Лондоне начало отходить от своей позиции противостояния требованиям Советского Союза. Вернувшись из Москвы в Лондон, Миколайчик проводил интенсивные консультации со своей группой и главными фигурами польского подполья. К концу августа они после оживленных споров приняли план, в котором прослеживалась тенденция удовлетворить требования Советского Союза. Он был представлен на рассмотрение советскому, американскому и британскому правительствам 1 сентября с пояснением, что его условия следует считать не окончательными, а лишь как основу для переговоров после освобождения Варшавы.

В некоторых пунктах этого плана сквозило желание избавиться от контроля тех элементов, что управляли Польшей до войны, и сделать Польшу истинно демократической страной. План предусматривал преобразование правительства в коалицию четырех основных предвоенных партий и Польской социалистической (коммунистической) партии на равных условиях. На новое правительство возлагалось управление освобожденными территориями Польши. Выборы предполагалось провести как можно быстрее, а после них ввести в действие новую конституцию. Предстояло тотчас же обсудить с советским правительством ход ведения войны против Германии, предотвращение новой немецкой агрессии и длительный советско-польский союз, уважающий независимость обоих государств. Надлежало также поддерживать крепкую дружбу с Великобританией, Францией и Соединенными Штатами. Вопросы границ должны были быть решены исходя из следующих принципов:

1) новая Польша должна иметь не меньшую территорию, чем Польша довоенная;

2) главные центры культурной жизни Польши и источники необходимого сырья должны остаться в пределах Польши;

3) окончательные границы должны быть определены не раньше, чем будет избрано правительство.

Польские вооруженные силы будут действовать под руководством советского Верховного командования в восточной зоне. А в период советской оккупации Германии русским надо позволить держать войска на территории Польши для защиты своих баз и линий коммуникаций.

Британское правительство высоко оценило эту программу. Американское правительство не воспользовалось шансом выразить свое мнение по этому вопросу. Советское правительство ее проигнорировало на том основании, что каждое из этих предложений надо было обсудить с люблинским комитетом.

Миколайчик, находясь в Лондоне, уклонялся от любого возобновления дискуссий с этой соперничающей группой. Из-за его страстного желания попытаться найти основания для соглашения с советским правительством его положение в лондонской группе находилась под угрозой. И он не хотел браться за миссию, вынуждавшую его обсуждать какое-либо соглашение, напоминающее то, которое в августе было предложено ему в Москве.

Таким образом, после освобождения Варшавы польский конфликт все еще оставался открытым. Советское правительство и пресса относились к Польскому комитету национального освобождения как к подопечному. Были начаты поставки продовольствия в освобожденные районы голодающей Польши. Этот комитет продолжал ругать лондонское правительство, обвиняя Миколайчика в том, что по возвращении в Лондон он стал более непреклонным. Он пытался получить для него и подтвердить народную поддержку, организовав в Польше встречи членов бывших политических партий – тех самых партий, которые Берут в беседе с Гарриманом назвал мертвыми. Он стремился убедить поляков, что правительство в Лондоне их покинуло и вообще состоит сплошь из фашистов. В то же время он просил у американского и британского правительств продовольствия, техники и помощи в восстановлении условий жизни и труда в Польше.

Но с изучением того, что произошло, можно повременить. Ведь наша долгая прогулка по самому протоптанному участку отношений внутри коалиции – Польше – увела нас с мест других событий, решений и конференций, происшедших летом и ранней осенью 1944 года.

ДЕВЯТЫЙ ПЕРИОД

Сентябрь 1944 года: от второй Квебекской конференции до конференции в Думбартон-Окс; планы завершения войны и усилия по устройству мира после войны

Вторая Квебекская конференция; сентябрь 1944 года

Обратимся к событиям позднего лета 1944 года – встрече Рузвельта, Черчилля и их советников в Квебеке в сентябре, важному предварительному совещанию, на котором западные союзники пришли к соглашению о своей будущей стратегии.

Черчилль, огорченный неприятием его стратегического плана после операции «Оверлорд» и озабоченный желанием Америки оттянуть принятие решений по европейским вопросам, искал возможность рассмотреть все перспективы с Рузвельтом с глазу на глаз. Но президент не изъявлял желания снова выслушивать страстные аргументы премьер-министра. Поэтому он отложил очередную встречу с ним, пытаясь привлечь к обсуждению этих вопросов Сталина. 17 июля, за три дня до своего переизбрания на четвертый срок, Рузвельт послал Сталину очередное письмо с предложением встретиться втроем в самом ближайшем будущем, поскольку дела продвигаются успешно и стремительно. Он также сообщил о согласии Черчилля с его мнением. Президент предложил встретиться где-нибудь в середине сентября на севере Шотландии.

22 июля Сталин ответил, что теперь, когда советские армии втянулись в бои по столь широкому фронту, он не может покинуть страну и отойти на какое-то время от руководства военными делами. Он добавил, что все его коллеги также считают это «совершенно невозможным». Рузвельт смирился, заметив, однако, в своем послании от 28 июля: «Приближается время принятия дальнейших стратегических решений, и такая встреча помогла бы мне во внутренних делах».

Но Черчилль, которого вовсе не радовало решительное продвижение Красной армии, особенно в Юго-Восточной Европе, в своих тревожных посланиях Гопкинсу не уставал настаивать (в это время Рузвельт совершал поездку по Тихому океану) на необходимости срочного пересмотра британско-американской стратегии. Поэтому после возвращения Рузвельта в середине августа в Вашингтон встреча с Черчиллем и Британским объединенным комитетом была назначена на сентябрь. Квебек был выбран как приятное и удобное место, а также потому, что проведение встречи здесь, возможно, не создаст впечатления политической конференции, во время которой Россия останется за бортом, чего было бы невозможно избежать, проводись эта встреча в Европе или в Англии.

Никогда еще перед двумя военными лидерами и их штабами не разворачивалась такая широкая панорама военных действий, как в Квебеке. Две группы в течение приятных, но тяжелых дней составили стратегическую программу, определившую основные действия на оставшийся период войны в Европе. И первоочередное внимание было уделено войне на Тихом океане и Азиатском материке. Планирование кампании в столь обширном регионе в значительной степени незаметно превратилось в совместное обсуждение.

Необходимо вспомнить об обстановке в мире, которую они обсуждали.

К тому времени Эйзенхауэр принял на себя личное командование огромными союзническими войсками во Франции, насчитывающими полмиллиона воинских частей, путь которым был расчищен превосходящими воздушными силами. Эти войска были одновременно задействованы в трех различных операциях. Первое направление действий войск союзников – освобождение северных. примыкающих к Ла-Маншу, регионов Франции, Бельгии и Голландии с их важнейшими портами. Брюссель был взят 3 сентября, Антверпен – 4-го (но подходы к порту были еще закрыты), а Гавр –12 сентября. Центральная группа двигалась в сторону Саарского региона. Льеж и Люксембург были освобождены, и американские и британские дивизии на большом участке фронта вышли к немецкой границе и прорвали оборону на линии Зигфрида. Южная группа войск подошла к реке Мозель и направилась к Нанси. Объединенные американские и французские силы срочно перебросили из Южной Франции отборные дивизии, образовав линию фронта южнее швейцарской границы (операция «Энвил»). Немецкие войска начали беспорядочное отступление. Летняя кампания превратилась в яростное преследование, которое, однако, постепенно ослабело.

В докладе Эйзенхауэра на Квебекской конференции говорится о продолжении окружения Рура и Саара и продвижении широким фронтом на Берлин, как с севера, так и с юга. В записке генерала командующим групп армии от 15 сентября Берлин назван конечной целью после взятия Рура, Саара и Франкфурта и предполагаются действия «объединенными британско-американскими силами, поддерживаемыми другими силами, движущимися через ключевые центры и занимающими стратегические районы с обоих флангов. Это должна быть скоординированная, согласованная операция».

Он просил свободы в выборе любого пути в Германию, в зависимости от ситуации. Но некоторые из его командующих были убеждены в необходимости сконцентрировать силы на одном направлении, в результате чего прорыв в Германию и на Берлин будет осуществлен уже этой осенью. Генерал Монтгомери, командующий крупными британскими и канадскими силами, организованными в 21-ю армейскую группу, был уверен, что это ближайший путь к победе. Он настаивал, что основные британские и американские силы на северном фланге фронта должны совершить один большой рывок, предоставив остальным армиям добивать противника у них в тылу. Монтгомери был не единственным командующим, полагавшим, что при наличии средств войну можно закончить, используя другую стратегию, нежели та, что предлагал Эйзенхауэр. Генерал Паттон, командующий дивизиями, с ошеломляющей скоростью продвигающимися на юг к Мозелю и Мецу, был убежден, что, если к нему подоспеет подкрепление, он доберется до среднего Рейна дней через десять, а затем, форсировав его (близ Висбадена, Мангейма и Карлсруэ), полностью деморализует и разгромит вражеские войска и ускорит падение Германии.

На востоке русские стремительно теснили противника непрерывным фронтом протяженностью в 800 миль от Финляндии до Черного моря. Они вступили в бой с немецкими частями и их сателлитами численностью в 2 000 000 человек, тогда как французы с 700 000, а итальянцы примерно с 300 000. Финская линия обороны на дальнем севере была сломлена, и Финляндия попросила перемирия. К северу от Припятских болот был прорван Центральный немецкий фронт. Советские войска вошли в Северную Польшу и Восточную Пруссию. К югу от больших болот немцы были вынуждены отступить, и Красная армия вышла к Висле недалеко от Варшавы. Румынская армия распалась, и немцы стремительно ушли из этой страны на запад. Болгария вышла из войны. Их дивизии в Югославии и Греции оказались в изоляции. Как описывал Черчилль, «продвигаясь на запад, русские войска по долине Дуная и через Трансильванские Альпы прорывались к венгерской границе, в то время как их левый фланг, к югу от Дуная, уже вышел к границе с Югославией. Здесь они готовили большой рывок на запад, который в должное время приведет их в Вену».

Эти объединенные наступления, а также все более жестокие бомбардировки немецких городов заставляли думать, что Германия падет к концу года. Но ни Рузвельт, ни Черчилль не очень доверяли оптимистическим предсказаниям, все более часто появлявшимся в докладах британской, а иногда и американской разведок. Например, в середине июля Британский объединенный разведывательный комитет пришел к выводу, что, хотя невозможно предсказать, когда падет Германия, «так же трудно представить, как она сможет продолжать борьбу после декабря, если объединенные силы союзников продолжат наступление на трех основных фронтах». А 5 сентября комитет рискнул предположить, «что конец уже близок, хотя точную дату назвать трудно».

На Тихом океане ход боевых действий внушал оптимизм. Американские морские десантные группы прорвали японскую цепь обороны внешних островов в центральной части Тихого океана. Жизненно важные пути, по которым с юга шло снабжение Японии нефтью, были отрезаны. Японские силы, разбросанные по островным базам, лишились поддержки. Японский флот был настолько ослаблен, что все его шансы вновь обрести контроль над этими регионами Тихого океана канули в вечность. К началу августа были захвачены Сайпан, Гуам и Тиниан. Американские воздушные силы заняли военные аэродромы, с которых тяжелые бомбардировщики дальнего действия наносили мощные удары по японским военным базам. Стремительное продвижение к северу сил под командованием генерала Макартура превзошло самые радужные надежды. Пока шла Квебекская конференция, остров Моротай, преграждавший путь к Филиппинам, был взят.

Теперь линии наступления были направлены на Филиппины, Формозу и китайское побережье. Президент, встретившись с Макартуром и Нимицем в Гонолулу (27–28 июля), принял решение в пользу плана Макартура: следующий большой рывок следует направить на захват Филиппин. Пока продолжалась конференция в Квебеке, американский Объединенный комитет начальников штабов одобрил дерзкую акцию: обход Южных Филиппинских островов и удар прямо по центральной части Филиппин – острову Лейте.

В Китае, напротив, военная ситуация складывалась хуже, чем в начале войны. Японские войска нанесли удар по южному побережью. Они прервали связь между провинциями, контролируемыми правительством Чунцина, и морской границей, а также захватили некоторые базы, которые в Китае использовали американские военно-воздушные силы. Падение нашей крупной базы в Куэйлине было неминуемо. Существовала опасность, что японцы могут взять Кунмин, основную американскую авиационную базу на юге и конечный пункт китайского воздушного пути доставки припасов над Гималаями. Или двинуться на запад, достичь самого Чунцина и загнать китайское правительство в еще более удаленное место.

Эти события послужили причиной серьезного кризиса в китайско-американских военных отношениях. Рузвельт и Объединенный комитет начальников штабов поощряли Чан Кайши предоставить командование китайскими войсками американскому начальнику штаба генералу Стилуэллу. Генералиссимус колебался, пока с ним не согласовали условия, в которых оговаривалось, что власть Стилуэлла, а также способы его распоряжения ею будут ограничены. В середине конференции в Квебеке было получено послание от Стилуэлла, в котором предсказывалась неизбежная потеря авиационной базы в Куэйлине и предупреждалось, что японцы могут победить в Бирме, если Чан Кайши не пополнит сокращенные китайские силы, участвующие в военных действиях в этой стране, что он отказывался делать. Этот огорчительный доклад пришел как раз тогда, когда англо-американский Объединенный комитет разработал грандиозный план операции против Японии, для проведения которой требовалась максимальная помощь с китайской стороны. К неудовлетворению военными действиями китайцев примешивалась, к несчастью, разница в политике по отношению к китайским коммунистам. Стилуэлл, поддерживаемый Военным департаментом, уговаривал генералиссимуса бросить несколько дивизий, блокирующих коммунистические регионы в Китае, на борьбу против японцев. Государственный департамент и генерал Хэрли (специальный представитель президента в Китае, прибывший туда во время конференции в Квебеке) также убеждали Чан Кайши принять участие в плане сотрудничества или объединения с китайскими коммунистами – в частности, в программе формирования объединенного консультативного правительства.

Президент по совету Объединенного комитета начальников штабов направил Чан Кайши из Квебека (16 сентября) послание, содержавшее строгое требование признать, что общая ситуация в Китае приблизится к критической, если он не доверит Стилуэллу важный командный пост. В общем, обстановка на китайском театре военных действий не только не поддавалась точному прогнозированию, но и имела привкус пораженческих настроений.

Тут можно вскользь заметить, что Чан Кайши, шокированный этим посланием, решил не ставить Стилуэлла во главе китайских вооруженных сил, каковы бы ни были последствия. Все усилия Хэрли разработать условия назначения закончились неудачей. 25 сентября генералиссимус продолжал тупо просить заменить Стилуэлла, и это лишило его хороших шансов на поддержку американского правительства. Если бы он удовлетворил просьбу президента, Соединенные Штаты были бы ответственны за судьбу китайского правительства. Просьба Чан Кайши о помощи, обращенная к нам, была бы удовлетворена, и, вероятно, мы бы скорее и крепче поддержали его антикоммунистический режим.

В Бирме шли жестокие бои. Попытка японцев в начале года пробиться в Индию была пресечена. Усилия союзников сохранить наземный путь через Бирму и Китай потерпели поражение. Но все же британские, индийские, китайские и американские силы продолжали свои операции, несмотря на летние паводки, ужасающую жару и дожди.

Теперь кажется удивительным, что, несмотря на пробуксовку китайской кампании, участники Квебекской конференции не предполагали, что Япония скоро потерпит окончательное поражение. Сейчас трудно понять, почему они не увидели, что объединенным воздушным, морским, наземным силам (включая и советские), которые могли быть брошены против Японии, не могли бы долго сопротивляться даже самые решительные люди.

Участники Квебекской конференции далеко не были уверены в этом и даже не могли на это рассчитывать, как, впрочем, судя по отчетам, и Сталин со своими советниками.

В любом случае Объединенный комитет в Квебеке в качестве ориентировочной даты окончания войны в Японии предложил 18-месячный срок после разгрома Германии. Такая ошибка во времени имела свои последствия. Одной из них была уверенность в достаточном запасе времени, чтобы сформировать армию Гоминьдана и перебросить союзные силы в Китай через Бирму или по морю.

Такова была военная ситуация и ее перспективы на основных театрах военных действий, представленные президенту, Черчиллю и их военным штабам на Квебекской конференции.

Различия в оценках и желаниях вскоре сгладились. Победа – успокаивающее средство!

Было выбрано приоритетное направление удара на Западном фронте, с целью окончательного разгрома немецких вооруженных сил и захвата центра Германии. План был одобрен при условии. что удары будут нанесены одновременно как на севере, так и на юге от Рура. Однако все склонялись к точке зрения, что основные силы нужно сосредоточить на севере.

В докладе мы читаем:

«Мы одобрили предложения генерала Эйзенхауэра и обращаем его внимание

а) на преимущество северной линии приближения к Германии над южной и

б) на необходимость открытия северо-западных портов, Антверпена и Роттердама, до того, как установится погода».

По предложению Монтгомери, настаивавшего на едином, мощном рывке через Рейн, определенного решения принято не было. Эйзенхауэру была предоставлена полная свобода действий по распределению своих сил как по всей линии фронта, так и на его отдельных участках.

Из последующей директивы Эйзенхауэра (от 28 октября после встречи в Брюсселе с Теддером, Монтгомери и Брэдли) становится ясно, что предварительно направление наступления планировалось на севере. В относящихся к делу параграфах читаем:

«…6. Генеральный план зависит от предварительного захвата подступов к Антверпену, из чего следует:

а) Предприняв основные усилия на севере, окончательно разгромить врага к западу от Рейна и сохранить плацдармы на реке; затем захватить Рур и двигаться глубже в Германию.

б) Провести операции так, чтобы разгромить врага в Сааре, сохранить переправу через Рейн и быть готовыми двинуться из Саара в соответствии со сложившейся ситуацией. Все эти операции являются вспомогательными по отношению к основному удару, поэтому они должны быть тщательно спланированы по времени».

Было решено не выводить войска из Италии, пока не определятся результаты наступления, в том числе и вторжения в долину реки По. Генералу Уилсону было разрешено сохранить в этом регионе свои десантные суда для возможного использования их на полуострове Истрия. Это немало порадовало Черчилля.

У премьер-министра было все больше и больше веских причин желать, чтобы эта операция, открывающая путь к Вене и Венгрии, была предпринята. Вот как резюмированы его мысли в официальном британском отчете: «Поход на Вену, как представляет его премьер-министр… отвечает всем требованиям этого этапа войны. Он обеспечит западных союзников четкой стратегией на зиму; он мог бы уменьшить опасность излишних амбиций русских или противостоять им; и это было бы соответствующим вкладом Британии в общую победу».

Черчилль и его военные советники полагали, что эта рискованная затея может оказаться возможной еще до конца 1944 года, если немцы будут выдворены из Италии. Поэтому 13 сентября он бодро сообщил военному министерству: «Идея похода на Вену, если война продлится достаточно долго и если туда не успеют первыми попасть другие, здесь полностью принята».

Уилсону дали указание к 10 октября представить на рассмотрение план захвата полуострова Истрия при условии, что флот уже будет стоять в Средиземном море, а решение по этому плану должно было быть принято к 15 октября. Тем временем допускалась высадка небольших военных подразделений в Греции и проведение десантных операций на Адриатике.

Была принята обширная программа разгрома Японии. Сталин долго не выполнял своих обещаний начать сепаратные советско-американские переговоры, и это сыграло свою роль. Планы союзников не зависели от активного участия Советского Союза в войне на Тихом океане, но легко приспосабливались к этому событию.

Объединенный комитет начальников штабов в июле уже принял за основу план вторжения в индустриальное сердце Японии. 11 июля он обратился к Объединенному комитету:

«Наши сегодняшние успехи, наше сегодняшнее преимущество в воздушных и морских силах, а в перспективе доступность сил, которые осуществят разгром Германии, заставляют нас полагать, что наша концепция операций… должна предусматривать вторжение в индустриальное сердце Японии. Японию можно разгромить непрерывными бомбардировками и уничтожением ее морских и воздушных сил, но это, вероятно, приведет к неприемлемой отсрочке».

В Квебеке эта точка зрения была подтверждена Объединенным комитетом и одобрена президентом и премьер-министром.

В качестве ближайших шагов в исполнение этой программы предстояло захватить Филиппины; высадка должна была быть осуществлена на остров Формоза и, возможно, вдоль китайского побережья. Британский флот и, может быть, часть Королевских воздушных сил должны были под верховным командованием Соединенных Штатов принять участие в окончательном крупном наступлении на Японию.

Битва в Бирме должна была вестись до полного завоевания страны, и тогда бирманский путь будет открыт. Британские силы, наземные и воздушные, уже участвующие в этой операции или только предназначенные для нее, будут продолжать свою борьбу. Соединенные Штаты, уже перебросившие многочисленные тыловые части в Индию и Бирму, наладившие пути подвоза и предоставившие обширные авиационные ресурсы воздушному флоту Индии, должны были дополнить этот вклад, не увеличивая число наземных частей, кроме некоторых специальных воздушно-десантных бригад. Китайское правительство надлежало предупредить, чтобы оно не отзывало своих солдат из Бирмы, как это собирался сделать Чан Кайши.

Но если не считать указанных мер, направленных на восстановление и расширение путей передвижения через Китай, этот театр военных действий еще некоторое время оставался в конце списка приоритетных. Большие надежды возлагались на успех этих мероприятий по окончании войны в Европе.

В конце концов, и это был основной предмет размышлений Объединенного комитета, было решено осуществить график поставок для Советского Союза и его вооруженных сил. Было признано. что вскоре необходимость в них существенно уменьшится в связи с завершением войны в Европе. Тем не менее ожидалось, что поставки, необходимые для передислокации, будут расширяться и что объем поставок советским вооруженным силам на Дальнем Востоке придется значительно увеличить.

Ни президент, ни премьер-министр, ни Объединенный комитет, принимая эти решения, не советовались с советскими властями. Но, как только они были приняты, Сталину тотчас же было отправлено совместное послание, в котором сообщалось о них. Это была еще одна попытка организовать более согласованные военные действия с Советским Союзом, как в Европе, так и на Дальнем Востоке. Американским правительством двигало желание к тому же заручиться сотрудничеством с Советским Союзом для эффективного ведения войны в Китае и образования там стабильного, единого правительства. О важных дискуссиях на эти темы, проходивших на Квебекской конференции, стоит рассказать подробнее.

Вопросы, рассматривавшиеся на Квебекской конференции

Несмотря на соглашение о координации наступления на Германию, заключенное в Тегеране, сотрудничество между американскими, британскими и советскими штабами не претерпело значительных перемен. Регулярно шел обмен сведениями о дислокации и передвижении немецких частей. Американцы и британцы посылали русским свои отчеты о военных операциях, а русские время от времени реагировали на самые главные из них, и то часто по требованию. Относительно планов наступлений советовались мало, что частично объяснялось затрудненной связью. Сталин отклонил предложение главнокомандующего западных союзных сил об установлении прямой связи с советскими военачальниками. Все сообщения по-прежнему поступали через американское или британское посольства или военные миссии в Москве в виде официальных документов в адрес Наркомата иностранных дел. Важные сообщения передавались Молотову или Сталину. Иногда они улыбались и отдавали немедленные указания, иногда просили время для серий консультаций. Если – а это случалось чаще всего – они просили время для размышлений, никаких действий за этим не следовало.

Все предложения относительно совместного планирования и подготовки военных действий на Тихом океане были отклонены. Некоторые американцы и британцы, озабоченные этим, всерьез сомневались, что Советский Союз когда-нибудь вступит в войну с Японией. Страх вызвать преждевременный ответный удар японцев на этом этапе войны казался не очень веской причиной для такого поведения советского руководства. Скорее, проволочки с решением о вступлении в войну с Японией делались для того, чтобы замаскировать желание обладать полной свободой выбора – вступать ли в войну, какую роль в ней играть и какое вознаграждение получить за это.

Стоит вспомнить, что в Тегеране в декабре прошлого года Рузвельт пытался наладить совместную работу. Он вручил Сталину меморандум с несколькими предложениями относительно совместного планирования морских и воздушных операций на северо-западе Тихого океана. Снова и снова посол Гарриман пытался добиться ответа Молотова. Каждый раз тот обещал устроить необходимые переговоры с советскими военачальниками, но результаты были минимальными. Наконец 2 февраля Сталин объяснил Гарриману, что в данный момент Советский Союз не может принять участие в военных действиях против Японии, потому что его силы на Дальнем Востоке слишком малы. Для того чтобы начать войну с Японией, нужно переоснастить советские воздушные силы и перебросить на Дальний Восток четыре пехотных корпуса, но этого нельзя делать, пока не ослабнет сопротивление немцев на Западе. Таким образом, он уклонился от какого-либо рассмотрения немедленных действий, по крайней мере до лета, но сказал, что планируемые переговоры относительно базирования американских воздушных сил на Дальнем Востоке возможны. Тремстам американским самолетам и советским бомбардировщикам могут быть предоставлены шесть аэродромов, но еще предстоит рассмотреть вопрос, будут ли эти аэродромы расположены на Камчатке или близ Владивостока, что предстояло решить с командующим Военно-Воздушными Силами Красной армии на Дальнем Востоке, который будет вызван в Москву. Если этих аэродромов окажется мало, он обещал построить новые. В конце беседы Сталин отметил, что, если Японию преждевременно спровоцировать, территория, на которой расположены эти аэродромы, может быть потеряна.

Время шло, а по этому поводу больше не было произнесено ни слова. 3 марта Гарриман спросил Сталина, когда ожидается приезд в Москву командующего, и получил ответ: скоро. Этот же вопрос он неоднократно задавал Молотову, но тот отвечал, что не знает. Таково было положение дел с совместным планированием объединенных действий против Японии, когда советское правительство 30 марта заключило с Японией два новых соглашения. Одно относительно прав на ловлю рыбы в течение пяти лет и другое, согласно которому Япония обещала ликвидировать свои концессии на севере острова Сахалин. Этот акт мог означать, что Советский Союз готов скорее сотрудничать с Японией, чем воевать против нее. Президент и его советники признали, что советско-японское соглашение является опасным сигналом, но с покорным вздохом приняли продолжающуюся отсрочку совместного планирования.

Из посланий и меморандумов того периода создается впечатление, что ни президент, ни Объединенный комитет начальников штабов не оценили, насколько сильно нежелание советских властей иметь в этой части Советского Союза американские военные базы. Документы намекают, что советское правительство, в отличие от американского, вовсе не торопилось завершить войну против Японии. Конечный план, в котором была расписана программа сотрудничества, дает понять, что Советский Союз не спешил с принятием решений до тех пор, пока, не получив от нас помощь, смог бы провести кампанию против Японии с севера собственными наземными, морскими и воздушными силами. Продолжающаяся отсрочка позволяла ситуации развиваться так, что напрашивался вывод, будто в американском присутствии в этом регионе нет необходимости.

Американцы решили, что, раз освобождение Франции уже завершается, советские власти могут более не осторожничать. 10 июня в беседе со Сталиным Гарриман снова завел разговор о предложениях Америки совместно действовать на Дальнем Востоке. Он сообщил. что президент и Объединенный комитет начальников штабов должны решить судьбу наших воздушных сил после разгрома Гитлера. Поэтому они очень хотели бы знать, как скоро Сталин будет готов начать секретные переговоры об использовании авиабаз на советском Дальнем Востоке и координации планов действий на море. Из ответа Сталина следовало, что Советский Союз, войдя в Тихий океан, собирается играть там далеко не второстепенную роль. Прежде чем обсуждать планы действий американских морских и воздушных сил. он хотел бы знать, какие задачи ставят союзники перед советскими войсками. Он заметил, что это вопрос совместных действий в войне, идущей на земле, в море и в воздухе.

Сталин говорил более твердо, чем раньше. Он сказал, что американские тяжелые бомбардировщики смогут воспользоваться шестью-семью авиационными базами в районе Владивостока. Для снабжения продовольствием он посоветовал всемерно использовать морской путь через Тихий океан, если не помешают японцы. Он также выдвинул предложение, чтобы Соединенные Штаты поставили воздушным силам Красной армии на Дальнем Востоке несколько сотен четырехмоторных бомбардировщиков, поскольку у русских имеются только двухмоторные. Гарриман заметил, что генерал Арнольд готов начать поставки осенью, после того как будет подписано соглашение об операциях, которые американцы намереваются проводить с баз на советском Дальнем Востоке.

Несмотря на безотлагательность, эти переговоры, как и предыдущие, не подвигли Сталина к действиям. Гарриману не удалось заставить Сталина начать разработку подробного плана. Он только смог сказать: «Времени терять нельзя, и чем скорее начнутся обсуждения, тем лучше». Процесс по-прежнему продвигался с трудом; и начало было не очень успешным.

К концу лета посол Гарриман и генерал Дин уже были достаточно раздражены игнорированием советскими властями наших требований и предложений. Они были убеждены, что эту тенденцию можно остановить только в том случае, если изменить способы общения с советским правительством, вступая с ним в контакт только по тем вопросам, которые затрагивают наши интересы. Гарриман поддержал генерала Дина, рекомендовавшего приостановить поставки Советскому Союзу промышленного оборудования невоенного назначения и принять другие подобные меры. Чтобы объяснить мотивы этого решения, Гарриман попросил разрешения на поездку в Вашингтон. Гопкинс ответил (12 сентября, когда началась Квебекская конференция, а переговоры в Думбартон-Окс достигли финальной, критической стадии), что он готов выслушать Гарримана, но полагает, что оставлять Москву было бы для посла ошибочным решением. Поэтому он предложил отложить встречу до особого распоряжения. Теперь невозможно сказать, повлияли ли меры Гарримана и Дина на стратегию разгрома Японии, которую одобрили в Квебеке Объединенный комитет, президент и Черчилль.

Во всяком случае, 23 сентября при передаче Сталину отчета Рузвельта и Черчилля о результатах Квебекской конференции Гарриман обговорил со Сталиным многие прошлые предложения. сделанные нами по более тесному военному сотрудничеству. Гарриман снова напомнил Сталину, что президент торопится начать переговоры об операциях на Тихом океане. Из первых же вопросов, заданных Сталиным, стало ясно, что тот все еще настороженно относится к вступлению в войну с Японией, ожидая, пока не настанет благоприятный момент и появятся шансы на победу. Сталин поинтересовался, стоит ли вопрос о том, чтобы просто составить планы операций или речь идет о назначении определенной даты. Гарриман ответил, что целью является составление планов, а уж даты приведения этих планов в действие будут зависеть от окончания военных действий в Германии. Тогда Сталин спросил, считают ли президент и премьер-министр существенным вступление России в войну на Тихом океане? Не изменилась ли их точка зрения по этому вопросу? Гарриман и Кларк Керр заверили его, что никаких изменений не произошло. Сталин нашел странным, что в совместном послании нет ни слова об участии русских. По-видимому, это не принималось в расчет при составлении планов. Гарриман объяснил, что Объединенный комитет не сделает этого до тех пор, пока не узнает, какую роль готов играть Советский Союз. Они не могут планировать использование советских ресурсов, пока Сталин не будет готов начать переговоры, а планы могут быть изменены в соответствии с советскими предложениями. На это Сталин возразил, что русские должны знать, какие задачи ставятся перед ними. Гарриман пояснил, что эти вопросы будут решены, как только советские официальные лица будут готовы обсудить их. Сталин заявил, что он уже готов и обсуждение можно начать через несколько дней. Он даст указание и назначит время.

Сталин продолжал расспросы. Он поинтересовался, правильно ли он понял, что мы добиваемся не только использования воздушных баз на Дальнем Востоке, но и активного участия советских войск в войне на Тихом океане? Вспоминая прошлое, он напомнил. что президент предлагал подобное участие и русские согласились пойти на это после разгрома Германии, и подтвердил это согласие. Интересно, что в первой части американского меморандума, написанного по-английски, в этом замечании Сталина используется слово «требовал». Но позже его заменили на «предлагал».

«Однако, – заключил он, – если Соединенные Штаты и Великобритания хотят поставить японцев на колени без участия русских, русские готовы согласиться на это».

В своем докладе президенту после встречи 23 сентября Гарриман заявил, что, по его мнению, Сталин готов и хочет сотрудничать, но ждет повторного приглашения. Он также сказал, что, если взять инициативу в свои руки, не дожидаясь, пока русские выдвинут свои предложения, сотрудничество будет более успешным. Генерал Дин запросил у Объединенного комитета четких указаний. Гарриман рекомендовал разрешить ему обсудить с Генеральным штабом Красной армии нашу стратегию на Тихом океане и ясно изложить задачи, стоящие перед Советским Союзом.

28 сентября президент попросил Гарримана передать Сталину, что он никогда не сомневался в решениях, принятых в Тегеране, и рад, что переговоры скоро начнутся. В тот же день Объединенный комитет направил генералу Дину послание с изложением задач, на решение которых русским следовало бы направить свои усилия. Гарриман, ссылаясь на беседу со Сталиным 23 сентября, сообщил Молотову, что генерал Дин получил указания, касающиеся вопросов, поднятых Сталиным, и полномочия начать переговоры.

Проходили дни, а ответа все не было.

Президент попросил Гарримана еще раз попытаться встретиться со Сталиным. 4 октября на встрече по поводу вручения Сталину копии бюста Рузвельта Гарриман передал ему слова президента и напомнил, что генерал Дин готов незамедлительно начать переговоры. Маршал ответил, что отдал приказ командующим войсками на Дальнем Востоке прибыть в Москву и ознакомить его с ситуацией в этом регионе. Именно этим офицерам будет поручено проведение переговоров с генералом Дином.

Переговоры начались на неделю позже, когда в Москве был Черчилль со своими военными советниками. Но прежде чем мы расскажем об этих переговорах, необходимо затронуть другие вопросы, и в частности переговоры со Сталиным и Молотовым по китайскому вопросу, начавшиеся сразу же после совещания в Квебеке и совпавшие по времени с переговорами с Дином.

Американское правительство всячески пыталось заручиться согласием на сотрудничество от Советского Союза в деле урегулирования ситуации в Китае. Когда в июне Гарриман был в Вашингтоне, президент попросил его переговорить со Сталиным об отношениях Советского Союза с Китаем и очертить нашу модель развития событий. В то время президент считал Чан Кайши единственным человеком, способным сплотить Китай, и поэтому полагал, что его правительство не должно быть свергнуто. Он знал, что распад Китая погубит страну, начнется гражданская война и прекратится сопротивление Китая нападкам Японии. Президент надеялся, что советское правительство приложит силы и терпение для улаживания конфликта между Чан Кайши и коммунистами, базировавшимися на севере Китая. Американское правительство добивалось согласия Чан Кайши послать группу наших военных наблюдателей в штаб китайских коммунистов в Юньань и в случае согласия обещало известить об этом советское правительство.

В первом же разговоре после своего возвращения 10 июня Гарриман изложил эти соображения Сталину. Он напомнил маршалу о словах президента, сказанных в Тегеране, что только Чан Кайши может сплотить Китай. Сталин согласился с этим. Американское правительство, сказал Гарриман, считает, что Чан Кайши следовало бы склонить к заключению соглашения с коммунистами на севере и к проведению более либеральной внутренней политики. Это, заметил Сталин, «легче сказать, чем сделать». И в ответ на замечание Гарримана, что президент был бы рад узнать точку зрения маршала, Сталин сказал, что в данных обстоятельствах он тоже считает Чан Кайши подходящим человеком. К сожалению, заметил он, никого лучше не появилось, и его надо поддержать. Но, добавил он, об ошибках Чан Кайши надо помнить: пять лет назад китайцы сражались лучше, чем сейчас; многие из людей, окружающих Чан Кайши, плуты и предатели, и все происходящее сразу же становится известно японцам. Отказ Чан Кайши использовать коммунистов в борьбе против японцев он считал глупостью, потому что, как он объяснил, китайские коммунисты не настоящие коммунисты, это, по его выражению, «маргариновые» коммунисты. И все же, добавил он, «…они настоящие патриоты и хотят бороться с японцами».

В ходе этих переговоров Сталин также сказал, что Соединенным Штатам следует и они могли бы взять на себя управление в Китае, поскольку ни Советский Союз, ни Великобритания этого сделать не смогут. Но он предложил, чтобы это управление было гибким: могут появиться новые люди, не входящие в окружение Чан Кайши, и, если они появятся, их надо поддержать и дать им власть. Затем Сталин выдвинул обвинения в адрес Чан Кайши и его окружения в развертывании недружественной и ложной пропаганды против Советского Союза. Но, несмотря на это, заключил он, советское правительство будет и дальше проводить свою политику по отношению к Китаю, руководствуясь договором о дружбе и ненападении от 1924 года. Текущим инцидентам на границе между Внешней Монголией и Синцзяном Сталин, похоже, не уделял особого внимания. Он признал, что советское правительство помогает своему монгольскому союзнику, но считал, что ситуация нормализуется. О сдаче Китаем своих позиций в Маньчжурии он даже не упомянул.

В целом у Гарримана сложилось впечатление, о котором он доложил президенту, что Сталин заинтересован в таком развитии ситуации в Китае, которое позволило бы русским сотрудничать с китайцами, когда Советский Союз вступит в войну с Японией.

Позже, в июне, Советскому Союзу сообщили о длительных переговорах между вице-президентом Уоллисом и Чан Кайши и об усилиях наших дипломатических и военных представителей в Китае, направленных на достижение согласия между правительством Гоминьдана и китайскими коммунистами. Эти немногие сведения. которые удалось получить, казалось, подтвердили согласие Советского Союза позволить нам удерживать господство в Китае.

Это впечатление стало сильнее, когда в конце августа (31-го) Хэрли и Нельсон остановились в Москве по пути в Чунцин и обговорили с Молотовым все аспекты китайско-советских отношений. Советский нарком иностранных дел объяснял эти отношения так: китайское правительство не оценило политику невмешательства Советского Союза во внутреннюю борьбу Китая; Чан Кайши не проявляет признательности советскому правительству за усилия в деле освобождения его из плена у соперников-повстанцев в 1936 году. Затем Молотов сделал несколько заявлений, надолго запечатлевшихся в памяти Хэрли и, вероятно, поколебавших взгляды, господствовавшие в Государственном департаменте. «Советское правительство, – сказал он, – не может нести никакой ответственности за развитие положения в Китае, которую на него неоправданно возлагали». И далее в том же духе. Советский Союз нельзя обвинять в ситуации в Китае. В некоторых частях этой огромной страны несчастный, полуголодный народ называет себя «коммунистами», но они не имеют никакого отношения к коммунизму. Они используют это название, чтобы выразить недовольство своим положением, но, если оно улучшится, они забудут про «коммунизм». Поэтому, если Соединенные Штаты помогут этим несчастным людям, в Китае будет меньше «коммунистов». Далее, если само китайское правительство приложит определенные усилия и сделает все, чтобы народ был лучше обеспечен, количество недовольных элементов в Китае значительно сократится. Это выражение своей точки зрения на ситуацию в Китае Молотов дополнил, сказав, что Советский Союз будет очень рад, если Соединенные Штаты помогут Китаю и китайскому народу улучшить экономическое и политическое положение, обрести единство и выбрать лучших людей. которые будут управлять страной.

Эти замечания на темы, взывающие, как известно, к чувствам американского народа и идее национального интереса, были, безусловно, предназначены для того, чтобы произвести благоприятное впечатление и уменьшить недоверие к предложениям, которые советское правительство сделает вскоре относительно своих территорий в Тихом океане. Но вероятно, все замечания, касающиеся политики в Китае, тогда были искренни. Мало или ничего не указывает на то, что советское правительство в тот момент оказывало помощь китайским коммунистам. Сложнее судить, делала ли это русская коммунистическая партия через свои тайные каналы; но ее позиция тоже, вероятно, скорее была наблюдательной, нежели активной.

В конце концов, история снова поднимет вопрос о договоренностях относительно вступления Советского Союза в войну на Тихом океане и его участии в китайских делах. Но сначала, чтобы держать в памяти весь масштаб коалиции, мы должны вернуться к положению в Европе и к переговорам в Думбартон-Окс в Вашингтоне той же самой осенью, после Квебекской конференции и до визита Черчилля в Москву. Так как каждая часть этих событий связана с остальными, необходимо придерживаться определенной последовательности в рассказе о них.

Южная и Восточная Европа освобождается от власти нацистов: Финляндия, Румыния, Болгария

Чтобы получить полное представление о ситуации, сложившейся поздним летом и осенью 1944 года, надо мысленно перенестись к событиям, происходившим в странах Южной и Восточной Европы. начавших освобождаться от ига нацистов. Каждая из этих стран стала предметом обсуждения членами коалиции. Но прежде чем говорить о каждой из них, нужно вкратце рассказать о продвижении советских войск и советском влиянии во всем регионе.

Конечные намерения советского правительства оставались неясными. Оно делало все, чтобы правительства, приходящие к власти в странах, расположенных вдоль границ России, были дружественными Советскому Союзу и боялись его. Однако оно, похоже. не торопилось навязывать им свою общественную систему и экономику. Советские руководители открыто заявляли, что они не хотят и не собираются вмешиваться во внутренние дела этих стран и иногда нарочито воздерживались от этого. Они приняли правительства Народного фронта, в которых местные коммунисты находились в меньшинстве среди социалистов, крестьян и других политических группировок. Но в то же время подстрекали коммунистов и другие партии левого толка захватывать контроль и осуществлять энергичные программы – требовать скорейшего ареста и суда над всеми, кто сотрудничал с нацистами или известен своими антикоммунистическими настроениями, и призывать к большим изменениям, в частности к проведению земельной реформы.

При выработке условий перемирия со странами Оси советское правительство потребовало быстрых и весомых поставок Советскому Союзу в качестве репараций. Из-за размеров и разнообразия этих притязаний контроль Советского Союза над экономикой данных стран был почти полностью обеспечен, разве только что временно. Согласно условиям перемирия, были созданы контрольные комиссии, председателями которых по настоянию Советского Союза назначались советские представители, обычно военачальники. Это давало возможность советскому правительству оказывать господствующее влияние на экономику, общественные и политические дела в этих странах, невзирая на недовольство американцев или британцев. Однако пока не представлялось ясным, воспользуется ли советское правительство своими полномочиями для навязывания своей воли. Может быть, оно удовольствуется поддержкой и поставками своим войскам и контрибуциями, наложенными на поверженные страны для возмещения ущерба? А когда страны расплатятся, предоставит им политическую свободу? Или Россия будет настаивать на том, чтобы страны подчинились ее правилам и системе?

Замечание, которое американское посольство в Москве сделало в докладе, посланном 20 октября 1944 года и основанном на материалах советской прессы предшествующего периода времени, оказалось пророческим:

«Политическое брожение и экономический спад в этих странах в данных обстоятельствах кажутся неизбежными. Ортодоксальная марксистская идеология считает это идеальными условиями для возникновения революции. Действующие коммунистические партии, единственные, кто имеет ясно выраженные программы и крепкую поддержку населения, могут при определенных обстоятельствах воспользоваться ситуацией и попытаться получить большинство голосов в правительстве».

Однако американское правительство не верило, что это неизбежно. И тогда, и впоследствии оно делало все от него зависящее, чтобы помешать этому, взывая к принципам и дипломатическим нормам. Но оно не хотело слишком явно вмешиваться в эти слишком скользкие ситуации и рисковать сотрудничеством с Советским Союзом в более крупных делах – обеспечении победы над немцами и японцами и создании системы поддержания послевоенного мира. Британское правительство было более настороженным и несговорчивым, но, как еще будет сказано, оно пыталось предотвратить длительную борьбу с Советским Союзом по вопросам соглашения о сферах влияния.

Финны в сентябре наконец сдались. Можно проследить нелегкий путь к этой капитуляции. Согласно условиям перемирия, предложенным советским правительством в феврале, финское правительство должно было уйти в отставку. 3 марта оно заявило Государственному департаменту, что не подчинится этому условию, а если и подчинится, то выдвинет свои контрпредложения. Оно не сможет интернировать находящиеся в Финляндии немецкие войска, потому что для этого им потребовалась бы помощь русских, а пускать их в Финляндию они не хотят. Оно не сможет демобилизовать финскую армию, потому что она нужна для поддержания нейтралитета. И оно не согласится с теми границами, которые предлагает Москва.

В марте советское правительство сформулировало свои условия точнее. Оно позволило финнам после отступления за новые предложенные границы сохранить армию образца мирного времени, а в качестве репараций потребовало семьсот миллионов долларов, которые должны быть выплачены частями в течение пяти лет. Оно согласилось на некоторые территориальные уступки. На эти условия финны тоже не пошли. В общем, финское правительство заявило, что, если оно примет эти условия, Финляндия не сможет остаться независимым государством. На этом переговоры пока закончились.

Американское правительство сделало неутешительный вывод, что финны начнут действовать только по принуждению. Президент решил, что их страх перед условиями капитуляции можно успокоить, если три основных союзника подпишут декларацию, подобную той, которая была подписана по поводу Ирана. Декларацию, подтверждающую, что финский народ останется хозяином в своем доме. Гарриман спросил мнение Молотова по этому вопросу. 7 июня Молотов ответил, что не считает это нужным, так как переговоры с Финляндией утратили актуальность. Однако через три дня Сталин заверил Гарримана, что не возражает против независимости Финляндии, но так как граница с Финляндией находится всего в двенадцати милях от Ленинграда, то для обеспечения безопасности этого города ее нужно отодвинуть назад. Только тяжелые потрясения, добавил он, заставят финнов изменить политику своего правительства. «Они, – сказал Сталин, – серьезный, упрямый народ, и разум в них надо вбивать». В этот же день советские силы предприняли решительное наступление на Карельском перешейке.

Повлиял ли этот новый удар или нет, но в двадцатых числах июня финны попросили возобновить переговоры относительно условий капитуляции. Сталин отказался, потребовав официального подтверждения финнов, что те хотят сдаться. Он объяснил: все переговоры с действующим правительством Финляндии бесполезны, ибо оно находится под влиянием Германии. Следующий поворот в финской дипломатии подтвердил это заявление. Риббентроп посетил Финляндию, та снова подтвердила свою солидарность с Германией, и в Финляндию были посланы дополнительные немецкие войска. Таким образом, борьба на этом неподвижном фронте продолжалась, в то время как наши силы продвигались через Францию, а советские войска вошли в Польшу. 30 июня Соединенные Штаты, как ни печально, разорвали отношения с Финляндией, страной, которая, благодаря своей честности, всегда была их фаворитом среди небольших европейских государств.

Вскоре стало ясно: положение финнов безвыходное. Русские войска стремительно продвигались к Балтийскому побережью, сметая немцев на своем пути. Немецкие войска были вынуждены уйти из Финляндии, чтобы избежать разгрома или пленения. 1 августа министр иностранных дел Рюти, подписавший пакт с Риббентропом, подал в отставку. Вскоре пакт был аннулирован. 25 августа финский посол в Стокгольме попросил советское правительство принять финскую делегацию в Москве, чтобы заключить перемирие. 25 сентября военные действия были приостановлены. 19 сентября советский генерал Жуков подписал перемирие.

Условия, навязанные финнам, в ходе завершающих переговоров были смягчены. Предписывалось произвести следующее: 1. Отвод финских войск за советско-финскую границу, установленную 12 марта 1940 года. 2. Граница на дальнем севере Финляндии пройдет так, чтобы к Советскому Союзу отошли город Петсамо и морская база в Порккала-Удд. Советский Союз передаст Финляндии полуостров Ханко. 3. Финляндия выплатит триста миллионов долларов в течение шести лет, то есть вполовину меньше того, что вначале затребовало советское правительство. На выплату репарации Финляндии предоставили срок на год больше, чем предполагалось ранее. 4. Советские войска не займут Финляндию. Администрация страны останется финской.

Финские послы мира вернулись из Москвы с чувством облегчения оттого, что им удалось сохранить независимость своей страны.

Румыния уже сдалась и подписала перемирие.

Границы на юге между Карпатами и Черным морем, где румыны сражались на стороне немцев, были защищены слабо, поскольку лучшие немецкие резервные дивизии были переброшены на Центральный фронт в Польшу. В результате прорыва русские захватили Яссы и вышли на побережье Черного моря. 23 августа, когда стало ясно, что ничто не помешает русским в ближайшее время дойти до Бухареста, король Михай с некоторыми офицерами и политическими руководителями взял на себя смелость и отправил в отставку правительство Антонеску. Было назначено новое правительство – коалиция умеренно-консервативных, социалистических и коммунистических элементов. Король возвестил, что вражда наконец закончится и будет подписано «…перемирие, предложенное Советским Союзом, Великобританией и Соединенными Штатами».

Условия, предложенные и отвергнутые в апреле, были всего лишь принципиальными наметками. Поэтому на следующий же день (24 августа) Гарриман и Кларк Керр намекнули Вышинскому, что надо приложить усилия для того, чтобы достичь полного понимания между их тремя странами. Американцы и британцы преследовали две цели. Во-первых, определение объема репараций, которые надо потребовать от Румынии. Во-вторых, организацию наблюдения за исполнением условий перемирия. Среди предложений, изложенных в британском приглашении к дискуссии, были назначение Союзной контрольной комиссии и отдельное политическое представительство Британии в Румынии (напоминалось, что в письме Кларку Керру от 11 апреля Молотов согласился с этим). Вышинский ответил обоим, что из-за изменившихся условий вопрос требует дополнительного изучения.

В этом вопросе советские власти вырвали инициативу у американцев и британцев, явившись причиной капитуляции румын, а также определив и навязав условия перемирия. В 2 часа ночи 25 августа Молотов попросил Гарримана и Кларка Керра приехать к нему. Он прочел им заявление, которое советское правительство планировало опубликовать тем же утром. И Гарриману, и Кларку Керру показалось, что оно соответствует прежним соглашениям. В заявлении, опубликованном, когда послы возвращались в свои посольства, говорилось:

«Советское Верховное командование заявляет: если румынские войска прекратят военные действия против Красной армии и присоединятся к освободительной борьбе Красной армии против немцев за освобождение Румынии или против венгров за освобождение Трансильвании, Красная армия не станет настаивать на их разоружении и будет оказывать всяческую помощь в выполнении их почетной задачи».

Молотов в тот же день публично повторил заверения, сделанные им в апреле прошлого года: «Советское правительство заявляет, что оно не ставит своей целью приобретение какой-либо части румынской территории, кроме Бессарабии, и изменение ныне существующей социальной структуры Румынии».

На следующий день Молотов проинформировал Гарримана и Кларка Керра об условиях предварительного перемирия, предложенных советским правительством. Они были такими же, как и те, что были совместно одобрены в апреле, с некоторыми небольшими сдерживающими изменениями. Он добавил, что советское правительство предлагает подписать перемирие в Москве и потому приглашает прибыть туда румынских представителей. Молотов с радостью согласился на участие послов Соединенных Штатов и Великобритании в переговорах с Румынией. Американское и британское правительства ответили согласием.

27 августа было заключено короткое предварительное перемирие. Тогда же ТАСС опубликовал условия, принятые 12 апреля, с заявлением: «Эти условия были отвергнуты бывшим румынским правительством маршала Антонеску. Король Румынии Михай и новое румынское правительство генерала Санатеску выразили свое согласие принять эти условия».

Советское правительство сообщило о приостановке военных действий. Но части Красной армии продолжали наступать на западе и на юге, преследуя немецкие войска. Попутно они разоружали румынские части, лишая их вооружения и продовольствия; румынская армия начала распадаться. В течение нескольких дней немцы оставили Бухарест, и туда вошли русские. К 1 сентября Красная армия дошла до Дуная, и ее войска растянулись вдоль границы с Болгарией.

Новому румынскому правительству не терпелось быстро заключить официальное перемирие, чтобы потребовать от Советского Союза прекращения разоружения румынских сил и выполнения обещания, данного Молотовым по радио 25 августа. Но ему пришлось ждать примерно две недели, пока спорили Молотов, Гарриман и Кларк Керр.

Советское правительство твердо решило иметь решающий голос при обсуждении условий перемирия и значительную свободу в определении последующей судьбы Румынии. Оно всячески оправдывало эти требования, ссылаясь на то, что Румыния их ближайший сосед и что Советский Союз больше всех пострадал от союза Румынии с Германией; что румынские части разрушали Россию вплоть до Ленинграда и что именно Красная армия привела Румынию к поражению.

Американское правительство было недовольно и встревожено тем, как советские силы навязывают себя в Румынии и всячески препятствуют эффективному участию британцев в установлении контроля. Но оно не хотело обострять ситуацию настолько, чтобы это сильно повредило нашим отношениям с советским правительством. Кроме того, Объединенный комитет начальников штабов считал нашей первоочередной задачей незамедлительное заключение официального перемирия, чтобы сохранить часть румынской армии как действенную силу в борьбе против немцев. Таким образом, Гарриману давали указание сделать все возможное, чтобы изменить те формулировки советских предложений, которые нам не нравились, но одновременно велели сопротивляться не слишком долго и не слишком упорно.

Британское правительство было более упрямо в своих усилиях ограничить советское господство. Оно протестовало против требования тяжелых репараций, которые выдвигал Советский Союз и которые разорили бы румынскую экономику, подчинив Румынию Советскому Союзу, а также не соглашалось с попытками СССР получить реальную долю контроля над Румынией в период перемирия и иметь возможность поддерживать прямые отношения с румынскими властями.

Пока велись споры на эти темы, советские силы продолжали быстрое и энергичное движение по стране, хотя Румыния к тому времени уже объявила войну Германии. В конце концов перемирие было подписано. Румыны пытались включить в него условие, по которому советские войска оставят Румынию, когда закончится война с Германией. Но им ответили, что в этом нет необходимости, поскольку, как выразился Молотов, «это само собой разумеется». Но румынам удалось добиться, чтобы в протоколах переговоров было записано: «Добавлять эти статьи нет необходимости. поскольку, само собой разумеется, советские войска покинут румынскую землю по окончании военных действий».

Гарриман в своем докладе от 14 сентября, через два дня после подписания перемирия, предсказывал, что советское Верховное командование получит неограниченный контроль над экономикой страны и установит полицейскую власть на всей территории, по крайней мере на период перемирия. Он пророчески предполагал, что русские будут обращаться с различными политическими группами в Румынии в зависимости от степени их лояльности по отношению к Советскому Союзу, как это было сделано в Польше и Болгарии. Государственный департамент выдвинул новые протесты и аргументы. которые разбились о стены Кремля, как осенние дожди.

Американскому и британскому правительствам также не удалось добиться адекватного соглашения по контролю. Приведенное вкратце положение, на которое в конце концов Кларк Керр и Гарриман, следуя указаниям, неохотно согласились, гласило: «Образуется Союзная контрольная комиссия, которая до заключения мира будет осуществлять регуляцию и контроль исполнения настоящих условий под общим управлением и руководством советского Верховного командования, действующего от имени союзных сил».

Молотов разъяснил это так: во-первых, только советское Верховное командование будет обладать правом отдавать приказы румынскому правительству; во-вторых, исполнительную власть в комиссии будет осуществлять советский член Контрольной комиссии; и, в-третьих, функция британских и американских членов будет, по мнению советского правительства, аналогична функции советских представителей в Контрольной комиссии в Италии.

20 сентября Вышинский направил Гарриману и Кларку Керру изложение советских планов организации Союзной контрольной комиссии. Подразумевалось, что роль британцев и американцев в работе комиссии и в самом деле будет второстепенной. Каждой стране позволялось иметь штат только из пяти чиновников; им разрешалось общаться с румынскими чиновниками только через высших чиновников комиссии, которые все будут русскими; и им придется просить разрешения у председателя комиссии прежде, чем совершать поездки по стране. Вышинский пояснил, что такое положение перекликается с положением советских членов Союзной контрольной комиссии в Италии.

Кларк Керр выдвинул протест. 23 сентября он информировал Вышинского, что британское правительство предлагает назначить наряду с британским отделом Контрольной комиссии своего дипломатического представителя в Румынии с соответствующим штатом, вполне независимого от советских властей. В ответ советское правительство заметило: «В этом случае советское правительство считает корректной аналогию с Италией, где советское правительство имеет собственного политического представителя…» Оно ответило на протесты американцев того же содержания, что и протесты британцев, и точно так же уступило желанию американцев иметь в Румынии политического представителя – иностранного чиновника в ранге министра.

Как будет видно позже, советское правительство обладало реальной властью во всех вопросах, связанных с Румынией. Ни американские, ни британские члены Контрольной комиссии, ни их дипломатические представители не могли повлиять на это.

Один краткий постскриптум по поводу условий перемирия в Румынии. Советское правительство уже давно ясно дало понять, что будет требовать возвращения Советскому Союзу провинции Бессарабии и Северной Буковины. Это было внесено в соглашение о перемирии.

Советское правительство также обещало румынам передать им отторгнутую от Венгрии Трансильванию или ее часть, если они вступят в войну против Германии и Венгрии. Это обещание было внесено в статью соглашения, в которой мы читаем: «Все союзные правительства… договорились, что Трансильвания (или ее большая часть) будет возвращена Венгрией Румынии, что будет подтверждено в мирном договоре…»

Это необратимые, необходимые для установления европейских границ шаги, сделанные еще во время войны.

Болгария в начале осени тоже вышла из войны и попала под влияние Советского Союза. Несмотря на то что, как союзник Германии, она служила делу гитлеровской коалиции, Советский Союз не вступал с ней в войну. Хотя советские войска стояли на северных границах Болгарии, задача подготовки условий перемирия сначала была возложена на британское и американское правительства. Они пришли к соглашению к концу августа. Советское правительство попросили выразить свое мнение о сформулированных условиях. 22 августа Молотов сказал, что считает их весьма удовлетворительными и, когда их обсудят с болгарами, советский чиновник сможет принять участие в качестве «наблюдателя».

Затем пал болгарский кабинет министров. Следующее правительство, возглавляемое Муравьевым (правым лидером аграрной партии), в ночь с 4 на 5 сентября опубликовало политическое заявление о безоговорочном нейтралитете страны. Оно разрывало пакт с Германией и обещало, что немецкие войска в Болгарии будут разоружены, а в случае их сопротивления Болгария разорвет отношения с Германией. Далее сообщалось: Болгария будет продолжать переговоры о перемирии с Соединенными Штатами и Великобританией и проводить политику «…самых искренних отношений, основанных на доверии, с братской Россией». ТАСС тотчас же опубликовал заявление, в котором излагалось мнение советского правительства, что такое решение Болгарии не сулит больших результатов и что Болгария должна присоединиться к союзникам или отвечать за последствия. Страна, говорилось в этом официальном заявлении, должна последовать примеру Финляндии и Румынии и полностью отмежеваться от Германии.

Затем вдруг, поздним вечером следующего дня, Молотов попросил Гарримана и Кларка Керра зайти к нему. Он вручил им копии документа, который собиралось опубликовать советское правительство. Это было объявление войны Болгарии. Молотов уклонился от ответов на вопросы, когда советские войска войдут в Болгарию. Когда его спросили, ожидает ли он начала переговоров о перемирии с Болгарией, а также как и когда они будут проходить, он ответил, что это зависит от позиции Болгарии. Возникло предположение, якобы советское правительство хочет повлиять на течение политических событий в Болгарии и угрозой вторжения вызвать еще одну смену правительства, поставив у власти группы, которые советское правительство предпочитает тем, которым оно объявляет войну.

Почти сразу же болгарское правительство попросило советское правительство о перемирии, хотя было встревожено разрывом отношений с Германией. 8 сентября советские части начали входить в Болгарию. Днем и ночью с 8 на 9 сентября правительство Муравьева было свергнуто. Власть перешла в руки ассоциации политических партий и групп, именуемой Народным фронтом, в котором болгарские коммунисты играли важную, но не доминирующую роль.

После этих событий советское правительство попросило, чтобы переговоры о перемирии проводились не в Каире, как было запланировано до объявления войны с Болгарией, а в Москве или в Анкаре. На это американское и британское правительства ответили согласием. Первоначально предполагалось, что перемирие будет подписано от имени Соединенных Штатов генералом Уилсоном, союзным главнокомандующим на Средиземном море, подобно тому как генерал Эйзенхауэр подписал перемирие с Италией, а генерал Малиновский с Румынией.

Но теперь советское правительство попросило, чтобы эту важную формальность исполнил советский генерал. Британцы категорически отвергли это предложение.

Они также достигли перевеса над русскими в нескольких ведущих вопросах. В частности, британцы настаивали на выводе болгарских войск из Греции и Югославии до подписания перемирия или вскоре после него. Советское правительство возражало против этого и предлагало оставить болгарские войска в некоторых частях этих стран. Такая позиция, казалось, недвусмысленно говорила о том, что отныне болгарские вооруженные силы будут контролироваться Советским Союзом. Советское правительство хотело предоставить Болгарии статус воюющей союзнической страны. Британское правительство возражало против этого. Советское правительство стремилось, чтобы Союзная контрольная комиссия – орган, которому надлежало наблюдать за исполнением условий перемирия, – находилась под непосредственным контролем советского Верховного командования, как и подобный орган в Румынии. Ни американцы, ни британцы не соглашались на это.

Предвосхищая события, заметим, что прямо перед тем, как Черчилль в октябре начал переговоры со Сталиным, было заключено соглашение по одному из условий перемирия, в соответствии с которым болгарское правительство должно в течение пятнадцати дней вывести все свои войска из Греции и Югославии. В этом случае, в порядке разделения сфер влияния, предпринятого Черчиллем и Сталиным, Советскому Союзу будет предоставлено доминирующее влияние в делах Болгарии. Переговоры о перемирии были вскоре дополнены в Москве. Условия были большей частью те же, что и для Румынии. Однако отсутствовали какие-либо требования к репарациям – снисходительность, оправданная тем фактом, что болгары, находясь на территории России, не нанесли никакого ущерба. В соглашении с Болгарией яснее говорилось об участии британских и американских представителей в работе Контрольной комиссии и предусматривалось, что приоритет советского Верховного командования продлится только до конца войны с Германией.

Южная и Восточная Европа освобождается от власти нацистов: Венгрия, Югославия, Греция, Италия

Сопротивление еще одного сателлита Германии, Венгрии, трещало по швам. С марта 1944 года страна находилась в немецкой оккупации, и реальным правителем в ней был германский посол в Будапеште эсэсовец Вессенмайер. Для защиты карпатской границы венгерские войска были отозваны с Восточного фронта. К середине августа части Красной армии подошли к границам Венгрии. Капитуляция Румынии и известие о принятии ею требований русских, направленных против Венгрии, привело к кризису кабинета министров. 30 августа приступило к работе новое правительство. Это была последняя попытка регента Хорти восстановить автономию Венгрии.

В конце августа глава венгерской дипломатической миссии в Лиссабоне попытался связаться с британским послом в Португалии. Цель встречи он определил как желание выяснить, какие условия выдвинут «англосаксонские силы», если Венгрия порвет с Германией. Он заявил, что информацию ему разрешено передать в Будапешт. Британское правительство дало указание своему послу в Лиссабоне намекнуть, что венгерское правительство должно капитулировать перед тремя основными союзниками и «должно найти дорогу домой».

Союзники по-прежнему не могли договориться об условиях, которые можно предъявить Венгрии. Британские и американские члены Европейской консультативной комиссии (ЕАС) в течение некоторого времени пытались заставить своего советского коллегприсоединиться к выработке условий, но тот не реагировал на приглашения. Не отреагировал он и после того, как советское правительство было информировано о его позиции.

К концу сентября попытки венгров выйти из войны стали более определенными. 16 сентября Гарриман направил письмо Молотову, в котором говорилось, что американское правительство получило обращение венгерского правительства, содержащее просьбу о перемирии на некоторых условиях, которые, поскольку их никогда не обсуждали, не стоит подробно описывать. Гарриман информировал Молотова, что Государственный департамент еще не ответил на это обращение, но упомянул о приказе представителям американского Департамента иностранных дел отвечать венграм, что, если Венгрия хочет перемирия, ей следует обратиться ко всем трем основным союзникам и назначить своего полномочного представителя, который получит условия перемирия и подпишет их. Четыре дня спустя Вышинский сообщил о согласии советского правительства с таким ответом на все обращения венгров.

В ночь с 22 на 23 сентября, до того, как американское правительство послало ответ Хорти, в Казерте, в Италии, приземлился венгерский самолет с генералом Надои, бывшим офицером 1-й венгерской армии, имевшим репутацию близкого приятеля Хорти. В эту ночь советские войска пересекли границу Венгрии, сделав первый шаг с холмов Трансильвании на широкие равнины. Надои сказал генералу Уилсону, что имеет разрешение Хорти и венгерского правительства просить перемирия. Венгрия, продолжал он, готова сделать все возможное, чтобы прекратить войну, но отметил, что ей будет трудно выйти из войны без каких-либо общественных потрясений, поскольку страна все еще оккупирована немцами. Он также добавил: венгерские власти понимают, что предотвратить наступление советских войск невозможно и советская оккупация Венгрии неизбежна. Их целью является смягчение ее тягот. Генерал Надои спросил, могут ли союзники помочь венгерскому правительству и армии в их боевых действиях против немцев.

Британское правительство решило, что с помощью генерала Надои удобно наладить канал для передачи условий перемирия. Поэтому оно предложило американскому и советскому правительству передать ему эти условия, как только они будут сформулированы. Не распорядится ли советское правительство, чтобы его представитель в Европейской консультативной комиссии тотчас же встретился с британским и американским членами? Что же касается помощи венграм в избавлении от немцев, союзники решили предоставить это советскому правительству. Советское правительство не заметило этой просьбы о сотрудничестве. Оно ожидало подходящего момента и предполагало, что венгры сами обратятся к нему.

6 октября Красная армия с помощью румынских частей предприняла мощную атаку одновременно с юго-востока и с Северных Карпат, стремясь захватить Будапешт. Хорти уже командировал в Москву специальных представителей с личным обращением к Сталину. Рассказывая об этом Гарриману и Кларку Керру, Молотов информировал их, что представители предлагают некоторые условия их капитуляции, от которых советское правительство отказалось; и что оно, в свою очередь, выдвинуло венграм некоторые предварительные условия. Молотов попросил американское и британское правительства срочно обсудить их с советскими чиновниками в Москве. Эти условия оказались очень похожими на те, которые британское правительство предложило в Европейской консультативной комиссии. Среди них были следующие: венгерские войска в ближайшие сроки должны быть выведены из Югославии, Чехословакии и Румынии; это отступление должно находиться под контролем Объединенной военной миссии под председательством советского представителя; Венгрия должна объявить войну Германии; Красная армия окажет Венгрии военную поддержку.

8 октября и американское, и британское правительства одобрили эти условия. Но, как будет сказано ниже, время использовать их еще не наступило.

Югославию после освобождения по-прежнему раздирали внутренние разногласия. 1 июня Черчилль заговорил о реформировании югославского правительства в изгнании. Новый премьер-министр Иван Шубашич, подталкиваемый британцами, через две недели заключил соглашение с Тито. Он признал «временную» власть Тито (Национального комитета) в стране и обещал в дальнейшем реформировать югославское правительство в изгнании таким образом, чтобы оно состояло только из прогрессивных, демократических элементов. В ответ Тито согласился не торопить с решением относительно будущего монархии, пока идет война.

Черчилль пребывал в смятении. Он был обеспокоен течением кампании в Италии, а также тем, что контроль над Югославией осуществляется элементами, чья дружба с Западом переменчива и сильно зависит от исхода гражданской войны в Греции. Он твердо решил исправить эту ситуацию, отправившись в Италию на переговоры с людьми, способными повлиять на ход событий.

В августе Тито прибыл в американскую штаб-квартиру в Казерте. Черчилль находился поблизости, наблюдая за высадкой десанта в Южной Франции. На переговорах 12 августа премьер-министр сделал обзор военной ситуации, как на Восточном, так и на Западном фронтах. Союзники, заметил он, должны быть готовы к тому, что немецкие дивизии придется выгонять с Балкан силой. Он спросил Тито: если западным союзникам удастся перебросить свои силы через Адриатику на полуостров Истрия, смогут ли к ним присоединиться югославские партизаны? Он объяснил, какую большую помощь окажут союзникам партизаны Тито, если откроют небольшой порт на югославском побережье Адриатического моря для осуществления поставок войскам. Тито ответил, что, хотя немецкая оппозиция внутри Югославии в последнее время стала сильнее и югославские потери очень велики, он сможет поднять значительные силы в Хорватии и Словении и, «…конечно, поддержит операцию на полуострове Истрия, к которой присоединятся югославские силы».

В сентябре, как будет показано далее, Тито круто изменил свою политику и сказал Сталину, что, если британцы ускорят высадку десанта в Югославии, он окажет «решительное сопротивление».

Тито описал внутреннее положение в Югославии, сказав, что группам под командованием Михайловича помогают немцы и болгары, его сторонники еще борются с ними и поэтому он не видит шанса на примирение. Черчилль подчеркнул заинтересованность британского правительства в сильной, единой и независимой Югославии. Он остановился на обязательстве британского правительства перед королем Петром. Вопрос об установлении монархии, заявил Тито, должен быть отложен до конца войны, когда народ решит сам. Он заверил Черчилля, что не отступает от своих публичных заявлений о нежелании вводить в Югославии коммунистическую систему, и добавил, что русская миссия в его штаб-квартире высказалась против подобной акции.

Шубашич, по приглашению Черчилля, присоединился к ним в Неаполе. Он и Тито на совместном совещании пришли к соглашению по ряду «практических вопросов», таких, например, как объединение югославских морских сил под общим флагом. Они также договорились в скором времени одновременно выпустить заявления. Затем Тито и Шубашич вместе покинули Неаполь и вернулись в Вис, чтобы продолжить дискуссию.

Но, несмотря на эти усилия и на активную поддержку британцами сил Тито против превосходящих сил немцев, стремившихся к уничтожению югославских сил, отношения с британцами ухудшились. Генерал Уилсон, всерьез пытавшийся делами убедить Тито в доброй воле британцев, натыкался на все усиливающиеся препятствия и подозрения. Требования британцев возрастали, и обвинения в вероломстве, которые предъявлял им Тито, возникали все чаще и становились все банальнее. Вот как вспоминает об этом Уилсон:

«По мере приближения русских сил к Восточной Югославии и возрастания возможности освобождения Белграда Тито, похоже, решил переместить свой штаб из Виса поближе к границе; поэтому я попросил его держать меня в курсе своих ближайших планов и намекнул, что, если он думает о переезде, я бы очень оценил, если бы его сопровождала миссия Маклина, чтобы быть уверенным, что согласование операций не прервется. Тито заверил меня в своем сотрудничестве и согласился держать меня в курсе намечаемого переезда. Однако в ночь на 21 сентября он сел на самолет и улетел из Виса в неизвестном направлении, оставив в качестве своего представителя начальника штаба».

Тито улетел в Москву, не поставив в известность своих спасителей и сторонников. Главной целью его визита, как он объяснил позже, было согласование операций, проводимых его силами, с операциями, проводимыми силами Красной армии, начинавшими входить в Югославию южнее Дуная. Первое соединение небольших частей было осуществлено 6 сентября, и Тито, чтобы отметить это, выпустил «приказ дня». В нем говорилось, что Белград освободят не русские, а югославские солдаты. Но для этого ему требовалась помощь русских, и Сталин пообещал ему целый танковый корпус. Тито хотел точно знать, как далеко зайдут русские в его страну и когда они уйдут. На эти вопросы Сталин также дал удовлетворительные ответы, записанные в совместном коммюнике, опубликованном 28 сентября 1944 года. По многим другим вопросам на встрече Тито и Сталина возникло множество споров. Сталин нашел Тито человеком слишком независимым в выражении своих суждений, уверенным в своей правоте, никого не боящимся и держащимся на равных. Тито, в свою очередь, очень не понравился совет, данный ему Сталиным: быть осторожным с сербскими политиками среднего звена и позволить вернуться королю Петру, но вернуться на время, пока ему в спину не вонзят нож.

В оставшуюся часть осени борьба за изгнание немцев из Югославии шла удивительно успешно. Болгарские войска после капитуляции страны присоединились к борьбе с немцами. Партизанские отряды Тито и британские десантно-диверсионные части морской пехоты активизировали свою деятельность. Удалось захватить все наиболее крупные острова Адриатики и очистить от мин далматинские порты. Короче, противники гитлеровской коалиции успешно сражались за освобождение Югославии от немцев. Но к согласию относительно ее будущего они так и не пришли.

Внутренний конфликт в Греции был еще более острым. Соглашение, подписанное в мае прошлого года о «межпартийном правительстве» (так называемое Ливанское соглашение), в июле начало распадаться. Греческая коммунистическая повстанческая группа (БАМ) отвергла его. Перспектива гражданской войны, при неумолимом приближении дня, когда немцы уйдут из Греции, очень беспокоила Черчилля и его коллег. Он посоветовал своим начальникам штабов обратить особое внимание на политический кризис, который, по его мнению, представляет существенный интерес для британской политики.

По прибытии в Италию Черчилль занялся ускоренной подготовкой договора о защите Греции. 21 августа в Италию для встречи с Черчиллем прибыл Папандреу, премьер-министр Греции. Черчилль посоветовал ему продолжить исполнение своих обязанностей, невзирая на многочисленные нападки противников его режима. Он также твердо решил предотвратить возможные попытки греческих партизанских отрядов, сплоченных вокруг коммунистов, захватить власть после ухода немцев. Генерал Уилсон начал планирование высадки британских сил, когда в этом возникнет необходимость; Черчилль считал эту операцию мерой, направленной на усиление роли дипломатии и политики, предпочитая такой путь военной кампании, ограниченной взятием Афин и, вероятно, борьбой в Салониках. Его идея заключалась в том, что после высадки парашютного десанта в Грецию будет переброшено греческое правительство, которое незамедлительно приступит к своим обязанностям.

17 августа Черчилль изложил Рузвельту свой план и спросил его, не согласится ли он подготовить эту экспедицию. Рузвельт ответил, что согласен подготовить для переброски в Грецию достаточные силы, готовые при необходимости вступить в действие и сохранить порядок в стране после ухода немцев. Он согласился на использование генералом Уилсоном всех американских транспортных самолетов, которые тот сможет раздобыть. Позже, в Квебеке, Рузвельт, Черчилль и Объединенный комитет дополнили и одобрили этот план.

23 сентября при передаче Сталину совместного обращения Рузвельта и Черчилля о военных решениях, достигнутых на Квебекской конференции, Гарриман и Кларк Керр информировали его о предполагаемой высадке десанта в Греции, сказав, что она может быть осуществлена в ближайшем будущем. Сталин заметил, что план ему нравится и пора уже его осуществлять.

Пока высадка десанта готовилась к осуществлению, британцы продолжали свои попытки объединить движение Сопротивления в Греции и образовать консолидированное правительство. На конференции, устроенной генералом Уилсоном в Казерте, главы противоборствующих партизанских армий (коммунистов и националистов) согласились перейти под командование британского верховного штаба, подавить недовольство в отрядах и покончить с соперничеством. Зоны операций были согласованы. Но о том, что произошло, когда немцы начали уходить из Греции, мы лучше расскажем позже.

В Италии сложилась менее напряженная обстановка. Американское и британское правительства имели разные точки зрения на развитие отношений их стран с Италией и на изменения в правительстве этой страны. Однако эти разногласия держались под контролем. Советское правительство всерьез не вмешивалось в события в Италии. Вероятно, оно решило, что, если не мешать американцам и британцам в Италии, то они скорее оставят в покое советское правительство на территориях, попавших под его военный контроль, – Румынии, Болгарии, Венгрии.

Итальянское правительство во главе с новым премьер-министром Бономи к середине лета хорошо освоилось со своей работой. Когда Черчилль посетил Рузвельта в Гайд-парке после Квебекской конференции, они констатировали взаимное сближение. 26 сентября они совместно заявили, что продолжат постепенно, но все более интенсивно передавать контроль над делами Италии итальянской администрации. Чтобы отметить это решение, Союзная контрольная комиссия была переименована в Союзную комиссию.

Американское правительство хотело пойти дальше и возобновить с Италией полные дипломатические отношения. Советское правительство тоже было готово к этому. Но британское правительство колебалось. В телеграмме от 20 октября оно отметило, что находит странным заключать дипломатические отношения со страной, с которой, пусть и формально, находишься в состоянии войны.

Было также подчеркнуто, что делать это парадоксально, пока американское правительство еще отказывается обменяться послами с французскими властями в Париже. Это было сделано в течение следующих нескольких дней. 20 октября была учреждена французская зона министерства внутренних дел; 23 октября Французский комитет национального освобождения был признан временным правительством Французской Республики и туда был назначен американский посол.

Но если с Италией поступят подобным образом, откажут ли Румынии и Болгарии, перешедшим в войне на другую сторону, в таком же внимании? Несмотря на несогласие британцев, американское правительство и правительства других американских республик 26 октября сообщили об установлении дипломатических отношений с Италией. Государственный департамент объяснил, что он пытается как можно скорее заключить мир с Италией. Его тревожил затяжной политический кризис в этой стране, и он считал главным поощрять группы, борющиеся против немцев, и образовать демократическое правительство. Для администрации не может быть слишком сурового приговора, если она полагает, будто эта мера может всего через несколько дней улучшить перспективы демократической партии на американских национальных выборах!

Назревали другие перемены в итальянском правительстве и другие вспышки напряжения между американцами и британцами. Но события подтвердили правоту более поздних размышлений государственного секретаря Хэлла о ситуации в Италии в тот период, когда он оставил свою должность в ноябре 1944 года: «…мы с президентом чувствовали: Италия, после более двух десятилетий господства фашистов, сделала приятный прогресс в сторону принятия концепций и форм демократии. У нас не было никаких иллюзий, что в экономически ослабленной стране это будет легко, но мы действительно надеялись, что благодаря элементарному здравому смыслу плюс уроку ужасной катастрофы, в которую вверг итальянцев фашизм, они пойдут в верном направлении».

Здесь, ради целостности изложения, рассказ о стратегических решениях, дипломатической деятельности и борьбе наций за окончание войны должен на короткое время прерваться. Дело в том, что, пока лидеры трех великих стран – членов военной коалиции занимались обсуждением этих вопросов, ненасытные чиновники пытались взглянуть дальше их. Если, говорили они, страны можно заставить поклясться в вечном мире и в согласованной воле к его сохранению, разногласия между ними можно сделать временными и разрешимыми. Поэтому, пока гроза бушевала над всей Европой восточнее Рейна и над Азией от Маньчжурии до Индии и Индийского океана, делегации посвященных начали разрабатывать Хартию Объединенных Наций. Они собрались в доме на землях Думбартон-Окс, где каждая комната и аллея отмечена благодатью – благодатью прошлого, в которой так нуждалось будущее.

Конференция в Думбартон-Окс; сентябрь 1944 года

Американское правительство твердо решило до окончания войны объединить нации в коллективную систему поддержания мира. Однако существовало мнение, что только тогда, когда определится состояние Европы после войны и будут заключены мирные договоры, можно будет судить, следует ли Соединенным Штатам вступать в подобную Лигу Наций. На это возражали, что предложенная организация будет обязана поддерживать и защищать установившийся в мире порядок. Белый дом и Государственный департамент не отрицали, что при создании такой организации прежде, чем будут определены условия мира, можно столкнуться с определенными трудностями. Но они были готовы пойти на риск, поскольку считали это своим долгом. Затянувшаяся агония войны привела почти к всеобщему стремлению создать систему новых отношений, способную предупредить будущие конфликты. Но это стремление могло пойти на убыль после победы. А затем, как и в 1919 году, великая цель могла быть убита ложными опасениями возврата к старому мышлению.

Был ли и будет ли когда-нибудь мирный договор, который отдельные страны не считали бы неправильным и несправедливым? Нельзя позволять миротворцам и чиновникам, формирующим направление внешней политики, препятствовать режимам, которые могут дать и поддержать благополучие нации. Но дело не только в этом. США надеялись, что если оперативная система, к которой все нации могут обратиться за помощью, будет создана до того, как определятся окончательные условия мира, то и договориться об этих условиях, сделать их справедливыми, а не страшными будет значительно легче.

2 мая 1944 года члены сенатского Комитета по международным отношениям запросили Хэлла, может ли организация безопасности воспротивиться навязыванию «плохого мира». Этот вопрос характеризовал мысли и ощущения американских политиков.

Хэлл в своих мемуарах вспоминает: «Я ответил, что сенат, безусловно, будет ратифицировать договоры и впредь будет сам приспосабливаться к миру, хорошему или плохому. Затем я спросил, что мы будем делать, если мирное соглашение не будет соответствовать нашим представлениям. Расстанемся ли мы с идеей создания организации поддержания мира или будем решительно… строить ее и, если понадобится, дальше и дальше совершенствовать предложенную организацию поддержания мира?» И далее: «Достичь доброго мира будет гораздо легче, если поддерживать благотворные доктрины, содержащиеся в Атлантической хартии, московской Декларации четырех и резолюции Коннэлли. Иначе по окончании войны не будет даже предварительной программы, находящейся на полпути к совершенству; мы лишимся своего лидерства; и каждая страна уже будет готовиться в будущем торить свою борозду. Правительство, однако, действуя через сенат, вероятно, может предотвратить дурной мир, но. потерпев поражение, ничего не сможет с этим сделать. Однако мы не потерпим поражения по той причине, что нас поддержат малые нации и, вероятно, большая часть более крупных наций».

При ближайшем рассмотрении эти рассуждения опровергались теми, кто знал и понимал, как ясно, даже осенью 1944 года, уже определились многие черты современного мира соглашениями, заключенными в Каире и Тегеране, и ходом наступательных операций. Но я не думаю, что даже в этом случае американское или британское правительства поколебались бы в достижении своей цели или исполнении своей программы. Потому что, как пишет Макнил, американцы «…склонны считать создание международной организации неким талисманом, обладающим мощной способностью улаживать споры между нациями».

Короче, это был и идеал, и бальзам!

Концепция ассоциации свободных наций с целью совместной защиты и обеспечения благосостояния, похоже, стала самым удобным и одновременно самым эффективным способом предотвращения будущих войн. Мы пытались оставаться в изоляции, пытались соблюдать нейтралитет, пытались увещевать. Но все это, как оказалось, имело свои недостатки. Мы не верили договорам, уравновешивающим силы, и не хотели после войны держать большую армию. Преодолев все ямы и засады на этих тропах, мы стали искать для наций новые пути, сначала в Думбартон-Окс, затем в Сан-Франциско.

С момента утверждения в Тегеране проекта авторы документа и редакционные комитеты начали энергично работать над ним. Американские и британские составители конституций обменивались идеями и пытались привлечь к работе советских представителей. Но те заявили, что, хотя эта работа потребует многих недель труда, они не возражают принять участие в обсуждении отдельных вопросов, но их не устраивает предлагаемый порядок обсуждения.

К концу апреля Государственный департамент счел свои временные предложения готовыми для представления на рассмотрение членам конгресса и иностранным партнерам. Хэлл не отказывался и от обсуждения второстепенных вопросов, например неопределенного будущего Польши.

«Я подчеркнул, – писал он позже в своих мемуарах, – необходимость единства, особенно между Соединенными Штатами, Россией и Великобританией, если это послевоенное международное предприятие окажется успешным. Я отметил, что недовольные в этой стране сделают все возможное, чтобы бесконечной критикой и нападками вывести Россию из международного движения».

Обсуждение принесло такое ободрение и уверенность в поддержке, что к концу мая Хэлл заявил о готовности американского правительства к обсуждению планов новой организации с иностранными правительствами. Британское правительство было настроено благосклонно, но советское медлило с ответом. Его надо было поторопить. Гарриман, согласно указанию, намекнул Молотову, что мы договорились начать обсуждение, и чем раньше, тем лучше. И он, и Кларк Керр подчеркивали, что обсуждение будет неофициальным и все решения еще должны быть утверждены правительствами. В конце концов, советское правительство сообщило, что готово начать работу.

Идеи президента претерпели эволюцию от его ранней склонности к соглашению до принятия идеи вооруженного альянса, что можно проследить по публичному заявлению, которое он сделал 15 июня. В нем было отмечено:

1. Организация должна быть полностью представительным органом.

2. Мы не думаем о супергосударстве с собственными полицейскими силами и прочими атрибутами власти.

Члены организации должны просто согласиться иметь силы, доступные, в случае необходимости, для совместных действий, направленных на предотвращение войны.

Изменения были отражены в меморандумах, которые американское правительство представило в июле советскому и британскому правительствам, очертив свои идеи и предложив программу дискуссии. В них было записано, что после того, как четыре основных союзника придут к временному соглашению относительно плана, будет проведено обсуждение его с остальными Объединенными Нациями. Это должно привести к дальнейшим переговорам между основными союзниками и изменениям в предложениях, которые они, в конечном счете, выработают. Советское правительство заметило, что это новый элемент в американских предложениях, но тем не менее оно согласно приступить к предварительным переговорам.

Они были назначены на начало августа. Но сначала британцы попросили дополнительное время на изучение документов, а потом и советское правительство сделало то же. Поэтому дискуссии фактически начались только 21 августа, когда три серьезные и хорошо подготовленные делегации приступили к работе в Думбартон-Окс.

Работа шла хорошо. Преобладало единство цели, вероятно, потому, что она не была отягощена такой нагрузкой, как решение какой-либо особой проблемы войны и миротворчества. В некотором смысле это было путешествием на высотном самолете; он летел над штормами между настоящим и будущим.

Наблюдалось некоторое различие мнений относительно масштабов деятельности ассамблеи – органа, в котором каждый член организации должен был иметь свое представительство. Американцы убедили остальных согласиться, что эта всеобъемлющая часть структуры может иметь больше возможностей и свободы, чем предполагалось вначале.

Проблема, какие страны должны войти в новую организацию, с самого начала вызвала целую серию спорных моментов, таких многочисленных и таких запутанных в деталях, что тем, кто хочет знать о них, придется обратиться к другим источникам. Один был потрясающ. Громыко, глава советской делегации, потребовал, чтобы все шестнадцать республик Союза Советских Социалистических Республик имели отдельное членство. Предположение некоторых наблюдателей, что это требование вызвано главным образом желанием получить поддержку национальностей, входящих в Советский Союз. вероятно, верно, особенно по отношению к народам Белоруссии и Украины, которые были возвращены в советскую федерацию… Конференция оставила вопрос без ответа.

В ходе совещания возникли некоторые трудности с соглашением относительно состава Совета Безопасности, которому, как предполагалось, будет предоставлено право конечного решения. Никто не оспаривал права Великобритании, Соединенных Штатов и Советского Союза на постоянное место в этом органе. Единодушно было решено, что подобное место должно быть предоставлено и Франции. А вот по поводу предоставления постоянного места Китаю возникли разногласия, хотя за это выступало американское правительство. Настанет день, когда оно пожалеет, что его рекомендация была удовлетворена! Остальные шесть членов Совета Безопасности должны были избираться ассамблеей на короткий срок.

Все эти и многие другие разногласия без особых проблем были улажены в Думбартон-Окс или позже. Но одно оказалось затяжным и трудным: вопрос о процедуре голосования в Совете Безопасности. На самом деле эта проблема включала в себя несколько взаимосвязанных основополагающих вопросов. Самым важным из них был следующий: в какой мере великие державы будут делить с остальными членами Совета право формирования и решения политических вопросов и действий?

Пятеро основных союзников, имеющих постоянные места в Совете Безопасности, составляли меньшинство в этом органе, состоявшем из одиннадцати членов, шестеро из которых избирались ассамблеей. Какой перевес голосов потребуется для принятия решения? Советское правительство считало, что достаточно простого большинства, британское считало более уместным установить перевес в две трети голосов, а американское готово было согласиться с любым из этих предложений. Но все пятеро постоянных членов должны быть защищены условием, требующим согласия всех и каждого при принятии важного решения.

Я не думаю, что было достигнуто ясное понимание во время предложения до конференции в Думбартон-Окс или на самой конференции в том, что касается сферы, в пределах которой необходимо единодушное согласие постоянных членов, даже в отношении споров, не касающихся их напрямую. Хэлл и американская делегация. похоже, считали, что использование права вето должно быть ограничено ситуациями, включающими применение силы или санкций. В своих мемуарах он утверждает:

«Во всех дискуссиях с моими помощниками по вопросу вето неоднократно подтверждались два важных условия. Во-первых, ни один из постоянных членов Совета не должен пользоваться правом вето из каприза или произвольно. Они могут воспользоваться этим правом только по важнейшим вопросам, имеющим к ним непосредственное отношение, и никогда – по второстепенным или чтобы помешать детальному рассмотрению какой-либо ситуации… Во-вторых, мы должны были широко обсудить применение вето к военным и другим средствам принуждения.

Однако я сомневаюсь, чтобы советское правительство и, вероятно, другие полагали, что они обязаны проявлять подобную сдержанность. Я оставляю этот вопрос, вызвавший в послевоенный период жаркие споры, специалистам, которые изучат и тексты, и записи дискуссий более тщательно, чем я».

До конференции не было решено, следует ли позволить постоянному члену использовать право вето при решении вопросов, имеющих к нему непосредственное отношение. При решении этой проблемы вопросы возникали один за другим, подобно поднимающимся вверх ступеням террасы. К примеру, требуется ли единодушие: прежде чем Совету Безопасности будет предложено обсудить такой спор; прежде чем будут даны все рекомендации для урегулирования такого спора; прежде чем будут предприняты все действия. чтобы заставить возражающего члена учесть данные рекомендации? И кроме того, следует ли обязать каждого подчиняться решению, против которого он возражает?

Если требовать согласованности на всех этих стадиях, тогда фактически каждый постоянный член будет вправе помешать Совету вообще что-то сделать при решении спорного вопроса. Его придется убеждать согласиться, потому что принуждать его нельзя ни под каким видом. Это может привести к поощрению сделок между великими державами за счет маленьких стран. Если, напротив, постоянные члены, которых напрямую касается обсуждаемый вопрос, откажутся от права контролировать деятельность Совета, тогда каждый должен будет подчиниться вердикту большинства членов и, возможно, подвергнуться предвзятому отношению недружественной коалиции. Возникшие в результате обиды и недоразумения могут уничтожить всю организацию.

В ходе консультаций в Думбартон-Окс все яснее стали выявляться сложности этой проблемы. Советская делегация настаивала на полном использовании права вето. Американская делегация пыталась уговорить всех согласиться, что каждый из постоянных членов должен отказаться от этого права, по крайней мере на ранних стадиях обсуждения вопроса, касающегося его. 9 сентября Рузвельт обратился по этому вопросу непосредственно к Сталину (письмо дается в пересказе): «И мы, и британцы твердо полагаем, что при принятии Советом решения участники спора не должны голосовать. даже если один из них является членом Совета. Я знаю, что общественное мнение в Соединенных Штатах никогда не поймет и не поддержит план международной организации, попирающей этот принцип». Он добавил, что, по его мнению, малые страны тоже отвергнут подобный план. Что же хотел сказать президент этой свободно сформулированной просьбой? Желало бы американское правительство, если не возражало бы советское, использовать право предварительно, чтобы удержать Совет от навязывания нам решений, возможно, даже под угрозой санкций или применения силы? Вопрос оставался нерешенным, пока не было ответа на обращение.

Хэлл рассказывает, что через два дня после открытия конференции президент одобрил «…нашу новую позицию, согласно которой голоса наций, имеющих отношение к вопросам, рассматриваемым Советом, в том числе и великих держав, не должны учитываться в решениях Совета по этим вопросам». Он добавляет: «Между нами. однако, еще были некоторые разногласия по поводу того, должно ли это воздержание от голосования применяться только к мирному урегулированию споров, к которым имеет отношение одна или большинство основных наций, или также к принудительным действиям».

Адекватно проследить эволюцию официальной позиции Соединенных Штатов по вопросу о процедуре голосования было бы испытанием терпения для любого, кроме самого заинтересованного исследователя, так как она претерпела различные фазы и изобиловала неясностями.

Сталин начал свой ответ с замечания, что у него создалось впечатление, будто в Тегеране Рузвельт и Черчилль согласились с ним о правиле единодушия без всяких ограничений, предложенных теперь. Кстати, доступные мне протоколы бесед на Тегеранской конференции не говорят о том, что вопрос определенно или ясно обсуждался. Считалось, что четверо главных союзников будут всегда согласны и будут действовать совместно. Поэтому у Сталина были прочные основания думать, будто президент тоже считает, что исполнительная власть организации будет применяться только тогда, когда и если все основные союзники придут к соглашению.

Он объяснил, почему не может отступить от этого правила. Советскому правительству, сказал Сталин, приходится считаться с тем фактом, что некоторые влиятельные иностранные круги подвержены «нелепым предрассудкам», мешающим объективному взгляду на Советский Союз. Они противятся правилу единодушия потому, что это идет вразрез с их желанием сдерживать Советский Союз. Более того, сказал он, советское правительство боится оказаться в изоляции и проиграть в диспуте, участником которого является. Но советское правительство хотело бы, чтобы ему верили, когда оно заявляет, что не хочет делать ничего, с чем не согласны остальные. Сталин предложил, чтобы остальные страны еще подумали, каковы могут быть последствия, если великие державы не будут единодушны. Опираясь на эти доводы, он в беседе с Гарриманом объяснил, что, по его мнению, менее крупным странам нельзя позволять вступать в диспуты с более крупными, осложняя тем самым отношения между ними, как это было раньше. Можно заметить, что этот пункт нечасто фигурирует в комментариях американцев.

В приведенных высказываниях советского правительства прослеживается печальное непонимание того, что перспектива единодушия стала неясной большей частью из-за его собственных действий. Как заметили Гарриман и Кеннан, политика советского правительства в то время была двойственной: наблюдались желание навязывать свою волю в вопросах, которые СССР считал жизненно важными для своих безопасности или престижа, и при этом – стремление к сотрудничеству. При такой двойственности легко потерять равновесие. Если советское правительство не хочет больше доверять своим союзникам и не воздерживается от репрессивных мер, ссоры могут возникнуть в любой момент. Напротив, безоговорочное правило единодушия, к которому все стремились, может уберечь Советский Союз от менее серьезных опасностей, чем та, что возникнет при отчуждении от союзников.

Наконец делегации в Думбартон-Окс пришли к компромиссному решению. Согласно полученной формуле, Совет Безопасности будет иметь право прилагать усилия к мирному урегулированию спорного вопроса, не учитывая голоса участников спора, даже если они постоянные члены. Но постоянные члены сохранят право вето. даже если они участвуют в диспуте на Совете при рассмотрении вопроса, требующего применения силы. Ни Рузвельту, ни Черчиллю, собравшимся в Квебеке, предложение не понравилось. Но если бы и понравилось, сомнительно, чтобы оно оказалось приемлемо для советского правительства. Случилось так, что после четырех недель конференции обсуждение этого вопроса зашло в тупик.

Хэлл, казалось, был удивлен этим. Вера, которую еще с Московской конференции питал он в то, что советское правительство решит все обсуждаемые вопросы, если с ним обойтись справедливо и терпеливо, сильно поколебалась. Его волновала претензия Советского Союза на самостоятельность решений в отношении Венгрии.

Румынии и Болгарии. 18 сентября он направил Гарриману недоуменный запрос, не решило ли советское правительство круто изменить политику сотрудничества с западными союзниками, о которой, «по-видимому», договорились в Москве и Тегеране, и начать следовать противоположным курсом. Он предложил посольству высказаться по этому вопросу, акцентируя внимание на причинах изменения политики Советского Союза. Вопрос привел посольство в замешательство. Неужели проигнорированы десятки обращений, которые оно направляло, заметив многие признаки невнимания Советского Союза к желаниям американцев и британцев?

Гарриман был так раздражен, что попросил разрешения всего на несколько дней вернуться в Вашингтон, чтобы доложить президенту, но ему предложили отложить визит, надеясь, что в Москве он, возможно, поможет прийти к соглашению в вопросе вето. Он попытался, но, как уже было сказано, безрезультатно. Спровоцированные отказом, он и Джордж Кеннан, советник посольства, подготовили тщательный пояснительный доклад о политике Советского Союза. Они отправили его 19 сентября, до того, как получили запрос Хэлла, думая, что он, может быть, поможет президенту ответить на самое последнее послание Сталина по вопросу вето. Когда пришел запрос Хэлла, они разработали еще более пространный анализ, который послали 20 сентября.

Главный смысл этих двух докладов заключался в том, что они доказывали, будто советское правительство твердо намерено не позволять Совету Безопасности заниматься спорами, участником которых оно является, особенно когда дело касается его соседей. Посол вспомнил, как на Московской конференции Молотов говорил, что советское правительство готово консультироваться с американским и британским правительствами по большинству вопросов, но по вопросам, касающимся его отношений с западными соседями, оно согласно их только информировать. Он также заметил, что ни Хэлл, ни Идеи в данный момент не возражают против этого и думают, что Сталин и его коллеги вполне могут сделать вывод, что мы этим удовлетворены. Посол сказал, что он не уверен, происходят ли в политике Советского Союза существенные изменения; недавние события лишь обнажили то, что было всегда: как только советское правительство обрело уверенность в победе и почувствовало, что при необходимости может обойтись без нас, оно начало проводить свою политику. В заключениях этих докладов говорится, что пока невозможно предсказать, насколько упорно советское правительство будет настаивать на подчиненном положении соседних стран, но оно намерено иметь реальное влияние на них, а поэтому не откажется от права ограничивать деятельность Совета при любых спорах с ним. Вот как это выглядит в пересказе:

«Сталин и его основные советники считают важным объединиться с остальными великими державами в решении мировых проблем. Но они думали, что могут сами ставить условия с помощью политической и военной силы. Сталин не может отказаться от объединения, не посеяв серьезной тревоги среди русского народа. Но в окружении Сталина имеются могущественные группы, которые не хотят отказываться от права действовать независимо тогда, когда затрагиваются интересы Советского Союза. Они не могут позволить России зависеть от международной организации, в которой она объединена со странами, которым не вполне доверяет. Сталин не считает непоследовательным одновременно воспользоваться обоими этими методами, чтобы служить тому, что он полагает полезным для обеспечения безопасности Советского Союза».

После этих пояснений посол осторожно намекнул, что в вере Советского Союза в то, что он сможет достичь наилучших результатов обоими методами, есть отчасти и наша вина. Он заметил, что прийти к соглашению с Советским Союзом можно только в том случае, если правительство Соединенных Штатов будет кровно заинтересовано в решении проблем каждой страны. Та же критическая мысль была еще откровеннее выражена в более раннем меморандуме Кеннана: «Международная организация для сохранения мира и безопасности не может занять место хорошо продуманной и реалистичной внешней политики… и мы… пренебрежем интересами нашего народа, если позволим планам международной организации стать препятствием для налаживания подлинных отношений с европейскими народами».

Смысл предложений по этим вопросам заключался в том, что нам следовало проявлять более внимательный и твердый подход к текущим делам в Центральной Европе, чем раньше; а при необходимости ответить на пренебрежение Советского Союза к нашим идеям пренебрежением к их идеям. Если это будет сделано, считал посол, могут возникнуть неприятные ситуации, но в конце концов советское правительство согласится с нашей точкой зрения.

Нигде не записано, повлияли ли эти послания на решение президента и государственного секретаря не ссылаться на послание Сталина от 15 сентября по вопросу о вето. Президент упорно не хотел прислушаться к совету принять точку зрения Советского Союза. Дело в том, что Объединенный комитет начальников штабов, чье мнение выражал генерал Стэнли Эмбик, один из членов американской делегации в Думбартон-Окс, хотел избежать инцидентов, которые заставят Советский Союз остаться в стороне от войны на Тихом океане. Позднее Хэлл писал: «Во время конференции в Думбартон-Окс наши военные советники… были готовы пойти дальше многих политических советников в поддержке позиций России, твердо стоящей на том, что право вето должно применяться без исключения».

Президент полагал, поскольку в Думбартон-Окс было решено достаточно проблем, а решения по вопросу о вето не предвиделось, что будет разумнее временно отложить переговоры. Те, кто надеялся собрать основных действующих лиц для принятия Хартии Объединенных Наций до окончания 1944 года, были разочарованы.

Первый и основной этап конференции, в котором принимало участие советское правительство, но не принимало китайское, был назначен на 28 сентября. Второй, на котором отсутствовало советское правительство, но присутствовало китайское, состоялся сразу же и закончился к 7 октября.

Каждое из четырех правительств 9 октября выпустило одинаковые краткие заявления в качестве введения к описанию работы, проделанной в Думбартон-Окс. В них говорится: «Правительства, представленные на дискуссиях в Вашингтоне, пришли к соглашению, что после дальнейшего изучения этих предложений они как можно скорее предпримут необходимые шаги с целью подготовки окончательных предложений, которые потом смогут послужить основой для конференции Объединенных Наций в полном составе».

Предупреждающая нотка этих публичных заявлений казалась оправданной. Правительства великих побеждающих держав пришли к соглашению о природе и структуре гибкой коллективной системы поддержания мира и безопасности и о том, как она будет действовать. Размах, глубина и непреклонность разногласий по второстепенным вопросам не были оценены по достоинству.

8 целом мир приветствовал результат конференции радостным удовлетворением. Несмотря на то что в каждых дневных новостях проскальзывала тема трудностей, американский и британский народы по-прежнему рассчитывали на продолжение сотрудничества с Советским Союзом после войны. Только немногие критики утверждали, что этого не произойдет и что за военным союзом последует борьба Запада с угрозой распространения по всему миру революционного коммунистического движения.

9 октября Рузвельт с удовлетворением заметил, «…что так много можно сделать по столь трудному вопросу за такое короткое время». Черчилль предоставил результатам конференции в Думбартон-Окс говорить самим за себя.

Впрочем, премьер-министр не прошел, да и не мог пройти мимо тревожных обстоятельств. Он не был полностью доволен принятыми стратегическими планами; его беспокоили усилия мятежных элементов захватить власть в освобожденных странах, и он начал бояться, что коммунистический Советский Союз станет хозяином континента. Поэтому он решил поехать в Москву, чтобы выяснить, как можно уладить беспокоящую его ситуацию в свете темы гармонии, прозвучавшей в Думбартон-Окс, и можно ли это сделать вообще. Он прибыл в Москву 9 октября, в тот день, когда были опубликованы заявления.

Рузвельт попросил его отложить дискуссию по вопросу вето до того времени, пока они не встретятся все трое. Черчилль сделал это одолжение с согласия Сталина.

ДЕСЯТЫЙ ПЕРИОД

Октябрь-декабрь 1944 года: от визита Черчилля в Москву до Ялтинской конференции; политические соглашения военного времени и координация стратегических программ

Черчилль в Москве, октябрь 1944 года; европейские дела, военные и гражданские

Черчилль пришел к выводу, что ему необходимо лично переговорить со Сталиным, а не продолжать бесполезный обмен посланиями. Сталин говорил, что не может оставить Россию ради еще одной личной встречи. Когда Гарриман посетил Сталина 23 сентября, чтобы доложить о решениях Квебекской конференции, тот показался ему «более измотанным, чем когда-либо, и еще не полностью поправившимся» после длительного гриппа. Посол передал Сталину слова президента о том, что ему придется отложить встречу до окончания выборов в Америке, но он подумывает о ней в конце ноября и считает, что Средиземное море будет приятным и взаимоприемлемым местом. Сталин согласился, что такая встреча очень желательна, но повторил, что боится запрета врачей на путешествие даже на теплое Средиземное море, поскольку те считают вредной для него любую перемену климата. Гарриман попытался уговорить его проще относиться к советам медиков, пообещав, что к ноябрю у него могут появиться несколько новых докторов. Сталину, похоже, понравилась эта мысль, но окончательного ответа он не дал.

Не видя другого выхода, Черчилль решил снова совершить тяжелое путешествие в Москву, чтобы увидеться с непоколебимым главой Советского государства, с которым, напишет он позже в мемуарах, «всегда можно говорить как человек с человеком».

27 сентября он указал на важность своей задачи, написав Сталину, что после возвращения с долгих переговоров с президентом (в Квебеке и Гайд-парке) он может заверить Сталина в их твердой уверенности, что надежды мира зиждутся на согласии между Соединенными Штатами, Великобританией и Советским Союзом. Он добавил: «Я с удовольствием приеду в Москву в октябре, если мне ничто не помешает». Два дня спустя, рассказав Рузвельту о нежелании Сталина выезжать из Москвы по состоянию здоровья, Черчилль информировал его:

«В данных обстоятельствах мы с Энтони всерьез подумываем о том, чтобы в ближайшее время вылететь туда (в Москву)… Перед нами стоят две большие задачи: во-первых, окончательно решить вопрос о его вступлении в войну с Японией, во-вторых, попытаться повлиять на дружественное урегулирование отношений с Польшей… Будут также обсуждаться вопросы, связанные с Югославией и Грецией. Мы будем держать вас в курсе по каждому вопросу. Для нас, конечно, было бы желательно участие Аверелла (Гарримана. – Примеч. авт.) или, возможно, Стеттиниуса или Маршалла. Я уверен, что личный контакт очень важен».

Рузвельт не сделал никаких прямых замечаний ни по поводу инициативы Черчилля предпринять поездку в Москву, ни по поводу содержания дискуссии, предложенного Черчиллем. В первом ответе (от 30 сентября) он только сказал, что даст указание Гарриману оказывать ему необходимую помощь, но представительство Стеттиниуса или Маршалла ему не кажется ни практичным, ни выгодным. В тот же день Сталин информировал Черчилля, что в октябре с удовольствием примет его или Идена в Москве, и выразил наилучшие пожелания. Черчилль счел этот ответ «в высшей степени приветливым» и твердо решил ехать.

Гопкинс нервничал по поводу исхода встречи двоих без Рузвельта. Узнав, что президент собирается отправить Черчиллю послание, что, по его мнению, подразумевало согласие с тем, что премьер-министр будет говорить от имени как британского, так и американского правительств, Гопкинс убедил президента, чтобы тот был осторожен. Гопкинс задержал это послание и составил другое, которое Рузвельт направил Сталину 1 октября. В нем говорилось: «Вы понимаете, я уверен, что в нынешней всемирной войне нет буквально ни одного вопроса – военного или политического, в котором не были бы заинтересованы Соединенные Штаты. Я твердо убежден, что мы втроем, и только втроем можем найти решение по еще не согласованным вопросам. В этом смысле я, вполне понимая стремление г-на Черчилля встретиться, предпочитаю рассматривать Ваши предстоящие беседы с премьер-министром как предварительные к встрече нас троих, которая, поскольку это касается меня. может состояться в любое время после выборов в Соединенных Штатах».

Далее он продолжил: если его предложение приемлемо для Сталина и Черчилля, он бы хотел, чтобы на переговорах присутствовал Гарриман – в качестве наблюдателя. «Г-н Гарриман, конечно. не был бы в состоянии дать от имени правительства Соединенных Штатов обязательства по важным вопросам, которые, вполне естественно, будут обсуждаться вами и г-ном Черчиллем».

Эти меры предосторожности, как и следовало ожидать, весьма позабавили Сталина. Он ответил Рузвельту: «Ваше послание от 5 октября несколько озадачило меня. Я полагал, что г-н Черчилль едет в Москву по уговору с вами в Квебеке. Оказалось, однако, что это мое предположение как будто бы не соответствует действительности. Мне неизвестно, с какими вопросами едут в Москву г-н Черчилль и г-н Идеи. Мне об этом ничего не сообщали до сих пор ни тот ни другой. Г-н Черчилль выразил желание в своем послании на мое имя приехать в Москву, если не будет возражений с моей стороны. Я, конечно, ответил согласием». Такое же послание, как Сталину. президент послал и Черчиллю. В отношении присутствия Гарримана он писал: «Пока, естественно, Аверелл не будет уполномочен принимать какие-либо обязательства от имени Соединенных Штатов. Я не могу позволить кому-нибудь связывать меня обязательствами заранее. Он будет держать меня полностью в курсе, а как только встреча закончится, вернется в Штаты и проинформирует меня».

Президент объяснил идею привлечения Гарримана. Он сказал. что считает эту встречу Сталина и Черчилля предварительной перед полновесной встречей всех троих. Он посоветовал послу иметь в виду, что его и Хэлла напрямую касаются все вопросы, которые будут обсуждать Сталин и Черчилль, и потому важно, чтобы после этой встречи они имели полную свободу действий.

В послании от 5 октября Черчилль ответил, что будет только рад присутствию Гарримана на основных совещаниях, но уверен, что Рузвельт не будет возражать против частных, с глазу на глаз, переговоров между ним и Сталиным или между Молотовым и Иденом. По прибытии в Москву, 9 октября, Черчилль уведомил об этом Гарримана. Он также очертил перед ним круг вероятных тем и свою позицию, в том числе поделился идеей попытаться выработать какие-нибудь соглашения относительно сфер влияния на Балканах. Передавая эту информацию президенту, Гарриман спросил, не хочет ли тот, чтобы он попытался принять участие в личных переговорах между Сталиным и Черчиллем. Президент ответил отрицательно, сказав, что он должен присутствовать только на тех встречах, на которые его пригласят, и только в качестве слушателя или докладчика.

Как будет видно из повествования, Гарриман был рядом с Черчиллем и Сталиным при всех их беседах, кроме некоторых личных бесед во время досуга. Черчилль с Иденом полностью и быстро информировали его, интересовались его мнением и передали ему и генералу Дину, как этого пожелало американское правительство, ведущую роль в обсуждении планов участия Советского Союза в военных действиях на Тихом океане. Однако личное отсутствие Рузвельта было той изоляцией, к которой стремился президент до окончания войны. Он хотел избежать обсуждения запутанных европейских вопросов, которые, по его мнению, не имели идеального решения.

Обмен военными сведениями во время московского визита был искренним и обширным. Русские черпали уверенность в том, что они узнавали об американо-британских планах, а на британцев и американцев произвели благоприятное впечатление планы советского правительства. Каждый принимал программу другого без критики, страха и чувства соперничества.

Британские, советские и американские военные (генерал Брюс от Британии, генерал Антонов от СССР и генерал Дин от Соединенных Штатов) рассмотрели состояние театра военных действий в Европе на 14 октября, а Черчилль и Сталин время от времени комментировали ситуацию. Собранные вместе, их толкования давали исчерпывающую картину нынешней ситуации и намечали перспективы на будущее. Американские и британские участники встречи обрисовали ситуацию следующим образом:

1. Для победы на Западном фронте необходимо сохранить весь действующий состав войск, но скорость их наступления зависит от потока поставок и всесторонней поддержки.

В планы союзников входило дойти до Рейна, затем форсировать переправы к северу и югу от Рура и окружить его. Затем основное направление удара должно быть направлено на Берлин. Одновременно: а) сделать рывок на Северном фронте в направлении на Франкфурт и повернуть на север в направлении на Лейпциг; б) американская и французская армии, пришедшие из Марселя, пройдут по Белфортскому ущелью, форсируют Рейн и двинутся на восток. Черчилль заметил, что успех операции зависит от русских войск, задача которых – не дать немцам перебросить войска на запад. Сталин пообещал, что русские выполнят свою задачу.

2. Александер в результате прорыва, осуществленного поздним летом, перешел Готическую линию на побережье Адриатического моря. 5-я армия Кларка рвалась перейти Апеннинский хребет в центре. Пока Черчилль пребывал в Москве, бои были в самом разгаре и союзные командующие в Италии надеялись прогнать немцев за реку По и выставить их хотя бы из Северо-Западной Италии. Но нужно заметить, что битва в центре Италии достигла кульминации несколько дней спустя (между 20 и 24 октября), а затем, по словам Александера, «благодаря проливным дождям, штормовым ветрам и истощению 5-й армии немецкая линия обороны закрепилась».

3. Был намечен возможный план высадки британского десанта на полуостров Истрия и последующего перехода через Юго-Западную Югославию, через Альпы и дальше на Вену, где он соединится с советскими войсками, наступающими с востока.

Черчилль и Сталин обговорили это в ходе долгого дружеского обеда 11 октября. В Тегеране Сталин чуть не высмеял подобную операцию как бесполезную: слишком далеко от сердца Германии! Теперь он неожиданно похвалил ее. Советский маршал начал расхваливать тактику окружения, которую так успешно применила Красная армия в Сталинграде и которая была применена в Венгрии и под Варшавой. Он подробно проанализировал идею прямого нападения на линии немецкой обороны вдоль Рейна и в Италии, которая может обойтись намного дороже, чем это необходимо. Сталин поинтересовался: не лучше ли было попытаться окружить эти позиции? Существующую линию в Италии, заметил он, могут обеспечить пятнадцать из двадцати пяти дивизий союзных войск в этой стране, а остальные десять могут через Истрию обойти немцев с фланга и помочь Красной армии продвигаться через Венгрию в Австрию.

Затем, во время официальной военной дискуссии 14 октября, Сталин и генерал Антонов повторили предложение. В соответствии с соглашением, заключенным Сталиным с Тито, русские войска в Югославии не продвинутся дальше Белграда; они предоставят войскам Тито очистить от немцев остальную часть страны. Сталин сказал, что он будет рад видеть, как британцы продвинутся к северу от Истрии, перейдут через горы и присоединятся к советским войскам, которые. он надеялся, пройдут на запад от Венгрии к окрестностям Вены.

Поневоле теряешься в догадках, почему именно в это время и впервые Сталин одобрил такую стратегию. Только ли потому, что он хотел тем самым создать угрозу немецким линиям на юге с фланга и с тыла, чтобы быть уверенным, что они не смогут перебросить войска к его Центральному фронту в Венгрии, где немцы уступали милю за милей? Или он показывал свое искреннее намерение подчиняться хартии «сфер влияния», которую они с Черчиллем наметили несколько ночей назад, кто знает? Или он пытался вовлечь британцев в конфликт с Тито, который, он знал, противился высадке их десанта в Югославии?

Хотя предложение Сталина по совместным операциям на юге очень привлекало Черчилля и его советников, они чувствовали, что вынуждены воздержаться от немедленных шагов к его выполнению. Брук заявил, что десантная операция на полуострове Истрия готовится, но она не может быть осуществлена, пока не будет очищена от немцев Италия и не переправлена техника с юга Франции. Обстоятельства. влияющие на успех осуществления этого плана, складывались неблагоприятно. Президент и Объединенный комитет начальников штабов все время отклоняли просьбы Черчилля перебросить две-три дивизии из Франции в Италию на том основании, что будет неразумно ослаблять силы во Франции, чтобы истощить эти дивизии во время зимней кампании в Италии. Попытки союзников очистить Шельду и открыть порт Антверпен затягивались. В то время как Черчилль, Сталин и их военные советники с энтузиазмом обсуждали возможность высадки десанта на полуостров Истрия, Тито критиковал действия британцев по занятию какого-либо порта Адриатического моря, даже при скромной помощи его партизан. В послании генералу Уилсону он написал, что югославский народ обеспокоен присутствием британских сил и подозрительно относится к их намерениям. Изменение поведения Тито, возможно, объясняется недовольством второстепенной ролью, отведенной югославским силам в планах союзников, касающихся Истрии, Австрии и Венгрии, изложенной в меморандуме. переданном Тито начальником штаба генерала Уилсона.

Скажем заранее, что оптимистические планы, которые генерал Уилсон представил на рассмотрение Объединенного комитета, приводили к выводу, что до февраля 1945 года высадка войск ни на далматинское побережье, ни на полуостров Истрия невозможны. Глубоко разочарованный Черчилль тем не менее рассудил, что любого преимущества, достигнутого с помощью столь поздно начавшейся операции, будет недостаточно для оправдания ослабления кампании в Италии, которое для этого потребуется. В декабре проект был окончательно отвергнут.

4. Британцы осуществляли свой план переброски войск в Грецию. Первыми высаживались десантные войска и десантно-диверсионные части морской пехоты, затем более крупные подразделения. Перед ними стояли две задачи: стремительно выгнать немцев из Афин, занять город и его окрестности, а потом отогнать немцев к северу. Немцы оставили Афины, а на следующий день Уилсон направил парашютно-десантные отряды на освобождение ближайшего аэродрома. Несколько дней спустя законное греческое правительство, возглавляемое Папандреу, переехало в столицу. Однако было сомнительно, удастся ли этому режиму установить свою власть в стране, распустить множество партизанских отрядов и создать собственные армию и полицию. Несмотря на невмешательство Сталина, греческие коммунисты рассчитывали на право, которого Черчилль добился в Москве, а именно право свободы во всех делах, касающихся Греции. Шаткое право!

В свете обзора ситуации на Западе генерал Антонов доложил об операциях и планах Красной армии на Восточном фронте. В самых общих чертах они выглядели так:

1. На севере, в Прибалтике и Северной Финляндии, бои будут вестись до полного уничтожения немецких войск. Тридцати немецким дивизиям, сражающимся на этой территории, все пути отступления по морю отрезаны.

2. На южной границе советские войска сосредоточатся на занятии Венгрии и окружении как можно большего количества из двадцати трех немецких дивизий, дислоцирующихся в этой стране. Это будет основное направление наступления советских войск. Из Венгрии Красная армия направится в Австрию на штурм Вены. Взятие Вены откроет путь в Германию, на запад Чехословакии, а оттуда на северо-запад к Одеру и Бреслау.

3. На Центральном фронте (от Литвы до Карпат), где немцы сосредоточили две трети дивизий, действующих на Восточном фронте, советские войска будут непрерывно наступать. Время наступления на Восточную Пруссию и начала операции по окружению Варшавы будет зависеть от успехов операций на севере и юге.

4. После прояснения ситуации в Прибалтике и выхода из войны Венгрии советские войска приступят к осуществлению своей конечной цели – вторжению в Германию. Трудно сказать, по какому направлению будет осуществляться это вторжение, может быть, с востока, может быть, с юга, а может быть, сразу с обоих направлений.

Гарриман послал президенту изложение этих планов и намерений, а генерал Дин направил более детальный отчет Объединенному комитету начальников штабов. Таким образом, американское военное командование было заранее информировано о предполагаемых действиях советских войск и обо всем, что касалось действий союзных войск на Западе и в Италии. Советские войска при проведении операций старались не отступать от изложенных планов.

Стоит отметить, что при обсуждении военных действий никем не было сказано ни слова, ни намека, что они преследуют или будут преследовать политические цели, а именно получение контроля над какой-либо территорией на Востоке или на Западе. Ни один из участников по окончании переговоров, похоже, не чувствовал, что это уже происходит, а если и почувствовал, то никак не зафиксировал. Вероятно, это случилось потому, что еще на ранней стадии переговоров Черчилль и Сталин в рабочем порядке согласились, что в одних вопросах главенствующая роль будет принадлежать британцам. в других – Советскому Союзу.

Черчиллю было жаль отказываться от попытки договориться с русскими по вопросу разделения сфер влияния на Балканах. Напомним, американское правительство противилось этому. Советское правительство ускользнуло от обсуждения этого вопроса, якобы уважая мнение американцев. В начале августа оно коварно направило из Италии свою делегацию к коммунистам (БАМ) в Северную Брецию (которая по негласному соглашению относилась к сфере влияния Великобритании). Черчилль счел это вероломством и прекратил всякие попытки дипломатического урегулирования до личной встречи со Сталиным. Но ему по-прежнему казалось, что единственно правильный путь – это добиться трезвого подхода по отношению к каждой из Балканских стран, стоящих перед лицом военных и политических переворотов, предотвратить перерастание локальных беспорядков в гражданские войны и избежать конфликтов с советскими и местными коммунистами. Во время первой беседы со Сталиным, в ночь на 9 октября, в присутствии Молотова и Идена, Черчилль, устроив так, что польское правительство в изгнании пригласили в Москву, высказал свое предложение. О том, что произошло потом, а это произошло быстро, нельзя рассказать лучше, чем словами самого Черчилля.

К слову сказать, в своем более позднем отчете Черчилль ошибочно включил Барримана в число присутствовавших на этой беседе. Он на ней не присутствовал.

«Момент благоприятствовал ведению дел, поэтому я предложил: „Давайте уладим наши дела на Балканах. Ваши войска стоят в Румынии и в Болгарии. У нас там имеются интересы, миссии и агенты. Не будем действовать наперекор друг другу в мелочах. В том, что касается Британии и России, как вы посмотрите на то, чтобы иметь превосходство в девяносто процентов в Румынии, а мы девяносто процентов влияния в Греции, в Югославии же поделить наше влияние пополам?“ Пока мои слова переводили, я написал на половинке листка бумаги:

„Румыния: Россия – 90 %, остальные – 10 %;

Греция: Великобритания (в согласии с США) – 90 %, Россия – 10 %;

Югославия: 50–50 %;

Венгрия: 50–50 %;

Болгария: Россия – 75 %, остальные – 25 %“.

Я пододвинул листок Сталину, который к тому времени уже выслушал перевод. Наступила короткая пауза. Затем он взял синий карандаш, нарисовал на листке большую галочку и протянул его обратно нам. На решение вопроса потребовалось не больше времени, чем на то, чтобы сесть. Конечно, мы долго и тревожно обсуждали наши точки зрения и обговаривали только вопросы, непосредственно относящиеся к военному времени. Все более важные вопросы были оставлены обеими сторонами до той поры, когда мы, как надеялись, соберемся за мирным столом по окончании войны. После этого воцарилась долгая тишина. В середине стола лежала исписанная карандашом бумага. В конце концов я сказал: „Не может ли показаться несколько циничным, что мы так грубо решаем вопросы, столь роковые для миллионов людей? Давайте сожжем бумагу“. – „Нет, сохраните ее“, – сказал Сталин».

История о том, что произошло, и о том, что это значило, была рассказана Гарриману только фрагментально, и он передал ее президенту в том виде, в каком узнал сам. В первом совместном послании, которое Черчилль и Сталин отправили Рузвельту 10 октября, они лишь сказали: «Нам надо обсудить, как лучше всего договориться о согласованной политике относительно Балканских стран, включая Венгрию и Турцию». За ленчем в этот день Гарриману сказали, что в черновик этого послания президенту Черчилль включил следующую фразу (насколько точно смог вспомнить Гарриман): «…принимая во внимание наши столь различные обязанности по отношению к ним». Сталин предложил опустить эту фразу, в которой ясно подразумевались сферы влияния. Услышав это, Гарриман в присутствии Черчилля сказал Сталину, будто он уверен, что президент будет рад, что эту фразу опустили, поскольку, по его мнению, эту тему должны рассматривать все трое. Сталин ответил, что рад это слышать, и за спиной Черчилля пожал Гарриману руку.

В следующем послании президенту (11 октября) Черчилль осторожно попросил об одобрении. «Совершенно необходимо, – говорил он, – попытаться прийти к общему мнению по вопросу о Балканах, чтобы предотвратить гражданскую войну в нескольких странах, когда, вероятно, мы с вами будем симпатизировать одной стороне, а Дядя Джо – другой. Я буду постоянно держать вас в курсе, и здесь не будет принято никаких решений, кроме улаживания предварительных соглашений между Британией и Россией, как предмета будущего обсуждения и договоренности с вами. На этом основании, я уверен, вы не будете возражать против нашей интеллектуальной встречи с русскими».

В тот же день президент получил от Гарримана более определенное объяснение того, что пытаются сделать британцы и почему – большей частью на основании рассказа Идена. Посол сказал, что Черчилль использовал термин «сферы влияния», но Идеи утверждает, что его цель – лишь разработать практическое урегулирование процесса решения проблемы каждой страны и как нужно в каждом случае разделить ответственность Советского Союза и Британии.

Премьер-министр и государственный секретарь, продолжал Гарриман, полагают, что в Румынии Россия на основании условий перемирия в любом случае имеет полную свободу действий. Они пытались убедить Молотова предоставить британским и американским членам Контрольной комиссии в Болгарии больше власти, чем в Румынии, и равное с советскими членами положение после окончания военных действий в этих странах. В отношении Югославии они сформулировали свою позицию так: советское правительство вместе с британским и американским правительствами принимает участие в урегулировании всех югославских разногласий. Что касается Греции, они стремились добиться у Советского Союза обещания держаться в стороне и склонить греческих коммунистов играть конструктивную роль в национальном правительстве. Ситуацию в Польше сочли совершенно иной, нуждающейся в особом разрешении с участием всех трех стран.

Стоит твердо помнить, что американское правительство в это время прилагало подобные же усилия к тому, чтобы заручиться поддержкой Советского Союза в деле урегулирования отношений между китайским национальным правительством и китайскими коммунистами. Сталин и Черчилль, похоже, хотели, чтобы американское правительство взяло на себя направляющую роль в развитии политической эволюции в этой стране; и американское правительство взяло это на себя. Точно так же стало понятно, что Британия будет играть главенствующую роль в решении вопросов Юго-Восточной Азии.

Ответ президента на несколько отчетов из Москвы о разделении сфер влияния на Балканах был сдержанным и уклончивым. Получив 11 октября первый отчет Гарримана, он сделал единственное замечание: «В настоящее время мой активный интерес на Балканах заключается в том, чтобы предпринять все возможные шаги для того, чтобы застраховаться от вступления Балкан в международную войну в будущем». На следующий день, 12 октября, в знак признания совместного обращения, посланного Сталиным и Черчиллем два дня назад, он им ответил: «Я был очень рад узнать, что вы оба договариваетесь об общей точке зрения в отношении международных политических дел, в которых мы все заинтересованы ввиду наших нынешних и будущих общих усилий, направленных к предотвращению международных войн». Хотя этот ответ мог быть написан до того, как президент получил отчет Гарримана, основанный на рассказе Идена (посланный из Москвы накануне), он, по всей вероятности, увидел его раньше, чем он был направлен совещающимся главам государств.

Короче, совершенно очевидно, Рузвельт согласился с Черчиллем, что некоторая договоренность, вроде той, о которой было доложено, желательна, если не обязательна. Но он по-прежнему сдерживал официальный интерес к положению в Восточной и Центральной Европе, кроме тех ситуаций, которые могли повлиять на настроение в Соединенных Штатах. Он твердо решил по окончании выборов многое сказать об урегулировании положения на Тихом океане. Но полагая, что удачное решение многих европейских проблем найти почти невозможно, он хотел, по возможности, остаться в стороне от них, кроме тех, что касались Германии.

Сотрудники Государственного департамента все больше осознавали необходимость бдительности в отношении политической ситуации, развивающейся в странах Восточной и Центральной Европы. Они сосредоточились на разногласиях между Россией и Британией и рассматривали деятельность обоих государств как попытку каждого получить выгоду за счет другого, а следовательно, неблагоприятную для будущего мира. Это привело к тому, что департамент проявил критическую сдержанность и следовал стратегии «откладывания». Он пытался остановить продвижение войск, гражданские войны, попытки дипломатов беспрестанно проталкивать точку зрения, что послевоенным урегулированием в Европе должен править принцип, а не соседство, политические связи или сила.

Черчилль и Сталин продолжали делить сферы влияния, предполагая, что Вашингтон им больше не помеха. В Греции, договорились они, британцам позволяется вести дела без вмешательства Советского Союза. По Югославии они договорились, что обратятся к Тито и Шубашичу, убеждая их встретиться и совместно решить их проблемы. Они сообщили, что собираются попытаться способствовать заключению соглашения между королевским югославским правительством и движением национального освобождения и что они признают неотъемлемое право югославского народа самому определять будущее устройство своего государства. Что же касается Болгарии, они дополнили условия перемирия. Молотов не удовлетворил просьбу Идена, чтобы американским и английским членам предоставили больше голосов в Контрольной комиссии при решении вопросов по этой стране, но согласился, что после окончания войны с Германией положение следует изменить.

О том, как поступить с Венгрией, спор шел более ожесточенный. Американцы и британцы полагали, что это западная страна, не имеющая каких-либо исторических связей с Россией или славянскими странами. Однако она приняла участие в нападении на советский народ, находившийся в критическом положении, и оказала существенную помощь немцам. Как уже было сказано, предварительные условия перемирия, совместно сформулированные тремя правительствами, были посланы регенту Хорти как раз перед тем, как Черчилль приехал в Москву. Красная армия пересекла границу и 10 октября дошла до Дебрецена. Режим Хорти быстро принял предложенные предварительные условия, и 13 октября Молотов поспешил выдвинуть перед британцами и американцами предложения Советского Союза на более длительный период. Сталин на бумаге согласился, что в Венгрии британцы должны иметь равную долю с русскими. Но из нынешних предложений советского правительства стало ясно, что договориться с ним будет трудно. Оно попросило почти такого же контроля, как в Румынии, где России было даровано самое большое влияние, и разрешения советскому главнокомандующему безраздельно властвовать в Венгрии. А также оно попросило репараций, которые, пусть и не столь несправедливая плата за страдания и нанесенный ущерб советскому народу, все же были слишком тяжелы для такой маленькой и измотанной страны. Советские власти желали уменьшить военный и промышленный потенциал Венгрии, и их ничуть не волновало, что это может вызвать страдания народа и общественные беспорядки. Вероятно, они склонялись к мысли, что экономические бедствия ослабят консервативные элементы, правящие в Венгрии, и ускорят появление групп, которые будут искать поддержку в Москве. Американское правительство проявило активность и заявило протест. Молотов проявлял упрямство, но согласился почти вполовину уменьшить запрашиваемую сумму.

Этот спор об условиях перемирия в Венгрии оказался преждевременным. События снова нарушили ход переговоров. Венгерское правительство запаздывало с принятием предварительных условий. Советское правительство призывало его принять их в течение двадцати четырех часов и, более того, тотчас же порвать отношения с немцами, вступить в борьбу с ними и вывести все венгерские войска из Румынии, Югославии и Чехословакии. Немецкий ультиматум оказался сильнее требований русских. 15 октября радио Будапешта сообщило, что регент попросил о перемирии. Отряды СС попытались захватить радиостанцию, чтобы помешать этому, но им было оказано сопротивление во время трансляции. На следующее утро немецкие отряды под командованием Скорцени, спасителя Муссолини, напали на Бург, регент сдался и отрекся от власти. На смену ему пришло марионеточное правительство. Огромные силы Красной армии начали наступление с юга. Немецкие дивизии сосредоточились в западной части страны. Часть венгерской армии продолжала сражаться на стороне немцев, в то время как другая часть перешла на сторону русских и присоединилась к борьбе против немцев. Дискуссии и решения основных союзников о том, как организовать перемирие в Венгрии, зависели от хода великой кампании, еще продолжающейся в этой стране.

Черчилль в Москве: попытка достичь соглашения в Польше

Польша не была в числе стран, в которых Черчилль и Сталин разделили свои сферы влияния. Но из всех спорных вопросов, заставивших Черчилля приехать в Москву, этот, вероятно, был наиболее непреодолимым. Еще во время переговоров с Миколайчиком в Лондоне у премьер-министра возникло предчувствие, что с течением времени дела в Польше будут идти все хуже и что шансов на урегулирование, которое позволило бы появиться по-настоящему независимому польскому государству, будет становиться все меньше. Идеи же был твердо уверен, что именно это и произойдет. Он полагал, что главное – безотлагательно реконструировать польское правительство в Лондоне и добиться договоренности с люблинской группой.

Прежде всего Черчилль и Сталин договорились тотчас же пригласить Миколайчика и двух его ближайших помощников в Москву. Черчилль спешно отправил Миколайчику послание, в котором говорилось, что он и его друзья приглашаются в Москву на беседу с советским правительством, им самим и люблинским комитетом. Он сказал, что отказ будет рассматриваться как решительное отклонение его приглашения и освободит британское правительство от дальнейшей ответственности перед польским правительством в Лондоне. О своих действиях он также уведомил Рузвельта.

Миколайчик, который до того отказывался ехать в Москву, чтобы вторично представить польские дела на рассмотрение Сталина. сдался. 12 октября он спешно прибыл в Москву. Однако его свобода вести переговоры с люблинскими поляками была ограничена. потому что коллеги в Лондоне взяли с него обещание стойко придерживаться условий меморандума, который был вручен правительствам союзников 30 августа. Следует вспомнить, что по этим условиям каждая из пяти бывших политических партий, в том числе и коммунистическая, должна иметь равное представительство в новом правительстве. О границах было сказано, что площадь новой Польши будет такой же, что и до войны, и включать в себя «на востоке основные центры польской культуры и источники сырья».

В этой первой значительной беседе с Черчиллем (на которой присутствовали также Гарриман и Кларк Керр) Миколайчик основывался на условиях этого меморандума. Он держался дружелюбно, но с вызовом. «Наша цель, – утверждал он, – заключить соглашение между Польшей и Россией, а не между Россией и горсткой поляков, произвольно и односторонне выбранных иностранной властью».

Черчилль пытался склонить его к компромиссу. Но Миколайчик упрямо ответил, что невозможно формально слить польское правительство в Лондоне с люблинским комитетом; нужно идти глубже и формировать совершенно новое правительство, в котором должны принимать участие все демократические элементы Польши. Каждая из пяти политических партий должна быть равноправной до тех пор, пока не представится возможность провести выборы. Реакция Сталина была резкой. В предложениях Миколайчика, сказал он, есть два огромных недостатка. Во-первых. в них игнорируется Комитет национального освобождения, который выполняет важную работу на освобожденной территории Польши и пользуется широкой поддержкой армии и народа. Во-вторых, они не реагируют на предложения Советского Союза относительно границ; если поляки хотят иметь хорошие отношения с Советским Союзом, они должны признать линию Керзона. На что Миколайчик возразил: «Вы игнорируете польское правительство, создавшее сильную армию, флот и воздушные силы, которые сейчас борются на всех фронтах».

В последовавшей за этим дискуссии разногласия стали еще яснее. Черчилль утверждал, что британское правительство поддерживает предложение Советского Союза не потому, что Россия сильна. а потому, что она права: «…понятно, конечно… что союзники будут продолжать войну против Германии, чтобы Польша получила другие территории, кроме Силезии и Восточной Пруссии, которые бы компенсировали ей территориальные потери на востоке. Так будет образована великая Польша; не та, что была основана в Версале, а настоящий дом, где польский народ сможет жить в безопасности и процветании», – было написано в меморандуме Фрэнсиса Б. Стивенса, секретаря американского посольства в Москве.

Миколайчик резко отклонил предложение. Он решительно возразил, заметив, что не может согласиться ни со Сталиным, ни с Черчиллем и не может принять линию Керзона. Сталин был бы о нем низкого мнения, продолжил он, если бы он согласился отдать сорок или больше процентов польской территории и пять миллионов поляков. Он не может этого сделать, а вопрос о границе придется решать не ему и его группе, а польскому народу. Сталин. перебив его, возразил, что на обсуждаемой территории живут не пять миллионов поляков, а в основном украинцы и белорусы. Миколайчик продолжал утверждать, что, даже если он и отдаст эту территорию, нет никакой гарантии в будущей независимости польского народа. Сталин спросил, не считает ли он, что Советский Союз угрожает Польше. Миколайчик ответил, что да, фактически угрожает, правда не на словах. Доказательством этому служит тот факт, что не позволяет полякам, живущим за границей, вернуться в свою страну. Он добавил, что приехал в Москву не для того. чтобы делить Польшу, на что Сталин отрезал, что он, вероятно, приехал, чтобы делить Украину и Белоруссию.

Тут вмешался Молотов, сказав, что хочет напомнить о решениях. принятых по польскому вопросу в Тегеране; он хотел бы повторить слова Рузвельта и попросить присутствующих поправить его, если он процитирует неточно. Он вспомнил слова президента, который сказал, «что считает линию Керзона правильной, но чувствует, что публиковать это заявление пока несвоевременно». Поэтому можно сделать вывод, что британское, американское и советское правительства единодушны в вопросе о советско-польской границе.

Миколайчика удивило и возмутило это заявление, которого никто не опроверг и которое никого не удивило. Он спросил, может ли он узнать, какая западная граница определена для Польши в Тегеране, на что Молотов ответил: была предложена граница по Одеру. против чего никто не возражал. Черчилль высказался за согласие британцев с этим вариантом (Одер), а Идеи заметил: идея заключалась в том, чтобы отодвинуть границу как можно дальше на запад, к Одеру, как хотели поляки. Молотов подтвердил именно эту договоренность. Черчилль добавил, что вся Восточная Пруссия к западу и к югу от Кенигсберга отойдет к Польше, и Сталин согласился с ним.

Затем Черчилль спросил, не хочет ли Миколайчик обсудить формулу, согласно которой новое объединенное польское правительство примет линию Керзона как вариант рабочего соглашения с правом обсуждения на мирной конференции? Миколайчик резко ответил. что не уполномочен принимать подобные решения. Затем, когда Черчилль заметил, что согласие с линией Керзона кажется ему хорошим шансом достичь соглашения по созданию объединенного польского правительства, Миколайчик ответил, что он не согласен с этим, так как слышал, будто Комитет национального освобождения заявляет права на Львов. Черчилль возразил: огромный порт Данциг намного ценнее Львова! Тут вмешался Сталин, заявив, что советское правительство не торгует украинской землей. Он отрицал претензии комитета на Львов, сказав, что в любом случае он его не получит, но подтвердил согласие русских отдать Польше на западе не только Данциг, но и Штеттин. Черчилль обещал поддержку линии британцев. Но Миколайчика не тронули ни заявление, ни приманка. Сталин заметил на это: советское правительство приняло формулу Черчилля относительно линии Керзона не просто в качестве рабочего соглашения; Советский Союз не может каждый день менять свои границы. Тогда, судя по более позднему отчету Миколайчика, «Черчилль поднял руки, в отчаянии посмотрел в потолок и задышал с присвистом; мы один за другим тихо вышли».

14 октября Черчилль и Идеи еще раз попытались заставить Миколайчика согласиться на какую-нибудь формулу относительно границ, которую принял бы Сталин. Потерпев неудачу, Черчилль снова попытался уговорить Сталина немного уступить, но и это ему не удалось. Сталин решительнее, чем когда-либо, заявил: это должна быть линия Керзона с возможной поправкой на семь-восемь километров. Тогда Черчилль сказал, что хоть и не уверен в позиции Рузвельта, но полагает, что президент, может быть, будет убедительно просить Сталина быть великодушным к полякам и сохранить за ними Львов. Сталин эту просьбу оставил без комментариев.

До самого конца своего пребывания в Москве Черчилль не оставлял своих усилий смягчить позиции оппонентов. Но эти усилия по-прежнему сталкивались с теми же трудностями. Черчиллю, стремящемуся к единству, пришлось выслушать инсинуации Молотова по поводу попытки расстроить соглашение, заключенное в Тегеране; пришлось выслушать, как Сталин назвал Миколайчика «шантажистом», и выслушать еще более бурные упреки Миколайчика.

Однажды, когда терпение Черчилля лопнуло, он обвинил польское правительство в Лондоне в намерении нарушить мир в Европе и предупредил Миколайчика: если правительство не примет линию Керзона, с ним будет покончено и британское правительство от него откажется. Свою реакцию Миколайчик отразил в диалоге, который в его изложении выглядит еще более эмоционально:

«– Мистер Черчилль, я уже просил вашего разрешения высадиться на парашюте в Польшу и присоединиться к подполью… Вы мне отказали. Теперь я снова прошу у вас разрешения.

– Зачем? – удивился премьер-министр.

– Потому что я предпочитаю умереть, сражаясь за независимость своей страны, а не быть позже повешенным русскими прямо на глазах у вашего британского посла!»

Вспышка была прощена. Черчилль оценил, что Миколайчик и Ромер, министр иностранных дел, приехавший в Москву вместе с ним, действительно хотят найти компромисс и искренни в своем желании дружбы с Советским Союзом, но их окружение не разделяет их мыслей и чувств.

Разногласия между двумя соперничающими польскими группами становились все острее. Комитет, готовый признать Миколайчика как премьер-министра нового правительства, предоставлял его сподвижникам самое большее четверть портфелей кабинета. Самая значительная уступка, на которую соглашалась пойти группа Миколайчика, – треть мест для лондонского правительства, треть для членов люблинского комитета и треть для людей, живущих в Польше.

Из-за этого, можно сказать, полного поражения Черчилль был на грани отчаяния. Его беспокоил вред, наносимый будущему состоянию Европы. Он также волновался из-за возможной негативной реакции общества в Америке, да и реакции самого президента; он боялся последствий провала этих переговоров; но не меньше он боялся того, что Миколайчик согласится на условия Сталина. Однако прежде, чем собравшиеся в Москве разъехались, снова появилась надежда, что еще можно найти приемлемое решение. Миколайчик изменил свое мнение. Он сказал Черчиллю, что по возвращении «будет убеждать своих лондонских коллег обратить внимание на важность для русских линии Керзона, включая Львов».

Об этой новости Черчилль информировал президента в своем докладе 22 октября. Это же подтверждается и в меморандуме Гарримана, докладывающего, что 18 октября Миколайчик сказал ему: если Сталин будет продолжать настаивать, чтобы линия Керзона была принята, они с Ромером вернутся в Лондон и попытаются убедить своих коллег согласиться на это. Затем, при условии разумных гарантий со стороны Сталина по поводу заключения справедливого и выполнимого соглашения о формировании объединенного польского правительства, он вернется в Москву.

В последний день пребывания Черчилля в Москве (18 октября) Сталин снова встретился с Миколайчиком. Это, как рассказывал Черчилль, была «…очень дружеская беседа. Сталин обещал помочь ему, а Миколайчик обещал сформировать и возглавить правительство, полностью дружественное к русским. Он объяснил свой план, но Сталин ясно дал понять, что люблинские поляки должны быть в большинстве». То же подтверждает меморандум Гарримана о его беседе с Миколайчиком 18 октября. Правда, у Миколайчика, судя по его более позднему отчету, сложилось другое впечатление. Официальный же польский меморандум подтверждает версии Черчилля и Гарримана.

Затем вечером, после обеда, замечание Сталина, брошенное Черчиллю, внушило надежду на разумное решение проблемы люблинского комитета; вопрос, похоже, сводился к тому, должно ли лондонское правительство иметь только треть мест в реформированном правительстве, если премьер-министром будет Миколайчик, или больше. Черчилль доказывал, что, если ему не предоставить хотя бы половину мест, западный мир не поверит в создание независимого польского правительства. Разговор остался незавершенным.

И все же, как видно из оценки перспектив, сделанной Черчиллем для Рузвельта 22 октября, малая толика оптимизма еще осталась: «Я надеюсь, что уже в следующие две недели мы сможем заключить соглашение. В этом случае я подробно телеграфирую его вам, чтобы вы смогли сказать, хотите ли вы, чтобы оно было опубликовано, или пока нет».

Возобновление дискуссий ожидалось после того, как Миколайчик посоветуется со своим кабинетом в Лондоне. Президент и Государственный департамент ждали исхода совещаний и результатов выборов в Америке. До тех пор они не могли ничего сказать, но полагали, что, если в этот период времени решение не будет найдено, они, может быть, найдут его позже. Но они не собирались допускать, чтобы текущая глава печальной борьбы из-за Польши, длящаяся уже два столетия, разрушила планы постоянного мира и сотрудничества в деле скорейшего окончания войны на Тихом океане. Польша была хлебом мучеников.

Ради исторического интереса вернемся на короткое время к эффекту, произведенному заявлением Молотова на встрече с Миколайчиком 13 октября, якобы Рузвельт в Тегеране одобрил линию Керзона, но не счел уместным заявить об этом публично. Во время совещания, когда были озвучены эти слова, никто из присутствовавших ни подтвердил, ни отрицал – в присутствии Миколайчика – эту версию высказывания Рузвельта в Тегеране. Гарриман потом объяснил президенту, почему он этого не сделал: поскольку Молотов не обратился к нему за подтверждением, а он присутствовал лишь в качестве наблюдателя, он счел неправильным делать замечания к заявлению Молотова.

Вечером, за обедом, он спросил Черчилля об этом эпизоде, и премьер-министр ответил: насколько он помнит события в Тегеране, хотя президент очень хотел услышать точки зрения его и Сталина, сам он своего мнения так и не высказал. Но может быть, Молотов ссылается на сказанное во время беседы Рузвельта со Сталиным в Тегеране 1 декабря, на которой Черчилль не присутствовал. Сталин же ясно помнил этот разговор. Когда Черчилль несколько дней спустя (16 октября) заметил, что его воспоминания о переговорах в Тегеране не соответствуют утверждению Молотова, будто президент одобрил границу с Польшей по линии Керзона, Сталин грубовато ответил: «он сам слышал», как президент говорил это на «сепаратных переговорах».

Черчилль не стал расспрашивать, что именно говорил Рузвельт в прошлом; он лишь заметил, что, не зная точки зрения президента, он не может говорить на эту тему, но знает, что президент поддерживает право поляков на Львов.

Тем временем 16 октября Миколайчик направил письмо Гарриману, в котором писал: он и его коллеги удивлены и расстроены выступлением Молотова. И они вполне могли бы испытывать эти чувства, если бы версия того, что сказал ему Рузвельт в Вашингтоне в июне 1944 года, изложенная Миколайчиком в этом письме, была правдой, а не эмоциональным вымыслом.

Согласно версии Миколайчика, президент сказал ему об отрицательном отношении американского правительства к решению территориальных вопросов до окончания войны; Сталин и Черчилль договорились относительно линии Керзона без его участия; он, президент, ясно дал понять свое неудовольствие по этому поводу и что придет время, и он поможет Польше сохранить Львов, Дрогобыч и Тернополь, а также получить Восточную Пруссию, в том числе Кенигсберг, и Силезию.

Гарриман ответил Миколайчику, что, по его разумению, президент в Тегеране не соглашался на границу по линии Керзона и ясно дал понять, что не намерен занимать никакой позиции по вопросу о границах, ни конфиденциально, ни публично.

Черчилль в Москве: вступление Советского Союза в войну на Тихом океане

В большинстве европейских вопросов, как военных, так и политических, Черчилль и его советники перехватили инициативу у русских, взяв на себя все трудности с решениями споров. Гарриман был наблюдателем и доверенным лицом и поддерживал связь с президентом, который хотел знать все, что говорится и делается, не из официальных отчетов. Но в вопросах, связанных с войной против Японии и будущим Тихого океана, Черчилль отступил, передав ведущую роль американцам – Гарриману и генералу Дину.

Соглашение между тремя союзниками по стратегическим планам и программам было абсолютно необходимо, если они хотели иметь преимущество скоординированного наступления на общего врага. События заставляли торопиться. Только в Китае японцы еще продвигались, впрочем, против плохо вооруженных, полуголодных, слабо управляемых беспорядочных отрядов. В Бирме, сражаясь с тем же упорством, они могли лишь удерживать свои позиции. Большая часть японского торгового флота покоилась на дне Тихого океана. Японским воздушным силам и флоту был нанесен сокрушительный удар; следующая крупная операция могла с ними покончить. Линии связи с базами и источники поставок продовольствия в южной части Тихого океана подвергались непрекращающимся разрушительным атакам.

Переговоры в Москве могли продолжаться при условии, если будут обговорены надвигающиеся крупные операции. В порядке подготовки к высадке десанта на Лейте начались воздушные налеты на аэродромы между Филиппинами и Японией; туда направлялась крупная экспедиция Макартура; как только это было выполнено, планы потребовали ускоренного наступления на Лусон и другие островные позиции. Необходимо было также провести операции на китайском побережье, блокады и воздушные бомбардировки, а возможно, и бросок на Формозу. Если все эти акции окажутся успешными, к концу 1944 года японские войска, рассеянные по всему Тихому океану – в Бирме, Таиланде, на Малайском полуострове и в голландской Вест-Индии, – окажутся изолированными и уязвимыми. Американцы получат воздушные базы в непосредственной близости к основным островам японцев, и те окажутся под ударами мощной и становящейся все сильнее бомбардировочной авиации. Затем, после разгрома Германии, крупные американские и британские части, сражающиеся в Европе, – наземные, воздушные и морские – можно будет бросить против Японии, чтобы завершить ее разгром.

И это было или, по крайней мере, должно было быть видно американским и британским стратегам в ходе дискуссий в Москве. Но это было видно не из спокойного, последовательного изучения обстановки, а по ежедневным страданиям и опасностям войны: по мучительным высадкам на берег и прорывам в горах сквозь огонь и пламя, по торпедам, врезающимся в борта блокирующих кораблей, по самолетам, разбивающимся о гималайские вершины или попадающим под огонь японских зенитных орудий. Исход был предопределен, но именно японцам предстояло решить, насколько жестоки будут предстоящие испытания и как долго они продлятся.

Как предвидели американские и английские начальники штабов, еще предстояло справиться с очень крупными японскими силами. расположенными на их основных островах, в Китае и Маньчжурии. Для предстоящих последних, страшных наземных битв потребуется участие огромной Красной армии. Поэтому американское правительство по-прежнему было заинтересовано в открытии второго и третьего фронта на Азиатском материке американскими и китайскими войсками, так же как русские ждали этого в Европе. Британцы так же сильно, как и американцы, желали, чтобы русские вступили в войну на Тихом океане, и на том же простом основании.

Делясь своими намерениями с президентом, 4 октября Черчилль сказал: «Мы хотим выяснить, сколько времени понадобится после падения Германии великой русской армии для того, чтобы подготовиться к борьбе против Японии на границах Маньчжурии, и узнать от них проблемы этой кампании…»

Американцы ждали сигнала Сталина, чтобы начать переговоры с советскими начальниками штабов об участии России в войне на Тихом океане. Предполагалось, что они будут происходить, по крайней мере вначале, только между американцами и русскими. Но тут приехал Черчилль в сопровождении своих старших военных советников. Американская военная миссия в Москве и Гарриман, впервые узнав об этом, пришли в замешательство. Их беспокоило, как бы инициатива премьер-министра не задержала и не усложнила подробные обсуждения необходимых планов. Но причин для волнения не было. Черчилль с готовностью согласился, чтобы с одобрения президента Гарриман и Дин участвовали во всех его переговорах по Дальнему Востоку и чтобы первостепенной целью было получить ответы Сталина на вопросы и предложения, представленные Объединенным комитетом начальников штабов Соединенных Штатов.

Гарриман поспешил сообщить президенту о надеждах на предстоящую встречу, в ходе которой может быть получена информация огромной важности, которая поможет, а не повредит последующим переговорам Дина. Более того, он выразил уверенность в дипломатическом таланте Черчилля, который ясно даст понять Сталину: вся тяжесть войны на Тихом океане ляжет на американцев, за планирование операций отвечают американцы, так что последующие переговоры будут советско-американскими, а не трехсторонними. Британцев же будут лишь держать в курсе дела. Президент одобрил желание Гарримана подчеркнуть ведущую роль американцев в проведении кампании на Тихом океане. Но он предоставил Черчиллю свободу действий в получении информации о планах Советского Союза, позволив поделиться со Сталиным стратегическими планами действий на Тихом океане, подчеркнув роль британцев в этой кампании. Гарриману и Дину предстояло придумать, как связать эти штабные переговоры с задачей Черчилля. Это оказалось нетрудно.

14 октября в ходе обзора военной ситуации и проектов, европейская часть которых была уже решена, появился шанс осуществить это. Генерал Брук вместе с Черчиллем рассказали, что делается и планируется делать в отношении Бирмы, Китая и Юго-Восточной Азии и на что будут направлены усилия британцев на Дальнем Востоке.

Затем генерал Дин дал оценку боевых действий на Тихом океане и осветил дальнейшие цели, закончив вторжением в Японию. Эта часть его изложения заканчивалась заявлением: «Самым важным фактором в развитии всеобщей стратегической ситуации будет роль, которую предстоит сыграть Советскому Союзу. При планировании рассматривались все возможные линии приближения к Японии с востока, юга и запада. Однако… эти планы могут быть выбраны и эффективно применены, если будут тесно увязаны с операциями против Японии с востока».

Сталин спросил, как американские военные власти предполагают использовать советские вооруженные силы? Дин объяснил планы, переданные ему Объединенным комитетом начальников штабов. Подводя итоги, он передал пожелание Объединенного комитета, чтобы русские как можно скорее и всеми доступными силами вступили в войну на Тихом океане, а потому настало время срочно начать готовиться к совместным операциям. Он перечислил задачи, которые, он надеялся, советские войска выполнят:

1. Обеспечить безопасность Владивостока и Транссибирской железнодорожной магистрали.

2. Провести совместно с американскими воздушными силами атаку на Японию с территорий Приморья и Камчатки.

3. Перерезать движение по морю и по воздуху между Японией и Азиатским материком.

4. Во взаимодействии с американскими морскими силами обеспечить путь поставки продовольствия через Тихий океан к Приморью, что подразумевало оккупацию Советским Союзом Южного Сахалина.

5. Разгромить японские наземные и воздушные силы в Маньчжурии. Это последнее должно быть главной и конечной целью советских войск.

На следующий день (15 октября) советские власти дали ответ. Он был полным и открывал перспективу широкой интервенции. Осветив пять возможных путей на юг для наземных войск Красной армии, генерал Антонов представил оценку японских сил, с которыми предстоит встретиться. Предвидя большую переброску войск из Японии и Китая, он предположил, что японцы смогут (или смогли бы) собрать в Маньчжурии около сорока, а может быть, и пятидесяти хорошо обученных дивизий.

Можно заметить, что это была гораздо более высокая оценка, чем давали американцы и британцы. Когда русские вошли в Маньчжурию, они встретились с силами по крайней мере вдвое меньшими.

Фактически в октябре Квантунская армия была обескровлена в боях за Филиппины и Формозу и наступлением в Китае. Позже она была пополнена, но так и не стала такой сильной, как предсказывал Антонов.

Чтобы сразиться с подобным войском, продолжал Антонов, численность сил Красной армии на Дальнем Востоке пришлось бы удвоить – с тридцати дивизий до шестидесяти.

Однако Антонов подсчитал, что русские дивизии насчитывают 10 000 человек, тогда как японские дивизии в Маньчжурии, по его оценкам, насчитывают 18 000 человек.

Усиление Красной армии на Дальнем Востоке должно было быть осуществлено переброской войск с запада. Предстояло также значительно увеличить советские авиационные силы на Дальнем Востоке. Договорились, что многочисленные американские бомбардировщики будут действовать вместе с русскими с советских баз.

На выполнение этих и связанных с ними задач, оценил Антонов, потребуется примерно три месяца после разгрома Германии. По этому вопросу Сталин заметил, что он верит: «…все необходимые поставки могут быть осуществлены за три месяца для того, чтобы обеспечить советские войска во время операции в течение полутора-двух месяцев. Этого было бы достаточно, чтобы нанести Японии смертельный удар». Когда Гарриман подтвердил готовность американского правительства в ближайшее время начать дополнительные поставки для увеличенного состава советских войск на Дальнем Востоке, не прерывая поставок для войны в Европе, Сталин повторил, что Советский Союз будет готов начать действия против Японии примерно через три месяца после падения Германии. «Через три месяца – да. Когда накопим запасы, через несколько месяцев».

Гарриман, согласно указанию, повторил предложение американцев передать советским воздушным силам четырехмоторные бомбардировщики и обучить их экипажи. Сталин заметил, что переброска этих самолетов вызовет большие проблемы, поэтому он не может настаивать на этом, однако, если передача состоится и при этом возникнут определенные трудности, он хотел бы столкнуться с ними сейчас, а не позже и как можно скорее приступить к обучению экипажей в России. Он снова подтвердил, что американские бомбардировщики будут базироваться на Камчатке и в Приморье.

Было оговорено, что американцам и русским следует все обсудить подробнее. Для этого они снова встретились 17 октября и более четко очертили круг задач, стоящих перед Советским Союзом. Сталин подготовил список поставок, которые советское правительство потребовало от Соединенных Штатов в связи с вступлением в войну с Японией. Русским предстояло образовать резервный фонд, который обеспечил бы проведение кампании даже при закрытии Владивостокского порта. К объему поставок, предусмотренных ранее, Сталин потребовал еще миллион тонн грузов.

Он обрисовал планы предполагаемых крупных наземных операций, поинтересовавшись у Гарримана, планирует ли Объединенный комитет начальников штабов совместные наземные операции. Гарриман ответил, что не думает, чтобы в Маньчжурской операции предусматривалось участие только советских войск. Тогда Сталин сказал:

«Если мы всерьез думаем о том, чтобы разгромить японцев, нельзя ограничиваться только Маньчжурским регионом. Чтобы достичь реальных результатов, мы должны развивать обходы с флангов – нанести удары по Калгану и Пекину. Только наступление в Маньчжурии не принесет ощутимых результатов. Я не считаю, что основные действия будут только в Маньчжурии. Они будут и на юге, куда, по-видимому, начнут отступать из Китая японские войска. Наша задача заключается в том, чтобы не дать японцам отступить из Китая в Маньчжурию. Мы не должны позволить японским войскам из Китая соединиться с японцами в Маньчжурии. Это мои соображения. Со всеми остальными действиями, намеченными генералом Дином, я согласен».

Позже Сталин согласился с решением американцев воздержаться от операции в Китае, за исключением высадки на побережье для захвата аэродромов. «Американцы изолируют японские гарнизоны на южных островах, а русские изолируют наземные силы в Китае», – сказал он. Он согласился, что это правильный план, но привести его в исполнение будет сложно. Попутно он отметил американский план вторжения в Японию как «грандиозное предприятие».

Что касается морских и десантных операций в Приморье, он принял предложения Объединенного комитета начальников штабов и подробно изложил, чего бы хотел от американцев. «Все морские позиции, – заметил он, – надо укрепить, а затем все северные корейские порты должны быть заняты советскими наземными и воздушными силами». Он также высказал пожелание, чтобы в Японском море стояли американские корабли.

Генерал Дин заметил: «По тому, как маршал Сталин вкратце обрисовал свои операции, оба плана были согласованы».

Забегая вперед, скажем, что Объединенный комитет начальников штабов с энтузиазмом отнесся к программе Советского Союза. Широкое распространение Красной армии к югу не вызвало тревоги. Русские отказались использовать крупные американские наземные силы в Китае и Маньчжурии и питали мало надежд на китайские войска. Американские планы, особенно воздушные и морские, были пересмотрены в соответствии с совместными намерениями. Было приказано позаботиться, чтобы Советский Союз получил все, что нужно, для участия в войне на Тихом океане. Все, о чем он просил, было предусмотрено графиком поставок и постепенно посылалось, за исключением выполнения нескольких специальных пунктов, таких, как, например, госпитальные корабли, буксирные суда и некоторые типы самолетов. Дополнительные поставки, необходимые для всех театров военных действий. транспортировались через Сибирь. При этом советское правительство, с целью экономии, отказалось от некоторых поставок.

Удовлетворение американского правительства таким прогрессом и подготовкой вступления Советского Союза в войну на Тихом океане не было омрачено прозрачным намеком Сталина, что советское правительство ожидает за это вознаграждение.

Когда 15 октября Сталин выразил уверенность в том, что Советский Союз вступит в войну через три месяца после падения Германии, он продолжил, что, однако, есть «…еще некоторые политические аспекты, которые придется принять во внимание. Русские должны знать, за что они сражаются. У них к Японии свои счеты».

Так Сталин впервые ясно дал понять, что, прежде чем вступить в войну, он должен точно знать, что получит Советский Союз после разгрома Японии. Напомним, большая часть его пожеланий была в общих чертах изложена Рузвельту в Тегеране. Но теперь Сталин позволил себе предположить, что Советский Союз вступит в войну против Японии точно так же, как Соединенные Штаты вступили в войну против Германии, оставив улаживание национальных претензий на послевоенное время. Ни Идеи, заменяющий заболевшего Черчилля. ни Гарриман, у которого на этот счет не было никаких указаний, не сделали немедленных комментариев к заявлению Сталина.

Идеи обратил на это внимание Черчилля. Но премьер-министр оставил намек Сталина без внимания, сочтя, вероятно, этот вопрос входящим в сферу крупных американских интересов. Гарриман доложил новость президенту, а Дин, предположительно, Объединенному комитету начальников штабов. Однако никто из них не отреагировал на эти сообщения и не возразил против попыток Советского Союза заручиться гарантией признания его требований в Европе. Из доступных нам источников нельзя понять, почему это произошло. Возможно, узнав планы будущих наземных операций советских войск, все пришли к мнению, что следует заключить с Советским Союзом соглашение о его претензиях до начала наступления советских войск. Они окружат Маньчжурию и вторгнутся в нее. Они продолжат наступление на Калган и Пекин в Северном Китае, а возможно, двинутся и дальше, туда, где будут сосредоточены японские войска. Они могут захватить города и порты Северной Кореи, наступая по суше и по морю. В результате этих наступлений они могут оказаться недалеко от районов, контролируемых китайскими коммунистами. В наши планы не входило предупреждать или ограничивать распространение советских войск на север. В таком случае, разве можно было поручиться, что Советский Союз не воспользуется присутствием собственной армии, чтобы навязать Китаю свои условия?

В то время предвидение, какой может стать расстановка военных сил после окончания войны с Японией, заставило президента поступить так, как он поступил, то есть договориться со Сталиным о вознаграждении. Это могло рассматриваться или как дань, которую советское правительство может получить и получит любым путем. или как справедливое наказание Японии (за агрессию) и Китая (за слабость) и справедливая награда для Советского Союза.

Черчиллю представился лучший, чем когда-либо прежде, шанс постоянно и свободно беседовать со Сталиным, и он сполна воспользовался им. Они обсуждали вопросы, представляющие взаимный интерес, в присутствии членов штаба и коллег. Но часто они обедали наедине, встречались в тесной компании в любое время дня и вечера, а однажды, 17 октября, просидели вдвоем за бутылкой вина до четырех часов утра.

Обстановка встреч была согрета хорошим настроением – открытым выражением добрых чувств Черчиллем и восхищенными или дразнящими взглядами Сталина. А когда за ужином, поданном в антракте балета в Большом театре, кто-то, произнеся тост за «Большую тройку», шутливо назвал их Святой Троицей, Сталин пошутил: «Черчилль, должно быть, Святой Дух, потому что он много летает». В их деловой разговор то и дело просачивались замечания и воспоминания, возможные только в разговоре собеседников, небезразличных друг другу как люди, а не только как официальные лица. Так, например, в доверительной беседе в ранние утренние часы Сталин долго рассказывал о своей сибирской ссылке.

Черчилль позднее вспоминал об этом так: «Несомненно, в нашем узком кругу мы говорили с такой легкостью, свободой и сердечностью, которые так и не были достигнуты в отношениях между нашими двумя странами. Сталин несколько раз выражал мне свое уважение, которое, я уверен, было искренним. Но я еще больше убедился, что он отнюдь не одинок. Как я сказал своим коллегам дома, „за спиной у него стоит большая сила“».

Вероятно, так оно и было. Поэтому Сталин на этот раз имел причину быть веселым, даже торжествующим. Советские войска получили подавляющее преимущество на всем Восточном фронте в Европе, какое бы направление они ни избрали.

Все три союзника сочли, что визит Черчилля в Москву оказался очень полезным и что напряженность многих политических ситуаций в Европе – фактических и предполагаемых – пошла на убыль. Уменьшилась и опасность разногласий.

Но еще более ценной, чем эти скороспелые компромиссы, была признана согласованная стратегия продолжения войны, как в Европе, так и на Тихом океане. Британцы и американцы были уверены, что немцам не удастся усилить свое сопротивление на западе. перебросив войска с востока. Русские также были уверены в прочности позиций своих войск на Восточном фронте. Американцы и британцы могли рассчитывать на ослабление японских войск в Азии под напором советских войск, а в случае необходимости и на их помощь во время вторжения в Японию. Русские были совершенно уверены, что до того, как им придется это сделать, японцы потеряют силу, необходимую для того, чтобы выдержать длительную борьбу. Они ясно изложили свои планы операций в Маньчжурии и не встретили никаких возражений; и они потребовали огромных поставок оружия и продовольствия для использования на Дальнем Востоке и твердых гарантий выполнения этих поставок.

Но Черчилль и Сталин как в своих публичных заявлениях, так и в частных письмах в необыкновенно теплых словах выражали чувство удовлетворения.

Поэтому Черчилль, покинув Москву 20 октября, написал Сталину: «Идеи и я уехали из Советского Союза ободренными и укрепленными дискуссиями с вами, маршал Сталин, и с Вашими коллегами. Незабываемая встреча в Москве показала, что нет вопроса, по которому мы не могли бы договориться, собравшись вместе для откровенной и дружеской беседы».

Неделю спустя в палате общин он сказал: «Я очень рад сообщить палате, что наши отношения с Советской Россией никогда не были более близкими, дружескими и сердечными, чем сейчас. Никогда раньше нам не удавалось достичь такой дружеской откровенности в обсуждении самых деликатных и зачастую потенциально неприятных вопросов…»

Как отличается это суждение от его мыслей весной по поводу второго фронта и от того, что ему вскоре предстоит! Прилежный протоколист вряд ли может избежать любопытного вывода, что точка зрения Черчилля на Россию была более изменчивой, чем Рузвельта, и зависела от свойства его натуры идти в ногу со временем и обстановкой.

Сталин говорил, обращаясь к Рузвельту: «Со своей стороны могу сказать, что наши беседы были в высшей степени полезны для взаимного выяснения точек зрения… Во время этих бесед мы поняли, что можем без больших трудностей согласовать нашу политику по всем стоящим перед нами вопросам, и если мы пока не в состоянии немедленно найти необходимое решение той или этой задачи, как, например, по польскому вопросу, то тем не менее и здесь открываются более благоприятные перспективы…»

Обращаясь к своему народу 6 ноября, он сказал в основном то же самое: «Недавние переговоры в Москве с мистером Черчиллем, главой британского правительства, и мистером Иденом, британским министром иностранных дел, следует рассматривать как яркий признак консолидации фронта Объединенных Наций, тем более что переговоры прошли в дружеской атмосфере и в духе полного взаимопонимания».

Рузвельт благожелательно отнесся к ходу и результатам переговоров, даже если и не был всем доволен. Его тревога, что Черчилль и Сталин могут, обойдя его, принять решения, которые ему не понравятся, оказалась беспочвенной. К желанию президента не втягиваться в урегулирование вопросов, способных повредить его перспективам на выборах, до которых теперь оставалось всего несколько недель, отнеслись с должным вниманием. Но важнее в его глазах был прогресс в совместном наступлении с востока и с запада против Германии и уверенность, что Советский Союз бросит свои огромные силы в борьбу против Японии спустя три месяца после разгрома Германии.

Какими бы ни были их сокровенные мысли и страхи, похоже, никто из троих не предвидел, сколь коротким окажется их удовлетворение. Некоторые из расплывчатых политических соглашений. предложенных в Москве, оказались столь разочаровывающими, что 8 января Черчилль в послании Рузвельту об их совместных планах встречи со Сталиным, которая в конце концов должна была состояться, писал: «Каковы Ваши соображения относительно длительности нашего пребывания в Ялте? Это может быть поистине судьбоносная конференция, происходящая в тот момент, когда великие союзники очень разобщены и перед нами простирается тень будущей войны. В настоящее время я думаю, что конец этой войны может оказаться более разочаровывающим, чем последней».

Но прежде, чем рассказать о событиях, внушивших это дурное предчувствие, следует упомянуть о появлении Франции как еще одной страны, с которой надо считаться в попытках разделить мир после войны.

Дальнейшее признание Франции

По возвращении из Москвы Черчилль узнал о решении американского правительства признать французский Комитет национального освобождения временным правительством Франции. Он долго пытался убедить президента совершить этот шаг, перечислив, почему считает, что комитет во многих отношениях показал себя квалифицированным и приемлемым правительством. Оно успешно сотрудничало с Верховным союзным военным штабом. Под его руководством в провинциях и городах освобожденных регионов Франции была восстановлена свободная и организованная жизнь гражданского населения. Де Голль принял в свою исполнительную организацию новых членов из групп сопротивления и политических партий внутри Франции, в том числе и коммунистов. Одновременно были оглашены твердые планы расширить Консультативную ассамблею, перед которой отчитывался комитет, включив в нее членов из самой Франции; созвать ее в Париже в ноябре; усилить ее власть над исполнительной и подготовить путь к свободным национальным выборам в ближайшее время. Французский народ горячо одобрил лидерство Национального комитета.

Перечислив эти веские причины, 14 октября из Москвы Черчилль намекнул Рузвельту, «…что мы теперь можем спокойно признать администрацию генерала де Голля временным правительством Франции».

Рузвельт по-прежнему колебался, сказав Черчиллю о своем желании подождать, пока французы создадут реальную внутреннюю зону, а Консультативная ассамблея станет более представительной. «Мне следует, – сказал он, – признать эффективное исполнение всех этих актов».

В напечатанном виде это высказывание датируется 20 октября, но, может быть, было произнесено днем-двумя раньше.

Через несколько часов после того, как Черчилль получил этот ответ Рузвельта, в Объединенный комитет начальников штабов поступило послание Эйзенхауэра, в котором тот сообщал, что достиг соглашения с французским комитетом о формировании внутренней зоны под контролем французов, о чем будет сообщено 23-го. Рузвельт тотчас же отправил секретное и личное сообщение Сталину, в котором говорил, что ожидал, что французы, в соответствии с соглашением, в самом ближайшем будущем создадут внутреннюю зону; когда это произойдет, он считает, что настанет время для признания французских властей в качестве временного правительства Франции. «Я сообщаю Вам, – заканчивалось послание, – о наших намерениях по этому вопросу заранее на тот случай, если Вы пожелаете предпринять какое-либо аналогичное действие, когда будет создана внутренняя зона, которая будет находиться под управлением французской администрации».

Это сообщение было передано Джорджем Кеннаном, руководившим работой посольства во время пребывания Гарримана в Вашингтоне, в письме Молотову, датированном 21 октября. Черчилль в это время находился на пути из Москвы в Лондон через Каир.

Не ожидая ответа Сталина, Государственный департамент, в отсутствие в Вашингтоне президента, начал действовать. Он отправил срочное сообщение Молотову и британскому министерству иностранных дел, информируя их о решении президента признать временное правительство Франции одновременно с сообщением французов о создании внутренней зоны, ожидаемом 23 октября. Британское министерство иностранных дел тотчас же известило де Голля, что сделает то же самое. Особыми усилиями дипломатических сотрудников сообщения трех правительств были отправлены одновременно. Причины поведения американцев были скорее случайными, нежели намеренными, но неудивительно, что Черчилль был потрясен, и на короткий момент у него создалось впечатление, будто американцы или небрежны, или резки по отношению к нему и русским. В мемуарах он приводит текст сообщения, которое отправил Рузвельту, узнав о решении американцев. Начиналось оно так: «Я, естественно, был удивлен резким тоном Государственного департамента, а по прибытии сюда [в Лондон] обнаруживаю, что сообщение будет отправлено завтра [23-го]. Мы, разумеется, одновременно предпримем подобные шаги. Полагаю, русские будут оскорблены…»

Очевидно, он не знал о предварительном сообщении, которое Рузвельт послал Сталину.

Все три союзника тотчас же аккредитовали своих послов в Париже. Официальное признание Франции полноправным членом военной коалиции явилось большим шагом вперед, и это вселяло оптимизм. Но вскоре станет ясно, что французы имеют собственные представления по самым сложным европейским вопросам, особенно по Германии, и разработать общую политику будет сложнее. Франция была спасена для Запада. Но ее бесстрастные претензии и суждения будут иногда расстраивать попытки Соединенных Штатов и Великобритании предъявлять собственные претензии, когда будут осложняться отношения с Советским Союзом.

Де Голль, не теряя времени, потребовал своего участия и минимального риска во всех решениях, касающихся военного урегулирования и послевоенных соглашений. Новое временное правительство убедило изменить соглашение, заключенное в Думбартон-Окс, о месте в Совете Безопасности Организации Объединенных Наций, но, похоже, не спешило закреплять свое право на эту роль. Напротив, оно настаивало на своей прежней просьбе предоставить ему членство на равных правах в Европейской консультативной комиссии, работающей над условиями, касающимися Германии. Советское правительство первым предложило удовлетворить эту просьбу. Остальные согласились, хотя и не без опасений, поскольку предполагалось, что новый член почти наверняка пожелает пересмотреть всю предыдущую работу комиссии. Договорились, что каждый пришлет приглашение на день перемирия, 11 ноября. Это было сделано, и вскоре французский член начал принимать участие в обсуждениях, проводимых комиссией.

Но затем, как еще будет сказано, французское временное правительство пожелало получить отдельную зону оккупации в Германии. Чтобы прежде всего завладеть большей частью линии Западного фронта, а затем иметь возможность получить достаточную зону оккупации в Германии, де Голль вновь потребовал оснащения еще восьми дивизий, набранных во Франции. Черчилль сказал ему (во время приятного визита в Париж на церемонию по поводу дня перемирия), что британское правительство будет содействовать оккупации Францией той территории Германии, которую она сама сможет занять. Информируя об этом Рузвельта в послании от 15 ноября, он объяснил: «Надо всегда понимать, что в течение пяти лет основная задача французской армии – держать в подчинении Германию».

Объединенный комитет начальников штабов был готов при первой же представившейся возможности выделить средства для перевооружения французов. Но президент сомневался, имеет ли он на это право. Из его ответа Черчиллю (от 18 ноября) видно, что теперь он не видит необходимости держать американские войска в Европе из дипломатических соображений: «Я, разумеется, симпатизирую точке зрения французов и надеюсь, что нам удастся помочь им взять на себя ответственность после войны. Вам, конечно, понятно, что после падения Германии я должен как можно скорее, по мере транспортных возможностей, вернуть американские войска домой».

Это встревожило Черчилля. Если, сказал он в ответе на это послание, после падения Германии американские войска быстро вернутся домой и «…если французы не будут иметь ни оснащенной послевоенной армии, ни времени, чтобы сформировать ее и приобрести боевой опыт, как они смогут держать в подчинении Восточную Германию за русской линией оккупации? Мы, конечно, не сможем выполнить эту задачу без Вашей помощи и без помощи французов. Поэтому все быстро распадется, как в прошлый раз».

Ответ президента от 26-го числа не слишком обнадеживал: в нем говорилось, что оснащение для французских оккупационных войск можно получить от разоружения разгромленной немецкой армии: и, в любом случае, он не имеет права оснащать «какую-либо послевоенную иностранную армию» без согласия конгресса, а перспективы получения разрешения от него не так уж велики.

Де Голль, похоже, получил реальную основу для дружбы с Черчиллем и британским правительством. В повседневной жизни, как гражданской, так и военной, его администрация хорошо ладила с генералом Эйзенхауэром и высшим командованием союзных войск. Его первые контакты с новым американским послом Каффери были весьма дружелюбными. Похоже, американское правительство уже не так осторожно относились к участию французов в руководящих органах сил союзников.

Но де Голль стремился постепенно приобрести влияние, прочное положение и силу, и его не удовлетворяла зависимость от доброй воли американцев. Он делал все возможное, чтобы наладить прочные, доверительные отношения с советским правительством. Можно назвать по крайней мере две причины, которые, как он надеялся, оправдают более близкие отношения с Москвой. Французские коммунисты были сильной политической партией, и он. чтобы укрепить свои позиции и ситуацию во Франции, изо всех сил старался поладить с ними, особенно с Торезом, которого считал «лучшим из них». Это могло придать ему вес в общении с британским и американским правительствами.

Вскоре после теплой встречи с Черчиллем в Париже де Голль. не поставив в известность ни американское, ни британское правительства, сообщил Сталину о своем желании приехать в Москву для установления контакта с руководителями советского правительства. Встреча была назначена на конец ноября. Сталин немедленно проинформировал об этом Черчилля, заметив, что цель визита ему неизвестна. 25 ноября Черчилль положительно отозвался о предстоящем визите де Голля, выразив надежду на дружеское обсуждение ими всех вопросов. Сославшись на прессу, распространившую разговоры о западном блоке, он выразил надежду, что договор о союзе и тесное сотрудничество с Соединенными Штатами будут оплотом глобальной организации, призванной обеспечивать и поддерживать мир на измученной планете. Лишь только после создания любой такой международной организации и в порядке подчинения ей могли бы быть созданы в целях более тесной дружбы европейские объединения.

Де Голлю, прибывшему в Москву 2 декабря, были оказаны все почести, полагающиеся главе государства. В тот день, вероятно перед первой встречей с де Голлем, Сталин отправил одинаковые послания Черчиллю и Рузвельту с предположением, что де Голль пожелает обсудить два основных вопроса:

1. Заключение франко-советского пакта о взаимопомощи, подобного англо-советскому пакту. По этому поводу Сталин заметил: «Вряд ли мы сможем возражать, но я бы хотел знать вашу точку зрения по данному вопросу».

2. Возможное расширение восточной границы Франции до левого берега Рейна. По этому пункту Сталин тоже сделал комментарии, подчеркнув, что подобное действие может идти вразрез с планом формирования Рейнско-Вестфальской зоны международного контроля, который сейчас обсуждается. По этому пункту он тоже попросил американских и британских друзей высказать свое мнение.

Вскоре после первой беседы с де Голлем Сталин известил Черчилля и Рузвельта, что де Голль поднял эти вопросы, и изложил свои ответы. Он подчеркнул необходимость тщательно изучить положения франко-советского пакта и обратить внимание на вопрос ратификации этого пакта во Франции. Что же касается расширения границ Франции до Рейна, Сталин заявил, что ввиду сложности этого вопроса не может решать его без ведома и согласия всех основных союзников. Отчет об этой беседе, который передал Бидо, французский министр иностранных дел, сопровождавший де Голля, Гарриману и британскому поверенному в делах в Москве, отличается от доклада Сталина и дополняет его. Бидо сказал, что во время этой первой встречи Сталин предложил военный альянс с Францией, объяснив, что имеет в виду взаимную защиту от возможной немецкой военной агрессии в будущем. Де Голль согласился с ним. Далее Бидо писал, что позже французская делегация представила на обсуждение предварительный вариант договора, подобный англо-советскому договору, но не идентичный ему. Бидо объяснил, что этот договор будет вписываться в общую схему международной организации безопасности.

Чья бы версия этой беседы, Сталина или Бидо, ни была верна, необходимо отметить поразительную разницу в тоне и политике Сталина по отношению к де Голлю сравнительно с теми, что были в Тегеране год назад. Прежняя насмешка над лидерством де Голля, якобы не представлявшего реальную Францию, теперь сменилась полной благожелательностью. Мнение, что Франция должна долго и тяжело расплачиваться за сдачу немцам, смягчилось. Идея отнять у Франции многие колонии потонула в молчании.

Черчилль 5 декабря первым отреагировал на послание Сталина. Он информировал советского маршала, что британское правительство не возражает против франко-советского пакта, подобного англо-советскому, напротив, считает его желательным и рассматривает в качестве дополнительного звена между тремя союзниками. Он также сказал, что британское правительство считает правильным, чтобы союзники заключили между собой трехсторонний договор, который включил бы в себя существующий англо-советский договор с какими-нибудь улучшениями. Таким путем обязательства каждого из союзников стали бы тождественными и скоординированными. Решение вопроса о перенесении восточной границы Франции на левый берег Рейна или о создании Рейнско-Вестфальской зоны международного контроля с другими альтернативами следовало бы отложить до мирной конференции, тем самым дав шанс для обсуждения между ними самими, Рузвельтом и Сталиным. Он также добавил, что. по мнению британского правительства, было бы целесообразно поручить Европейской консультативной комиссии, членом которой является Франция, рассмотреть вопрос об участии Франции во встрече союзников, не связывая каким-либо образом глав правительств.

Рузвельт, прежде чем ответить на послание Сталина, проконсультировался с Черчиллем, поэтому его ответ совпал с ответом премьер-министра. Пересказав Черчиллю ответ, который он дал Сталину, президент, отметив свое несогласие с преимуществами трехстороннего договора, выразил опасение относительно влияния, которое тот может оказать на образование международной организации безопасности. Однако он понимает, что это предмет первоочередной заботы для стран, которых это касается.

В тот же день, 6 декабря, Гарриман имел долгий и откровенный разговор с де Голлем. Ни Сталин в своих посланиях Рузвельту и Черчиллю, ни Бидо в беседе с Гарриманом не определили, какую цель преследует советское правительство. За идеей действенного военного пакта скрывалось соглашение, обеспечивающее обоим участникам быстрый доступ в Германию: Франции с помощью контроля над рейнскими землями, Советскому Союзу с помощью контроля над Польшей. Де Голль признался, что надеялся, уступив желанию Советского Союза передать Польше всю территорию к востоку от Одера, получить согласие Сталина сделать Рейн восточной границей Германии и на осуществление плана подчинить Рур международному контролю. Он подтвердил, что у Сталина есть резервный вариант решения по этим притязаниям Франции.

Затем он рассказал Гарриману о просьбе Сталина направить представителя в польское правительство в Люблине, что явилось новым условием возможной сделки. Де Голль был не уверен в правильности ответа, который он дал на это предложение. Гарриман внушал ему, как сильно встревожатся американское и британское правительства, если он признает люблинскую группу.

Когда тем же вечером Гарриман снова увиделся с ним на приеме, де Голль сообщил ему о дополнительном разговоре со Сталиным, в котором он дал понять, что хочет подождать, пока не уладятся разногласия между различными польскими фракциями. Но в любом случае он не сделает этого шага, не посоветовавшись сначала с американским и британским правительствами.

Де Голль сказал о своих опасениях относительно намерения советского правительства не только распространить свое влияние в Восточной Европе, но и включить некоторые соседние государства в состав Советского Союза. Он предупредил, что это встретит сопротивление и что, хотя советское правительство будет успешно навязывать свою волю некоторым или всем этим странам, в них еще надолго сохранится политическая неуверенность и нестабильность. Потом, снова вернувшись к Франции, он посетовал, что коммунистическая партия в его стране получает приказы из Москвы, и он полагает, если она и откажется от своих революционных целей, то под прикрытием отстаивания радикальных социальных программ продолжит сеять смуту. Однако он был удовлетворен тем, что советское правительство использует французскую партию как средство продвижения собственной политики, а не для превращения Франции в коммунистическую страну.

Пребывая во власти дурного предчувствия в отношении намерений Советского Союза, де Голль по-прежнему хотел заключить альянс с ним. Сталин, вероятно под влиянием ответа, который дал ему Черчилль, предложил альтернативу трехстороннего пакта, включая Великобританию. Это, возразил де Голль, было бы преждевременно, потому что британскому и французскому правительствам надо еще обсудить слишком много вопросов. Сталин не настаивал. Но он и Молотов изо всех сил старались заставить де Голля уступить в отношении Польши, игнорировать польское правительство в Лондоне и согласиться, в связи с франко-советским пактом, назначить в люблинский комитет официального представителя.

На обеде, данном Сталиным в Кремле 9 декабря в честь французов, Гарриман заметил хорошее настроение Сталина и натянутость и мрачность де Голля. Сталин решил развеселить его с помощью вина и грубоватого юмора, когда позвал Булганина и сказал: «Принесите автоматы. Будем уничтожать дипломатов». Молотов снова настаивал на признании люблинского комитета. Де Голль и Бидо снова отказывались. Де Голль покинул Кремль вскоре после окончания обеда, собираясь следующим утром вылететь из Москвы с пустыми руками: не заключив договора, которого он так желал. Бидо остался для беседы с Молотовым, в то время как Сталин потчевал других гостей. Поздно ночью он послал за де Голлем и попросил его вернуться в Кремль. Когда тот появился, Сталин еще раз стал просить его поддержать люблинский комитет, подчеркнув необходимость предотвратить в будущем возможную угрозу со стороны Германии для дружественной Польши. Но де Голль твердо стоял на своем. Равносильно Сталин продолжал сохранять свою позицию в отношении восточной границы Франции. Оба предложения в конце концов провалились. В половине седьмого утра 10 декабря было подписано франко-советское соглашение.

Это скорее был просто пакт о взаимопомощи. Главная его ценность для каждой стороны заключалась в защите от возможности совершения во время или после войны сомнительной сделки с Германией, затрагивающей интересы другой стороны. Соглашение приветствовалось народами обеих стран и тем самым снискало популярность его авторам. Но общая работа не сблизила Сталина и де Голля и их коллег и не породила истинного доверия. Ни одному из них не удалось возобладать над другим, как они надеялись. Де Голль остался недоволен, поскольку не заручился поддержкой Советского Союза своих притязаний в Германии, и от советской политики у него сложилось неблагоприятное впечатление. Сталину де Голль показался тяжелым и упрямым человеком; и, если вспомнить презрительное отношение Сталина к французам, он. вероятно, счел их претензии слишком самонадеянными. Но официальное сообщение о пакте и его толкование в прессе обеих стран было отмечено дружественным удовлетворением.

Может быть, де Голль надеялся, что новый договор с Советским Союзом обеспечит ему доступ на следующую предстоящую встречу глав государств. Черчилль отнесся к этой идее благосклонно; Сталин был равнодушен, а Рузвельт протестовал.

Де Голль идентичными посланиями американскому, британскому и советскому правительствам предупредил их, что, если великие союзные державы без участия Франции примут решения, прямо или косвенно касающиеся ее, «…временное правительство Французской Республики, очевидно, может считать себя не связанным каким-либо из таких решений и, следовательно, подобные решения утрачивают силу».

Предупреждение на президента не подействовало, а Черчилль и Сталин его не уговаривали. Все трое сочли, что достаточно сложно договориться о времени, месте и программе их переговоров, а если это так трудно, зачем усугублять обстановку?

Чтобы смягчить эффект от своего категорического отказа видеть де Голля в Ялте, Рузвельт попросил Гопкинса остановиться в Париже и нанести ему визит. Американское правительство все больше склонялось к тому, чтобы удовлетворить желания французов. Постепенно политика по отношению к Франции изменялась в соответствии с рекомендациями, данными Государственным департаментом и Объединенным комитетом начальников штабов президенту незадолго до того, как он покинул эту конференцию, а именно: «…относиться к Франции, учитывая ее потенциальную силу и влияние, а не ее настоящее состояние».

Отношение Америки к Франции можно охарактеризовать следующим образом:

1. Президент в принципе одобрил требования французов по капитуляции, оккупации и контролю над Германией, предъявленные Европейской консультативной комиссии, о чем информировал советское и британское правительства.

2. Президент и Государственный департамент не реагировали на желание французов ассимилироваться на Рейнской земле если не сразу, то постепенно.

3. Объединенный комитет одобрил рекомендацию Эйзенхауэра как можно скорее вооружить восемь французских боевых дивизий.

4. Однако президент по-прежнему откладывал решение по требованию де Голля, поддержанному британцами, чтобы мы произвели поставки оружия для послевоенной армии, которое, предположительно, будет использоваться не только для оккупации Германии, но и для защиты Франции.

Пока происходили эти события, способствовавшие появлению Франции в качестве важного элемента в жизни коалиции, ситуации на Восточном фронте опасно угрожало наступление немцев в Арденнах. Об этом и о событиях на других основных театрах военных действий необходимо рассказать прежде, чем начать описание Ялтинской конференции.

Перед Ялтой: координация стратегии Восточного и Западного фронтов

Немцы помешали союзным войскам достичь своей стратегической цели – дойти до Рейна на северном, самом важном участке фронта. В Италии они также свели на нет усилия союзников в болотистой долине реки По. На обоих участках им помогали плохая погода, наводнения и холод, с каждым днем становившийся все сильнее. Немцы бросили на запад крупные резервные силы, которые им удалось сформировать в Германии, а также перебросили дивизии с востока. Уилмот, изучив военные архивы союзников и немцев, пришел к выводу, что в конце 1944 года западные союзники вступили в бой со 100 немецкими дивизиями – 76 на западном фронте и 24 в Италии. Это почти совпадает с оценкой, данной генералом Маршаллом на первом пленарном заседании в Ялте (4 февраля 1945 года): 79 немецких дивизий против 78 союзных и 27 немецких и итальянских фашистских дивизий в Италии против примерно равного числа союзных дивизий.

Уилмот также подсчитал, что в конце 1944 года Гитлер имел на всем протяжении Восточного фронта всего 133 дивизии, по сравнению с 157 дивизиями в период начала вторжения в Нормандию. Из них 58 были отрезаны или задействованы на севере или в Венгрии. Поэтому он подсчитал, что немцы на основном Центральном фронте имели всего 75 дивизий. Цифры, представленные генералом Антоновым, заместителем начальника штаба, и Сталиным на этом же заседании в Ялте, почти совпадают с этими подсчетами. Антонов доложил, что на пути к Кракову, участке крупного наступления советских войск, у немцев «около 80 дивизий», из них только четыре бронетанковых. «Мы создавали группировки так, чтобы они имели преимущество над врагом в пехоте более чем вдвое и решительное превосходство в артиллерии, танках и авиации». Сталин добавил, что на Центральном фронте у Красной армии сосредоточено 180 дивизий, 100 из которых непосредственно участвуют в наступлении. Немецкие дивизии обычно были крупнее русских, но многие из тех, что находились на востоке, были достаточно ослаблены. 14 декабря Сталин заметил Гарриману, что «у русских большое превосходство не в людях, а скорее в артиллерии и в воздухе, но использовались они там, должно быть, больше для видимости».

Эйзенхауэр потерял надежду на решительный успех до наступления зимы. Союзные командующие также были разочарованы; их тревожили признаки усиления немецких воздушных сил на западе, и они боялись, что немцы могут первыми пустить в бой свои реактивные самолеты. Считается, что в конце декабря более двух третей самолетов люфтваффе были направлены против американо-британских воздушных сил и что сосредоточение остальных боевых сил против запада было еще больше.

Продвижение советских войск на Восточном фронте, напротив, превзошло все ожидания. Крупные немецкие армии оказались в изоляции на севере и прижатыми к Балтике на западе. На юге, заняв Белград, войска Красной армии продвинулись по долине Дуная и угрожали разгромом крупным немецким силам в Венгрии. Но главное сосредоточение сил происходило на Центральном фронте у границ Польши, где завершались приготовления к откладываемому наступлению, в результате которого русские должны были попасть в Силезию, откуда открывался путь на Берлин. Именно на это и рассчитывали союзники на Западном фронте, на этот решительный удар с востока, который не позволит немцам отразить запланированное продвижение союзников к Рейну и через него.

На ранних этапах войны Советский Союз постоянно стремился к широкому сотрудничеству в боевых действиях с западными союзниками. Теперь настала очередь американских и британских военных властей, стремившихся обеспечить успешные весенние наступления на западе, просить гарантий, чтобы их советский союзник решительно продолжил свои наступления и поддержал их. Поэтому сопротивление гитлеровских войск на обоих фронтах вызвало, по крайней мере, чувство военной зависимости западных союзников от действий Советского Союза.

Командующие Западным фронтом, начиная с Эйзенхауэра, стремились узнать время и масштабы следующего наступления Советского Союза. Генерал Дин несколько раз пытался получить эту информацию. Когда он потерпел неудачу, попытался Гарриман. На пути из Вашингтона он остановился в ставке Эйзенхауэра, чтобы узнать точку зрения главнокомандующего на сотрудничество с Советским Союзом. 14 декабря он объяснил Сталину, что Эйзенхауэр хочет действовать в согласии с русскими и оказать русским войскам всю необходимую им поддержку и поэтому должен знать ситуацию на Восточном фронте. Сталин сухо заметил, что Эйзенхауэр, должно быть, хорошо ее знает, но, вероятно, хочет узнать, что собираются делать русские. Однако прежде, чем информировать его об этом, он должен посоветоваться со своим штабом. Затем он пожаловался на недавние капризы погоды и сказал, что русские ждут подходящего часа, чтобы начать обширные боевые действия и использовать свое преимущество в артиллерии и в воздухе. Он обещал примерно через неделю дать Гарриману более полный ответ. Посол подчеркнул полезность этой информации, намекая на разные методы наступления, которые может предпринять Эйзенхауэр: постепенные передвижения или внезапный удар, и в этом случае знание планов русских окажется чрезвычайно ценным при принятии важного решения. Сталин только ответил: «Его желание будет удовлетворено». Но дни проходили. Гарримана не приглашали в Кремль слушать подробное изложение планов Советского Союза, а одна встреча Дина с Антоновым мало что дала.

На той же неделе декабря немцы, несмотря на морозы и снегопады, нанесли удар в Арденнах, где на протяжении примерно семидесяти пяти миль протянулся слабо укрепленный фронт. Для этого наступления Гитлер собрал все силы, какие только рискнул снять с других участков, в том числе боеспособные, сильные бронетанковые дивизии. Он исступленно верил, что ему удастся прорваться сквозь укрепления союзников к реке Мез, а затем, повернув на север и северо-запад, дойти до порта Антверпен и отрезать пути подвоза, от которых так зависели северные союзные войска, а также раздробить их силы. Этот безрассудный и угрожающий акт в первые несколько дней встревожил союзных командующих, расстроил их планы и вынудил отказаться от других планируемых операций.

Такой поворот событий еще больше стимулировал желание знать, как скоро и с какой силой русские собираются начать наступление. Поэтому 21 декабря Эйзенхауэр попросил Объединенный комитет еще раз постараться добыть эту информацию. Он известил их, что на Западном фронте появилось несколько немецких дивизий с Восточного фронта, и, если немцы перебросят еще, это может повлиять на будущую стратегию. Он продолжил: «Если… русские решат начать главное наступление в течение этого или следующего месяца, знание этого факта было бы для меня чрезвычайно важно, чтобы привести в соответствие с ним свои планы. Можно ли что-нибудь сделать в целях подобной координации?»

Эйзенхауэр добавил, что склонен направить члена своего штаба в Москву для взаимного обмена информацией.

Два дня спустя, 23 декабря, Рузвельт отправил Сталину послание, в котором намекнул, что инициатива исходит не от Эйзенхауэра, а от него. Он сказал о своем указании Эйзенхауэру командировать в Москву вполне компетентного офицера его штаба для обсуждения со Сталиным положения дел у Эйзенхауэра на Западном фронте и вопроса о взаимодействии с Восточным фронтом и попросил Сталина быстро ответить ему «…ввиду крайней срочности». Черчилль отправил подобное же послание. Сталин ответил обоим, что будет рад принять компетентного офицера от генерала Эйзенхауэра и «устроить с ним обмен информацией».

Эйзенхауэр выбрал своего заместителя, главного маршала авиации Теддера. Группа вылетела в Москву в начале января. Плохая погода на всей трассе полета задерживала их. Эйзенхауэр начал волноваться. Черчилль вызвался попробовать лично выяснить то, что так хотелось узнать Эйзенхауэру. «Попытаться?» – спросил он. Эйзенхауэр ответил, что будет рад, если он это сделает.

Не теряя времени даром, Черчилль 6 января выслал Сталину послание, заканчивающееся словами: поскольку главнокомандующему нужно принять важное решение, он, Черчилль, был бы благодарен. если бы Сталин сказал ему, можно ли рассчитывать на главное наступление в районе Вислы или где-нибудь еще в течение января. Сталин ответил немедленно. Он повторил свои слова, сказанные Гарриману: русское командование ждет наступления хорошей погоды, чтобы воспользоваться своим преимуществом в артиллерии и в воздухе. Сейчас обстановка неблагоприятна для начала наступательных операций. «Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, в Ставке Верховного Главнокомандования решили ускорить подготовку к наступлению и, несмотря на плохую погоду, начать широкомасштабное наступление на всем Центральном фронте не позднее второй половины января».

Черчилль немедленно ответил: «Я в высшей степени благодарен вам за ваше захватывающее сообщение».

Новость о планах Советского Союза, несомненно, несколько успокоила Эйзенхауэра, но не совсем. Спустя неделю после получения желанной информации, в послании Маршаллу от 15 января, он обрисовал возможные варианты развития событий, выдающие его тревожное настроение. Если, говорил он, немцы перебросят часть своих войск из Германии и Норвегии и если наступление русских на Центральном фронте окажется слабым и неэффективным, весьма вероятна возможность, что немцам удастся сосредоточить на Западном фронте сотню дивизий и сорвать весеннее наступление союзников. Эйзенхауэр рассчитывал к тому времени иметь под своим командованием всего восемьдесят пять дивизий, в том числе и французских.

Теддер со своими генералами наконец прибыл в Москву. В тот же день, 15 января, когда Эйзенхауэр излагал свои тревожные мысли Маршаллу, Сталин подробно рассказал гостям, что предполагает предпринять Красная армия. Сталин известил их, что крупное наступление русских на Центральном фронте с использованием 150–160 дивизий фактически уже началось, пока они находились в пути, и продлится два – два с половиной месяца. Цель этого наступления – дойти до Одера, но он, конечно, не знает, удастся ли это сделать. В чем вождь был совершенно уверен, так это в том, что его войска измотают и уничтожат немцев, как это произошло в битве за Будапешт. Бои будут упорными и закончатся не раньше лета.

Когда Теддер выразил удовлетворение, Сталин сказал: чтобы ликвидировать затруднительное положение союзников на Западном фронте, подготовка этого наступления велась ускоренными темпами, и началось оно при тяжелых погодных условиях. Прощаясь, он сказал: «У нас нет договора, но мы боевые соратники. Это правильная политика здорового эгоизма: мы должны помогать друг другу в трудных ситуациях. С моей стороны было бы глупо остаться в стороне и позволить немцам уничтожить вас. Разделавшись с вами, они тотчас же взялись бы за меня. Точно так же в ваших интересах сделать все возможное, чтобы не дать немцам уничтожить меня».

Теддер попытался выяснить, могут ли западные союзники рассчитывать на достаточно продолжительное наступление русских, чтобы защитить их войска во время весенних операций. Он спросил, смогут ли русские удерживать немцев с середины марта до середины мая. Сталин ответил, что он не может обещать все это время вести широкомасштабное наступление, но Красная армия будет по-прежнему делать все возможное, чтобы не допустить переброски немецких войск на Западный фронт. Это самое большее, что он может сделать, и самое определенное, на что его удастся склонить Теддеру.

Эйзенхауэр и Объединенный комитет начальников штабов почувствовали огромное облегчение и удовлетворение, ознакомившись с такой информацией. Президент, получив доклад Сталина о беседе с Теддером и о начавшемся наступлении советских войск, ответил благодарственным посланием.

Посол Гарриман и генерал Дин тоже были удовлетворены результатом визита маршала Теддера. Правда, ни один из них не верил, что это означает сколько-нибудь продолжительное изменение как политики Советского Союза, так и его манеры строить отношения с союзниками. Меморандум, который Дин представил на рассмотрение Объединенному комитету начальников штабов 22 января, после отъезда Теддера, служит доказательством невеселых сомнений, ставших результатом каждодневного опыта. Дин отмечал, что для гостей, приехавших в Москву на короткое время, вполне возможно и обычно быть обманутыми теплым приемом и заверениями. Но слишком часто оказывалось так, что без точных и подробных письменных соглашений советское правительство не признавало никаких обязательств. Многие характерные методы и жесткая позиция советских властей по-прежнему мешали военному сотрудничеству. Они были уже знакомы всем американцам, имевшим дело с советскими официальными лицами: недоверие к иностранцам, запрет личных связей, как бы они ни были важны для общих интересов, полные и надежные меры собственной безопасности и отсутствие уверенности в мерах безопасности для граждан Соединенных Штатов и Великобритании, страх перед препятствием их политической свободе или нарушением их политических интересов и целей за границей, нежелание позволить иностранцам следить за деятельностью русских в освобожденных или оккупированных странах, желание держать русский народ в неведении относительно условий западного образа жизни. Это, отмечал Дин, будет препятствовать сотрудничеству, особенно если учесть, что советское правительство не считает это главным, но, уточнил он, обращает на себя внимание факт все усиливающегося понимания уместности тесного сотрудничества, поскольку идет постепенное сближение вооруженных сил, наступающих с востока и запада.

Дальнейшие события в основном подтвердили сомнения в отношении Советского Союза к дополнительным военным требованиям союзников и предложениям по согласованию военных операций. Но я думаю, что после тщательного изучения многих проектов, на которых настаивал американский Военный департамент, квалифицированный историк сделает вывод, что сопротивление Советского Союза не всегда было неоправданным. Обобщая и оставляя поле деятельности другим, скажем, что некоторые наши планы действительно требовали от советского правительства усилий и ресурсов, не оправданных ожидаемым военным результатом, а некоторые просто небрежно задевали гордость русских. Например, упорное требование предоставления военных аэродромов для американских бомбардировщиков в Приморье оказалось не таким уж необходимым.

Но мелкие недовольства и сомнения ранней весной 1945 года затмила радость от успешного наступления русских на Восточном фронте, улучшившего перспективы американо-британского наступления на Германию с запада. Позже будет сказано, что 4 февраля в Ялте на встрече глав трех государств это было отмечено при первой же беседе, когда они на короткое время вернулись к пакту о взаимопомощи, о котором мы только что говорили. Сталин подчеркнул, что ни одно соглашение, подписанное в Тегеране, не обязывало советское правительство проводить зимнее наступление, этого не требовал ни президент, ни премьер-министр, но, когда ему стало ясно, что они этого хотят, он отдал соответствующие распоряжения. Это, сказал он, в духе советского руководства, которое не только выполняет формальные обязательства, но идет дальше и выполняет свой моральный долг перед союзниками. К слову, следует отметить контраст между хвалебными в свой адрес словами Сталина о принятии военных решений и политике здорового эгоизма, о которой он говорил Теддеру!

Президент согласился со Сталиным, что в Тегеране договорились лишь о том, что каждый партнер будет наступать быстро и как можно дальше гнать общего врага. Черчилль отметил, что Сталину не предъявили никаких требований, потому что он и президент полностью верили в волю советского маршала, русский народ и боеспособность русских войск; поэтому не было предпринято ни одной попытки уговаривать его; и он всегда был уверен, что, когда наступление станет возможным, Красная армия нанесет удар. Очевидно, подозрение, что Красная армия умышленно откладывает свое наступление на Центральном фронте перед Варшавой до того времени, как мятежные поляки в городе будут обречены, постепенно ослабевало.

Обстановка на фронтах внушала оптимизм. К началу февраля войска Красной армии продвинулись на 200 миль по Центральной Польше, пересекли границу Германии, углубились в Верхнюю Силезию и находились менее чем в 100 милях от Берлина. Они форсировали Вислу к северу и к югу от Варшавы, 17 января взяли ее, а затем вышли к Нижнему Одеру, Штеттину и Данцигу. На севере дивизии Красной армии заняли Восточную Пруссию и установили контроль над ней, кроме Кенигсберга. Эти впечатляющие результаты до начала весеннего наступления на западе позволяли надеяться, что сопротивление немцев, возможно, будет подавлено сначала на Восточном фронте.

И все же, вероятно, из-за событий в Арденнах Эйзенхауэр и начальники штабов Соединенных Штатов были насторожены. Они по-прежнему тяготели к осторожной стратегии, считая ее разумнее любой другой. Она предполагала на ранней стадии наступления дойти до Рейна и укрепиться на его берегах. Затем на следующей фазе предполагалось совершить одновременные броски через реку с целью захвата плацдармов к северу и к югу от Рура. А на следующей и, как все надеялись, решающей стадии предполагалось основное наступление от нижнего Рейна к равнинам Северной Германии, а на юге второстепенное наступление на регион Майнц-Карлсруэ до Франкфурта, а оттуда на Кассель. Британские военачальники и фельдмаршал Монтгомери, поддержанные Черчиллем, на встречах в Объединенном комитете умоляли сосредоточить все союзные силы для основного прорыва на севере. Только так, полагали они, можно добиться быстрой решающей победы. Но американцы считали планируемое наступление более маневренным. Как будет сказано позже, эти разногласия вновь возникнут перед началом разработки броска через Рейн.

Следует упомянуть еще один вопрос, возникший на дискуссии о стратегии. В разговоре с Гарриманом (14 декабря) о положении на всех фронтах Сталин повторил предложение, сделанное Черчиллю в октябре, о переброске части союзных войск из Италии для наступления на Адриатику. Он сказал, что ни Эйзенхауэр, ни его штаб, конечно, не нуждаются в его советах, но единственное, что он может предложить, так это переброску пяти-шести дивизий с итальянского фронта в Далматию для наступления на Загреб, где они смогут соединиться с русскими в Юго-Восточной Австрии. Он быстро воспроизвел на карте задуманную им операцию. Сталин считал, что немцы либо будут вынуждены отступить, либо попадут в плен. Русские. говорил он, смогут дойти до Вены, и будет очень уместно, если там они встретятся с восемью – десятью англо-американскими дивизиями. Гарриман ответил, что Черчилль охотно сделал бы это, но при изучении метеорологической обстановки выявились препятствия для проведения наземных операций в верхней Адриатике, и решение пришлось отложить до весны.

У Черчилля возникла идея направить генерала Александера в Москву, где группа офицеров SHAEF (Верховный штаб союзных экспедиционных сил), возглавляемая маршалом Теддером, должна была обсуждать операции на Балканах. 2 января Рузвельт сообщил Черчиллю о своем согласии с подобным заданием Александеру, как представителю командования средиземноморского театра военных действий, но считает более правильным поручить это американскому заместителю Александера. Но эта идея, похоже, так и не была претворена в жизнь, если верить докладу фельдмаршала Уилсона Объединенному комитету от 8 января, в котором говорилось, что его войскам вскоре предстоит продолжить бои в Италии. Вскоре после этого Объединенный комитет, по согласованию с Черчиллем. решил направить во Францию для подкрепления сил Монтгомери три канадские и британские дивизии, действующие в Италии.

Сталин осторожно намекнул Гарриману, что армия под командованием генерала Деверса, находящаяся на южном фланге фронта во Франции, могла бы совершить прорыв, чтобы соединиться с русскими под Веной. Объединенный комитет оставил это предложение без внимания, как идущее вразрез с другими намечающимися ударами в Германии.

Все эти и многие другие стратегические планы и предложения предстояло более подробно обсудить американским и британским начальникам штабов на Мальте; а затем их необходимо было обговорить с советскими начальниками штабов в Ялте на конференции. на которую американцы и британцы собирались в конце января.

ОДИННАДЦАТЫЙ ПЕРИОД

Начало 1945 года: конференции на Мальте и в Ялте; военные соглашения и дипломатические компромиссы

На Мальту и в Ялту; февраль 1945 года

Ассамблея трех глав государств и их военных советников, как мы уже видели, все время переносилась. Рузвельт с нетерпением ждал этой встречи. Однако он отложил ее до своей инаугурации 20 января. Это позволило ему позаботиться о завершении текущей сессии конгресса и подготовиться к своему представлению на новой. Вероятно, из-за промедления в ходе войны во Франции и в Италии он предвидел, что на мирное урегулирование потребуется больше времени, чем он предполагал. Сталин не был обеспокоен долгим ожиданием. Но Черчилль – был, опасаясь серьезного сбоя в согласованности политики союзников, во время которой многие важные вопросы сведутся на нет. Однако он вежливо, но неохотно согласился.

Президент изменил свое отношение к путешествию на советское побережье Черного моря для встречи со Сталиным. В октябре он сказал Сталину, что охотно туда приедет. Но потом эта идея стала внушать ему неприязнь. Его беспокоили доклады о том, что этот район неблагополучен в санитарном отношении. Вероятно, он боялся не столько за себя, сколько за своих сопровождающих и за экипаж корабля, на котором он поедет. Он предпочитал ездить на встречи по морю и жить на корабле; и ему было неясно, сможет ли его корабль войти в Черное море. Кроме того, его беспокоила надежность дальней курьерской связи с Вашингтоном, необходимой для ведения внутренних дел страны. По всем этим причинам он пытался склонить Сталина приехать в Италию, на Сицилию, на Мальту, на Кипр или в другое приятное место на Средиземном море. Но Сталин продолжал отказываться, ссылаясь на рекомендации врачей не выезжать за пределы Советского Союза.

Черчилль, уставший и раздраженный этим осторожным упорством, казалось, в один прекрасный момент согласился принять Молотова вместо Сталина. Его приободряла мысль, что в этом случае конференцию можно будет провести в Лондоне, а Рузвельт. нанеся давно обещанный визит в Британию, сможет посетить свои войска во Франции. Но у Рузвельта и в мыслях не было иметь дело с кем-нибудь, кроме Сталина. Поэтому в декабре он дал согласие приехать в Крым. Черчилль повторил, что поедет туда, куда захочет президент. Поэтому все они в конце концов сошлись на Ялте. Президент принялся планировать отъезд на военном корабле к Средиземному морю сразу же после инаугурации. Поскольку его доктора полагали, что ему не следует лететь на большой высоте над горами между Италией и Ялтой, ему предложили, чтобы крейсер «Куинси», который должен был переправить его через океан, дошел только до Мальты. Черчилль почти по-мальчишески радовался, что президент остановится в каком-нибудь месте, находящемся под британским флагом, в частности на этом острове в Средиземном море. который так отважно сражался с немцами. Его энтузиазм нашел выражение в коротких рифмованных фразах, которые позабавили мир:

С Мальты в Ялту мы пройдем,

И с пути мы не свернем.

В таком же радостном настроении он предложил президенту дать конференции кодовое название «Аргонавт», имея в виду греческую легенду (аргонавтом назывался член группы, отправившейся с Ясоном на корабле «Арго» на поиски золотого руна. Предполагается. что корабль пристал в Колхиде на побережье Черного моря к югу от Кавказских гор).

Президенту понравилось это предложение. Отвечая Черчиллю, он сказал: «Мы с вами его прямые потомки».

Черчилль по-прежнему тревожился из-за хода операций в Северо-Западной Европе и, прежде чем встретиться с русскими, хотел еще раз тщательно просмотреть стратегические планы, касающиеся Западного и Итальянского фронтов. Вероятно, он так же настороженно относился к еще одной попытке Объединенного комитета начальников штабов изменить стратегическую программу в пользу войны на Тихом океане, о возможности чего намекали не слишком обоснованные сообщения британского посла в Вашингтоне лорда Галифакса.

Премьер-министр спросил президента, не мог бы он провести две-три ночи на Мальте и позволить посовещаться штабам. Когда президент вежливо отверг эту просьбу, договорились, что Объединенный комитет начальников штабов прибудет на Мальту заранее. чтобы иметь возможность провести предварительные переговоры со своими британскими коллегами.

Рузвельт сказал, что не думает, что ему с Черчиллем следует оставаться в Ялте более пяти-шести дней. Помня об этом и взывая к сильному желанию президента завершить работу, начатую в Думбартон-Окс, премьер-министр предложил, чтобы на Мальту направили Стеттиниуса для предварительных переговоров с Иденом. Он сослался на положительные результаты переговоров на уровне министров иностранных дел в Москве перед Тегеранской конференцией и в шутку добавил: «Я не думаю, что осуществление наших надежд относительно всемирной организации возможно в течение пяти-шести дней. Даже Всевышнему понадобилось семь». Рузвельт ответил, что Стеттиниус не может в настоящее время покинуть Вашингтон для предварительных переговоров с Иденом, но он направит в Лондон Гопкинса. Сезон холодности миновал, и Гопкинса снова использовали для самых важных и запутанных дипломатических поручений. Очевидно, президент считал его более пригодным для схваток с «мальтийскими рыцарями», чем новичка, которого он вырастил до положения государственного секретаря.

30 января британские и американские военные штабы приступили к совещаниям на Мальте. Они быстро пришли к соглашению по большинству вопросов, остававшихся до сих пор нерешенными. Поэтому к прибытию Рузвельта и Черчилля предварительный доклад был почти готов.

Страхи британцев (а возможно, и русских), что американцам не терпится бросить все силы на войну против Японии, были развеяны. Договоренность, согласно которой главной целью была безоговорочная капитуляция Германии, оставалась в силе. Но боевые ресурсы союзников позволяли принять решение одновременно нанести удар по Японии. Вероятность принятия такого решения ограничивалась положением, записанным в окончательном докладе Объединенному комитету, которое гласило: «Влияние такого решения на сроки исполнения главной цели должно быть обсуждено Объединенным комитетом до принятия решения». В этом докладе. с оптимизмом глядящем в будущее, определялось, что после разгрома Германии Соединенные Штаты и Великобритания в сотрудничестве с остальными государствами Тихого океана и Россией направят все свои ресурсы на скорейшее достижение безоговорочной капитуляции Японии.

На мальтийских совещаниях все дружно согласились, что необходимо поторопиться с наступлением на Западном фронте, предусмотренным первой фазой плана. 30 января Эйзенхауэр, выступая на заседании Объединенного комитета, заявил: «…сейчас фактор времени… приобретает огромную важность ввиду наступления русских. Похоже, что такое положение продолжится до 15 марта… В связи с ослаблением наступательных действий немцев на Западном фронте наша главная задача заключается в том, чтобы как можно скорее выйти на севере к Рейну».

Так пришел конец разногласиям по поводу главного направления наступления союзников на Западном фронте, с октября существовавшим между Эйзенхауэром и Монтгомери и их штабами.

Британцы яростно и настойчиво протестовали против стратегии широкого фронта. Они доказывали, что самый лучший способ достижения ощутимого результата – сосредоточение всех сил на главном направлении наступления. После двух встреч с Эйзенхауэром Монтгомери 30 ноября написал ему письмо, где в беспощадных выражениях изложил свою точку зрения. Выразив свое отрицательное отношение к результатам недавних наступлений на различных направлениях, он убеждал Эйзенхауэра изменить директиву от 28 октября, которая предусматривала концентрацию сил на севере, а также изменить стиль командования.

По этому поводу существует свидетельство: «Последний фактор (возможное продолжение командования Монтгомери) сыграл в споре важную роль. Дело в том, что, сделав акцент на связи между стратегией и командованием, британцы повлияли на отношение американцев, уже настороженных спорами о командовании, к стратегии. Американцы никогда не симпатизировали Монтгомери, единственному наземному командующему, подчиненному Эйзенхауэру. А сейчас, в связи с докладами о его недопустимом поведении, они и вовсе ополчились против него. Дело в том, что Монтгомери, уже непопулярный среди американских офицеров, своим высокомерием заметно увеличил свою непопулярность после неудачи в Арденнах».

Содержание письма Монтгомери и его тон возмутили Эйзенхауэра и Брэдли. 12 декабря на специальной встрече в Лондоне Эйзенхауэра и Теддера с премьер-министром и начальниками штабов была предпринята попытка уладить возникшие разногласия, привлекшие внимание Объединенного комитета.

Этот вопрос с трудом был разрешен на Мальте и в Ялте. Обе штабные группы пришли к соглашению, что главное наступление должно быть предпринято на севере, на рурском участке Рейна. Однако британцев по-прежнему тревожили некоторые пункты планов кампаний, придуманных, по их мнению, американцами.

Они боялись, что Эйзенхауэр не станет форсировать Рейн на севере, пока к западу от излучины реки не останется ни одного немца. Эйзенхауэр, наслышанный об этом, поручил генералу Уолтеру Беделу Смиту, представлявшему его на Мальте, передать: «Можете от моего имени заверить Объединенный комитет, что я форсирую Рейн на севере, как только эта операция станет выполнимой, и без промедления займу весь берег Рейна. Далее я двинусь на север с максимальной силой и непреклонной решимостью, если ситуация на юге позволит мне собрать необходимые силы, чтобы не подвергаться неоправданному риску».

Британцев также тревожило, обеспечит ли Эйзенхауэр достаточно сильное наступление на севере, чтобы оно смогло нанести сокрушительный удар по немецким линиям. Поэтому они предложили оговорить в плане, что главным ударом считается наступление на севере, а все другие операции остаются вспомогательными. Американцы не хотели брать на себя такую ответственность. Они понимали: сколько бы сил ни было переброшено на этот участок фронта, форсирование Рейна в северной части может быть осуществлено лишь ограниченными силами. Они хотели быть уверенными, что в рурском регионе немцам не удастся собрать достаточно сил, чтобы отразить наступление союзников. Генерал Смит привел также заверение Эйзенхауэра по этому вопросу: он намерен бросить в наступление на севере каждую дивизию, которую можно поддержать с тыла (то есть полностью вооружить и оснастить). Наступление на юге, утверждал он, должно не соперничать с наступлением на севере, а быть достаточно сильным, чтобы оттянуть немецкие войска, защитить регион Франкфурта и создать альтернативную линию наступления, если основной удар окажется безрезультатным. Британцы уступили этому доводу, возможно, из-за численного превосходства американцев на Западном фронте.

Более чем вероятно, что эта разница мнений была вызвана не только разногласиями по военным вопросам, но и борьбой за командование.

Примирению сторон мешало недоверие британцев к тому, как Эйзенхауэр толковал свои заверения, и возмущение американцев отсутствием у британцев веры в руководство Эйзенхауэра.

Почитателями и защитниками Эйзенхауэра и Монтгомери было написано много спорных книг, исследующих эти вопросы на многих уровнях, от высокой стратегии до личной клеветы. Я осторожно воздержусь от вступления в спор, который до сих пор ведут ветераны этих великих кампаний.

В соответствии с заверениями Эйзенхауэра, в планы операций на зиму и весну 1945 года были внесены изменения. Измененные параграфы были одобрены главнокомандующим и приняты к сведению Объединенным комитетом. 2 февраля Черчилля и Рузвельта проинформировали о достижении полного соглашения. Результат их удовлетворил.

Как объяснили генерал Маршалл и фельдмаршал Брук Сталину и его военному штабу в Ялте, американские и британские войска сосредоточат основные силы для двух наступлений по сходящимся направлениям к линии Рейна от Дюссельдорфа на север. Все дивизии, которые можно будет вооружить и оснастить, будут брошены на эти наступления. Они надеялись, что им удастся отбросить немцев к востоку от Рейна, сделав возможным форсирование реки севернее Рура. Кроме того, восточнее Рейна должны были высадиться многочисленные воздушно-десантные войска. Сочли, что форсирование Рейна на севере возможно после 1 марта, но до того любая попытка сделать это будет рискованной. Планировалось также разместить на оси Франкфурт – Кассель все силы, доступные после переброски тридцати шести действующих дивизий и десяти запасных, для наступления на севере и обеспечения общей безопасности по всему фронту.

Ни Сталин, ни советский штаб не нашли в этом сценарии операций на Западном фронте ни одного изъяна. Он был расписан, акт за актом, в окончательном докладе, одобренном Рузвельтом и Черчиллем в Ялте.

Объединенный комитет внес изменения в планы на средиземноморском театре военных действий. В окончательном докладе, одобренном в Ялте, записано:

«Мы пересмотрели нашу стратегию на Средиземном море в свете развития ситуации в Европе и вероятной возможности отступления врага в Италию. Мы договорились, что нашей первостепенной задачей в войне против Германии должно стать сосредоточение максимально возможных сил на Западном фронте и поиск решения на этом театре военных действий. В соответствии с этим мы договорились убрать некоторые силы со Средиземноморского театра военных действий, предоставить их в распоряжение Верховного Главнокомандующего, союзных экспедиционных сил и уточнить задачи союзного Верховного командования на Средиземном море».

Таким образом, было решено до 15 марта перебросить в Северо-Западную Европу три британские и канадские дивизии, а еще две дивизии и часть тактических воздушных сил, освободившихся после операций в Греции, перебросить в Италию. Давая свое согласие на эти перемещения, Черчилль, по-видимому, находился под влиянием непреодолимого желания канадцев разместить все свои дивизии на Западном фронте. Его согласие было созвучно с желанием британских начальников штабов придать несокрушимую мощь силам Монтгомери на севере. Этим закончились неоднократные попытки премьер-министра найти способы вступления в Юго-Восточную Европу и соединиться с русскими под Веной или в Венгрии. Но он по-прежнему цеплялся за суть своей цели и, одобряя решение, заметил, что «он придает огромное значение быстрому осуществлению отступления или капитуляции немецких войск в Италии. Он считает, что нам надо занять как можно больше территории Австрии, поскольку нежелательно, чтобы русские захватили большую, чем необходимо, часть Западной Европы».

На штабных конференциях на Мальте также возникли планы общих театров военных действий на Дальнем Востоке – в Китае, Индии-Бирме и Юго-Восточной Азии.

В Китае перспектива радовала. Японцам не удалось дойти до главной базы американских военно-воздушных сил в Кунмине. Шансы уничтожить сопротивляющиеся китайские войска и правительство в Чунцине были нулевыми. Мрачные сомнения, что, может быть, придется заплатить жизнями и вооружением, чтобы вдохновить китайцев на военные усилия, начали постепенно сменяться надеждой.

Генерал Маршалл, в прошлом обескураженный бездеятельностью китайцев, на заседании Объединенного комитета 3 февраля описал происшедшие изменения: «Во-первых, часть хорошо обученных китайских войск переброшена из Бирмы в Китай. Во-вторых, открытие бирманского пути означает, что можно осуществить первые поставки артиллерии для китайской армии. В-третьих, если операции в Бирме по-прежнему будут идти успешно, дополнительные хорошо обученные китайские войска смогут вернуться в Китай, и не исключено, что вскоре возникнет действующий китайский корпус».

Однако необходимость в увеличении китайских войск для разгрома японцев уменьшалась ввиду намечающегося вступления в войну Советского Союза. Одновременно по мере того, как американцы захватывали островные позиции все ближе и ближе к Японии, а русские обещали предоставить базы в Приморье, уменьшалась ценность воздушных баз в Китае.

Заявление, содержащееся в окончательном отчете, было неопределенным: «Первостепенной военной целью Соединенных Штатов в Китае и Индии-Бирме является продолжение помощи Китаю в том масштабе, насколько это позволит полностью использовать территорию и ресурсы Китая для операций против японцев».

Это не предусматривало пассивного ожидания развития событий в Европе и в Китае. На Объединенном совете начальников штабов снова были сделаны предложения относительно возможных операций в Китае, которому Соединенные Штаты помогут вооружением. техническим оснащением, обучающим персоналом и несколькими небольшими воинскими частями. Согласно их плану (под кодовым названием «Рашнесс») китайские дивизии должны были пройти по суше от внутренней части к берегу, взять под свой контроль район Кантона/Гонконга и открыть там порт, через который Соединенные Штаты смогут осуществлять поставки продовольствия, оружия, а может быть, и перебрасывать войска; а потом объединенные силы соединятся с китайскими войсками, чтобы гнать японцев на север. где их будут ждать русские.

Принятые прежде планы полного изгнания японцев из Бирмы были подтверждены и расширены. Но позже битва за Северную Бирму отнюдь не была выиграна. Китайские, индийские и британские войска были брошены на потрепанные японские силы. 26 января китайские войска, продвигающиеся на запад через высокие горы из Юньнаня, соединились с китайскими дивизиями, пробивающимися на восток из Индии. Путь в Китай был открыт. Первая колонна грузовиков пересекла границу на следующий день. Предстояло выиграть еще несколько тяжелых битв прежде, чем японцы в Центральной и Южной Бирме будут разгромлены и вынуждены капитулировать из-за голода и сильного измождения.

Заглядывая вперед, скажем, что Объединенный комитет в своем окончательном отчете после завоевания Бирмы дал указание командованию в Юго-Восточной Азии (под началом лорда Маунтбетена) приступить к освобождению Малайи и приказал открыть Малакский пролив. Но было оговорено, что вооруженные силы Соединенных Штатов, размещенные на индийско-бирманском театре военных действий, следует рассматривать как резерв для Китая, а не для операций в Малайе или где-нибудь еще в этом регионе без нового согласования. Черчилль прокомментировал интерес к Малайе, проявленный на Мальте: «Сейчас оказалось, что операции американцев и британцев в этой части мира направлены на достижение разных целей. Американцы продолжают прилагать усилия в Китае, а усилия британцев обращены на юг».

Это означало, что американское правительство оставляло за собой свободу планировать операции в Китае и северной части Тихого океана; согласованные со стратегическими планами русских. эти планы повлияли на будущие события в Северном Китае, Маньчжурии и Корее. Одновременно британцы не встречали никаких препятствий в определении последующего передвижения своих морских и наземных сил в Юго-Восточной Азии. Это проложило путь к последующему возвращению британцам Сингапура и Соединенных Штатов Малайи, захвату голландцами Восточной Индии и возвращению французов в Индокитай.

Совместив свои точки зрения и придав им согласованную и определенную форму, американские и британские военные вылетели в Ялту. Они надеялись окончательно согласовать с советскими войсками свои действия в Европе и на Дальнем Востоке. Президент и Черчилль вылетели вслед за ними в холодную ночь на отдельных самолетах.

Многочисленным друзьям и домашним показалось, что президент перед отлетом из Вашингтона выглядел нездоровым, хотя он уверял всех, что чувствует себя прекрасно. Во время морского путешествия он несколько отдохнул и загорел, а от короткого пребывания на Мальте получил большое удовольствие. И все же, когда президентский самолет приземлился на аэродроме Саки в Крыму. Черчиллю, наблюдавшему, как президент сходит со «Священной коровы», показалось, что «вид у него болезненный».

Что же касается британского премьер-министра, то все считали само собой разумеющимся, что он может выдержать любое длительное путешествие без ущерба для здоровья; даже Сталин, извиняясь в разговоре с Гарриманом за свой отказ покинуть Советский Союз, назвал премьер-министра «…самым здоровым стариком и отчаянным малым». Но семья Черчилля и его врачи не забыли о рецидиве пневмонии после конференций в Тегеране и Каире; поэтому вместе с ним приехали дочь Сара и личный доктор лорд Моран.

Когда на пути из Англии у него поднялась температура и ему пришлось некоторое время полежать в постели на Мальте, стало ясно, что он действительно нуждается в уходе.

Президент, сидящий в открытой машине, и Черчилль, идущий пешком рядом с ним, вместе обошли строй почетного караула на аэродроме Саки прежде, чем отправиться в комнату отдыха, где их встречал Молотов. Сталин, по всей видимости, был здоров и бодр.

Еще до того, как начались встречи, договорились, что каждый из трех глав государств сможет свободно поднимать любой вопрос, который ему захочется обсудить. В духе одного из более ранних посланий президента к Сталину (от 18 ноября), где содержатся слова: «Мы понимаем проблемы друг друга и, как Вам известно, я хочу. чтобы эти обсуждения остались неофициальными, поскольку для официальной повестки дня у нас нет никакой причины», никакой официальной повестки дня не было. Именно рассказывая об их работе, а не делая отметки в календаре их заседаний, я буду следовать топографии исторического пейзажа, на фоне которого разворачивались события.

Ялта: военные дискуссии, Европа и Дальний Восток

Первым решением глав государств в Ялте было решение начать конференцию с обсуждения военных проблем.

Изложив друг другу свои точки зрения, штабные работники отправились формулировать решения, а позже представили их на рассмотрение и одобрение главам государств. Американский и британский штабы время от времени продолжали встречаться, как они это делали на Мальте, чтобы довести до совершенства совместный отчет, попутно согласовывая его с советским Генеральным штабом. Одновременно американцы и русские корректировали совместные планы относительно северо-западной части Тихого океана. За всей этой работой неусыпно наблюдали главы государств. Их «да» или «нет» являлось окончательным приговором.

В записи бесед о координации усилий, направленных против Германии, нет ни малейшего признака соперничества между западными союзниками и Советским Союзом относительно славы или политического превосходства, которого можно достичь, форсируя наступления своих армий. Каждый изъявлял готовность нанести еще один как можно более быстрый и сокрушительный удар, чтобы не допустить переброску немецких войск с запада на восток и обратно и истощить их резервы. Поэтому не уточнялись места и линии, где должны были остановиться войска, наступающие с востока и с запада. Это должно было определиться по ходу битвы; перед творцами политического урегулирования по-прежнему стоял вопрос о том, где и как надолго останется каждая армия.

Рассказы лидеров о своих недавних победах и планах на будущее впечатляли. Сталин и его политические советники доложили об успехах главного наступления в центральной части Восточного фронта, начатого в середине января, и об одновременных наступлениях на севере и на юге. В течение первых трех недель советские войска прорвали оборону противника по всей линии фронта и продвинулись более чем на триста миль в направлении основного удара. Советские войска стояли на Одере к северу от Франкфурта (на границе с Польшей), а на южном фланге Центрального фронта захватили большую часть промышленного района Силезии. Русские находились всего в сорока милях от Берлина. Наступая на северном фланге, они окружили примерно двадцать шесть немецких дивизий в Курляндии, а также прорвали немецкую оборону в Восточной Пруссии и находились на подступах к Кенигсбергу. В Венгрии, постепенно истощая силы немцев, они продвигались к Будапешту. Всего они уничтожили примерно сорок пять немецких дивизий и почти полностью разгромили танковые дивизии, переброшенные с Центрального фронта.

С первых бесед Сталина с Рузвельтом и Черчиллем было понятно, что он настроен оптимистично. Он считал, что немецкий фронт полностью разбит и немцам будет очень трудно даже залатать щели. Но в докладе Антонова на первом пленарном заседании штаба 4 февраля угадывались недобрые предчувствия. Он с глубоким уважением отозвался о сопротивлении, которое даже разгромленная Германия оказывает более мощным силам Красной армии, но предупредил, что раньше, чем русским удастся продвинуться дальше на запад, развернутся еще более ожесточенные бои: «Немцы будут защищать Берлин, для чего они попытаются сдерживать продвижение советских войск в районе Одера, обороняясь за счет отступивших войск и резервных частей, переброшенных из Германии, Восточной Европы и Италии».

Из этого доклада становилось ясно, чего советские власти добивались от американцев и британцев. На Восточном фронте появилось несколько немецких дивизий, недавно воевавших на Западном и Итальянском фронтах. Русские боялись, что в своей последней. отчаянной попытке задержать врага немцы могут в ближайшем будущем перебросить еще значительное число дивизий (от тридцати до тридцати пяти) из Франции, Италии и Норвегии, если им не помешает мощное наступление с запада, и что все резервы, которыми еще располагает Германия, будут сосредоточены на Восточном фронте. Советский штаб просил, чтобы союзники поторопились с мощными наступлениями на Западном фронте и в Италии, чтобы вынудить немцев ввести в бой все свои дивизии, и одновременно поднять все воздушные силы на бомбардировки коммуникаций. чтобы помешать переброске немецких войск на восток с этих фронтов или из Норвегии.

Генерал Маршалл от американцев и фельдмаршал Брук от британцев изложили схемы текущих и будущих наземных и воздушных операций союзников. Они рассказали о своих планах начать главное наступление на севере Рура, а второстепенное на юге в течение нескольких следующих дней; что в марте, когда позволит состояние реки и местности, они форсируют Рейн. Они полагали, что форсировать Рейн сейчас, когда им предстоит столкнуться с самой упорной и плотной обороной немцев, тяжело и опасно. Именно во время проведения этих операций, считали они, им более всего понадобится защита от пополнения немецких сил с востока или из самой Германии. Они были очень встревожены, потому что ожидалось, что во второй половине марта и в апреле действиям советских войск на востоке могут помешать оттепель и распутица. которые дадут немцам шанс высвободить войска для запада. Таким образом, британцы и американцы хотели иметь уверенность, что русские сделают все, что смогут, чтобы продолжать упорные бои на востоке, отвлекающие силы немцев.

Этот анализ опасностей, которые могут возникнуть на обоих фронтах, убедительно доказал преимущества координации, к которой стремились главы государств. На своей первой встрече с присутствующими военными штабами трех стран они ясно дали это понять. Черчилль с присущей ему прямотой подтвердил: «Оба наступления необходимо объединить, чтобы добиться лучших результатов». Рузвельт согласился. Сталин признал, что недавние наступления с востока и с запада не были хорошо согласованы и что следует предпринять шаги для лучших результатов в будущем.

Последующие переговоры гарантировали, что такие шаги будут предприняты. Программа наступления на западе, которую приняли американцы и британцы, гарантировала советским войскам на востоке значительную, если не полную защиту против усиления немецких сил на Восточном фронте. Однако русских предупредили, что, несмотря на все усилия союзников, они не в силах помешать немцам перебросить некоторые части из Италии на восток. Пересеченная местность, реки, болотистые равнины и горы помогут немцам скрытно передвинуть свои войска в тяжелые зимние месяцы. На советские власти, кажется, впервые произвели впечатление потрясающие результаты все усиливающихся бомбардировок. выполняемых союзниками. Как раз несколько дней назад тысяча бомбардировщиков совершили массированный налет на Берлин: они наносили все больше и больше ударов по Восточной Германии: и они уже уничтожили все, кроме нескольких нефтеперерабатывающих заводов Германии.

Советский Генеральный штаб отреагировал подобным же обещанием сделать все, что в его силах, чтобы предотвратить маневренное передвижение немецких войск с востока в марте и в апреле. Генерал Антонов, выступавший от его имени, цитируя Сталина, сказал, что русские будут продолжать операции на всех фронтах до тех пор, пока будет позволять погода. Он продолжил, что могут быть перерывы из-за необходимости восстановления коммуникаций, но советская армия сделает все возможное, чтобы сделать их короткими и продолжать наступление на пределе возможностей. Сталин подтвердил эти обещания.

Три военные штабные группы завершили дискуссии о стратегии в Европе выражением веры в намерения и добрую волю остальных. В ходе операций на западе и востоке подтвердилась надежность соглашения, заключенного для общей защиты.

В Ялте Сталин вновь согласился, что следует проводить дополнительные консультации между военными штабами трех стран для более тесного сотрудничества. Президент и Объединенный комитет начальников штабов предложили установить прямую связь между Эйзенхауэром, Александером и советским Генеральным штабом через американскую и британскую миссии в Москве. На встрече с президентом и его советниками 4 февраля генерал Маршалл заявил: поскольку русские находятся в 40 милях от Берлина, у нас нет времени ждать одобрения Объединенного штаба. Черчилль неохотно согласился на этот прямой путь консультаций, боясь, что Эйзенхауэр займется решением вопросов, находящихся в компетенции более высоких властей. Сталин согласился на это, а премьер-министр, можно сказать, согласился это позволить. Однако Черчилль удивился, когда Эйзенхауэр потребовал позволить ему переписываться со Сталиным, как главнокомандующим Красной армии.

Фактически президент продолжал настаивать на прямой связи между Эйзенхауэром, Александером и военачальниками русских войск на востоке по таким вопросам, как использование воздушных сил и координация ежедневных действий. Но этой прямой связи между военачальниками Сталин воспрепятствовал, считая, что в ней пока нет необходимости.

Когда, как будет сказано ниже, оперативная связь по всеобъемлющим стратегическим операциям стала необходимой, Эйзенхауэр обратился прямо к Сталину, как к главнокомандующему советских войск, а Черчилль счел, что, поступая так, он злоупотребляет разрешением и превышает свою власть.

Дискуссии о войне на Тихом океане возобновились там, где они прервались в ноябре прошлого года в конце визита Черчилля в Москву. Русским сообщили, что мы решили продолжить освобождение Филиппин; а затем, захватив острова Бонин, примерно 1 апреля попытаться захватить Окинаву (в архипелаге Рюкю), что даст нам воздушные базы и передовую морскую базу, находящуюся в угрожающей близости к Японии. Японская противовоздушная оборона больше не являлась серьезным препятствием для наших эскадрилий бомбардировщиков. В недавнем наступлении, в котором мы использовали всего 120 самолетов, город Кобе был превращен в руины; а планы расширения наступательных сил примерно до 1800 боевых самолетов уже осуществлялись. Остатки японского флота не могли выдержать главного боя. Японский торговый флот сократился примерно с 7 000 000 тонн водоизмещения до 2 000 000 тонн.

Президент и Маршалл также знали о другом возможном развитии событий, при котором это превосходство может сделаться еще более сокрушительным. Еще перед отправкой в Ялту им было доложено, что, вполне возможно, вскоре можно ожидать появления новой бомбы гораздо большей разрушительной силы, чем существующие. Генерал Гроувз, глава Манхэттенского проекта, в письме от 30 декабря информировал Маршалла, что первый образец будет готов в августе, следующий – до конца года, а остальные в ближайшее время после этого. Предсказывалось, что взрывная сила первой бомбы будет эквивалентна 500 тоннам тротила; а следующая из этой серии будет вдвое сильнее.

Предположительно, Черчилль тоже знал об этом новом оружии, хотя в открытом отчете об этом не говорится.

Но решающее влияние, которое это оружие могло оказать на окончание войны, не было осознано на основании этого первого отчета и любых других, которые могли быть получены до Ялтинской конференции. Целью этого отчета было определить график операций на Тихом океане под кодовым названием «Аргонавт». В нем повторялся и тем самым подтверждался следующий параграф из декабрьского меморандума Объединенного совета начальников штабов:

«I. Начальники штабов Соединенных Штатов за основу планирования войны против Японии приняли следующее.

Концепция операций, определяющих главные усилия на Тихом океане, такова:

а) Вслед за операциями на Окинаве захватить дополнительные позиции для интенсификации блокады и бомбардировки Японии с целью создания ситуации, благоприятной для:

б) Наступления на Кюсю с целью ослабления способности японцев сдерживать и уничтожать вражеские силы и дальнейшей интенсификации блокады и бомбардировки для создания тактической ситуации, благоприятной для:

в) Решительного вторжения в индустриальное сердце Японии через Токийскую равнину».

В свете того, что мы позднее узнали о развитии ядерного оружия, это представляет собой загадку. Ни президент, ни Объединенный комитет начальников штабов не объясняли своих мыслей по этому вопросу. Поэтому историку ничего не остается, как только искать (или выдумывать) причины. Несколько таких причин, похоже, дают правдоподобное, хотя и не подтвержденное доказательствами объяснение. Во-первых, следует помнить о присущей военным осторожности, которой они обучены. Их учили, что лучше не рассчитывать на оружие, пока оно не появилось и не оправдало себя. Даже если прогнозы относительно мощности нового оружия подтвердятся, только несколько образцов новых бомб будут изготовлены и поставлены армии в течение следующих двенадцати месяцев. К тому же предсказанная взрывная сила – 500-1000 тонн тротила, – во много раз превышающая силу любой из используемых до сих пор бомб, была не больше, чем у груза, доставляемого в Германию за один-единственный массированный налет бомбардировщиков. Каждая из бомб, упавшая на Хиросиму и Нагасаки, обладала взрывной силой от 10 000 до 20 000 тонн!

Как бы то ни было, ни признание нашего превосходства в воздухе и на море близ Японии, ни обещание нового оружия, которое может сделать это превосходство неоспоримым, не заставило Объединенный комитет начальников штабов внести существенные изменения в свои планы ведения войны против Японии или задуматься о необходимости вступления в войну русских.

Планы операций были утверждены Объединенным комитетом начальников штабов незадолго до их отъезда из Вашингтона. Рассмотренные 22 января, они должны были завершиться «Планами вторжения и захвата индустриального сердца Японии». В меморандуме, направленном президенту на следующий день, Объединенный комитет начальников штабов подтвердил свои выводы о роли Советского Союза в войне на Тихом океане. Его изложение основных принципов работы по вступлению СССР в войну против Японии начиналось так: «Скорейшее вступление России, имеющей громадный опыт наступательных операций, безусловно, окажет максимальную помощь нашим операциям на Тихом океане. США окажут Советскому Союзу максимально возможную поддержку, не ослабляя наши основные действия против Японии».

Окончательный доклад, представленный 9 февраля в Ялте Объединенным комитетом президенту и Черчиллю, соответствовал стратегической политике, одобренной в Вашингтоне. Трезвость, с которой военные советники оценивали способность японцев продолжать войну, подтверждается следующей фразой доклада: «Мы рекомендуем установить планируемую дату окончания войны против Японии через 18 месяцев после разгрома Германии». Повторяем, это был наиболее осторожный военный прогноз. Он не противоречил усилиям добиться капитуляции только действиями на море и в воздухе и не исключал, что капитуляция может произойти быстрее, возможно, даже без участия Советского Союза. Президент допускал такую возможность. В частной беседе со Сталиным 8 февраля, затронув вопрос о воздушных базах на Дальнем Востоке, он выразил надежду, что непосредственного вторжения на Японские острова не потребуется и что интенсивные бомбардировки смогут уничтожить Японию с ее армией, тем самым сохранив жизни многих американцев.

Как бы ни сомневались американцы и британцы, капитулирует ли Япония до того, как ее наземные войска будут полностью разгромлены, а острова оккупированы, Сталин и русские сомневались еще больше. Весь план их операций на Тихом океане и комментарии к этому плану говорят о том, что они допускали возможность японского вторжения в Приморье, ожесточенных боев в Маньчжурии и на Японских островах. Несмотря на осведомленность об ущербе, причиненном бомбардировками союзников в Европе, они не могли представить себе разрушений, которые могут быть произведены союзниками, если их господство в воздухе будет абсолютным.

Дискуссии между американскими и советскими штабами, происходившие под наблюдением Рузвельта и Сталина, имевшие цель скоординировать свои операции против японцев, шли гладко. И снова. как и в Европе, никто в своих отчетах не говорил о влиянии на военные планы политических целей. О них сообщалось в секретном сепаратном соглашении между главами государств.

Официальные советские лица подтвердили предполагаемую дату вступления советских войск в войну на Тихом океане – примерно через три месяца после разгрома Германии. Американцы согласились, что это вписывается в график их операций. К этому времени они подготовятся к высадке первого десанта на Японские острова. Планы операций, разработанные каждой стороной, были четко увязаны между собой. Американцы были в восторге от русской программы действий, а русским не оставалось ничего, как только хвалить широкомасштабные действия американцев.

Обсуждение этих двух планов в Ялте было откровенным, и в ходе его выяснилось, насколько тяжелой все считают войну с Японией.

Должны ли американцы защищать воздушные базы в Приморье? Этот вопрос снова задал в Ялте Объединенный комитет начальников штабов, а Рузвельт по просьбе генералов поставил его перед Сталиным. Ему ясно дали понять, что мы готовы снабдить советские воздушные силы любым вооружением, при условии что операции. проводимые с этих баз, будут совместными или строго согласованными. Наконец был получен ответ, что Советский Союз готов предоставить военно-воздушные базы, но не в Приморье, а дальше к северу, в районе Комсомольска-Николаевска. Американцы согласились.

Надо ли американцам держать открытым морской путь, проходящий севернее Японии к портам Приморья? Это была одна из причин необходимости высадки десанта на Курильские острова. При более внимательном изучении стало ясно, что в 1945 году это будет сложно. Но, поскольку советские власти полагали, что, несмотря на заранее накопленные запасы, открытый морской путь будет необходим, решение о его закрытии было отложено.

В одобренной хартии скоординированных операций были и другие неотмеченные моменты и пробелы. Не было определено, как далеко на юг могут зайти в Китае советские наземные силы, преследуя японцев. Американцам не было предъявлено никаких условий для высадки десанта на Квантунском полуострове или в Корее, но они не были запрещены. Сочли ли решение этих оперативных вопросов преждевременным, непрактичным или неразумным или их избегали, как слишком деликатных, из отчета неясно. Но похоже, в Ялте ни русских, ни американцев эти несовершенства в достигнутых важных соглашениях не беспокоили.

Советскому правительству удалось заранее заручиться обещанием получить вознаграждение за вступление в войну на Тихом океане. Соблюдая нейтралитет, оно позволяло японскому правительству считать, что продление такого положения можно купить, предложив хорошую цену. Поддерживая угрожающую отчужденность по отношению к Китаю, русские заставляли китайское правительство бояться себя до поры, когда Советский Союз получит возможность использовать против него всю свою силу и влияние. Утверждая, что Советский Союз предпочитает оставаться в стороне от войны с Японией, пока не потребуется его помощь, он заставлял американское правительство беспокоиться о риске и цене такого нейтралитета. Но в те самые дни, когда были разработаны планы военного сотрудничества, Рузвельт и Сталин подписали соглашение, оговаривающее, что получит Советский Союз после победы.

Ялта: тайные соглашения по Дальнему Востоку

В переговорах в октябре с Черчиллем и Гарриманом Сталин сказал, что он выполнит программу участия в войне на Тихом океане. только если будут удовлетворены некоторые желания советского правительства. В этом условии, выдвинутом Сталиным еще тогда. я думаю, содержится предпосылка к соглашению по Дальнему Востоку, подписанному в Ялте. По сути своей это была некая сделка, по условиям которой американское правительство получало некоторые стратегические территории и ослабляло господство Китая ради гарантии помощи для разгрома Японии; и, что еще хуже, помощи, в которой не было необходимости. Но это не было ни единственной, ни, вероятно, основной причиной соглашения.

Несмотря на то что советское правительство не просило платежей заранее, большая часть рассматриваемых вопросов будет улажена если не сразу, то очень скоро. Выделяются по крайней мере три группы перекликающихся вопросов, которые главам правительств обязательно предстояло решить:

1. В Каирской декларации было заявлено, что Япония как империя подлежит ликвидации. Китай, согласно ее условиям, должен был вновь получить контроль над Маньчжурией, Формозой и Пескадорскими островами. Но что станет с остальными частями Японской империи? Будут ли Курильские острова и южная часть Сахалина, ее главные оплоты обороны на севере и на востоке, отобраны у Японии; и если так, кто получит их в качестве вознаграждения? Что делать с японскими подмандатными островами на юге?

2. Какого курса будет придерживаться советское правительство по отношению к Китаю? Конфликтные ситуации в пограничных районах угрожали как миру в этом регионе, так и надежде на гармонию между великими державами в Организации Объединенных Наций.

3. Какую позицию советское правительство займет по отношению к внутренним распрям в Китае? Будет ли оно сотрудничать с Соединенными Штатами в их усилиях достичь согласия между китайским правительством и китайскими коммунистами? Или оно, сумев собрать средства и получив возможность рискнуть, тотчас же начнет помогать китайским коммунистам? Или оно, возможно, будет проводить более хитрую дипломатию, направленную на развал Китая, надеясь, если это случится, распространить свое влияние или контроль на северные пограничные регионы?

Соглашение, заключенное в Ялте, было попыткой извлечь из выдвигаемых русскими условий вступления в войну на Тихом океане решение всего этого ряда проблем.

Прежде чем проследить за ходом переговоров по соглашению, следует освежить в памяти состояние Китая на этом этапе войны. Опасности, что японцы смогут установить контроль над всем Китаем и свергнуть его правительство, больше не существовало. Но положение Китая было угрожающим. Внутренние регионы были отрезаны от сельскохозяйственных провинций востока и от побережья. Никакой торговли с внешним миром не велось. Росла инфляция. Жизнь бедных рабочих в городах, студентов, чиновников и солдат была очень тяжелой. Экономика страны после восьми лет забвения и разрухи пришла в упадок. Во многих местах наблюдалась нехватка сельскохозяйственных рабочих, домашнего скота, удобрений и оборудования, что сокращало производство и поставки основных культур. Девяносто процентов железных дорог были непригодны для использования, шоссейные дороги разбиты, грузовиков мало, да и те изношенные. Короче, людям и в свободном Китае, и на территориях, оккупированных японцами, едва-едва удавалось сводить концы с концами.

Конфликты народа с политическими партиями были непримиримыми. Правительство Гоминьдана конфликтовало с мелкими политическими группами. Лояльность многих чиновников – губернаторов провинций, мэров городов, военачальников – была ненадежной. Еще более важен факт, что китайские коммунисты, сосредоточенные на севере, открыто подрывали авторитет правительства и не собирались сотрудничать с ним. Судя по отчетам, в регионах, контролируемых коммунистами, жизнь людей тоже была скудной и тяжелой, но производство находилось в лучшем состоянии, а рис и основные предметы первой необходимости распределялись справедливее и честнее. На опытных политиков, посещавших штаб коммунистов в Яньане, производили впечатление уверенность коммунистических лидеров, поддержка народом их армии и гражданской администрации. Они откровенно делились планами расширения своего господства. Национальное правительство было убеждено, что их цель – захватить весь Китай. воспользовавшись бедствиями войны, а потому продолжало блокировать коммунистические регионы.

Генерал Хэрли, которому президент поручил добиться политического и военного единства в Китае, старался изо всех сил. Его активные, почти пылкие увещевания сдерживали желание обеих сторон взяться за оружие. Не позволяя себе впасть в депрессию после первых неудач на новом поприще, Хэрли в течение всей Ялтинской конференции вел беседы с представителями обеих сторон. За день до открытия конференции, 3 февраля, национальное правительство представило на рассмотрение предложение о созыве консультативного совещания всех политических партий с целью объединения сил для создания объединенного конституционного правительства. Чжоу Эньлай, главный коммунистический чиновник, прибывший в Чунцин для переговоров с Чан Кайши, заявил, что его партия будет участвовать в этом совещании. Короче, во время Ялтинской встречи, похоже, появилось основание для надежды, что «этот мрачный спорный вопрос», как его называл Хэрли, завершится если не примирением, то политическим соглашением.

Политика американцев в Китае и по отношению к Китаю была основана на предположении, что противостояние коммунистов и правительства Гоминьдана должно скоро завершиться и в стране воцарится политическое и военное согласие. Фактически вся наша политика на Тихом океане стала зависеть от выполнения этой цели. Президент и Государственный департамент рассчитывали заручиться поддержкой и помощью Сталина в мирном урегулировании внутреннего конфликта в Китае или, по крайней мере, получить гарантии, что советское правительство не осложнит достижение единства, убеждая китайских коммунистов быть неподатливыми, подобно польским коммунистам.

Но если в скупых отчетах американцев содержится вся история, президент уделил только мимолетное внимание этому аспекту соглашения по Дальнему Востоку. В отчетах говорится только об одном кратком обмене комментариями 8 февраля после того, как Рузвельт и Сталин договорились заключить письменное соглашение о политических условиях, на которых Советский Союз вступит в войну против Японии. Президент, согласно отчету, только сказал, что «…мы некоторое время пытаемся поддерживать жизнь в Китае», а Сталин сухо заметил, что «…Китай будет жить». Потом Сталин продолжил. что окружение Чан Кайши требует обновления. Президент заметил, что, по его мнению, прогресс достигается путем примирения коммунистов с правительством Гоминьдана и что «…вина больше лежит на Гоминьдане и правительстве Чунцина, нежели на так называемых коммунистах».

Меморандум этой беседы завершается неуверенным замечанием Сталина, что «…он не понимает, почему китайцы не придут к соглашению, если у них должен быть объединенный фронт против японцев. Он считает, что ради этой цели Чан Кайши следует взять на себя роль лидера. В этой связи он вспомнил, что несколько лет назад у них был объединенный фронт, и он не понимает, почему его нельзя возобновить».

Но было ли это все, что эти два человека сказали друг другу о жизненно важной особенности ситуации в Китае? В это трудно поверить. Может быть, Рузвельт считал, что заявления Сталина, его явной отчужденности и желания позволить американцам заниматься этой проблемой достаточно? Или, может быть, он полагал, что Сталина нельзя склонить к определенному решению? Или, может быть, он считал, что больше ничего нельзя просить, так как, по его мнению, на самом деле единству китайцев мешают консервативные элементы Гоминьдана, а не коммунисты? Большая часть американских военных в Китае думала тогда точно так же; и большая часть группы Государственного департамента, занимающаяся делами Китая, чувствовала, что именно Чан Кайши следует заставить пойти на большие уступки, а в случае отказа устранить с политической арены.

Какова бы ни была причина, Рузвельт не получил от советского правительства вразумительного заверения в том, что в ответ на принятие его условий вступления в войну оно использует все свое влияние, чтобы заставить китайских коммунистов быть сговорчивыми. Оно, похоже, предоставило китайскому правительству самому добиваться согласия с коммунистами, что было одной из фаз улучшения китайско-советских отношений.

Американское правительство пользовалось любой возможностью, чтобы показать смысл и выгоду взаимной дружбы советского и китайского правительств. Чан Кайши, несмотря на страх и недоверие, проявил горячее желание прийти к соглашению со своим грозным северным соседом. Он искал различные возможности обсудить с ним условия. Во время визита в Чунцин вице-президента Уоллиса он уверял, что будет продолжать свои попытки. Одновременно он попросил, чтобы президент стал «посредником» или арбитром на его переговорах с Советским Союзом. Уоллис ответил, что сомневается в согласии президента играть такую роль и что американское правительство сможет стать участником или гарантом китайско-советского соглашения, но, по его мнению, оно охотно использует все свои возможности, чтобы примирить их. Чан Кайши заявил, что, если американское правительство поможет в организации подобной встречи, полдела будет сделано. Сталин и Молотов время от времени обсуждали это предложение. Они всегда утверждали, что хотят иметь дружеские отношения с Китаем. Ответственность за разногласия они перекладывали на китайцев и с негодованием говорили о постоянных попытках Гоминьдана обвинить Советский Союз во внутренних неприятностях в Китае, тем самым оправдывая собственные ошибки и неудачи.

Тогда, в ноябре, русский поверенный в делах встретился с сыном Чан Кайши в Пекине и говорил с ним о возможной встрече его отца со Сталиным. Чан Кайши подумывал, чтобы послать сына в Москву узнать, что замышляют русские. Пока шло обсуждение этого вопроса, президент, помня о военных планах Советского Союза, касающихся Дальнего Востока, 18 ноября направил Чан Кайши загадочное послание. Одновременно он попросил Хэрли передать генералиссимусу, что, по его мнению и по мнению русских, военное соглашение между всеми китайскими силами крайне желательно. Президент добавил, что сейчас не может более полно объяснить свое пожелание, Чан Кайши просто должен поверить его словам. Отправляя это послание, президент предложил Хэрли в разговорах с Чан Кайши особо подчеркнуть слово «русские». Оставалось мало сомнений, что Чан Кайши понял это как сигнал о вступлении Советского Союза в войну на Тихом океане и его последующем продвижении на юг и срочно предпринял попытку связаться с советским правительством. Ввиду важности поручения он решил послать в Москву Суня, а не своего сына. Он попросил Сталина принять своего министра иностранных дел. Сталин ответил, что будет рад это сделать, но предложил отложить визит до второй половины февраля или первой половины марта. Это означало, что Сталин решил проверить реакцию американцев и британцев на претензии, которые он собирался предъявить им, до обсуждения их с Сунем. 4 февраля, за день до открытия первого официального заседания в Ялте, Хэрли информировал Вашингтон о подтверждении Сталиным договоренности о визите Суня; но несколько дней спустя, вероятно после беседы с президентом 8 февраля о притязаниях Советского Союза на Дальнем Востоке, Сталин попросил Суня отложить визит до второй половины марта или первой половины апреля.

Упомянем, что на важнейшей встрече 15 октября, когда Черчилль находился в Москве, Сталин, подтвердив намерение Советского Союза вступить в войну после разгрома Германии, официально известил о притязаниях Советского Союза на Дальнем Востоке и что Гарриман и Дин не задали ни одного вопроса, ожидая, что он остановится на этом предмете поподробнее, но он этого не сделал. Вероятно, Сталин предпочел отложить дискуссии по этому вопросу до встречи с Рузвельтом. А президент, похоже, не торопился точнее выяснять намерения Сталина, вероятно, потому, что опасался повредить совместному планированию вступления Советского Союза в войну на Тихом океане; вероятно, он просто ждал, чем закончатся переговоры между Чан Кайши и китайскими коммунистами. Какова бы ни была причина, он ждал.

Когда Гарриман вернулся в Вашингтон, президент полюбопытствовал, каковы будут притязания Сталина. Излагая в общих чертах свои предположения 17 ноября, посол подчеркнул важность достижения соглашения между Чан Кайши и китайскими коммунистами до того, как Советский Союз вступит в войну. Он опасался, что, если соглашение не будет заключено, Красная армия в Маньчжурии будет поддерживать китайских коммунистов, как она поддерживала Тито в Югославии, а затем Сталин потребует от Чан Кайши гораздо большего. Напомним, что на следующий день президент велел Хэрли в разговоре с Чан Кайши особо отметить слово «русские». Гарриману президент дал указание по возвращении в Москву выяснить у Сталина, чего он хочет.

14 декабря Гарриман задал этот вопрос Сталину, и тот охотно ответил.

Прежде всего он заговорил о Дайрене. В Тегеране, заметил он, президент сказал, что Дайрен должен быть передан России в аренду. Обведя на карте синим карандашом южную часть полуострова, включая Порт-Артур и Дайрен, Сталин отметил область, которую имел в виду, и спросил, не предполагал ли президент в Тегеране сделать Дайрен международным свободным портом? Посол ответил, что, насколько он помнит, президент предпочел этот тип соглашения аренде, как более соответствующий нынешним представлениям. Сталин точно не помнил слов президента, но пообещал проверить отчет.

Во всяком случае, продолжал он, возможность интернационализации порта «можно обсудить». Какую услугу сослужила ему эта фраза!

Затем Сталин изложил еще две позиции, которые, по его словам, он также упоминал в разговоре с президентом в Тегеране. Во-первых, желание Советского Союза получить в аренду маньчжурские железные дороги. Гарриман спросил, останется ли Маньчжурия подконтрольной Китаю, если аренда будет предоставлена, и Сталин ответил, что он не намерен вмешиваться в их дела. Докладывая об этом ответе президенту, посол заметил, что нет сомнений: если русские войска получат контроль над железнодорожными перевозками и будут защищать железные дороги, влияние Советского Союза станет огромным. Другое требование заключалось в том, чтобы Советскому Союзу были переданы Южный Сахалин и Курильские острова. У России, объяснил Сталин, нет свободного выхода в Тихий океан; все порты или контролируются, или заблокированы «врагом».

Наконец, он выразил желание, о котором в Тегеране не говорилось, – заключить соглашение, признающее Внутреннюю Монголию, как выразился Сталин, «…независимой единицей».

Гарриман информировал президента об отказе продолжать обсуждение этих условий, до получения соответствующих указаний. Рузвельт предпочел отложить этот вопрос до встречи со Сталиным.

В Ялте он продолжал ждать, пока Сталин поднимет этот вопрос. Там он периодически всплывал не на регулярных заседаниях конференции, а в короткие периоды частных бесед между Рузвельтом и Сталиным, на которых Гарриман и Молотов присутствовали в качестве помощников.

Как раз перед пятым регулярным заседанием Сталин и Рузвельт детально обговорили военные планы и перспективы заключительного наступления на Японию. После того как каждый выразил удовлетворение корректным поведением другого, Сталин заметил. что хотел бы обсудить условия вступления Советского Союза в войну против Японии, сославшись при этом на декабрьский разговор с Гарриманом. Президент ответил, что Гарриман представил ему исчерпывающий доклад об этом разговоре, и он считает, что Советский Союз имеет полное право ставить свои условия. Вероятно, он надеялся, что после такого легкого согласия русские постесняются просить слишком много. Он начал с того, что не видит никаких проблем в передаче России в конце войны южной половины острова Сахалин и Курильских островов.

Комитеты Государственного департамента подготовили меморандумы по этим вопросам. Но ни один из этих меморандумов не вошел в протоколы, которые велись в Ялте.

В меморандуме по Южному Сахалину рекомендуется приложить усилия к тому, чтобы заставить Советский Союз признать его подопечной территорией; но оговаривается, что, если Советский Союз с этим не согласится, позиция американцев должна зависеть от текущих обстоятельств. В меморандуме по Курильским островам рекомендуется установить международную опеку над Северными и Центральными Курилами, а управление поручить Советскому Союзу; но Южные Курилы должны остаться за Японией, и принципы разоружения должны быть применимы к ним так же, как и ко всей Японии.

Из обоих этих меморандумов видно, что чиновники, готовившие их, обсуждали эти вопросы с коллегами из военного и морского департаментов. Я не знаю, просили ли у Объединенного совета начальников штабов официального отчета по этим вопросам.

Что же касается желания получить незамерзающий порт на Дальнем Востоке, президент напомнил Сталину о своем предложении, сделанном в Тегеране, о передаче в пользование Советскому Союзу такого порта в конце южной части маньчжурской железной дороги, скорее всего, Дайрена на Квантунском полуострове. Он продолжил, что этого можно достичь двумя способами: или Китай передаст его в аренду Советскому Союзу, или его сделают «свободным портом», находящимся под международным контролем. Президент продолжил, что из двух вариантов он предпочитает второй. так как надеется на согласие британцев вернуть Гонконг Китаю, который тоже сделает его международным свободным портом. После перерыва в беседе Сталин заметил: «…русские не так уж упрямы, и он не будет возражать против интернационализации свободного порта».

Затем Сталин поставил еще один вопрос: Советский Союз хочет пользоваться железными дорогами Маньчжурии, и он точно назвал. какие именно линии имеет в виду. Президент не стал говорить, что Советский Союз сможет надежно «воспользоваться» этими линиями путем заключения привычного торгового или дорожного соглашения с Китаем. Он лишь высказал мнение, что необходим и оправдан специальный договор с Китаем, и указал два пути решения этой проблемы: дороги могут быть арендованы советскими властями и управляемы напрямую ими или над ними может быть установлен контроль совместной китайско-русской комиссии.

Оставив этот и другие вопросы нерешенными, участники беседы перешли к обсуждению вопроса, когда следует уведомить Чан Кайши о намерениях и требованиях Советского Союза. В конце беседы Сталин заметил, что хорошо бы главам трех держав до отъезда из Ялты составить соглашение об условиях, на которых Советский Союз вступит в войну на Тихом океане. Рузвельт согласился с этим предложением.

Сталин захватил инициативу. 10-го, когда работа конференции стремительно приближалась к завершению, Молотов пригласил к себе Гарримана и передал ему английский перевод документа под названием «Набросок политических условий маршала Сталина, на которых Россия вступит в войну против Японии». Очевидно, за два дня Сталин пришел к выводу, что Советский Союз должен и может получить в исключительную аренду и Порт-Артур, и Дайрен; а также восстановить права на маньчжурские железные дороги, которыми обладал царский режим.

Гарриман тут же объяснил Молотову, что, по его мнению, президент обязательно внесет в этот документ три поправки. Две из них были следующими: принятие предложения, чтобы Дайрен и Порт-Артур стали свободными портами, а не отданы в аренду Советскому Союзу; и железной дорогой должна управлять китайско-советская комиссия. Третья касалась достижения соглашения с Чан Кайши, и об этом я расскажу отдельно.

Посоветовавшись с президентом, Гарриман внес желаемые поправки и передал их Молотову. Позже, в этот же самый загруженный день – в последний, долгий день перед перерывом – состоялось официальное заседание конференции. Когда оно закончилось, Сталин сообщил Гарриману о своем согласии со статусом свободного порта, находящегося под международным контролем, для Дайрена. но Порт-Артур он хочет получить в аренду, чтобы сделать из него морскую базу. Гарриман предложил ему переговорить об этом с президентом. Маршал подошел к президенту и повторил предложение. касающееся двух портов. Президент согласился. Тогда и Сталин согласился с идеей, что железные дороги должны находиться под контролем китайско-советской комиссии. Беседа двух картографов вскоре была прервана. Но прежде чем покинуть конференц-зал, Гарриман спросил, подготовит ли Сталин исправленное соглашение, и Сталин пообещал сделать это.

Текст, сочиненный за одну ночь, если не считать совместно принятых поправок, был написан совершенно новым языком. Курсивом выделены строки в двух параграфах в том виде, в котором они вернулись от Сталина.

«2б. Торговый порт Дайрен должен стать международным, но в этом порту должны быть гарантированы преобладающие интересы Советского Союза, а аренда Порт-Артура, как морской базы СССР, восстановлена.

2в. Китайско-Восточная и Южно-Маньчжурская железные дороги, обеспечивающие выход к Дайрену, должны управляться совместной советско-китайской компанией. Настоящее соглашение гарантирует преобладающие интересы Советского Союза, а Китай сохранит полное господство в Маньчжурии».

Практическое применение этих новых смелых фраз не обговаривалось. Несмотря на совет Гарримана уничтожить их или подчеркнуть их важность, президент их пропустил. Он полагал, что они со Сталиным хорошо понимают их значение и признанные «преобладающие» интересы Советского Союза касаются лишь: 1) доступа к Дайрену как международному свободному порту и 2) беспрепятственного пользования означенными железными дорогами для советских транзитных перевозок. Это была небрежная и расплывчатая трактовка требований, серьезные разногласия из-за которых не прекращаются уже полстолетия.

В течение этой половины столетия американское правительство часто меняло свою позицию по отношению к подобным же притязаниям, приспосабливаясь к обстоятельствам и готовности американского народа рискнуть и начать войну. Иногда оно непреклонно отказывалось поддерживать или признавать завоевания русских и японцев в этом регионе, иногда уступало им. Эта статья Ялтинского соглашения кажется гораздо менее сенсационной в сравнении с: 1) записками, которыми обменялись государственный секретарь Рут и посол Японии в Вашингтоне Такахира 30 ноября 1908 года, где утверждалось, что «политика обоих правительств должна быть направлена на поддержание статус-кво…». Тогда статус заключался в особом положении Японии в Маньчжурии со всеми вытекающими правами и привилегиями; и 2) положением в договоре Лансинг-Иши от 2 ноября 1917 года, в котором утверждалось, что правительства Соединенных Штатов и Японии признают, что «территориальная близость создает особые отношения между странами, а следовательно, правительство Соединенных Штатов признает особые интересы Японии в Китае, особенно в той его части, где ее владения находятся по соседству». Это было дополнено заявлением Японии об уважении к свободе, независимости и целостности Китая, подобным тому, которое могло бы опубликовать советское правительство, и опубликовало бы, если бы американское и китайское правительства занимались этим вопросом более усердно.

У президента был выбор, противостоять ли этому и другим требованиям, предоставить китайцам возможность соглашаться или отказать или поддержать их. Президент предпочел третий вариант. Таким образом, он, вероятно, принял не все, с чем, по меньшей мере, был бы вынужден согласиться Чан Кайши. Но он взял на Соединенные Штаты ответственность за то, чего добивалось советское правительство. А когда позже оказалось, что в участии Советского Союза в войне вовсе нет необходимости, его уступчивость показалась безумием. Как сказал Черчилль, тех, кто никогда не делал одновременно нескольких правых дел, каждое из которых связано с риском, будут особенно резко судить за ошибку.

Текст третьего предложения Советского Союза был существенно откорректирован. 8 февраля в первом разговоре о портах и железных дорогах Рузвельт дал понять Сталину, что, не обсудив эти соглашения с Чан Кайши, не может говорить от имени китайского правительства. Но в проекте, который 10-го Молотов передал Гарриману. этому вопросу не было уделено никакого внимания. В нем категорически заявлялось, что «главы трех великих держав пришли к соглашению, что требования Советского Союза, бесспорно, должны быть удовлетворены после разгрома Японии». Это обяжет президента и премьер-министра безоговорочно выполнять условия Советского Союза – не важно, найдет ли их приемлемыми китайское правительство и как будет вести себя Советский Союз. Гарриман предупредил Молотова, что президент не будет решать эти вопросы без согласования с китайским генералиссимусом.

Вернувшись в Ливадийский дворец, Гарриман настаивал, чтобы президент уговорил Сталина опустить эту убедительную причину обязательства. Но президент не считал нужным заходить так далеко. боясь, что если он попытается это сделать, то может показаться, будто он сомневается в самой ценности этого соглашения. Перед ним стояла реальная дилемма: обещать вынудить Китай заплатить дань означало рискнуть навлечь на себя упреки; решительный отказ ставил Китай под удар любой сделки, которую ему может навязать Москва. В любом случае и, как показывает история, ошибочно, он решил, что деликатную проблему можно решить, добавив в текст новое условие: «Согласно договору, соглашение, касающееся портов и железных дорог, о которых речь шла выше, требует согласия генералиссимуса Чан Кайши».

Он объяснил Гарриману, что это положение, по его мнению, преобладает над другими. Кроме того, он надеялся на осведомленность Сталина о положении американской конституции, по которому любое соглашение с иностранными правительствами является предварительным и вступает в силу только после одобрения конгрессом. Это, следует заметить, имеет отношение к законной силе документа и, вероятно, к его проведению в жизнь, но совершенно неубедительно в плане моральных или личных обязательств, которые берет на себя президент.

Сталин согласился включить эту новую фразу, предложив, однако, попросить Чан Кайши согласиться с положением, касающимся поддержания статус-кво Внешней Монголии. Так оба положения. одно за другим, остались в тексте, который и был подписан. Положение в подписанном тексте гласило: «Согласно договору, соглашение, касающееся портов и железных дорог, о которых речь шла выше, требует согласия генералиссимуса Чан Кайши. По совету маршала Сталина президент примет меры к достижению этого соглашения».

Президент и Сталин, похоже, не обсуждали, что случится, если Чан Кайши не согласится. Но из всего документа видно, что ни Рузвельт, ни Сталин не сомневались в согласии Чан Кайши.

Оба, похоже, находились в затруднении, когда и каким образом сообщить Чан Кайши о соглашении и о просьбе выполнять его. Никто из них не верил, что этот договор, как бы ни был он связан с обещанием Советского Союза вступить в войну, останется в секрете, если рассказать о нем Чан Кайши. Сталин предположил, что безопаснее всего было бы известить о нем генералиссимуса, когда в конце апреля Сунь приедет в Москву; ведь к этому времени, как он предполагал, советские войска на маньчжурском фронте будут достаточно сильны, и можно будет рискнуть огласить свои намерения, чтобы японцы узнали о них и сделали первый шаг. Президент согласился предоставить Сталину выбор времени для извещения Чан Кайши. А когда Сталин заявил о своем желании, чтобы американское правительство первым связалось с Чан Кайши, так как он заинтересованная сторона, президент пообещал сделать это через посла Хэрли.

Решая вопросы, имеющие прямое отношение к Китаю, президент, наверное, думал, что китайское правительство будет гарантировано от военных действий Советского Союза и возможного сотрудничества Советского Союза с китайскими коммунистами. Дело в том, что заключительный параграф договора гласил: «Советский Союз, со своей стороны, выражает готовность заключить с национальным правительством Китая пакт о дружбе и союзе между СССР и Китаем с целью оказания помощи вооруженными силами для освобождения Китая от ига Японии».

В оригинальных документах ничто до сих пор не проливает прямого света на мнение президента о ценности и смысле этого положения в договоре. Но в мемуарах Черчилль пишет, что Сталин согласился поддержать националистическое китайское правительство. Но он не дает понять, является ли это просто его интерпретацией заключительного параграфа договора, приведенного выше, или Сталин говорил об этом в частной беседе с ним 10-го или в какой-либо иной день. Гарриман в своем заявлении утверждает, что президент «…добился от Сталина обещания поддержать Чан Кайши».

Предположительно, президент ожидал, что констатация всех условий, содержащихся в этом соглашении, приведет к улучшению китайско-советских отношений; а пакт о дружбе и союзе, который будет заключен, гарантирует положение национального правительства Китая. Упорство, с которым Сталин, в ходе их беседы в Ялте. предъявлял свои требования, похоже, не вызвало у Рузвельта беспокойства, хотя позже это дало возможность советскому правительству договориться с Китаем о еще более высокой плате за дружбу. Но, повторим, именно из этой части договора менее, чем из других, ясно, что думали Рузвельт и Сталин.

Черчилль и его помощники из министерства иностранных дел знали, что американское и советское правительства торопятся с соглашением о претензиях русских на Дальнем Востоке. Прямо перед пленарным заседанием 10-го Сталин рассказал премьер-министру о предложениях, которые он сделал Рузвельту. Вероятно, он хотел выведать у Черчилля, как тот относится к желанию американцев иметь порты, находящиеся под международным контролем, ввиду упоминания Рузвельта о том, что подобный же режим можно установить и в Гонконге. О своем ответе Черчилль рассказал нам только вот что: «Я ответил, что мы будем приветствовать появление русских кораблей в Тихом океане и сделаем все, чтобы свести к минимуму потери русских в русско-японской войне».

Из-за нехватки времени мало вероятно, чтобы или он, или Идеи снова обсуждали эту тему с Рузвельтом.

Когда в последние часы конференции законченное соглашение по Дальнему Востоку принесли на подпись вместе с остальными. Черчилль подписал его без возражения. В мемуарах он объяснил причины своей любезности: «Я должен ясно дать всем понять, что. хотя я от имени Великобритании присоединился к соглашению, ни я, ни Идеи не принимали участия в его создании. Оно считалось делом американцев, и, безусловно, представляющим первостепенный интерес для их военных операций. Мы не претендуем на его авторство. Во всяком случае, с нами не посоветовались, а попросили одобрения. Мы и одобрили… Для нас эта проблема была отдаленной и второстепенной».

Вероятно, премьер-министру не хотелось соглашаться, но нужно было поддержать статус-кво Британской империи на Дальнем Востоке. Примечательно, что Стеттиниус в более позднем отчете докладывает, будто один из его друзей в британском правительстве рассказал ему: Идену надоело убеждать премьер-министра не подписывать соглашение, а Черчилль объяснил, что собирается подписать, «чтобы Великобритания смогла остаться на Дальнем Востоке», а также потому, что «…он крепко верит Рузвельту и чувствует, что может полностью полагаться на мнение президента в этом вопросе». Однако Черчилль нигде не упоминает о каком-либо подобном разговоре с Иденом.

Можно также задаться вопросом, не считал ли он свою уступчивость справедливой платой за инициативу, предоставленную Великобритании в Юго-Восточной Азии.

Как и было договорено, наличие соглашения хранилось в тайне. О нем не упомянули в совместном коммюнике, выпущенном в конце конференции. Никто из трех его авторов не обмолвился о нем в публичных отчетах о конференции. Эта секретность преследовала несколько целей. Она гарантировала Советскому Союзу военную безопасность, откладывала любую возможную реакцию китайского правительства или китайских коммунистов на соглашение и предотвращала активные дебаты в Соединенных Штатах. которые ослабили бы единство союзников. Но именно эта секретность придавала соглашению зловещий оттенок, что стало одной из причин появления бурного интереса и преувеличения его важности в публичных спорах.

В конечном счете, его главным итогом вполне могло оказаться следующее – скорее Япония потеряет свою империю и положение на Азиатском континенте, чем Советский Союз откажется от своих притязаний.

Но сомнения и споры начались позже. Авторы договора расстались в Ялте с чувством, что соглашением о действиях в северной части Тихого океана они вовлекли в свою коалицию еще одного члена и расчистили дорогу Китаю, чтобы он мог свободно войти в нее.

Временного соглашения достигли и по Корее. В Каирской декларации американское, британское и китайское правительства обнародовали решение, что «…в свое время Корея станет свободной и независимой». В той же беседе 8 февраля Рузвельт поднял вопрос о практическом осуществлении этого вопроса. Он спросил мнение Сталина об опеке над Кореей, осуществляемой советскими, американскими и китайскими представителями, и предложил при необходимости сохранять ее в течение двадцати или тридцати лет с целью подготовки страны к самоуправлению. Сталин сказал, что чем короче будет этот период, тем лучше. Он поинтересовался, предполагается ли размещение в Корее каких-нибудь иностранных войск. Президент ответил отрицательно, и Сталин выразил одобрение. Тогда президент сказал, что не считает таким уж важным приглашать британцев к участию в опеке над Кореей, но боится их обиды, если их оставить в стороне. Сталин согласился с этим и добавил: «Фактически премьер-министр может нас убить».

Это совпадение идей по Корее не отражено в секретном соглашении или как-то иначе. Никто даже не задумался, согласится ли корейский народ на опеку вместо того, чтобы требовать немедленной независимости.

Ялта: вопросы, связанные с Польшей

По контрасту со своим дерзким желанием разрешить оставшиеся территориальные вопросы на Дальнем Востоке, президент в Ялте осторожно избегал ответственности за решение польского вопроса. Эта проблема мучила Черчилля, тревожила Рузвельта и провоцировала Сталина.

Надежда, с которой премьер-министр уехал из Москвы в октябре, оказалась совершенно тщетной. Расхождение между двумя группами стало еще шире. Люблинская группа относилась к правительству в изгнании (по-прежнему признаваемому Соединенными Штатами и Великобританией) враждебно и пренебрежительно. Советское правительство обвиняло лидеров польского подполья, руководимых из Лондона, в саботаже и убийстве и арестовывало его членов. Командиры Красной армии в Польше и их местные польские друзья отказались позволить британцам и американцам направить в страну наблюдателей или офицеров связи. Поляки, рассеянные по всему миру, боялись возвращаться или получали отказ во въезде.

Миколайчик, вернувшись из Москвы, тотчас же посоветовался со своими коллегами в Лондоне, принимать или не принимать условия, предложенные Сталиным. Прежде чем принять решение, он снова попытался определить, как далеко зайдет поддержка британского и американского правительств. Он обратился к Черчиллю с серией вопросов:

1. Поддержит ли британское правительство предложенное расширение польских границ на западе, если американское правительство с этим не согласится?

2. Одобрит ли оно расширение границы Польши до Одера, включая Штеттин?

3. Гарантирует ли оно границы и независимость новой Польши?

2 ноября британское правительство ответило, что оно будет поддерживать расширение польских границ на западе и считает, что польское правительство имеет право продлить свою территорию до Одера. Оно охотно даст необходимые гарантии, но только совместно с Советским Союзом.

В личном письме и через своего посла в Вашингтоне Миколайчик добивался от Рузвельта ответов на эти вопросы, умоляя его вступиться перед Сталиным за Львов и нефтяные промыслы. Государственный департамент побуждал президента высказаться от имени американского правительства по обсуждаемым вопросам. Договорились, что Гарриман, которому предстояло возвращаться из Вашингтона в Москву через Лондон, передаст Миколайчику письмо, в котором будет обрисована позиция американского правительства, и в то же время скажет, что если он хочет, то он (Гарриман) по возвращении в Москву объяснит Сталину, почему президент считает, что Львов следует оставить Польше. Тут уместно привести высказывание Хэлла, что политика Рузвельта заключалась в том, чтобы «…не класть Соединенные Штаты на постель из крапивы».

Письмо, подписанное Рузвельтом, было сочувственным по тону. но осторожным в обещаниях. В нем снова утверждалось, что правительство Соединенных Штатов твердо стоит за сильную, свободную и независимую Польшу и оно не будет возражать против любого соглашения, которого польское, советское и британское правительства достигнут по будущим границам Польши, в том числе имея в виду и обещанную компенсацию от Германии. Но в нем не было обещания гарантировать границы, установленные при таких вынужденных обстоятельствах. Настоящая позиция объяснялась тем, что на организацию безопасности, спланированную в Думбартон-Окс, будет возложено наблюдение за сохранностью установленных границ.

Прежде чем отдать это письмо Миколайчику, Гарриман показал его Черчиллю и Идену. Те сочли, что оно сможет прояснить ситуацию. Затем, 22 ноября, он передал его Миколайчику, который впал в пессимизм и со страхом наблюдал события в Польше, где влияние коммунистов на люблинский комитет и даже на его лондонское окружение становилось все более заметным. Он заявил Гарриману об убежденности в том, что не сможет получить достаточной поддержки своей программы примирения с советским правительством и люблинскими поляками. Его помощники, объяснил он, уверены в склонности советского правительства к насаждению в Польше коммунизма; он намерен ждать окончательного освобождения Польши, чтобы организовать в стране сопротивление против господства русских, и надеется, что в недалеком будущем Россия под влиянием американцев и британцев позволит польскому народу выбрать собственное правительство. Поэтому он считает несправедливым просить президента пытаться склонить Сталина к компромиссу по Львову, а также месторождениям нефти и поташа.

Миколайчик фактически решил устраниться от дел. Позже он так выразил свои чувства: «Мы находимся все в большей изоляции. „Большая тройка“ или открыто, или скрыто смотрит на нас как на нарушителей их единства… Мой кабинет чувствовал, что я пошел на значительные компромиссы, хотя я им объяснил: если все основные державы признают люблинскую группу, они будут отрезаны от польского народа».

Черчилль и Идеи понимали, что в данных обстоятельствах им не удастся отговорить Миколайчика остаться. Американское правительство вздохнуло. Новый кабинет, созданный в Лондоне после отставки Миколайчика, был антисоветским, если не считать премьер-министра Арцишевского, старого лидера социалистов, которого самолетом привезли из Варшавы. И все же американское и британское правительства вынуждены были по-прежнему считать его законным правительством Польши. Однако, если советское правительство решит не признавать его, а полностью признает люблинский комитет, разрыв в коалиции станет заметным и открытым. В это время больше всего боялись проблем на Западном фронте, таких, например, как отчуждающая ссора.

Ввиду угрожающей опасности Рузвельт все же решил глубже изучить проблему Польши. В течение следующих двух недель он несколько раз убеждал Сталина воздержаться от каких-либо значительных решений по польскому вопросу до тех пор, пока они не встретятся втроем. В особенности он просил маршала воздержаться от признания люблинской группы временным правительством Польши. Он подчеркнул, что освобождена пока только малая часть Польши и у польского народа пока нет возможности выразить свою политическую волю. Но советское правительство в последний день 1944 года пошло напролом и сообщило-таки о признании Национального комитета временным правительством.

И президент, и премьер-министр с трудом подавляли свое негодование. Они сполна платили за коалицию и военное сотрудничество с Советским Союзом. Вероятно, ради будущего мира они принимали ситуацию, полные последствия которой скажутся в будущем. Но они были полны решимости не признавать только что созданное временное правительство Польши. Они цеплялись за надежду при встрече убедить Сталина присоединиться к ним и вместе с ними добиваться, чтобы в этом правительстве были шире представлены все слои польского общества и чтобы польский народ имел быстрый и реальный шанс выбрать свое правительство и определить свою конституционную структуру. На этих условиях Черчилль был готов подтвердить принятие границ, очерченных Сталиным в ноябре, а президент, по-прежнему склонный сохранить Львов за Польшей, был готов, если понадобится, уступить.

Что касается бывших жителей обсуждаемых территорий, освобожденных от немцев, советское правительство уже заявило, что все уроженцы мест, находящихся к востоку от границ 1939 года, являются русскими. Американская военная штабная группа полностью придерживалась правила, согласно которому эти «перемещенные лица» принадлежат к той национальности, к которой сами себя относят.

Но в недели, предшествующие Ялтинской конференции, обстановка становилась все мрачнее. До сих пор советское правительство не возражало, чтобы западная граница Польши проходила по Одеру, возможно включая города Штеттин и Бреслау. Внезапно появились признаки, что русские собираются отодвинуть эту границу еще дальше на запад. Например, в «Правде» появилась длинная статья министра пропаганды Национального комитета Польши, утверждающая, что новая граница на Одере должна проходить к месту слияния нижней (западной) Нейсе, а затем к югу, по Нейсе, к чешской границе возле города Герлиц. В регионах, которые впервые было предложено уступить Польше, жило несколько миллионов немцев. Их и еще примерно шесть миллионов человек, живущих к востоку от Одера, предстояло переселить в Германию. Если коммунисты будут контролировать Польшу, они будут крепко давить на всю Германию и Западную Европу. Более того, эту границу рано или поздно придется защищать силой. Поэтому, отправляясь в Ялту, президент и премьер-министр не могли знать, с какими новыми требованиями они столкнутся.

Не было часа, чтобы во время конференции не возникал польский вопрос. Он обсуждался и в частных беседах Черчилля, Сталина и Рузвельта; и на групповых встречах министров иностранных дел; и чуть ли не на всех пленарных заседаниях. Он стал испытательным полигоном для идей Запада и коммунистической России – двух концепций безопасности.

Бесконечный спор всегда вертелся вокруг двух вопросов:

1. Где должны проходить границы Польши? Ответ на этот вопрос определял, сколько жизненного пространства получат польский и немецкий народы.

2. Кто будет руководить Польшей? Ответ на этот вопрос, скорее всего, определял, будет ли Польша независимым государством или зависимой частью советской зоны контроля.

В самой первой беседе по этому вопросу Рузвельт попытался уговорить Сталина немного смягчить позицию в отношении западных границ. Он скорее убеждал, нежели спорил. Он вспомнил, как в Тегеране говорил, что, по его мнению, американский народ одобряет линию Керзона в качестве восточной границы Польши, но, если советское правительство согласится оставить Польше Львов и нефтяные месторождения в этой области, это будет выглядеть очень благородно.

Так зафиксировано в записках Болена. Из записок Мэттьюза об этой встрече создается несколько иное впечатление о замечаниях Рузвельта: «В Соединенных Штатах живут шесть или семь миллионов поляков. Как я говорил в Тегеране, я в основном одобряю линию Керзона… Поляки хотели бы получить Восточную Пруссию и часть Германии. Мое положение на родине укрепилось бы, если бы Советский Союз смог что-нибудь уступить Польше. В Тегеране я поднял вопрос о том, чтобы отдать им Львов. Сейчас последовало предложение отдать им нефтяные месторождения к юго-западу от Львова. Я не делаю определенного заявления, но надеюсь, что маршал Сталин сможет сделать шаг в этом направлении».

Тогда же Черчилль сказал, что, несмотря на критику, британское правительство будет поддерживать линию Керзона, понимая, что после мучений, которые перенесла Россия, защищая себя и освобождая Польшу, ее требование основано не на силе, а на праве. Однако, если Россия великодушно пойдет на уступку, предложенную Рузвельтом, это будет в высшей степени похвально.

Сталин ответил, что советское правительство так же, как британское и американское, полно решимости сделать все, чтобы Польша стала сильным и независимым государством. Она была пограничным государством, захватывая территорию которого Германия за тридцать последних лет дважды нападала на Россию. Это происходило из-за слабости Польши. Он хочет, чтобы в будущем она была сильной и достаточно мощной, чтобы защитить себя собственными силами. Но, продолжил он, предложение президента он принять не может. Советский Союз имеет право на Львов и Львовскую область, находящиеся восточнее линии Керзона. Русские, с пафосом говорил он, в 1919 году не участвовали в определении пограничной линии между Советским Союзом и Польшей. Ее определили лорд Керзон и Клемансо. Русских не пригласили, и линия была установлена против их воли. Ленин противился отдавать полякам Белостокское воеводство на севере, но по линии Керзона оно отошло к ним, и он (Сталин) уже отступил от позиции Ленина. Как он вернется в Москву и посмотрит в глаза людям, которые скажут, что Сталин и Молотов хуже защищают их интересы, чем Керзон и Клемансо? Поэтому он не может согласиться на предложенную модификацию линии. Чтобы удовлетворить Польшу, он скорее продолжит войну, какой бы крови это ни стоило русским, и тотчас же предложил перенести западную границу Польши западнее обеих Нейсе. Американское посольство не ошиблось в предсказании. Уточним, что предложения Миколайчика о западных границах Польши, внесенные в меморандум Государственного департамента и резюмированные в обращении к Ялтинской конференции, переданном 6 февраля, гласили: «…на востоке новая граница должна включать в себя Восточную Пруссию, Данциг, регион Оппельна, регион Грюнберга на левом берегу Одера, а на севере весь правый берег Одера, включая Штеттин».

Это заявление Молотов повторил на следующем заседании конференции, 7 февраля. Черчилль выступил против дальнейшего расширения западной границы. Польше не следует давать больше земли на западе, чем она может проглотить. «Было бы жаль, – сказал он, – так закармливать польского гуся немецкой едой, чтобы у него случилось несварение».

Многие британцы были шокированы планом вынужденного перемещения множества немцев с переданных территорий. Несмотря на то что расширенные границы Польши включали только Восточную Пруссию и Силезию до Одера, перемещению подлежали бы около шести миллионов немцев. С этим количеством, полагал Черчилль, можно справиться, оставив в стороне моральные соображения.

Как вкратце утверждалось в более позднем отчете Черчилля, «если Польша получит Восточную Пруссию и Силезию до Одера, уже одно это будет означать возвращение шести миллионов немцев в Германию. Это можно было бы осуществить, оставив в стороне моральную сторону вопроса, которую мне придется уладить с моим народом».

Но если линию отнести еще дальше к западу, проблема будет гораздо тяжелее, а оппозиция гораздо сильнее.

Рузвельт не вмешивался в это столкновение мнений. Но после заседания он внес свое предложение в ответ на предложение Молотова. В нем говорилось, что американское правительство не будет возражать, если восточная граница Польши будет установлена по линии Керзона с небольшими изменениями в пользу Польши. предложенными Молотовым. Но, «соглашаясь, что Польша должна получить в виде компенсации от Германии часть Восточной Пруссии к югу от кенигсбергской линии и Верхнюю Силезию до линии Одера, считает неоправданным расширение западной границы Польши до Западной Нейсе».

Вопрос оставался нерешенным, пока три главы государств и их министры иностранных дел вели напряженный спор о создании нового правительства, которое они все смогут признать. Он по-прежнему оставался нерешенным, а перед участниками переговоров возникла дилемма: что нужно, если вообще что-то нужно, записать о границах в декларации по Польше, которая должна была стать частью опубликованного отчета о конференции.

Черчилль считал, что что-то сказать надо, иначе весь мир будет гадать, что за таинственные решения приняла конференция. Он заметил, что тройка договорилась о восточной границе Польши, и признал, что Польша должна получить компенсацию на западе до линии Одера, если этого захотят поляки. Однако, продолжил он, им получено послание от военного министерства, решительно осуждающее любое упоминание о расширении границ Польши на западе. предложенное Сталиным.

Реакция Рузвельта была трудна для понимания его соратниками, как и сейчас непонятна для тех, кто изучает открытые отчеты.

Три группы неофициальных записок позже напечатаны. Одни из них, наиболее систематичные и наиболее загадочные, написаны Боленом, который был переводчиком у американцев, а другие Мэттьюзом и Хиссом, членами американской делегации. Они сжаты и уклончивы; из них ясно только то, что Рузвельт сомневался, сообщать ли что-нибудь по этому вопросу в опубликованном отчете о конференции.

Его колебания видны из следующего заявления: «Я не считаю, что мы должны отражать этот вопрос в коммюнике. Сейчас я не имею никакого права заключать какое-либо соглашение о границах. Это позже должен сделать сенат».

Но Сталин с Черчиллем настаивали. Сталин убеждал, что следует хотя бы намекнуть о соглашении по восточной границе, а Черчилль предложил заявить, что все три державы признают право Польши на значительное увеличение территории и на севере и на западе, но окончательное решение должно быть отложено до обсуждения с поляками.

Президент согласился, но попросил Черчилля изложить это заявление в письменном виде.

Министры иностранных дел отработали текст и представили его для рассмотрения. Документ был составлен в виде заявления о соглашении между тремя державами. Президент снова объяснил, что не властен принимать подобное официальное обязательство от имени американского правительства, но, чтобы выйти из щекотливого положения, предложил внести три поправки, после чего заявление превратилось в простую констатацию точек зрения трех глав правительств. После этих поправок параграф в декларации о Польше. ставшей частью коммюнике, выглядел так: «Все главы трех правительств считают, что восточная граница Польши должна проходить по линии Керзона с отклонениями в некоторых местах на пять-восемь километров в пользу Польши. Они признают, что Польша должна получить значительное прибавление к территории на севере и на западе. Они считают, что в свое время следует узнать мнение нового польского Временного правительства национального единства о размерах этих прибавлений, поэтому решение вопроса об окончательном определении западной границы Польши следует отложить до мирной конференции».

Русские не сдавались. Молотов настаивал, чтобы последняя фраза звучала так: «Признается, что Польша должна получить значительное прибавление территории на севере и на западе с возвращением ей прежних границ в Восточной Пруссии и на Одере».

Рузвельт спросил, давно ли эти земли принадлежали полякам. Молотов ответил: очень давно, но всего однажды!

Президент (смеясь, премьер-министру): «Вероятно, вы хотели бы, чтобы мы тоже вернулись?»

Премьер-министр: «Думаю, вы были бы для нас так же неудобоваримы, как для поляков слишком большие немецкие территории!»

Сталин снял свое предложение.

Таким образом, было решено, что территория Польши будет расширена. Но кто будет руководить страной? Должен ли быть у польского народа свободный и справедливый выбор определить это? К последнему дню, после изнурительных переговоров, конференция пришла к соглашению о формулировке этих вопросов.

Американское и британское правительства понимали, что время для создания коалиции Лондона и Люблина прошло. Единственное приемлемое решение заключалось в создании нового, более представительного временного правительства, которое назначит свободные выборы, как только позволят условия. Рузвельт внес предложение, направленное на осуществление этого плана, и 6 февраля представил его конференции. Оно предусматривало создание, при содействии небольшой группы польских лидеров, правительства, состоящего из представителей пяти польских политических партий. Черчилль использовал всю свою силу убеждения, чтобы поддержать эту программу. Он старался сохранить хотя бы часть лондонской правительственной группы, которая была с Британией в самые тяжелые периоды войны, предложив, чтобы во временное правительство вошли люди доброй воли, такие, как Миколайчик, Грабский и Ромер.

Сталин был вежлив, но в голосе его звучали обвинительные ноты. Он заметил, что Черчилль, по-видимому, ошибается, говоря, что они втроем должны создать в Ялте правительство для Польши, но этого нельзя делать, не посоветовавшись с поляками и не получив их согласия. Однако примирить лондонское правительство с люблинской группой будет трудно, потому что лидеры временного правительства не пожелают говорить о слиянии с лондонской группой. И все же он готов поддержать любые попытки добиться единства, лишь бы они имели успех. Не попросить ли им люблинских поляков приехать сюда (в Ялту), или лучше встретиться с ними в Москве?

После своего первого выступления президент воздерживался от долгих дебатов по этому вопросу, в которые втянулись Черчилль со Сталиным и которые я обозначил лишь краткими штрихами. Но как только встреча закончилась, президент, посоветовавшись с Черчиллем, направил письмо Сталину. Он вновь подтвердил твердую решимость не допустить, чтобы польский вопрос вбил клин в их отношения. Это подразумевало, что в качестве следующего шага они могли бы пригласить в Ялту глав люблинского комитета и двух-трех человек, представляющих различные слои польского общества. выбранных из списка, приложенного к письму. Тогда он, Сталин и Черчилль могли бы посоветоваться с этой небольшой группой о том, как организовать новое временное правительство, и, вероятно, совместно с нею прийти к соглашению о предполагаемом правительстве, которое «должно включать в себя некоторых польских лидеров из-за границы, таких, как господин Миколайчик, господин Грабский и господин Ромер». Тогда американское да и британское правительства будут готовы рассмотреть со Сталиным условия, на которых они выйдут из лондонского правительства, и будет признано новое временное правительство. Наконец, президент считал необходимым оговорить, что любое временное правительство, сформированное подобным образом, должно обещать как можно скорее провести в Польше свободные выборы.

Сталин пытался связаться с лидерами люблинского комитета до следующего заседания конференции 7 февраля, но не смог дозвониться. Докладывая об этом, он выразил сомнение, что удастся вовремя наладить контакты с остальными поляками, чтобы пригласить их в Ялту. Все согласились: провести необходимые консультации с поляками в Ялте не удастся, и придется сделать это позже. После этого конференция до самого конца занималась обсуждением, как следует проводить эти консультации с поляками.

Должно ли новое временное правительство быть просто расширенным вариантом люблинского комитета, выделив места нескольким именитым полякам, живущим как в Польше, так и за границей? Именно этого добивались Сталин и Молотов. Или оно должно быть полностью обновленным, состоящим из нескольких членов существующего временного правительства, представителей демократических организаций, еще существующих в Польше, и польских демократических лидеров, проживающих в данный момент за границей? Этого добивались Рузвельт, Черчилль и их советники. По сути, решался важнейший вопрос: кто будет контролировать Польшу?

Правда и неправда, факты и чувства – все было брошено в противников при последующей дискуссии. Черчилль заявил: если польское правительство в Лондоне будет полностью игнорировано. британский народ придет в ярость, а многочисленные поляки, сражающиеся в небе Британии и на Западном и Итальянском фронтах, сочтут себя преданными. Британское правительство, заключил он, может говорить о признании только в том случае, если всем будет предоставлено право работать на более или менее равных условиях, а за этим последуют справедливые выборы. Сталин говорил от имени поляков, которые оставались в своей стране и разделили страдания и «великий праздник освобождения» со своим народом. Он выразил острую потребность Советского Союза в стабильном и дружественном правительстве за спиной Красной армии, пробивающей себе дорогу к Берлину.

Но самым убедительным доводом Сталина и Молотова стало заключение, что разногласия касаются вопроса о составе правительства, которое будет существовать лишь короткий период, до того момента, когда будет освобождена вся Польша и можно будет провести всеобщие выборы. Как долго, спросил президент Сталина 8 февраля, по его мнению, продлится этот период? Сталин ответил так: «Примерно месяц, если не случится катастрофы на фронте и немцы нас не уничтожат». И затем, с усмешкой: «Не думаю, чтобы это произошло».

Молотов и Сталин возвращались к этому вопросу при каждом удобном случае. В конце концов, если новое временное правительство так скоро должно уступить место избранному, так ли важно продолжать споры? Чтобы проследить продолжающуюся дискуссию о формулировках, точном выборе условий и фраз, нам придется провести утомительное расследование различных отвергнутых проектов. Полагаю, достаточно отметить тот факт, что исправленное предложение, представленное на рассмотрение американцами 9-го числа, выглядит так: «Нынешнее временное правительство Польши будет признано полноценным самодостаточным правительством, если оно будет сформировано на основе всех демократических сил. проживающих как в Польше, так и за границей, и будет названо Временным правительством национального единства».

А формулировка, с которой покорно согласились Черчилль и Рузвельт, гласила: «Временное правительство, функционирующее сейчас в Польше, должно впоследствии быть реорганизовано на более широкой демократической основе с участием демократических лидеров, живущих как в самой Польше, так и за границей. Это новое правительство должно быть потом названо Польским правительством национального единства».

Президент и премьер-министр невольно уступили Москве, согласившись на господство в Польше элементов, поддержанных СССР. Ведь эта формулировка оставляла у власти существующее временное правительство Польши, хотя в него и входили другие элементы. Насколько ясно это понимали и те и другие, точно установить нельзя. Вряд ли они ошибались, сознавая, что советское правительство сможет утверждать, как позже это сделал Сталин, что «там [в Ялте] мы все трое, включая президента Рузвельта, предполагали, что польское временное правительство, действующее теперь в Польше и пользующееся доверием и поддержкой большей части польского народа, должно быть ядром нового правительства национального единства».

Если они предвидели, что советское правительство может так интерпретировать эту двусмысленную формулировку, выбор перед ними встал тяжелейший. Если они покинут Ялту, не придя к соглашению, что помешает люблинской группе при помощи Советского Союза захватить неограниченный контроль? И что станет с перспективой свободных и беспрепятственных выборов сразу же по окончании войны? По этому вопросу Черчилль и Рузвельт дали абсолютно твердые и ясные обещания. Текст, о котором все договорились, устанавливал, что до признания реорганизованного временного правительства с него «возьмут обещание как можно скорее провести свободные и независимые выборы на основе всеобщего избирательного права и тайного голосования. Все демократические и антифашистские партии будут иметь право принимать участие в этих выборах и выдвигать своих кандидатов».

От этого обещания будет зависеть, останется ли у польского народа хоть какой-то шанс свободно выбирать свое правительство и определять свою национальную политику.

Но какой ценой это будет достигнуто? Возможно ли, чтобы временное правительство, в котором заправляли коммунисты, позволило бросить себе вызов и, вполне вероятно, отстранить себя от власти путем выборов, проведенных по западному образцу? Единственной эффективной гарантией было бы обеспечение международного наблюдения за выборами от начала до конца. Но сразу стало очевидно, что Сталин отклонит любое подобное предложение, как ненужное и оскорбительное. Идея, предложенная Черчиллем и Сталиным, была более уважительной: временному правительству должно быть лишь поставлено условие, чтобы «послам трех держав в Варшаве было поручено наблюдать и докладывать своим правительствам о выполнении обещания относительно свободных и независимых выборов».

Сталину и Молотову не понравилось даже это. Они возражали на том основании, что поляки – они не уточнили, какие именно поляки, – будут оскорблены.

Рузвельт, по-видимому, решил, что бесполезно или почти бесполезно продолжать дебаты о возможном наблюдении за выборами. В его ответах во время официальной дискуссии по этому вопросу 9 февраля, по-моему, чувствуется нетерпение поскорее закончить спор.

Черчилль всерьез принялся ходатайствовать о сохранении первоначального предложения американцев. В частном разговоре со Сталиным, состоявшемся в последнюю минуту до заключительного пленарного заседания 10-го числа, он пытался добиться у него хотя бы гарантий того, что трем послам в Варшаве будет позволено свободно передвигаться по Польше, чтобы выяснять, что происходит. Сталин сказал, что советское правительство не будет им мешать, напротив, он даст Красной армии необходимые указания. Но. добавил он, пожав плечами, этот вопрос надо уладить с польским правительством.

Коротенький пункт, замененный предложением американцев по этому вопросу, был неэффективным. В нем лишь оговаривалось, что, когда новое временное правительство будет признано, государства обменяются послами, «…которые будут докладывать своим правительствам о ситуации в Польше».

Черчилль, рассказывая позже о своей беседе со Сталиным по этому вопросу, кратко записал: «Это самое большее, чего я мог добиться».

Но шансов возобновить спор в другое время все равно было мало. Продолжить дебаты и выработать гарантии, которые не были выработаны в Ялте, обязали американского и британского послов в Москве. Для этого им предстояло встретиться с Молотовым, как председателем комитета.

Ялта: вопросы, связанные с Германией

Немцы под руководством своего злобного фюрера продолжали отчаянную борьбу. Казалось, они будут сопротивляться, пока земля не разверзнется под ними и поглотит их. Они переживали великие поражения в прошлом, переживут и это! Какие меры, допустимые современным сознанием, исключат возможность того, что они поднимутся из руин и снова бросятся в бой?

Все трое глав государств утверждали, что именно этой целью, а не жестокой местью следует руководствоваться при принятии решений по Германии. Они единодушно решили, что Гитлер, его приспешники, правительство и сам строй жизни фашистской Германии должны быть уничтожены, а требование наказания военных преступников и выплаты Германией репараций вполне оправдано. При обсуждении возникли разногласия по вопросу, насколько жестко нужно действовать, чтобы ослабить Германию и утихомирить немцев. Однако все-таки был достигнут значительный прогресс в деле заключения соглашения о том, что предстоит сделать с этим главным, страшным, ненавистным врагом.

Соглашение по процедуре капитуляции было заключено быстро. Ее основные положения настолько известны, что их можно просто перечислить. Германия должна подписать безоговорочную капитуляцию. Это означало, что во всех сферах своей деятельности она обязана подчиняться приказам Организации Объединенных Наций. Весь военный потенциал Германии в кратчайшие сроки должен быть уничтожен, а военное оружие или передано союзникам, или тоже уничтожено. Национал-социализм как режим, политическая партия или политическая идея должен быть стерт с лица земли. Немецкому народу надлежало принять любые навязанные ему меры по строительству новой жизни.

Почти так же быстро было заключено соглашение о распределении зон контроля над Германией после ее капитуляции. Основные положения были выработаны предварительно. Верховную власть в Германии должны осуществлять американский, британский и советский командующие, каждый в своей зоне оккупации, но координируя свои действия. Им предстояло действовать вместе, как контрольному органу, названному Контрольным советом. В функции совета входило:

1. Обеспечение единообразия действий во всех зонах.

2. Составление планов и решений, касающихся Германии в целом, на основании указаний, полученных каждым командующим от своих правительств.

3. Осуществление контроля за немецкой центральной администрацией.

4. Осуществление управления Большим Берлином.

Для принятия решения советом требовалось единодушное согласие. Так, если правительства не смогут договориться по основным политическим вопросам, решение принимал не совет, а командующие оккупационных зон.

Зоны оккупации Соединенных Штатов, Великобритании и Советского Союза были установлены, но не закреплены официальными документами. Перед тройкой встал вопрос о выделении зоны оккупации для Франции, введя ее четвертым членом Контрольного совета. Договорились, что советская зона пересмотру не подлежит, а зона для Франции должна быть выделена за счет американской и британской зон. Президент, как уже было сказано, был не против выделения Франции зоны оккупации. В своем первом разговоре со Сталиным и Молотовым до открытия заседания конференции он был настроен благодушно. Он упомянул, что хотел бы, чтобы Соединенные Штаты оккупировали северо-западную зону Германии, потому что тогда не придется зависеть от связей через Францию. Но он уступил британцам, несмотря на то что те, похоже, хотели, чтобы Соединенные Штаты сначала восстановили порядок во Франции, а затем передали контроль над ней Британии. Сталин, вероятно, к тому времени уже научился понимать истинный смысл саркастических замечаний Рузвельта об уловках Черчилля. Его ответ прозвучал в форме вопроса: действительно ли президент считает, что Франции следует предоставить свою зону оккупации? Президент ответил, что идея неплохая, но осуществлена она будет лишь по доброте душевной. Сталин помотал головой, словно соглашаясь с этим.

На заседании, состоявшемся на следующий день, 5-го, и Черчилль, и Рузвельт выступили за предоставление Франции зоны оккупации. Премьер-министр заявил, что это очень важно для Британии. Франция не только ближайший сосед Германии на Западе, но и единственный сильный союзник, на которого может рассчитывать Британия. Она должна стоять на страже слева от Германии, чтобы призрак Германии больше не возник перед британскими портами в Ла-Манше. Рузвельт, продолжил он, ясно дал понять, что Британии не следует рассчитывать на американские силы, остающиеся в Европе на неопределенное время. На это президент ответил, что «он не уверен, что американские войска останутся в Европе дольше, чем на два года… Он чувствует, что сможет добиться поддержки конгрессом и всей страной любых разумных мер, которые будут гарантировать будущий мир, но не уверен, что это распространится на сохранение в Европе значительных американских сил».

Следует заметить, что на более позднем заседании конференции. в другой связи, президент внес поправку в свое заявление. Он объяснил, что сделал это заявление, учитывая сиюминутные настроения американцев. Но если будет создана международная организация в духе Думбартон-Окс, американский народ с гораздо большей готовностью примет участие в международной деятельности.

Сталин почти до конца конференции продолжал сопротивляться выделению Франции зоны оккупации. Он считал, что, если ей будет выделена зона, будет сложно отказать в этом другим странам, которые внесли больший вклад в достижение победы и больше пострадали от немецкого нашествия. Но, объяснил он, по-настоящему его беспокоит не выделение Франции зоны, а связанное с этим предложение предоставить Франции место в Контрольном совете. Дело в том, предполагал он, что из-за этого совету будет труднее вести свои дела; у Франции появятся свои интересы, и она захочет заключать сделки в свою пользу. Поэтому он предложил согласиться выделить Франции зону, но не вводить ее в состав Контрольного совета.

Рузвельт охотно поддержал это предложение. Но Черчилль и Идеи утверждали, что оно не принесет желаемого эффекта и Франция может доставить больше неприятностей, не будучи членом совета. А в конце Рузвельт передумал. На последнем пленарном заседании он заявил об этом, объяснив, что, если Франции предоставить и зону. и место в совете, будет легче заставить де Голля признать другие соглашения, достигнутые в Ялте, например, присоединиться к декларации об освобожденной Европе. Сталин, и так получив очень многое из того, чего он хотел в отношении Польши, уступил.

Были подготовлены совместные сообщения, информирующие де Голля о предоставлении Франции равной доли в оккупации и контроле над Германией. Он остался доволен и, вероятно, несколько успокоился. Дело в том, что генерал был огорчен тем, что его не пригласили принять участие в Ялтинской конференции, оскорбив тем самым достоинство Франции и не приняв во внимание ее интересы. Чтобы показать свое негодование, он не ответил на приглашение президента встретиться с ним в Алжире после окончания Ялтинской конференции.

Округ Большого Берлина находился почти в центре советской зоны оккупации. Согласно тексту соглашения о механизме контроля, управление в нем должна была осуществлять совместная комендатура, состоявшая из комендантов, назначенных командующими зон. Чтобы работать в Берлине, американцам, британцам и французам требовался бы беспрепятственный проезд в город из их зон через советскую зону. Но, как уже было сказано ранее, Военный департамент (или, вернее, одно из его отделений) не счел необходимым определить пути доступа в Берлин в протоколе о зонах оккупации. По его мнению, это лучше могли сделать командующие зонами, когда появятся сведения о состоянии шоссейных и железных дорог. Вопрос повис в воздухе.

В Ялте составители планов из Объединенного комитета начальников штабов рекомендовали направить британскому и советскому генеральным штабам следующие меморандумы:

«Войска Соединенных Штатов в Берлине и некоторых других местах будут изолированы от основных американских зон оккупации территориями, занятыми другими войсками. Понадобится регулярный транзит через эти территории по автомобильным трассам, воздуху и железной дороге. Начальники штабов Соединенных Штатов предлагают принять в качестве основного принципа свободу транзита для каждой нации, части зон которых находятся внутри чужих зон оккупации, и войск, оккупирующих Берлин и такие же изолированные регионы. Детали предлагается отработать командующим зонами».

Объединенный комитет начальников штабов обсудил возможность принятия подобного решения со своими британскими и советскими коллегами как временной военной меры до заключения основного соглашения по транзиту в Европейском консультативном комитете. Британцы немедленно согласились с этим предложением. но советский штаб тянул с ответом. Вопрос остался нерешенным.

Это неполный отчет о том, что случилось в Ялте и в месяцы между Ялтой и взятием Берлина. Но это все, что я смог почерпнуть из открытых отчетов без интенсивного исследования и консультаций.

После переполоха, который наделал план Моргентау, Рузвельт и Черчилль охотно предоставили времени успокоить страсти, прежде чем снова попытаться решить, как распорядиться экономикой и всем существованием Германии. В Ялте тройка пыталась выработать общую политику, с тем чтобы проводить ее во всей Германии.

Они договорились, что немцам надо позволить самим заботиться о себе. С ними не следовало обращаться как с подопечными; оккупационные власти не должны чувствовать себя обязанными обеспечить уровень жизни выше, чем в военное время, и необходимый для предупреждения болезней и беспорядков. Все согласились, что будет справедливо, если немцы ограничатся таким же уровнем жизни, что и у других европейских народов, которым они принесли столько страданий. Но британцы были больше других заинтересованы в сохранении немецкой экономики, которая вскоре дала бы немцам возможность обеспечить себе более высокий уровень жизни. Русские были готовы рассматривать вопросы немецкой экономики не с точки зрения обеспечения благосостояния немецкого народа, а с позиции обязательной выплаты репараций и лишения Германии способности в будущем вести войны.

Отвергнув решительный план Моргентау, американское правительство по-прежнему считало, что контроль следует использовать для того, чтобы сократить объем многих отраслей немецкой промышленности, а некоторых, таких, например, как производство синтетического масла и резины, и вовсе прекратить. Британское правительство, на которое, ввиду расположения британской зоны оккупации, ложилась основная ответственность за проведение этой политики, находилось в замешательстве. Оно колебалось из тех же соображений, что и американское правительство, кроме того, на повестку дня выходил вопрос о безработице. Оно также боялось реакции других европейских стран, которым понадобится немецкая продукция. Советское правительство готово было без угрызений совести уничтожить некоторые или все отрасли немецкой тяжелой промышленности. Его, конечно, не пугала возможность того, что, если немцы останутся без промышленного фундамента, страна легче найдет общий язык с коммунистическим режимом на Востоке. Но было решено сохранить объем тех отраслей, продукция которых понадобится для восстановления народного хозяйства России.

В конечном счете, не было сделано ни одной попытки определить приемлемый уровень немецкой промышленности и какие отрасли или разделы надо запретить. Вот что было сказано в окончательном отчете конференции: «Мы полны решимости… уничтожить или контролировать всю немецкую промышленность, которая может быть использована для военного производства».

Теперь все интересы были сосредоточены на репарациях, которые следует получить от Германии. И здесь выявилось различное отношение к ним со стороны союзников. Американское правительство не требовало никаких репараций, кроме удержания немецких активов в банках Соединенных Штатов и, возможно, поставок некоторого сырья. Британское правительство требовало и надеялось получить кое-какое немецкое оборудование и немецкие товары. которые позволят Британии быстрее ликвидировать ущерб, нанесенный войной. Но оно было готово согласовывать свои потребности с высшими политическими соображениями. Советское правительство добивалось очень больших репараций. Оно не только хотело, но и твердо решило их получить и готово было использовать для этой цели любые меры давления. Но даже и тогда – и это неоднократно подчеркивалось – все, что можно получить от Германии, никоим образом не возместит ущерба, который Германия нанесла Советскому Союзу и его народу.

Все согласились, что вопрос нуждается в более специальном и детальном изучении, чем могла позволить короткая встреча в Ялте. Было решено поручить это Комиссии по репарациям, которая в самое ближайшее время начнет работать в Москве. Поэтому соглашение, выпущенное в Ялте, касалось только определения принципов работы этой комиссии.

Советское правительство взяло инициативу в свои руки. Оно предложило потребовать от Германии репараций не только деньгами, но и натурой – трудовой повинностью, которую должны будут нести немцы. Отчасти оплата может быть осуществлена путем изъятия у Германии и передачи странам-реципиентам фабрик, техники, кораблей, железнодорожного оборудования, электростанций и тому подобного. Все это должно быть выбрано с учетом следующих целей: а) уничтожение всех отраслей промышленности, продукция которых может быть использована в военных целях; и б) сокращения в пять раз объема остальных отраслей немецкой тяжелой промышленности. Эти манипуляции должны были быть выполнены в течение двух лет после окончания войны. Остальные выплаты по репарациям должны были быть осуществлены в течение десяти лет путем поставок товаров, производящихся ныне в Германии. С целью гарантий, что эти товары производятся и поставляются, план, предложенный Советским Союзом, предусматривал англо-советско-американский контроль над немецкой экономикой и непосредственно над предприятиями, работающими на репарации.

Советское правительство предложило установить общую сумму репараций, требуемую в двух формах, в двадцать биллионов долларов, из которых половина должна достаться Советскому Союзу. Кроме того, оно заявило, что потребует труда и услуг немцев по перевозкам оборудования в Советский Союз для восстановления разрушенных регионов. Черчилль и Иден возражали, ссылаясь на то, что это огромная сумма, которую невозможно собрать. Они заявили, что, если так сильно сократить немецкую промышленность, это повлечет за собой нищету, а возможно, и голод. Они предупреждали, что, если план Советского Союза будет претворен в жизнь, Соединенным Штатам и Великобритании снова, как и после прошлой войны, придется обеспечивать немцам средства к существованию; по сути, это будет означать, что другие страны будут выплачивать Советскому Союзу репарации за Германию. Фактически они настаивали, чтобы в Ялте не принималось никакого решения о полной сумме репараций, а также о сокращении сроков выплаты.

В заключительной дискуссии по этому вопросу (на седьмом и последнем пленарном заседании конференции) Молотов и Майский не смогли преодолеть сопротивления британцев, и в спор вступил сам Сталин. Он утверждал, что немцы могут выплатить все, что требует Советский Союз, сохранив свой уровень жизни не ниже, чем в странах, расположенных к востоку от них. Этот вывод поддерживала впечатляющая статистика, предварительно представленная Майским. В отличие от метода сбора репараций, принятого в конце прошлой войны, советский план не будет включать затруднительных денежных перечислений. Советское правительство, что бы ни делали другие, будет получать свою долю напрямую. Его подозрение, что Британия на самом деле хочет, чтобы после войны Германия осталась сильной, вероятно возбужденное ее прохладным отношением к расчленению страны, о чем мы еще упомянем впереди, выразилось в саркастическом замечании, что если британцы считают, что русские вообще не должны получить репараций. то лучше заявить об этом откровенно.

Сталин продолжал настаивать, чтобы конференция решила, что московская комиссия должна определить сумму и принять во внимание американо-советское предложение о сумме репараций в двадцать биллионов долларов, из которых пятьдесят процентов достанется Советскому Союзу. Или, как советский лидер немного позже выразился во время дискуссии, «…они подготовили только условную цифру, которую надлежит взять за основу при обсуждении, а комиссия в Москве может ее уменьшить или увеличить». Записки Болена зафиксировали, что в заявлении Сталина содержался еще более сильный намек на то, что вопрос о сумме действительно оставался открытым: «Московской комиссии по репарациям дано задание обсудить сумму, положенную к выплате. Мы представляем на рассмотрение комиссии наши цифры, а Вы Ваши (Черчиллю)».

Трудно сказать, было ли оправдано называть это американо-советским предложением, потому что комментарии американцев по этому вопросу все время менялись. Когда оно впервые обсуждалось министрами иностранных дел, двусмысленные замечания Стеттиниуса, казалось, подразумевали принятие идей Советского Союза. Но перед лицом этих противоречивых аргументов Рузвельт на последнем заседании предложил оставить этот вопрос для рассмотрения комиссией в Москве. Затем, когда Сталин усомнился, означает ли это, что американское правительство передумало и больше не согласно с предложением Советского Союза, президент ответил полным согласием: американское правительство полностью готово обсудить сумму и принципы.

Рузвельта можно простить за приверженность нескольким мнениям одновременно. Дело в том, что после слов о возможности изменения названной суммы репараций Московской комиссией. произнесенных Сталиным, он сам пребывал в замешательстве.

В конце концов Рузвельт согласился на эту широкую формулу: возможно, потому, что полагал, что это оставляет вопрос достаточно открытым для будущего рассмотрения; а может быть, из-за записки, переданной ему Гопкинсом во время обсуждения: «Господин президент, русские настолько сдали свои позиции на этой конференции, что нам не следует ставить их на место. Пусть британцы. если хотят, не соглашаются и продолжают не соглашаться в Москве. Проще говоря, это все имеет отношение к Комиссии по репарациям, протоколы которой покажут несогласие британцев с любыми упоминаниями о 10 биллионах. Гарри».

Вопрос решили именно таким образом, и в протоколе, одобренном сторонами, появились строки:

«Принимая во внимание определение как общей суммы репараций, так и ее распределение между странами, пострадавшими от немецкой агрессии, советская и американская делегации пришли к следующему соглашению.

Московская комиссия по репарациям при первоначальном рассмотрении должна принять за основу предложение советского правительства, что общая сумма репарации… должна быть 20 биллионов долларов, из которых пятьдесят процентов должны быть выплачены Союзу Советских Социалистических Республик.

Британская делегация считает, что на предстоящем обсуждении вопроса о репарациях Московской комиссией не должны упоминаться никакие суммы репараций.

Вышеприведенное советско-американское предложение было передано в Московскую комиссию по репарации в качестве одного из предложений, представленных на рассмотрение комиссии».

Еще один пункт соглашения по репарациям должен быть отмечен даже в этом упрощенном и сжатом отчете. Он гарантировал, что в репарации, требуемые от Германии, следует включить «использование немецкого труда». Сталин и Молотов объяснили, что они имели в виду только использование двух-трех миллионов немцев для восстановительных работ в Советском Союзе в течение десяти лет. Эти рабочие должны быть выбраны, прежде всего, из наименее крупных военных преступников, затем из активных нацистов, а затем из безработных.

Во время последнего обеда, 10 февраля, когда завершался очередной круг тостов, Сталин сделал попытку улучшить свои шансы на получение репараций. В ходе благоприятной беседы за столом он пожаловался на исход их дискуссии, сказав, что боится по возвращении в Советский Союз рассказать советскому народу, что он не получит никаких репараций из-за того, что британцы были против. Черчилль не упустил благоприятного случая. Он мягко ответил, что. напротив, он надеется, что советский народ получит большие репарации. Сталин намекнул, что ему бы очень помогло, если бы в публичном заявлении, которое будет опубликовано, содержались какие-нибудь гарантии на этот счет. Молотов произнес целую тираду, краткое содержание которой таково: «Мы обсудили вопрос ущерба, причиненного Германией союзным нациям в этой войне. и признали справедливым обязать Германию возможно полнее компенсировать его». Это было одобрено без изменений. Но что будет «возможно», зависело от того, будут ли Соединенные Штаты, как прежде, поддерживать немецкий народ, пока он будет выплачивать репарации, а также от того, как державы-победительницы решат другой первостепенный вопрос – разделять Германию на несколько отдельных государств или нет?

Все соглашения, достигнутые в Ялте, основывались на той предпосылке, что Германия останется единым государством, площадь которого будет уменьшена путем корректировки его границ. Но идея разделения Германии на несколько государств была еще жива.

Со времени согласованного отказа от программы, парафированной в Квебеке, Черчилль и Рузвельт постоянно пребывали в состоянии неуверенности в правильности принятого решения. В октябре Черчилль вкратце обсудил со Сталиным различные варианты разделения Германии, в том числе и образование Конфедерации Дунайского бассейна. Но поскольку эта беседа была всего лишь промежуточным обменом мнениями и все выводы остались открытыми до встречи троих, этим отчетом можно пренебречь.

Сталин произвел эффект, внеся эту проблему на рассмотрение в Ялте. Пока был задан только один вопрос: что предлагает тройка теперь? Черчилль сказал, что британское правительство в принципе по-прежнему склонно поддерживать разделение. Он лично считает. что изоляция Восточной Пруссии и ее ослабление устранят главное зло и что государство Южной Германии и, вероятно, правительство в Вене смогут обозначить линию главного разделения. Но он был озадачен и напуган многочисленными глубинными проблемами, которые предстояло обсудить до принятия какого-либо окончательного решения. Разумеется, такой вопрос нельзя было полноценно обсудить за те немногие дни, которые им осталось вместе провести в Ялте; на кон была поставлена судьба восьмидесяти миллионов человек, а это требовало более чем восьмидесяти минут обсуждения. Кроме того, сказал он, похоже, нет никакой необходимости решать вопрос прямо здесь и сейчас, лучше подождать, когда Германия будет оккупирована, а уже потом принимать решение.

Рузвельт, намеренно или нет, начал с расплывчатых фраз. Казалось, он был склонен согласиться с мнением Черчилля, что с решением можно подождать до тех пор, пока не будет ясно фактическое положение Европы в конце войны. Некоторые моменты в его замечаниях заставляют думать, что он действительно считал правильным подождать, пока ответы на вопросы, разделять Германию до режима оккупации или во время него или не разделять вовсе, а если разделять, то как, решатся сами собой. Но он высказал свое личное мнение, что хорошо бы разделить Германию на пять или семь частей. чтобы исключить возможность нового нарушения мира в Европе.

Сталин искал решения здесь и сейчас. Присоединяясь к последнему замечанию Рузвельта, он открыто заявил, что они все трое в основном придерживаются одного мнения. Поэтому он предложил записать в соглашении, что Германия должна быть разделена, и дать указание министрам иностранных дел отработать его в деталях. Далее он предложил, чтобы предотвратить сопротивление немцев такому решению, добавить статью в условия капитуляции, подтверждающую это намерение. Но, делая это, он, похоже, считал, что капитулировать обязан немецкий народ. Хотя Черчилль возражал. что в этом нет необходимости, поскольку условия капитуляции дадут союзникам неограниченную власть и силу, это было записано.

Главы государств быстро согласились со следующей поправкой к статье 12 по механизму капитуляции: «Соединенное Королевство, Соединенные Штаты Америки и Союз Советских Социалистических Республик будут обладать верховной властью в Германии. Осуществляя эту власть, они предпримут те шаги, включая полное разоружение, демилитаризацию и разделение Германии, которые сочтут необходимыми для обеспечения будущего мира и безопасности».

Но попытки определить, как изложить процедуру разделения. потерялись в запутанности предмета. Поэтому эта работа была поручена комитету, состоящему из Идена, как председателя, и послов Уинанта и Гусева. Этой группе предстояло обсудить желательность ввода в ее состав французского представителя.

Если Сталин в своем страстном желании разделить Германию или Черчилль в своих колебаниях по этому вопросу и подразумевали влияние такого решения на режим власти, то есть прикидывали, в каких сферах будут преобладать коммунисты, а в каких – западные демократии, они этого не сказали. Да и Рузвельт не высказывал таких широкомасштабных соображений.

Расставшись в Ялте, лидеры трех государств чувствовали, что они сделали все необходимое для того, чтобы определить, как нужно поступить с Германией в период капитуляции и последующего контроля. Сталину, конечно, хотелось, чтобы русские обосновались в этой стране глубже и надолго. Но Черчилль не мог этого допустить. Он не считал, что программу на неизвестное будущее обеспечит холодная и твердая решительность. Прежде чем началась конференция, он объяснил Идену почему. Приведем его слова в точности: «Ошибочно записывать на маленьких листках бумаги. каковы будут многочисленные эмоции оскорбленного и дрожащего мира или сразу после окончания борьбы, или когда за жарой последует неизбежный холод. Эти ужасающие приливы чувств господствуют над умами большинства людей, и независимые фигуры имеют тенденцию становиться не только одинокими, но и бесполезными. Решение этих светских вопросов гарантировано нам только шаг за шагом или, в крайнем случае, с опережением на шаг-другой. Поэтому разумнее всего отложить принятие решения как можно на более долгое время, до тех пор пока не станут очевидными все факты и силы, которые можно задействовать».

Рузвельт колебался между противоположными позициями. Он говорил так, словно хотел быть беспощадным по отношению к Германии до тех пор, пока нужно будет поддерживать ее сдержанной. если не смиренной. Но из его ответов создается впечатление, что он устал от груза этой проблемы и не был уверен, захочет ли американский народ принять на себя постоянную ответственность и терпеть бесконечные расходы на длительный контроль над Германией.

Соглашение, заключенное в Ялте, успешно служило своим самым непосредственным целям – поддерживать согласованность военных действий против Германии до тех пор, пока не будет выиграна война, и заставить Германию капитулировать. Выработают ли три великие державы-победительницы общую политику, способствующую достижению этих целей, и будут ли на самом деле соблюдать ее, представлялось сомнительным.

Ялта: более мелкие государства Европы

В те краткие периоды, когда внимание глав государств отвлекалось от более важных проблем стратегии и миротворчества, они обсуждали неулаженные ситуации в малых государствах, и согласие в этих вопросах давалось им нелегко.

Из всех стран самой спокойной была Италия. Она постепенно выбиралась из бедствий войны. Немцы еще занимали северные провинции и удерживали крупные северные промышленные города. Правительство, коалиция из шести основных политических партий, с каждой неделей становилось слабее. Соперничество и конфликты между ними делали неизбежной дальнейшую реорганизацию; а предложения по переменам вызывали острые трения между Черчиллем и Государственным департаментом, которые ко времени начала Ялтинской конференции удалось несколько сгладить.

Контрольная комиссия ослабляла свои ограничения и требования. Но, по мнению американского правительства, которое разрабатывало планы изменения статуса Италии на статус сотрудничающего союзника, она делала это недостаточно быстро. Британское правительство, по-прежнему помнящее о том, как эта страна отвернулась от него в самый опасный момент, не собиралось ни забывать, ни прощать. В Ялте члены Государственного департамента и министерства иностранных дел обсудили разногласия в точках зрения и выяснили, что они касались только степени реорганизации и времени ее проведения. Президент перед отъездом из Ялты направил Черчиллю письмо, в котором выразил радость, что это так. В то же время он настаивал на необходимости быстрее покончить с «нынешним полурабским состоянием Италии». Он объяснил, что слишком долгое промедление даст смутьянам шанс сыграть на отчаянии. В заключение президент дал согласие выделить Италии и материальную, и духовную пищу и подчеркнул, что хочет, чтобы Черчилль знал, что он всегда готов сотрудничать с ним и в Италии, и в других местах. Черчилль ответил, как всегда, великодушно.

В этот период советское правительство не возражало против британско-американского плана установления власти по всей стране, которая по-прежнему была основным театром военных действий. Итальянские коммунисты, настойчивые в самых различных своих требованиях, таких, например, как наказание фашистских элементов, похоже, не эксплуатировали бедствия итальянского народа для своих революционных целей.

В Греции, по выражению Черчилля, установилось «ненадежное спокойствие». Коалиционное правительство, собранное наспех, распалось, пытаясь расформировать партизанские отряды. Группы, возглавляемые коммунистами, пытались захватить власть с помощью террора и организации беспорядков. Британские войска участвовали в жестоких уличных боях в Афинах, предотвращая неизбежные беспорядки. Но генерал Александер 21 декабря уведомил Черчилля, что «греческая проблема не может быть решена военными мерами. Ответ должен быть найден политическим путем».

К слову сказать, в кампании были задействованы гораздо большие силы и ресурсы, чем предполагалось. «Оккупация Греции, которая, как казалось в сентябре 1944 года, потребует 10 000 британских частей на короткое время, потребовала к концу декабря больше 60 000 и еще 18 000, предназначенных для подкрепления».

В сочельник Черчилль и Идеи отказались принять участие в празднике и отправились в Афины. Тогда только небольшой центр города, в котором располагались дипломатические представительства и правительственные здания, не был затронут боевыми действиями и стихийными беспорядками; так что во время этой прогулки премьер-министр мог быть ранен или взят в плен. Это увлекательное приключение возбуждало некогда молодого офицера, который был вместе с испанцами во время кубинского восстания и британским корреспондентом в Южной Африке наблюдал Англо-бурскую войну. В Афинах он был вынужден признать, что ненависть к королю и существующему правительству настолько сильна, что правильнее будет их сместить, чтобы не оказаться перед лицом затяжной гражданской войны. Ему удалось подвести лидеров различных политических партий к идее принятия власти регентства, осуществляемого архиепископом Афинским Дамаскиносом. Было решено, что новое правительство, сформированное им, будет состоять из небольшой группы «лучших людей», возглавляемой пламенным республиканцем генералом Пластирасом. Черчилль взял на себя неприятную задачу убедить короля отречься от престола и назначить архиепископа регентом. Ввиду неотложности задачи он прямо сказал королю, что в случае его отказа регентство будет установлено все равно и британское правительство признает его. Рузвельт, в ответ на просьбу Черчилля о содействии, добавил к обращению премьер-министра свое обращение. Король уступил. 30 декабря он объявил о регентстве и о своем решении не возвращаться в Грецию до тех пор, пока его не позовет свободное изъявление национальной воли.

1 января архиепископ с согласия всех партий, в том числе и коммунистов, был официально введен в должность. Два дня спустя приступило к работе новое правительство под руководством генерала Пластираса. Он и его помощники были известны как пламенные республиканцы, что обеспечивало им поддержку даже противников бывших властей. Но боевую группу, возглавляемую коммунистами, было невозможно заставить сложить оружие. Для подавления их сопротивления, проводимого в основном британскими войсками, требовалось перебросить отряды британцев из Афин и Аттики. Только тогда было заключено мирное соглашение между Греческой коммунистической повстанческой группой и правительством, а 15 января было заключено общее перемирие. Революционные силы пока были рассеяны. Правительство, в свою очередь, обещало справедливые выборы, уважение к гражданским правам и амнистию.

В Ялте Сталин поинтересовался событиями в Греции, но заверил Черчилля, что не намерен критиковать и вмешиваться в ситуацию. Черчилль оценил такое отношение. В записанном переводчиками диалоге между ними содержится намек Сталина на соблюдение им своей части сделки, заключенной с Черчиллем: Британия должна иметь определяющий голос в Греции. Зная греков как горячий и вздорный народ, в среде которого в любой момент снова может вспыхнуть конфликт, Черчилль оценил это заверение. Хотя ему не терпелось вернуться из Крыма на Мальту по морю, он отказался от этого и полетел прямо в Афины, чтобы посмотреть. как выдерживает политическую погоду работа, которую он провел семь недель назад. В Афинах его встретили порядок и энтузиазм. Премьер-министр нашел слова для взволнованного выражения его любви к этой стране, ее прошлому и будущему в «публичной речи» (его собственное выражение), заканчивающейся словами: «Греция навсегда, Греция для всех!»

Черчилль и Сталин договорились нести равную ответственность за общее развитие ситуации в Югославии и в месяцы до Ялты искренне работали вместе.

Тито, как председатель Национального комитета освобождения. и Шубашич, как премьер-министр Королевского правительства Югославии, 7 декабря сообщили о принятии двух соглашений, направленных на создание нового единого правительства Югославии. Эти соглашения предусматривали, что король Петр не должен возвращаться в Югославию, пока сам народ не позовет его. До этого момента королевская власть должна осуществляться регентским советом, назначенным королем с согласия Тито и Шубашича. В распределении исполнительных должностей члены комитета Тито должны были иметь преобладающую долю, но некоторые места предназначались группе Шубашича. Антифашистский Совет национального освобождения должен был пока обладать полной законодательной властью. Но было обусловлено, что в течение трех месяцев после освобождения всей страны будут проведены общие выборы в Конституционную ассамблею, которая определит будущее постоянное правительство страны.

Британское правительство было недовольно этими соглашениями, но решило поддерживать их ради предотвращения постоянных волнений, чтобы дать шанс выжить различным демократическим элементам в этой неспокойной балканской стране. Спросили мнение американского правительства. Государственный департамент был настроен враждебно; он сделал верный вывод, что эта группа будет обладать контролирующей властью в правительстве, а «жест в сторону правительства в изгнании в лице доктора Шубашича кажется уступкой, которую сочли достаточной для получения признания другими правительствами».

Если не считать этого заявления, американское правительство бездействовало.

Шубашич, последовав примеру Тито, поехал в Москву выяснить, какие заверения он сможет получить от Сталина. По возвращении он посоветовал королю Петру подчиниться договору между ним и Тито, не возвращаться в Югославию и передать королевскую власть регентству. Но молодой король отказался и 11 января сделал публичное заявление, в котором объяснил, что этот поступок кажется ему эквивалентным отречению, результатом которого, безусловно, будет передача всей власти в Югославии одной политической группе, поэтому он его не совершит. Убеждение на него не подействовало; 18-го Черчилль в палате общин установил крайний срок. Король, в качестве вызова, без долгих рассуждений распустил правительство Шубашича, после чего британское правительство заявило королю, что признает любое югославское правительство, которое сформирует король. Оно передало Шубашичу, что поступок короля не повлиял на намерение британского правительства позаботиться о том, чтобы его соглашение с Тито было выполнено, и ради этой цели британское правительство готово перевезти его и его правительство в Белград вместе со всеми другими югославскими лидерами, которые захотят туда перебраться. Оно предупредит об этом Тито. Была сделана еще одна попытка убедить американское правительство вмешаться в ход событий, но и эта попытка не увенчалась успехом.

Будучи не в состоянии найти какую-либо замену, приемлемую для британского министерства обороны, король снова назначил Шубашича, приказав ему выполнять соглашение с Тито. Но король и Тито, похоже, не смогли прийти к согласию по кандидатурам в регентский совет. До тех пор пока они не договорились, правительство Шубашича оставалось в Лондоне и соглашения не могли выполняться.

В Ялте Черчилль предложил Сталину присоединиться к двум поправкам к соглашениям Тито-Шубашича. Вот эти поправки:

1. Члены бывшего югославского парламента, не сотрудничавшие с врагом, могут быть включены в Антифашистский совет, который будет осуществлять законодательную власть.

2. Действия этого Антифашистского совета должны утверждаться Конституционной ассамблеей, которая должна быть создана после освобождения всей Югославии.

Сталин, используя аргументы, предоставленные ему Молотовым, сопротивлялся этому предложению. Он возражал, что это будет означать откладывание выполнения соглашений на неопределенное время. Лучше, утверждал он, подождать, когда начнет действовать новая правительственная машина, а затем посоветоваться с нею о британских поправках. Черчилль и Идеи отрицали тот факт, что для обсуждения их предложений требуется отсрочка исполнения соглашений, и настаивали на их немедленном представлении Тито и Шубашичу, так как они разумны, сделают новое югославское правительство более демократичным и гарантируют новому правительству лучший прием.

На последнем, стремительном этапе конференции, пока разрабатывались формулировки по Польше, было принято соглашение и по этому вопросу. По форме это был компромисс, в результате которого возобладала советская стратегия. Черчилль отказался от идеи внесения поправок в договор Тито-Шубашича до начала его выполнения. Тогда было решено, что они со Сталиным обратятся к Тито и Шубашичу, убеждая их поторопиться и выполнять договор таким, какой он есть, сформировав новое правительство, основанное на нем; а затем новое правительство должно заявить о своем намерении действовать в соответствии с двумя поправками, предложенными Черчиллем. Рузвельт, после недолгого раздумья, согласился с таким обращением. Оно было отослано.

Вскоре после того, как в Ялтинской конференции был объявлен перерыв, Шубашич и его группа уехали из Лондона в Белград. В начале марта три регента принесли свои клятвы; Шубашич прочел официальные обращения короля. Несколько дней спустя Тито образовал новое правительство, полностью подчиненное его воле.

Британцев беспокоили участившиеся конфликты на границах между Югославией и Австрией и между Югославией и Италией. Идеи представил на рассмотрение Ялтинской конференции меморандумы по обеим ситуациям.

В одном отмечалось, что при предполагаемом распределении зон оккупации в Австрии британцы будут нести ответственность за всю австрийско-югославскую границу. Неприятности могут начаться из-за предъявления югославским правительством претензии на пограничные регионы Австрии, а их партизанские отряды могут попытаться овладеть этими регионами. Британское правительство не хотело в одиночестве бороться с югославами. Поэтому оно предложило главам трех держав в Ялте объединиться и заявить югославскому правительству, что до окончательного мирного урегулирования должна быть восстановлена прежняя австрийско-югославская граница. В качестве предупреждения следовало получить подтверждение Советского Союза о поддержке любых действий британского правительства, направленных на сохранение целостности этой границы.

Второй меморандум предупреждал о серьезной опасности конфликтов в итальянской провинции Венеция-Джулия, примыкающей к Югославии на северо-востоке. В нем утверждалось, что британцы планируют учредить Союзное военное управление в Италии и в этой провинции до границы 1939 года. Однако Тито не соглашался и был намерен осуществлять административную власть на обширных участках этой провинции, которую хотел присоединить к Югославии и которую уже контролировали его партизаны. Британское правительство предвидело, что, если не принять мер предосторожности, борьба, возможно, разгорится между Союзным военным управлением и этими партизанами или между югославскими и итальянскими партизанами. Оно предложило определить на Ялтинской конференции временную демаркационную линию между участком, контролируемым Тито, и участком, контролируемым Союзным военным управлением.

Британские меморандумы были представлены накануне перерыва. Главы государств приняли их к сведению и согласились поручить дипломатам их обсуждение после перерыва в конференции. Здесь скажем, забегая вперед: они попали впросак.

В Румынии коалиционное правительство, которому не хватало силы и стойкости, испытывало давление со всех сторон. Местные коммунисты и поддерживающие их элементы плели интриги против него и везде сеяли беспорядки. Советское правительство не без причины добивалось от румынского правительства сбора репараций и придиралось к нему за укрытие лиц, сочувствующих нацистам, и военных преступников. Руководители самых консервативных партий отворачивались от правительства, полагая, что оно делает недостаточно для подавления угрозы коммунизма. Король лишил доверия премьер-министра Сатанеску под предлогом его готовности плясать под дудку коммунистов. Было решено, что лучшим способом поддержать порядок и соблюсти видимость некоторой свободы будет замена правительства «политиков» правительством «технарей», людей, не связанных тесными узами с какой-либо политической партией. Это было сделано в начале декабря, несмотря на опасения силового захвата власти коммунистами. Они могли добиться успеха, если бы их поддержали советские официальные лица в Румынии.

Ничего подобного не произошло. Но в недели, предшествующие Ялте, американские наблюдатели в стране доложили Вашингтону о многочисленных признаках того, что коммунисты готовятся захватить власть в стране, и предупреждали, что при поддержке, а иногда и активной помощи Красной армии и секретной полиции их действия, скорее всего, увенчаются успехом. Анна Паукер и другие румынские политические лидеры в середине января были вызваны в Москву, где получили указание начать кампанию за монополию власти Национального демократического фронта (коммунистического). Эта группа начала действовать, агитируя за настоящее левое правительство, которое скорее сможет гарантировать Румынии признание союзницей, возврат румынских военнопленных, содержащихся в Советском Союзе, вознаграждение в виде северной Трансильвании и экономическую помощь (предположительно, освобождение от выплаты репараций).

Советское правительство не скрывало неприязни и презрения как к существующему правительству, так и к народу Румынии. Советское Верховное командование управляло железной рукой. Как председатель Контрольной комиссии, советский представитель (генерал Виноградов) выпустил от имени комиссии инструкции без предварительного согласования с британским и американским представителями. Когда его упрекнули за это, он попытался оправдать свои действия чрезвычайной ситуацией и военной необходимостью. Но в более открытой беседе он выразил мнение, что американский и британский члены Контрольной комиссии в Италии приняли исполнительные решения по этой стране, не советуясь с ним, поэтому он чувствует себя вправе поступить точно так же в Румынии. Его во всем поддерживал Молотов.

К Болгарии советское правительство и армия относились более дружелюбно, но и более собственнически. Британский и американский члены Контрольной комиссии были практически отстранены от реального участия в ее работе. Советский представитель при поддержке Молотова утверждал, что, согласно договору о перемирии, он наделен решающей властью. С американским и британским представителями редко советовались, их неверно информировали и не позволяли ездить по стране, чтобы своими глазами видеть происходящее; фактически, как выразился Черчилль, их «интернировали».

Британское и американское правительства обратились с жалобой на советских председателей контрольных комиссий этих двух стран, Румынии и Болгарии. Они не просили равных прав. В конце концов Черчилль согласился, что во время войны Советский Союз должен иметь лидирующее положение в обеих странах. Но союзники просили советоваться с ними прежде, чем принимать политические решения, и добивались согласия Сталина, чтобы после окончания войны их представители получили равные права с советским. Но разбираться с этими жалобами было некогда. Их рассмотрение поручили дипломатам.

В Венгрии еще продолжались ожесточенные бои, и венгерские войска воевали по обе стороны фронта. Пока представители нового временного правительства, образованного в Дебрецене, ждали решения своей участи, в Москве Молотов с американским и британским послами обсудили соглашение о перемирии.

Остались неразрешенными два основных разногласия с советским правительством. Первое касалось вопроса, должна ли Контрольная комиссия быть лишь придатком советского главнокомандующего или подлинной совместной властью.

Текст первоначального предложения Советского Союза по вопросу о контроле, составленный 27 декабря 1944 года, представляет некоторый интерес, поскольку он явно свидетельствует о попытке Советского Союза получить преобладающее влияние над Венгрией:

«На весь период перемирия в Венгрии будет создана Союзная контрольная комиссия, которая будет наблюдать за исполнением условий перемирия под председательством представителей союзного (советского) Верховного командования и при участии представителей Соединенного Королевства и Соединенных Штатов.

В период между вступлением в силу перемирия и завершением военных операций против Германии Союзная контрольная комиссия будет находиться под общим контролем союзного (советского) Верховного командования».

Гарриман и Кларк Керр упорно добивались точного соглашения о правах и привилегиях американских и британских представителей и членов штабов. Согласно полученным указаниям, они были готовы согласиться на то, что, пока идет война, последнее слово должно принадлежать советскому председателю комиссии, но упорно требовали, чтобы американским и британским представителям предоставлялась информация о политических директивах задолго до их опубликования, чтобы их правительства имели возможность в случае несогласия заявить протест. Хотя вначале Молотов утверждал, что это невозможно, и ссылался на ситуацию в Италии, где, по его утверждению, уже больше года никто не советуется с советским правительством, в конце концов советское правительство уступило требованиям американцев и британцев.

Но когда речь заходила о требованиях американцев и британцев о полном равноправии всех членов Контрольной комиссии после окончания войны с Германией, советское правительство было непреклонно. Оно охотно гарантировало американским и британским членам комиссии больше привилегий и свободы передвижений, чем их коллегам в Румынии и Болгарии, но упорно отказывалось принять в качестве непреложного правила, что комиссия должна функционировать как группа из трех равных членов и принимать решения только при условии единодушного согласия. Американцы и британцы уступили. Может быть, потому, что поняли слова Молотова, брошенные им напрямик во время спора 8 января: «Для Советского Союза не было необходимости заключать перемирие с Венгрией, потому что Красная армия фактически была хозяином в этой стране. Она могла делать там что захочет». Однако оба посла приложили к своим отчетам письма к Молотову, в которых уведомляли, что их правительства оставляют за собой право снова вернуться к вопросу о равноправии после окончания войны с Германией.

Условия перемирия были переданы официальным лицам правительства в Дебрецене 18 января, приняты на следующий день, а назавтра подписаны маршалом Ворошиловым от имени Организации Объединенных Наций. По мере распространения частей Красной армии по всей стране группы и элементы, сочувствующие Советскому Союзу, набирали силу, становились активнее и наглее.

В Ялте эта ситуация была обсуждена лишь бегло.

Победы влекли за собой общественные беспорядки в одной стране за другой. Следует вспомнить, что на Московской конференции в октябре 1943 года тремя министрами иностранных дел обсуждалась идея единого подхода к ситуациям, возникающим в освобожденных странах, но тогда они нашли эту задачу слишком сложной и трудной. Теперь, в Ялте, когда было уже слишком поздно, американское правительство изо всех сил старалось решить ее.

Меморандумы, подготовленные для государственного секретаря и президента и вписанные в книгу протоколов, ведущуюся в Ялте, резюмируют основные тенденции развития ситуации в Европе:

1. Во многих мелких странах уменьшается возможность создания подлинно представительных демократических правительств.

2. Несмотря на англо-советское соглашение о зонах контроля, растут напряженность и подозрительность между партнерами. Британские официальные лица все больше склоняются к мнению, что русские стремятся привести к власти в странах Западной Европы правительства, находящиеся под контролем коммунистов. Советские официальные лица, в свою очередь, приписывают британцам желание поддерживать в странах вдоль советских границ отвергнутые правительства, враждебные Советскому Союзу.

Поборники проекта Организации Объединенных Наций из Государственного департамента, в свою очередь, были обеспокоены, что эти тенденции стимулируют оппозицию плану, выработанному в Думбартон-Окс, на том основании, что будущая организация «…будет просто гарантировать систему одностороннего захвата». Поэтому в качестве противоядия они предложили выработать совместную политику.

Соответствующий документ американское правительство и привезло в Ялту. Текст был назван «Декларация об освобожденной Европе». Сам по себе он был не более чем очередным признанием в преданности идеалам, которые все три союзника неоднократно озвучивали прежде. В этом предложенном кредо главы государств подтверждали «…свое взаимное согласие в период временной нестабильности в освобожденной Европе совместно выработать политику трех правительств по оказанию помощи народам, освобожденным от господства нацистской Германии, и помочь народам бывших государств-сателлитов демократическими средствами решить свои неотложные политические и экономические проблемы».

С этой целью декларация обязала троих лидеров помогать народам каждого из этих государств вновь обрести состояние внутреннего мира и как можно скорее путем свободных выборов сформировать правительства, ответственные перед волей народа. В ней утверждалось, что, «когда, по мнению трех правительств, условия… этого потребуют», страны-победители тотчас же примут меры, необходимые для того, чтобы снять с себя эту совместную ответственность.

Сделав небольшие поправки в языке, главы государств приняли и опубликовали эту декларацию. Трудно судить, разделяли ли советское и британское правительства мнение американцев, что ее принципы смогут управлять событиями. Неопределенный смысл ее фраз позволял легко трактовать ее любым образом. Борьба внутри этих стран была не просто еще одной главой в англо-советском соперничестве за влияние в Европе. Она была частью мирового спора между теми, кто стремился к преобладающей роли Москвы, и теми, кто тяготел к другим социальным идеям и системам. Пока продолжался этот спор, коалиционные соглашения между столь враждебными друг другу элементами могли быть только временными; а если их отложить и прибегнуть к такому спасительному средству, как свободные выборы, которые ослабили бы внутренние политические разногласия, управлять ситуацией, безусловно, будет затруднительно. Что будет, если народ одной из стран, граничащих с Советским Союзом, выберет правительство, активно настроенное против Советского Союза? Что, если одна из стран Запада выберет коммунистическое правительство? Если посмотреть с другой стороны, вопрос заключался в том, будет ли отвергнута англо-советская попытка избежать конфликтов с помощью разделения сфер влияния ради высоких политических принципов, которые, при определенных обстоятельствах, могут дать непредсказуемые результаты.

Но от усилий поставить во главу угла принцип, в Ялте и впоследствии, не следовало отказываться. Декларация об освобожденной Европе помогала поддерживать сопротивление демократических элементов в Центральной Европе. Принципы, которые она провозглашала, могли на некоторое время повлиять на ход событий и стать вдохновляющим руководящим принципом в будущем.

Ялта: Организация Объединенных Наций

Конференция в Думбартон-Окс развеяла надежду на скорую встречу всех Объединенных Наций с целью создания новой всемирной организации мира. За Думбартон-Окс последовала пауза. Для тех, кого этот вопрос касался больше, чем остальных, каждая новая неделя становилась неделей тревоги. Отсрочка выглядела опасной. Поэтому они изо всех сил старались заключить соглашения по вопросам, не улаженным в Думбартон-Окс.

Три из них были наиболее важны:

1. Какая процедура голосования должна соблюдаться в Совете Безопасности?

2. Какие страны прежде всего должны стать членами организации?

3. Должна ли предложенная хартия гарантировать какую-либо территориальную опеку?

Как было сказано выше, трое основных союзников договорились об обязательном согласии всех постоянных членов Совета Безопасности при принятии Советом любого принципиального решения. Значительные разногласия возникли по поводу того, должно ли существовать согласие всех постоянных членов Совета еще на стадии утверждения повестки дня, требуется ли единодушное соглашение для попыток разрешения конфликта мирным путем. Должен ли каждый из постоянных членов иметь право ограничивать Совет в принятии мер такого рода и может ли он оставлять за собой такое право, если не является участником конфликта?

15 ноября Рузвельт получил рекомендации Государственного департамента по позиции, которую следовало занять при обсуждении этих вопросов. Рекомендации сводились к следующему: а) для решения «процедурных вопросов» требовалось согласие не менее семи любых членов Совета (или всех одиннадцати); б) для решения всех иных вопросов требовалось согласие всех постоянных членов Совета; в) при урегулировании спора или вынесении арбитражного решения любой член Совета, замешанный в споре, не участвовал в голосовании.

Примечательно, что ни здесь, ни в более поздних набросках и изложениях наших предложений, ни в ялтинских дискуссиях нет точного определения вопросов, которые следует считать «процедурными». Самое полное перечисление основных вопросов, по которым должны требоваться голоса всех постоянных членов, имеется в меморандуме делегации Соединенных Штатов, розданном британской и советской делегациям 6 февраля в Ялте.

Это предложение президент представил на рассмотрение Черчиллю и Сталину с серьезным призывом совместно показать, что «…лидерство великих держав основывается не только на размерах, силе и ресурсах, но и на прочном моральном превосходстве, которое может поднять общий уровень международных отношений во всем мире». Передавая его 14 декабря, Гарриман пояснил, что президент надеется на быстрый ответ и заключение соглашения, так как рассчитывает уже в феврале пригласить все Объединенные и другие нации на встречу, где должна быть создана международная организация безопасности. Сталин ответил, что президент может думать что ему угодно, но вопрос требует детального изучения, а Молотов сейчас болен.

В ответе, полученном 27 декабря, говорилось, что Сталин, к сожалению, не видит возможности согласиться с предложением президента о воздержании от голосования участников спора, когда Совет Безопасности пытается добиться мирного урегулирования. Он считает неразумным позволять Совету принимать какие-либо решения, если возражает кто-нибудь из постоянных членов Совета. Такое положение противоречит принципу единогласия решений четырех ведущих держав и может, противопоставив одни великие державы другим великим державам, подорвать дело всеобщей безопасности. Молотов в тот же день постарался убедить Гарримана в справедливости и разумности позиции Советского Союза. Он искусно объяснил, почему советское правительство считает главным поддержание единства великих держав и не хочет допустить ни одной лазейки, ни одной щели, куда можно было бы вбить клин между ними. Он доказывал, что, если они будут едины, появится гораздо больше шансов решить любые споры без применения силы, когда встанет вопрос о мирном урегулировании; если же у них возникнут разногласия на этапе обсуждения вопроса, любая другая попытка повлиять на решение, скорее всего, станет невозможной. Этого, заключил Молотов, и боится Сталин. Цитирую запись его заявления: «Принцип единства действия не должен подвергаться какому бы то ни было обсуждению. Он никогда не должен быть умален, и от него не должно быть никаких отступлений; иначе будет выхолощен смысл организации».

Гарриман в отчете о своей беседе с Молотовым попытался проанализировать причины бескомпромиссности русских. Он сделал вывод: русские не верят в беспристрастность членов Совета; они придерживаются иных взглядов, чем мы, на то, чего можно ждать от соседних стран; в конечном счете, они не хотят ограничивать свое право улаживать споры в своем регионе с помощью прямых переговоров или действий без постороннего вмешательства.

Узнав, что британское правительство примет его предложение, Рузвельт твердо решил попытаться одержать верх над русскими. Но он не был склонен считать проблему ключевой, в чем его пытались убедить некоторые из самых убежденных советников из Государственного департамента. Прямо перед тем, как отправиться в Ялту, он дал понять членам комитета по международным отношениям сената, что, по его мнению, в этом вопросе он мог бы уступить русским.

На третьем заседании конференции 6 февраля Рузвельт прежде, чем представить предложения американцев, выразил веру в возможность сохранения мира во всем мире если не навечно, то лет на пятьдесят. Черчилль, выступавший следующим, сказал, что, тщательно подумав, он счел предложения американской стороны удовлетворительными. Заметим, что сокращенный вариант предложений американцев, позже приведенный в мемуарах Черчилля, был любопытным образом вывернут наизнанку. «В предложении господина Рузвельта содержалась еще одна тонкость. Конфликт можно было урегулировать мирными средствами. Тогда тоже потребуются семь голосов, а постоянные члены – так сказать, „Большая четверка“ – должны быть согласны все. Но если кто-то из членов Совета (включая „Большую четверку“) участвует в конфликте, он может обсуждать решение, но не может по нему голосовать».

Сталин говорил так, словно был по-прежнему озабочен практическим значением предложенной процедуры голосования в Совете, но в его замечаниях, как всегда, доминировала одна и та же тема: «…самое главное – предотвратить в будущем ссоры между тремя великими державами, и поэтому задача заключается в том, чтобы сохранить в будущем их единство. В уставе всемирной организации это должно быть записано как первостепенная задача…»

Опасения Сталина становятся ясными из его объяснения. Советский лидер сказал, что он и его коллеги не могут забыть событий декабря 1939 года, когда разразилась война между Советским Союзом и Финляндией. Тогда, по настоянию Великобритании и Франции, Лига Наций исключила Советский Союз из своих рядов и возбудила против него общественное мнение, а западный мир зашел так далеко, что заговорил о крестовом походе против Советского Союза. Черчилль не извинился за прошлое. Он лишь заметил. что британцы тогда были настроены очень враждебно. Дальше премьер-министр коснулся сути проблемы: «…он понимает силу этого [сталинского] аргумента, но не верит, что всемирная организация исключит споры между державами, и это останется функцией дипломатии».

Рузвельт, следуя своему правилу, возражал, что в любом случае нациям мира, объединенным в ассамблею новой организации, придется обсуждать разногласия между тремя великими державами или те, к которым они имеют отношение. Поэтому он полагает: свободные, откровенные и дружеские обсуждения в Совете не вызовут конфликтов между великими державами, а будут служить укреплению доверия, которое они испытывают друг к другу и к справедливости своей политики.

После дискуссии советское правительство в тот же день внезапно изменило позицию. В разгар дневной встречи глав государств 7 февраля Молотов заявил, что советское правительство, выслушав объяснительный отчет Стеттиниуса и замечания Черчилля, признало предложения американцев полностью гарантирующими единство великих держав в вопросе о сохранении мира. Поэтому, сказал он. верное духу решений, принятых в Думбартон-Окс, советское правительство согласится с ними.

Всех обрадовало это заявление. В Ялте, сказал президент, сделан великий шаг вперед, который будут приветствовать все народы мира. Премьер-министр поблагодарил за поступок, который принесет всем нациям радость и облегчение.

После того как было принято предложение по голосованию в Совете Безопасности, Молотов попросил быстро обсудить требование, выдвинутое в Думбартон-Окс о принятии в новую организацию всех или некоторых республик, входящих в Союз Советских Социалистических Республик, на правах самостоятельных членов с получением мест в ассамблее. Он уточнил, что теперь просит, чтобы были приняты не все шестнадцать республик, а по меньшей мере только три: Украина, Белоруссия и Литва. Требование он оправдал сравнением с числом голосов в ассамблее, которое будут иметь члены Британского Содружества, размером этих советских республик, ролью, которые они сыграли в войне, и тем обстоятельством, что по недавно исправленной советской конституции им предоставлено право поддержания независимых отношений с иностранными правительствами.

Президент лишь сказал, что он рассматривал этот вопрос как один из многих, касающихся принятия стран, пока не являющихся членами Объединенных Наций, и его еще должны рассмотреть министры иностранных дел. Черчилль заявил, что, помня о роли. которую британские доминионы добровольно сыграли в войне, он понимает требование Советского Союза, но попросил время, чтобы посоветоваться с Лондоном прежде, чем выразить более определенное мнение.

В результате дискуссии министров иностранных дел 10 февраля ими был составлен отчет, который утвердили главы государств, где один из пунктов гласил: «Конференция [то есть Учредительная конференция] определит список самостоятельных членов организации. На этом этапе делегаты от Соединенного Королевства и Соединенных Штатов Америки предложат принять в качестве самостоятельных членов две советские социалистические республики».

Президента убедили, что это не только не нанесет никакого вреда, а, напротив, сможет привести к более надежному сотрудничеству Советского Союза с другими странами Объединенных Наций. Но, согласившись с этим, Рузвельт, без обсуждений со Сталиным, ясно намекнул, что прекрасно понимает: за новой формулировкой скрывается отход от согласованных стандартов. Вопрос, сказал он, заключается не в принятии новых стран в Организацию Объединенных Наций, а о предоставлении одной из великих держав трех голосов в ассамблее вместо одного. Позже, вечером 10 февраля, он увидел некоторых своих американских коллег очень расстроенными возможным недовольством, которое может вызвать у них на родине этот компромисс. Бирнс, бывший член сената, волновался, вспоминая, как Рузвельт посмеивался над требованием Советского Союза во время беседы с членами Комитета по международным отношениям сената перед отъездом в Ялту. Он и Эдвард Флинн, лидер демократической организации в Нью-Йорке, даже боялись подумать, как поведут себя ирландцы в больших западных городах, узнав о соглашении, согласно которому члены Британского Сообщества будут иметь в ассамблее шесть голосов, СССР – три голоса, а Соединенные Штаты только один. Поэтому, чтобы иметь возможность успокоить народ Соединенных Штатов, президент написал письмо Сталину. Он объяснил, что согласие, которое он дал, может вызвать политические беспорядки в его стране. Чтобы заставить американский народ и конгресс поддержать его согласие, ему придется просить о дополнительных голосах для Соединенных Штатов. Тот же вопрос он задал и Черчиллю. Оба тотчас же ответили, что не возражают и, если понадобится, помогут это осуществить.

Вопрос о включении в хартию условий опеки, осуществляемой Организацией Объединенных Наций, был улажен в том же духе дружеского компромисса.

Рузвельт все время оставался верным своему принципу и одобрил усилие, предпринятое в Ялте для того, чтобы, по крайней мере, гарантировать идее политическую поддержку. Стеттиниус 9 февраля предложил, чтобы в приглашениях на Учредительное собрание, посланных министрам иностранных дел, в одном из параграфов было записано: «Вышеназванные правительства договорились, что, по их мнению, на предстоящей конференции желательно обсудить включение в будущую хартию положений, касающихся территориальной опеки и зависимых регионов». Но Идеи не согласился с этим, а Молотов казался безразличным.

Когда вопрос был вынесен на рассмотрение трех глав государств, Черчилль выступил с резким комментарием, назвав это предложение «замаскированной дубиной, занесенной над Британской империей». Можно смело сделать вывод, что он имел в виду не только именно это предложение, но и весь поток призывов вырваться на свободу, обращенный к народам, живущим под контролем Британской империи. Он заявил, что ни при каких обстоятельствах он не согласится, чтобы сорок или пятьдесят наций решали вопрос о существовании Британской империи. Учитывая заслуги империи во время войны, пока он остается премьер-министром, он не допустит, чтобы это предложение коснулось хоть одного клочка британской территории, как и того, чтобы представитель Великобритании отправился на конференцию, где будет посажен на скамью подсудимых и ему придется доказывать свое право жить в мире, который пытается спасти Британская империя.

Как бы ранее президент ни собирался поступить с Гонконгом и другими британскими и французскими аванпостами, сейчас он боялся рисковать проектом Организации Объединенных Наций, затевая ссору с премьер-министром. Он выслушал Черчилля и попросил Стеттиниуса дать успокаивающие объяснения, что тот и сделал. Президент объяснил, что не имел в виду Британскую империю. Речь идет только о зависимых регионах, которые будут освобождены из-под вражеского контроля, например тихоокеанские острова.

Черчилль успокоился, но выразил желание, чтобы в документе было ясно записано, что это предложение не относится к Британской империи. Британское правительство, продолжил он, не собирается распространять свою власть на новые земли, но не возражает против обсуждения вопроса о возможной опеке над территориями, которые будут очищены от врага. Как, спросил он Сталина. чувствовал бы себя тот, если бы Крым предложили сделать международным курортом? Маршал учтиво ответил, что будет рад сделать Крым местом встреч глав трех держав.

На заключительном этапе составления документа было лишь оговорено, что пять правительств, имеющих постоянные места в Совете Безопасности, перед конференцией Организации Объединенных Наций, на которой должен быть обсужден вопрос обеспечения механизма опеки, должны обязательно провести предварительное совещание. Однако следовало понимать, что такая опека могла быть применена только: к подмандатным территориям Лиги Наций, к территориям, отнятым у противника во время все еще идущей войны, и к территориям, которые добровольно захотят подвергнуться опеке.

Таким образом, все вопросы, стоявшие на пути созыва конференции, на которой предстояло составить и утвердить Хартию Организации Безопасности, могли быть решены. Американское правительство предложило провести ее не позднее апреля в Соединенных Штатах. Возражений не последовало. Тут же был одобрен текст приглашений, а также назначено время и место проведения конференции: 25 апреля, Сан-Франциско.

Конец конференции был слишком поспешным. Сталин, узнав, когда президент планирует уезжать, усомнился, смогут ли они к этому времени должным образом завершить работу. Рузвельт ответил, что, хотя у него намечена встреча с тремя королями, если нужно, он останется еще на один день. Конференция уложилась в график ценой принятия неожиданных, порой двусмысленных решений по нерешенным вопросам, поручения некоторых вопросов министрам иностранных дел и работы редакторов день и ночь. без перерывов на еду.

Прояви президент больше терпеливого упрямства, может быть. некоторые соглашения выглядели бы более ясными и были направлены в пользу западных государств. Но повлияло бы это на последовавшие события, такие, как высадка нашего десанта в Китае и Маньчжурии?

Членам американской делегации, часто видевшим президента, в конце конференции он не казался ни больным, ни утомленным. Все замечали, что он уставал к концу совещаний и, похоже, стал избегать длительных дебатов, но решения не обременяли его. Как им. так и Сталину он объяснил причину своего быстрого отъезда нежеланием отсутствовать в стране дольше намеченного времени. Ведь ему еще предстояло морское путешествие на Дальний Восток. Он не хотел оставаться вдали от конгресса, своего народа и армии, но. когда Черчилль в последний раз увидел его в гавани Александрии! перед отправлением «Куинси» на родину, президент показался ему «отстраненным и болезненным». По-видимому, настолько отстраненным, написал он позже, что «я почувствовал: жить ему осталось совсем недолго».

Однако по завершении конференции он радовался вместе с Черчиллем и Сталиным не только результатам проделанной работы, но и чувству личной причастности к достижению общей цели. Все трое согласились: добрая воля и единство внутри коалиции снова выдержали серьезную проверку. Тосты, произнесенные на банкете, данном Сталиным вечером 8 февраля, когда работа конференции еще шла полным ходом, насмешливым эхом отразились в отчете.

Рузвельт в ответном тосте похвалил семейную атмосферу, царившую на этом обеде, и пожелал, чтобы такие же отношения и в будущем связывали все три страны. Ответный тост Сталина, обращенный к альянсу, был более сдержанным. Он отметил, что не так уж трудно сохранять единство во время войны, поскольку всех связывает единая цель. Трудные времена настанут после войны, когда союзников могут разделить разные интересы. Но в заключение он выразил уверенность, что альянс, за будущее которого он пьет, выдержит и это испытание. Долг всех сидящих за этим столом – приложить все силы, чтобы и в мирное время отношения союзников сохранились такими же крепкими, как во время войны.

Черчилль заговорил о будущем. Все они стоят на вершине холма. с которого открывается блестящий вид будущих возможностей. В современном мире функция руководства заключается в том, чтобы вести людей на просторные, солнечные равнины мира и счастья. Он считает, что такая награда для них доступнее, чем когда-либо в истории, и произойдет великая трагедия, если они из-за инерции или беспечности позволят ей выскользнуть из рук. История никогда им этого не простит!

ДВЕНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД

После Ялты: трения внутри коалиции из-за расширения Советским Союзом сферы своего влияния

После Ялты: ослабление коалиции после победы в войне

Совместные наступления в Германии, намеченные в Ялте, шли с сокрушительной мощью. Ко второй половине марта все немецкие войска к западу от Рейна были разбиты, кроме сил, сгруппированных южнее Мозеля. Сначала, при неожиданном везении, в Ремагене, а затем и на всей протяженности Рейна американские дивизии форсировали реку. Несколько сотен тысяч немецких солдат сдались в плен. Немецкие бронетанковые дивизии потеряли значительную часть своего состава и остались без боеприпасов. Немецкая авиация едва могла держать оборону, не говоря уже о наступательных операциях. Из-за прерванных путей прекратилось снабжение нефтью и армия осталась без горючего. Транспорт внутри разрушенной страны не действовал.

Передовые части армии в миллион человек под командованием генерала Монтгомери 23 марта начали свой основной бросок севернее Рура и через Рейн. В результате этого наступления они должны были прорваться через Северную Германию к Любеку. Пока эта армия продвигалась вперед, американские дивизии (1-я армия Брэдли) стремительно подходили к Руру с юга, и к концу марта этот регион и защищавшие его 300 000 немецких частей были окружены. Хотя еще кое-где предстояли тяжелые бои местного значения, Западного фронта Германии фактически не стало.

На Восточном фронте советские войска остановились вдоль Одера примерно в тридцати пяти милях от Берлина и ждали благоприятной погоды и подкрепления, чтобы начать финальное наступление. На других участках фронта Красная армия вела бои местного значения. Немцы сосредоточили десять бронетанковых дивизий северо-восточнее озера Балатон в Венгрии, и они были разгромлены. Они сконцентрировали свою оборону в районе Братиславы, но и та продержалась недолго. У них еще было шестнадцать дивизий в Латвии, но их было невозможно перебросить вместе с артиллерией. Балтийское побережье на востоке было очищено, а Данциг взят к концу марта. Когда Гарриман 31-го числа спросил Сталина, считает ли тот, что Красная армия теперь может снизить темп, Сталин ответил, что перспективы для наступления сейчас лучше, чем он ожидал, потому что половодье в этом году настало рано и теперь дороги подсыхают. Маршал добавил, что, по его мнению, немцы. вероятно, сосредоточат свои последние силы в горах Западной Чехословакии и Баварии.

Американские наблюдатели заметили, что во время этого триумфального шествия Красной армии советская пресса уделяла мало места и внимания действиям союзников на Западном фронте, если не считать привычных сообщений ТАСС на последних страницах, резюмирующих ежедневные коммюнике штаба Верховного Командования. Рядовых советских граждан не извещали о том, какие операции проводятся на западе, и они были бы удивлены, если бы узнали, что ущерб, нанесенный западными силами, сравним с действиями Красной армии.

Хотя в Ялте Сталин одобрил практику консультаций между советскими и союзными военными штабами, проводимых через американские и британские военные миссии в Москве, это не наладило легких контактов между ними. Советские военные власти продолжали медлить с ответами на требования или предложения о сотрудничестве, а когда отвечали, то обычно уклончиво или отрицательно. Сталин и его военачальники, похоже, были довольны планами кампании, составленными в Ялте, и согласованными и бесконфликтными действиями союзников на востоке и западе. Они не проявили никакого интереса к принятию заранее подготовленного решения о дальнейшем продвижении советских и западных войск и месте их встречи. Как обычно, когда у них не было жалоб, они предоставили решить это Западу.

Хотя победа приближалась, разногласия между западными союзниками и Советским Союзом по многим важным вопросам и аспектам будущего Европы становились все острее. Например, по судьбе послевоенной Германии; по зонам оккупации в Австрии; составу правительства Польши и очертаниям ее будущих границ; доле, предоставленной Соединенным Штатам и Великобритании в контроле над Венгрией, Румынией и Болгарией.

Переговоры по многим из этих вопросов становились все более острыми. Прилив доверия, нахлынувший на участников конференции в Ялте, быстро отступал. Сталин стал сомневаться, правильно ли американцы и британцы ведут войну, и пришел в негодование от их попыток сохранять свое влияние во всех регионах вблизи советских границ. Западным союзникам казалось, что под влиянием чар победы русские становятся безразличными к обещаниям, данным в трудные времена.

Американское и британское правительства признавали, что решимость Советского Союза не допустить в странах, расположенных вблизи его границ, прихода к власти враждебных элементов не лишена справедливого основания. Такая предосторожность до некоторой степени оправдывалась необходимостью защитить советские оккупационные силы. Американские и британские власти с такой же тревогой наблюдали за политическими переменами в освобожденных странах Запада – Италии, Греции, Франции и Бельгии. Неточное определение принципа свободы выбора зашло в тупик. Американцы и британцы соглашались, что советские руководители имеют историческое право препятствовать образованию в соседних странах правительств, тяготеющих к западным ценностям. Со своей стороны, в СССР, похоже, понимали, что британское и американское правительства должны препятствовать приходу к власти коммунистических элементов в освобожденных странах близ Атлантики.

Но при имевшемся широком политическом выборе американцы и британцы надеялись, что советские власти так же охотно, как и они, будут уважать право народов выбирать правительство, при котором им жить, как провозглашено в Атлантической хартии и подтверждено в Декларации об освобожденной Европе. Это было результатом концепции, согласно которой три великих союзника должны остаться сплоченными и не испытывать страха друг перед другом.

Но действия Советского Союза свидетельствовали о нежелании признавать результаты демократической политической борьбы и неудержимом желании сделать так, чтобы всей Центральной и Восточной Европой управляли ее зависимые сторонники. На достижение этой цели не влияли ни сотрудничество в войне, ни воззвания к принципам. Не влиял на нее и образ мира, обозначившийся в Сан-Франциско, в котором все страны будут крепко сплочены для защиты друг друга и поддержания мира. Советский Союз хотел пространства, народов-сателлитов и армий, а также дополнительных экономических ресурсов и благоприятного момента для распространения коммунистической идеологии.

Американское правительство было обеспокоено признаками этой экспансии и духом недоверия между союзниками. Ведь мысли и чувства американского народа были радостно сосредоточены на приближающейся победе, быстрой переброске наших войск к Тихому океану и возвращении солдат домой. Британское правительство, лучше помнящее ситуацию в Европе, было меньше удивлено, но еще больше озабочено. Черчилль, который после Ялты считал, что тревожиться больше не о чем, начал теперь испытывать «глубокое уныние». Это уныние становилось все сильнее от невозможности убедить американское правительство, что, по его словам, «Советская Россия стала представлять смертельную опасность для свободного мира» и поэтому необходимо создать новый военный фронт, препятствующий дальнейшему распространению ее влияния. О своем настроении в эти дни марта и апреля, когда нацистская Германия агонизировала, он рассказал позже. «Поэтому кульминация, по-видимому, безмерного успеха была для меня самым несчастливым временем. Я вращался среди веселящихся людей или сидел за столом, осыпаемый поздравлениями и благословениями всех участников великого альянса, испытывая сердечную боль и дурные предчувствия», – писал он в книге «Триумф и трагедия».

Распространение советского влияния в Восточной Европе

Через две недели после Ялтинской конференции в Румынии разразился серьезный правительственный кризис. Непрочный коалиционный кабинет Радеску был прекрасной мишенью для нападок оппозиции; в его местных отделениях еще затаились бывшие сторонники немцев. В феврале американский член Контрольной комиссии генерал Кортландт Шуайлер предупредил Вашингтон, что советское правительство не намерено мириться с этим коалиционным правительством. Советские представители в Румынии собирали репарации, не заботясь о последствиях. Они ускоряли преобразования в румынских войсках местной обороны. Натиск местных коммунистических и связанных с коммунистами групп становился необузданным и решительным. Советский председатель Контрольной комиссии командовал румынским правительством от имени комиссии, не советуясь ни с американским, ни с британским представителями.

Беспорядки в Бухаресте 24 февраля вылились в массовую забастовку, подавленную артиллерийским огнем. Вечером этого дня премьер-министр Румынии в своем выступлении по радио заявил, что горстка коммунистов путем террора пыталась захватить власть. Советский член Контрольной комиссии строго отчитал его за эту речь. На следующий день, 25 февраля, коммунистическая пресса заговорила о кровавых убийствах и призвала к демонстрациям и наказанию виновных. Кое-кто из коммунистических членов коалиционного правительства направил послание королю, требуя немедленной отставки правительства, возглавляемого «палачом» Радеску. Бертон Берри, политический представитель Соединенных Штатов в Бухаресте, докладывал, что «…особо ревностные члены коммунистической партии ужесточают свои требования, искажают факты и добиваются перемены сфер ответственности по мере того, как популярность правительства в народе возрастает».

Британский и американский члены Контрольной комиссии настаивали на встрече. Советский председатель отказался созвать комиссию. Согласно полученным указаниям, 24 февраля британский посол в Москве, а через два дня и американский направили Молотову протесты против методов управления Контрольной комиссией и давления, оказываемого на правительство Радеску. В этой и более поздних попытках заставить советское правительство поддерживать спокойствие в Румынии до проведения выборов Черчилль, как он говорил, чувствовал себя скованным. Он писал в мемуарах: «Мы не можем протестовать, потому что Идеи и я во время нашего октябрьского визита в Москву признали, что Россия должна иметь преобладающее влияние в Румынии и Болгарии, а мы – в Греции. Сталин очень строго придерживается этого договора… Теперь мир восстановлен [в Греции], и, хотя нам предстоит еще немало трудностей, я надеялся, что через несколько месяцев нам удастся провести свободные, беспрепятственные выборы… а потом неоспоримой волей греческого народа будет принята конституция и создано правительство. Теперь Сталин изменил свою позицию… Но если бы я слишком сильно надавил на него, он бы, возможно, ответил: „Я не вмешивался в ваши действия в Греции; почему же вы ограничиваете мою свободу в Румынии?“ Затем пошли бы сравнения между его и нашими целями. Ни одной стороне не удалось бы убедить другую. Учитывая мои личные отношения со Сталиным, я был уверен, что затевать подобный спор было бы ошибкой».

В письме Гарримана Молотову, посланном 26 февраля, говорилось, что американское правительство заинтересовано в том, чтобы политическая обстановка в Румынии вернулась в спокойное русло в соответствии с Декларацией об освобожденной Европе; если же этого не произойдет, ситуация сложится так, что потребуется консультация между тремя правительствами, как предусмотрено в этой декларации. Когда в тот же день Гарриман рассказал Вышинскому о неприязненном отношении американцев к происходящему, тот обвинил во всех неприятностях правительство Радеску, возглавляемое фашистскими элементами. Этот режим, сказал он, доказал свою неспособность поддерживать порядок, что очень важно, так как страна, не способная выполнять условия перемирия, находится в тылу Красной армии.

Вышинский на деле пытался «исправить» ситуацию, для чего 27 февраля прибыл в Бухарест, отправился во дворец и по бумажке зачитал королю обвинения Советского Союза в адрес правительства Радеску и попросил его немедленной отставки. Он предложил заменить его правительством, базирующимся на «истинно демократических силах страны». Король попросил разрешения подумать. На следующий день, 28 февраля, он сообщил Вышинскому, что консультируется с лидерами партий о кандидатуре нового премьер-министра. Вышинский дал ему два часа и пять минут на то, чтобы подобрать подходящего кандидата и сообщить о назначении. Когда министр иностранных дел Висояну, присутствовавший при этом, заметил, что король должен следовать конституционной практике, Вышинский велел ему «замолчать». Тогда тот резко покинул комнату, с шумом захлопнув за собой дверь.

Король поручил князю Стирби сформировать правительство. На следующий день в три часа дня Стирби доложил, что не может выполнить поручение, потому что коммунисты отказываются сотрудничать с новым правительством. Вышинский направил королю послание, в котором от имени Советского Союза предложил кандидатуру Петро Грозы, известного политика коммунистического толка. Король собрал на совет лидеров партий, мнения которых по поводу кандидатуры Грозы разделились. В тот же день в десять часов вечера Вышинский снова встретился с королем и настоятельно потребовал назначения Петро Грозы.

В последующие несколько дней король старался сформировать правительство, в котором большинство составляли бы представители политических партий некоммунистической ориентации, а власть Грозы была бы ограничена. Одновременно в Москве оба посла официально и настойчиво пытались достучаться до непробиваемого Молотова, но тот отклонял все их требования о проведении совещания в Консультационной комиссии на том основании, что Вышинский в Бухаресте уже провел разговор с американским и британским представителями.

События в Бухаресте достигли кризиса 5 и 6 марта. Король созвал кабинет министров и потребовал приложить все силы, чтобы выработать условия участия в коалиционном правительстве, премьер-министром которого будет Гроза. Королева-мать, присутствовавшая на совещании, напомнила присутствующим, что, хотя король Франции надел красный колпак, это не спасло его от эшафота. Лидеры двух основных, старейших партий (крестьянской и либеральной) согласились войти в это правительство, если их партиям будет предоставлена половина мест в кабинете. Гроза ответил, что его сторонники не согласятся с этим, но тем не менее упорно добивался разрешения короля сообщить народу о сформировании правительства. Король согласился только дать сообщение, что правительство будет сформировано в течение дня 6 марта. В шесть часов вечера на улицах города появились объявления о создании правительства, возглавляемого Петро Грозой. Из семнадцати членов кабинета тринадцать были сторонниками Грозы. В семь часов вечера кабинет был приведен к присяге. Позже король принял Вышинского и маршала Малиновского, прибывших в Бухарест из полевого штаба.

На следующий день Молотов ответил на накопившиеся протесты Гарримана: «…полагаю, что вопрос, поднятый в вашем письме, утратил актуальность. Правительственный кризис в Румынии, вызванный террористической политикой Радеску, несовместимой с принципами демократии, преодолен с помощью создания нового правительства». На самом деле легче было найти причины, по которым Радеску и его сторонники были отстранены от власти, чем причины, по которым Гроза был назначен руководителем Румынией.

Советское правительство тотчас же поспешило укрепить режим Грозы, совершив поступок, от которого отказывалось раньше. Оно сообщило, что в соответствии с соглашением о перемирии от 12 сентября 1944 года вернет Румынии северную провинцию Трансильвания. Американское правительство продолжало настаивать на консультациях по поводу политического положения в Румынии. Государственный департамент твердо заявлял, что правительство Грозы, находящееся под влиянием Национального демократического фронта, является правительством меньшинства, в котором не представлены все демократические силы страны. Молотов не реагировал на эти протесты и не скупился на откровения, которые мы не будем повторять.

Забегая вперед, скажем, что американское и британское правительства считали целесообразным присутствие в Румынии своих представителей, но признавать новое правительство отказались. Это стало серьезной помехой на пути разработки мирного договора с Румынией и причиной затяжного конфликта между союзниками.

События в Румынии в той или иной мере перекликались с тем, что происходило в Болгарии и назревало в Венгрии, но все затмевал серьезный вопрос – кому руководить Польшей?

В Болгарии коалиционное правительство Народного фронта пользовалось популярностью, как свергнувшее жестокий режим, бросивший страну под пяту Германии. Огромная часть его сторонников была крестьянами, но реальной властью обладали коммунистические лидеры, тесно связанные с Москвой.

Американское и британское правительства изо всех сил старались уговорить болгар проводить выборы по западному, а не по советскому образцу, чтобы избранное правительство было «ответственным перед волей народа». С этой целью они предложили советскому правительству договориться о правилах, которые надлежит соблюдать во время выборов, и о совместном наблюдении за выполнением этих правил болгарским правительством. Молотов с негодованием отверг это предложение, сказав, что не видит повода для постороннего вмешательства. Проявление недоверия, добавил он, тем более оскорбительно, что болгарские войска вместе с Красной армией борются с общим врагом.

Контрольной комиссией заправлял советский председатель. Американские и британские представители обычно узнавали обо всем постфактум. Им не оставалось ничего, как ждать конца войны, чтобы требовать равного участия в выработке политики и контроле исполнения условий перемирия.

В большей части Венгрии еще шли бои, и преобладающее значение имели военные нужды и цели.

Союзная контрольная комиссия была учреждена без проблем. Были назначены американский и британский политические представители. Маршал Ворошилов, являвшийся одновременно и советским командующим, и председателем Контрольной комиссии, очень дружелюбно относился к обеим группам. По простоте душевной он часто не придерживался законодательных политических актов (принятых 20 января), которые, согласно американскому соглашению, гарантировали, что американский и британский представители должны быть информированы о политических директивах прежде, чем они станут известны венгерскому правительству, а также получать копии важных документов. Протесты не принимались во внимание. Американское и британское правительства были вынуждены ждать окончания войны с Германией, чтобы дальше настаивать на равном положении в комиссии и ограничении ее власти.

Советское правительство терпело и в некотором смысле поддерживало коалиционное правительство Миклоша, в котором видную роль играли коммунисты. Оно сдерживало деятельность местных коммунистов и предупреждало, что не допустит политической конкуренции, но всячески стремилось уточнить сумму репараций, полагающуюся по условиям перемирия, и настаивало, чтобы Венгрия снабжала продовольствием русские войска не только в Венгрии, но и на других фронтах. Сначала оно противилось быстрой и решительной программе земельной реформы, но в конце марта потребовало провести ее, и правительство выпустило указ, сразу же вступивший в силу. Этим советское правительство хотело завоевать поддержку в уже освобожденных регионах, а возможно, привлечь к себе и тех венгерских солдат, которые еще боролись против Красной армии. Американский и британский наблюдатели считали вероятным, что коммунисты просто на время оставили в покое своих конкурентов, чтобы без лишнего шума вывезти из страны военные трофеи, отнять у фермеров продовольствие и взять под свой контроль средства массовой информации.

В этот же период было сформировано и официально введено в должность новое правительство Чехословакии. Президент Бенеш вместе с ведущими членами лондонского правительства в изгнании во второй половине марта приехали в Москву. Там они вместе со Словацким национальным советом и чешскими коммунистическими лидерами выработали основу реорганизации правительства.

Бенеш не был полностью удовлетворен результатом. «Могло быть и хуже», – заметил он Гарриману. Его вынудили предоставить коммунистам и их сторонникам большее число постов в правительстве. чем он ожидал. Из двадцати пяти министерств семь должны были возглавляться коммунистами. Фирлингер, чешский посол в Москве. тесно сотрудничавший с советскими властями, должен был стать премьер-министром. Бенеш полагал, что работать с ним будет трудно, так как он был профессиональным дипломатом, без политических пристрастий. Он также считал, что, поскольку коммунисты и более радикальные социалисты (сам он был умеренным социалистом) окажутся в меньшинстве, их можно будет контролировать.

Если верить Бенешу, ни Сталин, ни Молотов, которые в это время любыми усилиями старались сорвать истинно представительную встречу поляков, не вмешивались в создание коалиции или выбор кандидатур. Более того, во время своего второго визита в Москву он вновь заручился их обещанием не вмешиваться в общественную систему и политические дела Чехословакии. На обеде, данном Бенешем, Сталин предложил два тоста. В первом он отрекся от какой-либо идеи панславизма. Во втором упомянул о подозрениях, что Советский Союз стремится к большевизации Европы. «Вы вполне оправданно разделяли это мнение, – сказал он, повернувшись к Бенешу, – но это больше не соответствует истине, потому что Советский Союз переориентировал свою политику. Различные коммунистические партии станут националистическими партиями. занятыми интересами своих стран». В частной беседе с Бенешем он зашел еще дальше, сказав, что, поскольку чехословацкие политические лидеры пять лет прожили в Москве, он, Бенеш, должен расширить их кругозор, потому что, хотя они истинные патриоты, на глазах у них «шоры». Сталин также пообещал модернизировать чехословацкую армию в обмен на запасы, реквизированные русскими, обеспечить средства для запуска производства, вернуть дунайские суда и прочее. И вероятно, преследуя более важную цель. пообещал оказать помощь в депортации из Чехословакии примерно двух миллионов немцев и полумиллиона венгров – национальных меньшинств, которые способствовали гибели чехословацкого государства и несли ответственность за Мюнхенский сговор. Уладить ссору из-за Польши Бенеш не мог.

Бенеш и часть сопровождающих его официальных лиц из Москвы отправились во временную столицу Кошице. Там было провозглашено новое правительство, и ему было поручено взять в свои руки гражданскую власть в освобожденных районах страны. Но почти тотчас же появились признаки того, что коммунистические элементы не собираются мириться с подчиненной ролью. И все же Бенеш и его коллеги продолжали верить обещаниям, данным им в Москве. Они составили декларацию о внешней политике, которой собирались следовать; она была просоветской и ориентированной на славян, но не отгораживалась от Запада.

Советские войска не оккупировали Финляндию, поскольку она была единственным членом Оси, расположенным к востоку от Германии. Хотя советское правительство неусыпно наблюдало за событиями в стране, финнам было разрешено без постоянного давления выработать собственный план политических перемен. Советский председатель Контрольной комиссии не пользовался властью, которой обладал согласно условиям перемирия, чтобы оказывать заметное предпочтение местным коммунистам или свергнуть консервативное правительство, пришедшее к власти после капитуляции.

Можно найти несколько причин этого умеренного курса. Финны показали, что они слишком крепкий народ, чтобы подчиниться; они не собирались быть чьими-то марионетками. Пока война продолжалась, а остатки немецкой армии еще находились на севере страны, требовалось стабильное правительство. Сохранялась необходимость в репарациях. Финны в основном удовлетворительно выполняли свои обязательства по условиям перемирия. Соглашения по территориальным вопросам были заключены беспрепятственно.

В марте 1945 года были проведены выборы, которые американское правительство назвало спокойными, организованными и полностью демократическими. Произошел значительный сдвиг влево, предвещавший широкие социальные и экономические перемены. Но по сравнению с тем, что наблюдалось в других странах, и Запад, и советское правительство признали результат удовлетворительным, символизирующим равновесие между различными политическими элементами Финляндии.

На фоне пестрой картины политического развития в разных странах финский пример являлся положительным. В надвигающемся мраке он вселял надежду, что, если набраться терпения, такое же примирение может наступить везде.

Непоправимые события в Польше

Именно при голосовании по польскому вопросу, не до конца решенному в Ялте, наиболее ясно проявились намерения Советского Союза. Ни одна из стран в то время не привлекала внимания дипломатов союзников больше, чем Польша. Кое-какие вопросы нашли свое отражение либо в отчетах, либо в письменных меморандумах, либо в устных высказываниях. Но так как одни и те же разногласия возникали вновь и вновь, а состояние вопроса оставалось прежним, приведем всю историю в виде резюме.

На Ялтинской конференции было решено, что в Москве Молотов с американским и британским послами разработают план реорганизации существующего временного правительства Польши. Они должны будут договориться о формировании такого правительства. которое признают все три союзных государства. Как только такое правительство будет сформировано, оно проведет свободные выборы, в которых примут участие все действующие партии, и определит постоянную политическую структуру. Однако возникал вопрос: как три этих дипломата будут проводить консультации с поляками. живущими как в Польше, так и за ее пределами? Может ли каждый из них консультироваться с тем, с кем сочтет нужным? Нужно ли вначале проконсультироваться с варшавской (бывшей люблинской) группой, а уж потом с представителями других польских групп? Нужно ли настаивать на новых выборах и, если да, надо ли принимать во внимание ее возражения? Но более важным, чем эти процедурные вопросы, был вопрос, насколько полную реорганизацию должна провести эта комиссия из трех человек, учитывая расплывчатость ялтинской формулировки. Должно ли существующее временное правительство, признанное Москвой, стать «ядром», «базой», «основой» нового правительства, в которое лишь войдут новые члены, которых оно и поглотит?

Или следует провести более широкое перераспределение должностей между членами существующего временного правительства и представителями других политических партий и групп?

Кто теперь будет раскапывать историю запутанных и трудных споров по каждому из этих вопросов, которые не прекращались в комиссии? События не ждали их результатов: Красная армия все глубже вторгалась в Европу, передавая власть на освобожденных территориях тем правительствам, которые признавала Москва.

Молотов был настроен в высшей мере жестко и коварно. Черчилль с Кларком Керром негодовали из-за провала своих стараний объяснить советскому правительству озабоченность британцев перспективой того, что поляки не будут хозяевами в своем доме. По возвращении из Ялты Черчилль заявил в палате общин: «Соглашение обеспечивает консультации с целью создания в Польше нового польского правительства национального единства… Правительство его величества намерено сделать все от него зависящее, чтобы гарантировать… представителям всех демократических партий Польши полную свободу волеизъявления».

Палата общин была разочарована таким результатом. Гарриман в разговоре с президентом признал, что Ялтинское соглашение предполагало ведущую роль варшавской группы, как в консультациях, так и в реформировании правительства. Но у американцев тоже возникло подозрение, что Москва искажает достигнутый в Ялте компромисс. Она не позволит сформировать правительство, не подчиненное ее воле; на самом деле она хочет, чтобы Польша была лишь охранным щитом Советского Союза, покорным его воле. Для достижения своей цели советское правительство, похоже, было готово игнорировать мнение Запада, рискнуть разрывом соглашения о совместном контроле над Германией и даже, вероятно, отмежеваться от новой коллективной системы безопасности, которая должна быть сформирована из стран антигитлеровской коалиции. Американцы были встревожены и подавлены.

Достаточно проиллюстрировать основные спорные вопросы и настроения при их обсуждении несколькими примерами из переписки.

Комиссия (Молотов, Гарриман, Кларк Керр) после многочасового обсуждения 23 февраля даже не смогла прийти к соглашению, кого из поляков следует пригласить в Москву для консультаций. Молотов настаивал, что в первую очередь должны быть приглашены члены временного правительства, признанного Москвой. Более того, он требовал, чтобы все кандидатуры предполагаемых членов правительства, живущих как в Польше, так и за ее пределами, одобрялись и этой группой членов временного правительства, и советским правительством. Всех, кто не входил в их круг, они считали недемократами, политическими ничтожествами и выжившими из ума стариками. Гарриман с Кларком Керром тщетно возражали, заявляя: «Комиссия должна свободно выбирать подходящие кандидатуры, а она, со своей стороны, не будет возражать против любого предложения со стороны господина Берута, председателя временного правительства». Молотов на словах не отрицал такого права комиссии, но на деле показывал, что это право ничего не значит. Превыше всего интересы Москвы и варшавской группы!

Стычки по поводу того, кого из поляков приглашать в Москву, длились неделями. Британское и американское правительства не без сожаления констатировали факт, что большая часть поляков, поддерживавших правительство в изгнании, после отставки Миколайчика опустили руки, как и отважные командиры, возглавлявшие борьбу поляков, такие, как генерал Андерс. Они лишь жестко высказывались против всех Ялтинских соглашений по Польше и не скрывали недоверия к Советскому Союзу. Однако британцы и американцы по-прежнему считали и существенным и справедливым, чтобы некоторые бывшие члены правительства в изгнании и лидеры демократических партий были приглашены для консультаций в Москву. В частности, они считали желательным присутствие Миколайчика, пользовавшегося авторитетом и уважением среди польских солдат, сражавшихся с фашистами, среди поляков, живущих за границей, а также у британцев и американцев. Но варшавская группа возражала против приезда Миколайчика даже на консультацию, обосновывая это тем, что он высказывался против Ялтинских соглашений.

Одной из главных причин недовольства британцев и американцев во время этих дебатов было отсутствие у них информации о событиях в Польше и истинных намерениях польского народа. До сих пор советское правительство не допускало в Польшу американских и британских представителей, как военных, так и гражданских, на том основании, что Польша является зоной активных боевых действий. Во время второго заседания комиссии 27 февраля Молотов неожиданно намекнул, что американцы и британцы могут направить в Польшу своих представителей, чтобы на месте ознакомиться с обстановкой и настроениями в народе.

Когда два дня спустя (1 марта) Кларк Керр сообщил Молотову, что его правительство предлагает направить в Польшу наблюдателей, он понял, что намек Молотова был лишь хитростью, чтобы заставить британское и американское правительства как о милости попросить об этом варшавское правительство. Конечно, Молотов не сказал об этом напрямик. Он сказал, что комиссия должна учесть гордость поляков и позволить им самим рассмотреть это предложение, так как они хозяева в собственной стране. Когда было сделано повторное предложение, в ответе Молотова Гарриману и Кларку Керру 22 марта звучало негодование: предложение, говорилось в нем, «…может задеть национальную гордость поляков, и в любом случае американскому и британскому правительствам следует обращаться с подобными предложениями к действующему правительству в Варшаве».

Тогда президент и Черчилль попытались получить согласие Сталина на посещение Польши американским и британским членами комиссии или представителями штабов. Черчилль в своих обращениях к Сталину протестовал против завесы секретности, опущенной на польскую сцену. Сталин ответил, что поляки в Варшаве считают это оскорблением их национального достоинства. Кроме того, добавил он, они считают британское правительство недружественным. Представители более дружественных государств, таких, как чешское или югославское, в страну допущены.

В послании Рузвельту от 13 марта Черчилль сделал вывод, что они присутствовали при «…великом провале и полном поражении Ялтинских соглашений».

Страхи Черчилля перед намерениями русских были обострены недавними событиями в Румынии. Он уговаривал Рузвельта присоединиться к нему в послании, которое могло бы заставить Сталина понять, как серьезно они относятся к происходящему.

Рузвельту очень не хотелось еще глубже втягиваться в польский вопрос и лично обговаривать его со Сталиным, поэтому в ответе Черчиллю от 16 марта он посоветовал проявить терпение и изобретательность, чтобы переговоры в Москве состоялись. Полагаю, президент считал своей самой полезной ролью миссию посредника между советским и британским правительствами.

По-прежнему колеблясь по поводу предложения Черчилля о совместном обращении к Сталину, Рузвельт узнал, что Молотова не собираются посылать на конференцию в Сан-Франциско. Он тотчас же (24 марта) попросил Сталина дать ему возможность приехать, хотя бы на жизненно важные первые заседания. Президент мотивировал свою просьбу тем, что боится, как бы весь мир не истолковал отсутствие советского министра как протест или несогласие. Сталин 27 марта ответил, что в апреле пребывание Молотова в Москве совершенно необходимо для других официальных дел. Он заметил, что президент понимает, что любое истолкование отсутствия Молотова на конференции не может повлиять на ее решения. Это проявление отчужденности все больше тревожило президента, так как в эти же последние дни марта, как будет сказано далее, Сталин почти смеялся над сообщениями американцев и британцев о секретных переговорах в Швейцарии о возможной капитуляции немцев в Италии и обвинял их в обмане.

Наконец в конце месяца президент неохотно согласился, что настало время напрямую обговорить со Сталиным более широкие аспекты позиции Советского Союза, особенно по отношению к Польше. Он передал на рассмотрение Черчиллю текст послания, которое собирался отправить Сталину.

Черчилль одобрил послание и подписал его, хотя не считал, что оно полностью соответствует его точке зрения. Рузвельт отослал документ с некоторыми дополнениями 1 апреля. Начался обмен мнениями, продолжавшийся до смерти Рузвельта и подхваченный Трумэном. Он длился и после капитуляции Германии, но дело не продвинулось ни на шаг.

На следующий день, 2 апреля, комиссия собралась снова. Вернувшись с совещания, Гарриман мрачно доложил в Вашингтон, что не принято ни одного решения. Молотов, добавил он, «был сегодня гораздо более тверд, чем когда-либо, в своем противостоянии Миколайчику, и все более открыто настаивал, чтобы мы в основном принимали во внимание мнение варшавских поляков, так как это действующее правительство, которое подлежит реорганизации в соответствии с крымскими решениями. Полагаю, – продолжал посол, – мы находимся на грани развала, если ответ Сталина вам и премьер-министру не подскажет какой-нибудь выход из создавшегося положения». Вероятно, надежда посла была вызвана тем, что в тот же день Сталин выразил удовлетворение планами кампании на Западе, о которых с ним советовался Эйзенхауэр. Но об этом будет сказано ниже.

Ответ Сталина Рузвельту от 7 апреля начинался решительным утверждением, с которым спорить было невозможно: «Дела с польским вопросом действительно зашли в тупик». Причина этого, продолжал Сталин, в том, что британцы и американцы отступают от принципов Ялтинского соглашения, согласно которому существующее временное правительство Польши должно стать «ядром» нового. Послы же пытаются ликвидировать его и сформировать совершенно новое правительство. Выразив свою точку зрения, Сталин внес предложение, по сути совпадающее с предложениями Молотова, но в заключение добавил новую, специфическую мысль: «Что касается численного соотношения старых и новых министров в формируемом польском правительстве национального единства, оно может быть приблизительно таким же, как в уже созданном правительстве Югославии». Напомним, что из двадцати семи высших постов в новом правительстве Югославии двадцать одно место занимали Тито и его сторонники и только шесть представители других групп и партий. Это меньшинство не обладало ни влиянием, ни властью, чтобы защищать своих избирателей.

Отдавая дань памяти Рузвельта, Сталин уступил требованию Гарримана и направил Молотова в Сан-Франциско. Тем самым была снята угроза раскола стран антигитлеровской коалиции, если польский вопрос не будет решен в пользу Советского Союза. Он даже согласился, что в Соединенных Штатах Молотов сможет обсудить «польский тупик».

Черчилль давно уговаривал Рузвельта сделать публичное заявление о проблемах с русскими, особенно по польскому вопросу. Новому президенту пришлось решать этот вопрос на второй день пребывания в должности. В нынешних обстоятельствах такое заявление могло означать только признание в провале собственной политики, виноваты в котором были бы русские. Трумэн боялся, что реакция Советского Союза может навредить перспективам конференции в Сан-Франциско и расстроить военное сотрудничество. Поэтому 13 апреля он сообщил Черчиллю, что, не забывая об опасности промедления, которое будет способствовать консолидации люблинской группы, он все же считает, что, прежде чем предпринять столь решительный шаг, следует изучить любую возможность. Он предложил показать Сталину совместную программу действий относительно Польши. Набросок, над которым усердно и с желанием найти приемлемое решение работал Государственный департамент, был направлен на согласование Черчиллю.

Пока в текст вносились поправки Идена, считавшего, что в предложении американцев слишком много уступок России, Черчилль изо всех сил старался уговорить Миколайчика сделать публичное заявление, что он принимает крымские решения по Польше и считает чрезвычайно важной тесную и продолжительную дружбу с Россией. Получив это заявление, Сталин приветствовал его, как «огромный шаг вперед», но добавил, что был бы рад услышать от Миколайчика, «принимает ли тот решение крымской конференции относительно восточных границ Польши».

Миколайчик согласился и с этим, подписав тем самым свою окончательную капитуляцию, а Черчилль быстро сообщил об этом Трумэну и Сталину.

Совместное обращение (представленное 18 апреля) было самым серьезным усилием развеять «совершенно ошибочный» взгляд Сталина на позицию американцев и британцев. Черчилль и Трумэн уверяли Сталина, что никоим образом не стремятся ни игнорировать варшавское правительство, ни отрицать важность формирования нового правительства, но не могут согласиться с тем, что оно имеет право запретить кандидатам других польских групп участвовать в консультациях. Их единственная цель – создать наиболее полное и подлинно представительное правительство. Они стремятся к тому, чтобы комиссия добилась успеха, и предлагают подробный план, который поможет это сделать. Так как Сталин часто отвечал молчанием в знак согласия, они заявили, что до проведения консультаций с польскими лидерами не могут взять на себя ответственность за формирование нового правительства, но в любом случае не считают уместным распространять югославский пример на Польшу.

Ни просьба, ни предложение не привели ни к какому результату. Вместо этого поступили сообщения, подтверждающие то, о чем Вышинский официально уведомил Гарримана несколько дней назад: советское правительство собирается заключить с варшавским правительством соглашение о взаимопомощи. Гарриман предупреждал его, что этот акт будет воспринят как знак того, что Россия не намерена выполнять Ялтинское соглашение. Государственный департамент дал американскому посольству в Москве указание протестовать и просить отложить решение до тех пор, пока вопрос не будет обсужден с Молотовым, который через несколько дней должен был прибыть в Соединенные Штаты. Британское министерство иностранных дел отправило такую же инструкцию. Протесты были оставлены без внимания. Пока Молотов находился в пути, договор был подписан и опубликован в тот день, когда он прибыл в Соединенные Штаты (22 апреля). Президент Трумэн, рассказывая в своих мемуарах об этом эпизоде, вспоминал: «…я решил поговорить с Молотовым начистоту».

На американском берегу Атлантики Молотов остался таким же, каким был и в Москве. В своих долгих беседах со Стеттиниусом и Иденом 22 и 23 апреля он не принес никаких извинений и защищал каждый бастион и аванпост советской интерпретации Ялтинского соглашения. Отвечая на жалобу, что советское правительство, ни с кем не посоветовавшись, только что подписало с временным правительством Польши договор о взаимопомощи, он утверждал, что это естественно и необходимо в рамках завершения войны против Германии. Абсурдно, добавил он, полагать, что какое-либо реорганизованное правительство откажется от этого договора.

Тогда президент Трумэн решил сам сдвинуть дело с мертвой точки. Но единственным удовольствием, которое он получил от беседы с Молотовым, было удовольствие от его грубоватой речи. В конце обмена мнениями, во время которого Молотов утверждал, что единственным препятствием к спокойному урегулированию польского вопроса является наше неприятие югославской формулы, президент, как он позже рассказывал, ответил: «…соглашение по Польше заключено, и требуется только, чтобы советское правительство его выполняло».

Президент утверждал, что стремится к дружбе с Россией, но хочет, чтобы все ясно понимали, что эта дружба может быть основана только на взаимном соблюдении соглашений, а не на «одностороннем движении». Молотов, если Трумэну не изменяет память, ответил только: «Со мной еще никогда в жизни так не говорили». Отчет Молотова Сталину об этой беседе не был опубликован. Во время их беседы 23 апреля Трумэн попросил его передать Сталину еще одно послание. Это подтверждало, что американское и британское правительства относятся к Ялтинским соглашениям очень серьезно.

Молотов уехал из Вашингтона в Сан-Франциско, договорившись, что после того, как поступят какие-либо известия от Сталина, переговоры возобновятся. Когда 25 апреля пришел ответ от советского лидера, не осталось ни малейшего сомнения в том, что он не сдастся. В самом деле, отвергая британско-американское предложение каждым своим предыдущим заявлением, он усугубил конфликт, сказав, что, хотя он не знает, «действительно ли влиятельны» правительства Греции и Бельгии, он не вмешивается, потому что признает значение этих стран для безопасности Великобритании и, естественно, ждет такой же снисходительности по отношению к Польше. В заключение он заявил, что британское и американское правительства ставят СССР в «…невыносимое положение, пытаясь диктовать ему свои требования». Он видел только один путь выхода из этой ситуации: «действовать в Польше так же, как в Югославии».

Ни последующие просьбы Черчилля и Трумэна, ни попытки доказать Молотову в Сан-Франциско, как важно для послевоенного сотрудничества достижение взаимоприемлемого соглашения по польскому вопросу, не заставили Сталина изменить свою позицию. Сталин не был удивлен серьезным комментарием, которым Черчилль закончил свое последнее главное послание по этому вопросу от 29 апреля: «Не особенно утешительно заглядывать в будущее, когда Вы и страны, в которых Вы господствуете, плюс коммунистические партии во многих других государствах выстраиваются все по одну сторону, а те, кто объединяется вокруг народов, говорящих по-английски, и их союзников или доминионов, – по другую сторону. Вполне очевидно, что ссора между ними раздирала бы мир на части и что все мы, руководители каждой из сторон, которым приходилось иметь к этому какое-либо отношение, были бы посрамлены перед историей».

Но Сталина это не волновало; коммунистические лидеры, пока они живы, пишут историю так, как они хотят; от своих последователей они ожидают того же.

С каждым днем становилось все яснее, что варшавское правительство не может быть смещено и не может отвернуться от Москвы. Советское Верховное Командование передало ему власть не только на тех землях, которые принадлежали Польше до войны, но также и на бывших немецких территориях, оказавшихся в русской зоне оккупации, включая Данциг и округа в Силезии. Когда советское правительство впервые спросили об этом, оно 2 апреля сообщило свою точку зрения, согласно которой такая передача не идет вразрез с соглашениями об оккупации и контроле над Германией, «…поскольку ни в вышеупомянутых соглашениях, ни в решениях крымской конференции не затронут вопрос о власти на оккупированной немецкой территории». Далее советское правительство заявило, что этот шаг не может быть связан или отождествлен с будущими границами Польши. Это утверждение было почти наверняка ложным. Премьер-министр Польши 31 марта по радио заявил: «Кроме Гданьска [Данцига] мы получили назад Мазурские земли, Нижнюю и Верхнюю Силезию, и недалек тот час, когда польские границы будут восстановлены на Нейсе, Одере и балтийских берегах». Польская пресса точно так же истолковала этот акт, рассказывая о нем в таких статьях, как «Вся Силезия присоединяется к Польше», «Вся Силезия возвращается родине». Каковы бы ни были намерения и цели, эта территория, а потом и Восточная Пруссия (за исключением той части, которую Советский Союз оставил для себя) вошли в состав Польши. Варшавское правительство начало выселять оттуда оставшихся немцев, чтобы дать там кров польским поселенцам и распределить огромные поместья среди мелких фермеров.

Потом советские спецслужбы в Польше выманили из убежищ оставшихся лидеров польской подпольной армии, связанных с лондонским правительством в изгнании и политическими партиями, из которых состояло лондонское правительство. Несмотря на гарантию личной безопасности, эти шестнадцать человек были арестованы и содержались под арестом в течение многих недель, а советское правительство отрицало, что знает их местонахождение. По настоянию британцев и американцев и из-за распространявшихся слухов узникам наконец было предъявлено обвинение в «диверсионных актах в тылу Красной армии», в терроризме и шпионаже. Спасти их от тюрьмы, где они не представляли бы угрозы для варшавских властей, не удалось. «Только таким способом, – решительно заявил Сталин Черчиллю 5 мая, – Красная армия может защитить свои войска и тыл от диверсантов и нарушителей порядка».

Таким образом, когда 7 мая Германия подписала свою официальную капитуляцию, в коалиции еще наблюдались некоторые разногласия по поводу Польши. Американское и британское правительства отказывались признавать варшавское правительство, за которым стояла Москва, и иметь с ним дело. Это было одним из отчуждающих разногласий, которое заставило президента Трумэна послать в Москву Гопкинса, чтобы выяснить, остаются ли в силе предыдущие соглашения с Россией и сможет ли коалиция, созданная для военной цели, продолжать жить и служить делу мира.

ТРИНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД

Весна 1945 года: победа близка, но недоверие между Западом и Советским Союзом мешает общему делу

Немцы предлагают капитуляцию в Италии; поразительное советское недоверие – март-апрель 1945 года

Пока тянулись неприятности, связанные с Польшей, произошел поразительный эпизод, связанный с сигналом о капитуляции немецких сил в Северной Италии. Недоверие Сталина, сдерживаемое во время войны, вырвалось наружу. Его поведение теперь ясно выдало его патологическую подозрительность, а речь свидетельствовала о том, какой негодяй прикрывался сдержанными, ровными манерами.

Во второй половине февраля видный итальянский промышленник барон Луиджи Парилли информировал Геро фон Геверница, доверенного члена Бюро стратегических служб в Швейцарии, что некоторые немецкие официальные лица, включая генерала Карла Вольфа, высокопоставленного офицера СС в Италии, ищут контакта с союзниками с целью прекратить сопротивление в Северной Италии. (Карл Вольф был бывшим офицером Имперской немецкой армии, перешедшим в 1932 году в личный персонал Гиммлера в чине штурмбаннфюрера, что соответствовало капитану, и впоследствии оставался одним из его наиболее близких сторонников.)

Как считают, Вольф был готов передать союзникам Северную Италию на условиях, которые бы помогли избежать бесполезных смертей и бессмысленных разрушений. После тщательной проверки в Лугано состоялась встреча с одним из главных сторонников и помощников Вольфа, который обещал вернуться 8 марта с мандатом и определенными решениями. Аллен Даллес, глава Бюро стратегических служб, сообщил об этом в Вашингтон, Лондон и в штаб союзных сил в Казерте, заявив, что, если не поступит противоположных указаний, он выслушает эмиссара и отпустит его. Вольф 8 марта сам прибыл в Цюрих и информировал Даллеса, что убежден в необходимости немедленной капитуляции Германии и сделает все возможное, чтобы заставить фельдмаршала Кессельринга, немецкого главнокомандующего в Италии, согласиться на капитуляцию и убедить его тайно приехать в Швейцарию и встретиться с нашими военными представителями.

Отчет об этой беседе был тотчас же передан в штаб союзных сил в Казерте и американскому и британскому начальникам штабов. В своих посланиях Даллес подчеркнул, что не участвовал ни в каких переговорах, а просто выслушал генерала Вольфа и уведомил его, что мы заинтересованы лишь в безоговорочной капитуляции. Он по-прежнему считал, что вопрос еще подлежит тщательной проверке. Но фельдмаршал Александер решил действовать, не ожидая решения Кессельринга. 11 марта он сообщил Объединенному комитету, что собирается послать своего американского заместителя начальника штаба генерала Лемницера и его британского помощника, начальника штаба (разведки) генерала Эри, в Швейцарию. Он объяснил, что эти офицеры получили указание передать немцам, что те должны прибыть в его штаб в Казерте, договорившись о способе сообщения с Кессельрингом; и что переговоры в Казерте должны касаться только военной стороны безоговорочной капитуляции. Необходима осторожность, заметил Александер, потому что Вольф и остальные члены его группы связаны с Гиммлером.

Объединенный комитет разрешил Александеру действовать и тотчас же послать в Швейцарию своих представителей. Однако ему было сказано, что, по мнению Объединенного комитета, о происходящем следует немедленно сообщить русским. Кроме того, Объединенный комитет приказал Александеру не вступать в контакт с немцами до получения особого распоряжения. 12 марта Гарриман и Кларк Керр отдельными письмами передали отчет Александера Молотову. Объединенный комитет, говорилось в них, согласился на предложение Александера при условии, что тот не пошлет своих людей в Берн до тех пор, пока не будет информировано советское правительство.

В действительности же два офицера сразу же улетели из штаба Александера в Лион, во Францию, не дожидаясь посланий из Советского Союза. Но границу Швейцарии они пересекли лишь 15 марта – после того как стал известен ответ Советского Союза. Вольф приехал в Швейцарию только 19 марта.

Молотов сообщил о решении СССР незамедлительно. Его ответы на оба письма были, в сущности, одинаковыми: советское правительство не возражает против продолжения этих «переговоров» (он настаивал на этом названии); но оно бы хотело, чтобы в них приняли участие представители советского Верховного Командования и чтобы нескольким старшим советским офицерам во Франции было позволено сделать то же самое.

13 марта Гарриман уведомил Государственный департамент, что он не видит никаких оснований для удовлетворения требований Советского Союза, поскольку немцы предлагают капитуляцию войск лишь на англо-американском фронте. Он не думает, что Советский Союз позволил бы американским офицерам участвовать в подобной акции на Восточном фронте, и вообще сомневается, известил ли бы он нас о предложении капитуляции со стороны немцев. По его мнению, мы ничего не выиграем, уступив желанию Советского Союза; напротив, русские воспримут это как знак слабости наших позиций и в будущем предъявят еще более неразумные требования. Далее, полагал посол, если офицеры Красной армии примут участие в переговорах в Швейцарии, они могут выдвинуть неудобные для нас требования. Генерал Дин в одновременном послании генералу Маршаллу выразил то же мнение. Он считал, что с военной точки зрения идти навстречу требованию Советского Союза не необходимо, не желательно и не полезно.

Объединенный комитет пришел к тому же выводу. Его чиновники не хотели, чтобы советские официальные лица играли важную роль в этих предварительных переговорах в Швейцарии. Но, признавая интерес Советского Союза к подготовке и проведению капитуляции, они охотно позволили его представителям присутствовать на важных переговорах, которые могли состояться в Италии. Таким образом, в ответе на письмо Молотова от 15 марта, переданном обоими послами, объяснялось, что единственной целью встречи в Швейцарии было достижение контакта с немецкими представителями в штабе союзных сил в Италии, где будут обсуждаться все вопросы, связанные с капитуляцией. В нем также сообщалось, что Александер получил приказ информировать советское правительство о результатах первых контактов в Швейцарии и договориться об участии советских представителей в любых переговорах, которые потом состоятся в Италии. «Однако, поскольку немцы предлагают капитуляцию войск на американо-британском фронте, фельдмаршал Александер, как главнокомандующий на этом театре военных действий, является ответственным за проведение переговоров и принятие решений».

Если первое послание Молотову от 12 марта можно было понять так, что офицеры, которых Александер собирался послать в Швейцарию, могут участвовать в предварительном совещании об условиях капитуляции, то из второго становилось совершенно ясно, что это не так. На самом деле в нем говорилось, что до встречи в Италии вопрос о переговорах о капитуляции остается открытым, при условии что она обязательно должна быть безоговорочной и касаться только военных проблем.

Прибыв в Берн 15 марта, генерал Лемницер отправил Александеру послание, в котором разрешил включить в группу русского офицера: «Теперь я имею возможность оценить меры безопасности, предпринятые для того, чтобы привезти меня и Эри в Берн. Наше положение в значительной степени конспиративное, так как мы в гражданской одежде и живем под вымышленными именами. Введение в группу русского офицера, очевидно, потребует еще большей конспирации».

Вне всяких сомнений, ответ Молотову Объединенного комитета от 15 марта преследовал две цели: сохранить свободу действовать быстро, не принимая во внимание возможные условия или возражения Советского Союза, если желание немцев договориться о капитуляции окажется искренним. Но при этом он также хотел гарантировать советскому правительству шанс высказаться прежде, чем будет принято решение. О его доброй воле говорят настойчивые требования, посланные Объединенным комитетом американскому и британскому военным атташе в Москве и Эйзенхауэру, выяснить, где во Франции находятся советские офицеры, которым Молотов хотел поручить принять участие в переговорах, и предупредить их, чтобы они были готовы по первому же требованию выехать в Казерту.

Но советское правительство не хотело оставаться безучастным, пока продолжались эти предварительные контакты. Ответ Молотова от 16 марта, переданный через обоих послов, был недоверчивым и грубым. В нем говорилось, что «отказ американского правительства в участии советских представителей в переговорах в Берне явился для советского правительства совершенно неожиданным и непонятным с точки зрения союзных отношений между нашими странами. Ввиду этого советское правительство считает невозможным дать свое согласие на переговоры в Берне американских и британских представителей с представителями германского командующего и настаивает на том, чтобы уже начатые переговоры в Берне были прекращены. Кроме того, советское правительство настаивает, чтобы впредь была исключена возможность ведения сепаратных переговоров одной или двух союзных держав с германскими представителями без участия третьей союзной державы».

В отчете от 17 марта Гарриман отметил возможные причины столь вызывающего поведения русских. Вероятно, писал он, они нам не верят и считают, что способ и условия капитуляции будут на самом деле обговорены в Швейцарии, а на более поздних переговорах в Италии, куда будут допущены советские представители, состоится официальное оформление договоренностей, достигнутых ранее, когда прислушиваться к мнению Советского Союза будет уже поздно. А может быть, они боятся, что остальные немецкие командующие по примеру командующего в Северной Италии сделают предложение о капитуляции Западу, а не Востоку? Возможно также, что они борются за свой престиж. Советское правительство хвасталось, что Германия почти полностью разгромлена Красной армией, а так как дальнейшее наступление на Восточном фронте может замедлиться из-за весенних оттепелей, оно хочет иметь гарантии, что явится миру как полноправный участник значительной капитуляции в Италии, которая может повлечь за собой капитуляцию на Западе.

Александер, не зная, что Советский Союз потребовал прекращения переговоров с немцами, 16 марта направил американской и британской военным миссиям в Москве послание, в котором попросил уведомить советское правительство, что в целях безопасности просит не направлять в его штаб офицеров, которые должны принять участие в переговорах, до официального приглашения. Он заверил советское правительство, что они будут предупреждены заранее, а чтобы не опоздать к началу переговоров, они должны быть готовы к вылету в Казерту через двадцать четыре часа после получения приглашения. Хотя безапелляционное письмо Молотова было получено раньше послания Александера, генерал Дин и адмирал Арчер (глава британской военной миссии) передали его генералу Антонову. Их тотчас же вызвали в Генеральный штаб, где Антонов ознакомил их с письмом, адресованным им обоим. В нем, ссылаясь на письмо Молотова, говорилось, что советским офицерам приказано не ехать в Казерту.

Фактически в этот период времени переговоры с немцами были нарушены серией удивительных происшествий, полное описание которых я предоставлю авторам приключенческих романов. Одним из них был вызов Кессельринга Гитлером, чтобы поручить ему командование Западным фронтом. Несмотря на риск разоблачения, Вольфу было передано, что, если он готов приехать в Швейцарию с конкретным планом, его примут, и союзники срочно обсудят с ним любые процедурные вопросы. Однако его не информировали о прибытии офицеров штаба союзных сил. Встреча была назначена на 19 марта в Асконе, маленьком городке вблизи итало-швейцарской границы. Союзные офицеры прибыли туда в гражданской одежде и с фальшивыми документами.

Там Вольф сделал подробный обзор проблемы и предложил альтернативные пути ее решения. Хотя генералы Лемницер и Эри старались убедить его поспешить, он придерживался мнения, что ему следует посоветоваться с Кессельрингом (в Берлине или во Франции), прежде чем обращаться к новому командующему в Италии Витингоффу. В конце концов договорились, что Вольф вернется в Италию, попробует убедить Витингоффа и, если это удастся, в Швейцарию будут направлены посланники, которых союзники перевезут в Казерту, чтобы обговорить военные вопросы и подписать механизм капитуляции.

Столкнувшись с негодованием Советского Союза, американский и британский начальники штабов сошлись во мнении, что предварительный путь к переговорам должен быть пройден командирами действующей армии без постороннего вмешательства. Это мнение они твердо повторяли в ответ на требования Молотова прекратить переговоры. В письме от 21 марта Гарриман заявил, что американское правительство удивлено письмом Молотова. Советское правительство, писал он далее, похоже, не понимает, что единственной целью встречи в Швейцарии является установление контакта с немцами, чтобы сообщить им о необходимости прибытия назначенных представителей немецкого командования в штаб Александера в Италии. Было подчеркнуто, что перед офицерами штаба, посланными в Швейцарию, поставлена именно эта задача. Далее, если и поскольку немцы должны прибыть в Казерту, переговоры с ними ограничатся подписанием безоговорочной капитуляции немецких сил в Северной Италии, которую проведет Александер. Советских офицеров попросили присутствовать при всех подобных переговорах, чтобы советское правительство удостоверилось, что все сделано именно так. Где бы ни возникла возможность дискуссии между нашими тремя державами по политическим, а не просто военным вопросам капитуляции, само собой разумеется, в них должны участвовать все три державы. В заключение говорилось, что после данных объяснений решено идти уже известным путем, и союзники надеются, что Советский Союз будет участвовать во всех встречах в Казерте. В тот же день аналогичное письмо Молотову направил Кларк Керр.

Советское правительство имело веские причины знать, как будет организована капитуляция на Итальянском фронте. Оно имело право быть уверенными, что капитуляция не позволит немцам перебросить войска и снаряжение из Италии на Восточный фронт. Американцы и британцы полностью понимали опасения Советского Союза и никоим образом не были намерены причинять какой-либо вред советским войскам соглашениями, которые могут быть приняты в Казерте. С другой стороны, они боялись, что русские из соображений тактики или престижа могут поставить условия, которые вызовут неоправданную отсрочку. Возможно, советское правительство действительно не хотело, чтобы капитуляция в Италии произошла до прорыва на востоке. Несколько дней спустя Эйзенхауэр, упоминая о возможности такого развития событий на Западном фронте, заметил: «Боюсь, если русские поставили вопрос о капитуляции сил Кессельринга, то, что я мог бы урегулировать в течение часа, может продлиться три-четыре недели с тяжелыми потерями для наших войск».

Однако советское правительство ничего не принимало на веру. В следующем ответе Молотова от 22 марта прозвучало явное подозрение, что за спиной русских что-то происходит, если уже не произошло. По сути, в нем говорилось, что американцы и британцы лгут. В течение двух предыдущих недель советское правительство чувствовало, что за его спиной ведутся настоящие переговоры с представителями немецкого командования. Советское правительство считает это совершенно недопустимым и снова настаивает на прекращении переговоров. «В данном случае, – говорилось в письме, – советское правительство видит не непонимание, а нечто худшее».

Теперь Рузвельт проявил осторожность. В послании Сталину (отправленном 24 марта и доставленном, вероятно, 25 марта) он писал, что, вероятно, советскому маршалу были представлены неточные сведения. Подробно изложив ход событий, он сообщил, что пока попытки наших представителей организовать встречу с уполномоченными немецкими офицерами не увенчались успехом, но по-прежнему представляется вероятным, что такая встреча возможна. Он подчеркнул, что долг американского правительства – оказывать всяческое содействие всем офицерам действующей армии, командующим вооруженными силами союзников, которые верят в возможность ускорить капитуляцию вражеских войск в их районе. Он упомянул и о параллельной возможности: немцы могут выкинуть белый флаг в Кенигсберге или Данциге. Было заявлено, что «в подобной капитуляции вражеских войск не может быть никакого нарушения согласованных нами принципов безоговорочной капитуляции и никакого политического подтекста». Он продолжил, что был бы очень рад «при любом обсуждении деталей капитуляции командующим нашими американскими войсками на поле боя воспользоваться опытом и советом любых из Ваших офицеров, которые могут присутствовать». Но, говорилось в заключительной части его послания, он не может согласиться на приостановку рассмотрения этой возможности из-за возражения Молотова по каким-то совершенно непонятным ему причинам.

В ответе Сталина от 29 марта чувствовалось полное недоверие. Он выдвинул претензию, что немцы используют переговоры в Швейцарии как дымовую завесу, приводящую в замешательство англо-американское командование в Италии; и что, пока идут эти переговоры, нацисты перебросили из Италии на Восточный фронт три дивизии. «Это обстоятельство, – заявил он, – нервирует советское командование и создает почву для недоверия».

Объединенный комитет начальников штабов был немало расстроен этим клеветническим обвинением. Маршалл и Лихи тщательно разработали ответ, который отплатил Сталину его же монетой. Он был послан в виде личного обращения Рузвельта к Сталину. Немного раньше, чем это послание оказалось на столе Сталина, Гарриман вместе с Кларком Керром передали в Кремль важное послание Эйзенхауэра к Сталину. Оно касалось координации наступлений с запада и востока и планов соединения американо-британской и советской армий. Но об этом и последовавшем охлаждении отношений между американским и британским правительствами будет подробнее рассказано в другом месте.

Здесь же достаточно заметить, что планы очень понравились Сталину. В докладе президенту о беседе со Сталиным вечером 31 марта, где речь шла о предложении Эйзенхауэра, Гарриман писал: «Я сожалею, что не получил до нашей беседы Вашего последнего послания, касающегося встречи в Берне, которое я послал маршалу Сталину письмом [1 апреля]. Судя по настроению, в котором он пребывал в конце нашей беседы, я чувствую, что, если бы я передал ему Ваше послание лично, мне бы удалось докопаться до подлинной причины странного поведения Советов в связи с этим инцидентом».

В своем последнем сообщении Сталину Рузвельт писал: «Мне кажется, что в процессе обмена посланиями относительно возможных будущих переговоров с немцами о капитуляции их вооруженных сил в Италии, несмотря на то что между нами обоими имеется согласие по всем основным принципам, вокруг этого дела создалась теперь атмосфера достойных сожаления опасений и недоверия». Далее президент повторил, «что если будут какие-либо переговоры, то они будут вестись в Казерте все время в присутствии Ваших представителей». «Не может быть и речи о том, – продолжал он, – чтобы вести переговоры с немцами так, чтобы это позволило им перебросить куда-либо свои силы с Итальянского фронта. Если и будут вестись какие-либо переговоры, то они будут происходить на основе безоговорочной капитуляции». Он отрицал, что отсутствие наступательных операций союзников в Италии является следствием каких-либо надежд на соглашение с немцами; перерыв в наступательных операциях в Италии в последнее время объясняется главным образом недавней переброской войск союзников с этого фронта во Францию. Примерно через десять дней Александер собирается начать новое наступление в Италии; у него будет только семнадцать надежных дивизий, которым предстоит противостоять двадцати четырем немецким дивизиям, но тем не менее будет сделано все возможное, чтобы воспрепятствовать какой-либо переброске германских войск из Италии. Президент напомнил Сталину, что инициатива капитуляции исходит от немецкого офицера, о котором известно, что он близок к Гиммлеру, и вполне вероятно, его целью является посеять подозрение и недоверие между союзниками. «У нас нет никакой причины, – заключил он, – позволить ему преуспеть в достижении этой цели».

В переговорах в Швейцарии произошел поворот, который, вероятно, может объяснить последующий резкий ответ Сталина. Вольф сталкивался с серьезными трудностями на каждом шагу выполнения своего плана, намеченного в беседе, состоявшейся 19 марта в Асконе. До 30 марта о нем не поступало никаких известий. Потом американцы узнали, что ему удалось добраться до Кессельринга и вернуться в Италию, но связаться с Витингоффом оказалось сложно; что его предупредил Гиммлер, и теперь за ним и его семьей ведется усиленная слежка. В послании, полученном от него, говорилось: «Готов прибыть на заключительную беседу с целью урегулирования спорных вопросов. Надеюсь прибыть с Витингоффом или офицером штаба». Встречу с Вольфом назначили на 2 апреля, но в Локарно прибыл только Парилли, объяснив, что Вольф в данный момент не решился уехать из Германии. Но он доложил, что Вольф встретился с Витингоффом и заручился его одобрением.

В ходе этих переговоров Парилли, вероятно выполняя указание этих двух немецких командующих, намекнул, что их устроило бы соглашение, которое позволило бы их войскам после капитуляции пересечь итальянскую границу. Ему ответили, что этот вопрос даже не обсуждается. Всем участникам этой акции снова стало ясно, что представители Александера заинтересованы только в том, чтобы на переговоры с британскими, русскими и американскими властями о капитуляции немцы могли послать того, кого захотят. С помощью пароля «Нюрнберг» эти люди смогут пройти через линию фронта союзников прямо в штаб Александера в Казерте или через Швейцарию под охраной союзников.

Может быть, отчет обо всех переговорах или части их в искаженной форме передали Сталину его агенты или те, кого он считал своими агентами. Сталин, как мы увидим, не скрывал того факта, что у него есть собственные источники информации. Возможно, он следил за всеми передвижениями Вольфа и сделал неверные выводы из поездки Вольфа в штаб Кессельринга на Западном фронте и возвращения в Италию, решив, что Вольф действует в качестве посредника, организующего капитуляцию нового командующего на западе – Кессельринга.

Подозрительный Сталин, вероятно, был склонен верить, что к обману прибегали из-за видимых успехов союзных сил на западе в конце марта и начале апреля. Значительные силы под командованием фельдмаршала фон Моделя оказались в кольце диаметром примерно в восемьдесят миль в Руре в Центральной Германии.

К югу от Рура американские силы, встретив лишь слабое сопротивление, заняли Франкфурт и, повернув на север, устремились к Касселю и Падерборну. Немецкая армия на западе терпела поражение за поражением, и в первые две недели апреля западное командование предполагало взять в плен больше полумиллиона немецких солдат.

Каковы бы ни были причины, в письме Сталина Рузвельту от 3 апреля звучали еще более сильные сомнения. Он высказал мысль, что поскольку президент утверждает, что до сих пор не велось никаких переговоров с немцами, значит, он плохо информирован. «Что же касается моих военных коллег, – продолжал советский маршал, – они, на основании имеющейся у них информации, не сомневаются, что переговоры имели место и в результате их было заключено соглашение с немцами, на основании которого командующий немецким Западным фронтом фельдмаршал Кессельринг согласился открыть фронт и позволить англо-американским войскам продвинуться на восток, за что англо-американцы пообещали облегчить им условия мира. Полагаю, мои коллеги близки к истине».

Еще более оскорбительным было заявление Сталина, будто в результате этих событий немцы на Западном фронте прекратили борьбу с американо-британскими войсками, но продолжают сражаться против русских. Это, заключал он, вряд ли может служить поддержанию доверия между нашими странами и может принести лишь одномоментную выгоду.

В тот же день, 3 апреля, когда Сталин выдвинул эти обвинения, офицеры штаба Александера готовились к отъезду из Швейцарии, так как от немецких эмиссаров не поступало никаких вестей.

Они оставили письмо Вольфу, в котором просили передать Витингоффу, что Александер всегда будет рад видеть полномочных представителей, чтобы принять у них капитуляцию.

Сталина и советский Генеральный штаб информировали об этом 4 апреля.

До сих пор Черчилль, в отличие от Рузвельта, не принимал личного участия в этой неприятной схватке. Может быть, он поступал так потому, что ни Сталин, ни Рузвельт до сих пор не прислали ему копий своих посланий друг к другу, а может быть, просто хотел с достоинством избежать еще одного столкновения со Сталиным, с которым у него в это время возникли острые разногласия по поводу Польши. Вполне вероятно, что премьер-министр и министерство иностранных дел не были вполне уверены, что первоначальное требование русских следовало отклонять. Как явствует из его мемуаров, он верил в возможность того, что переговоры в Швейцарии могут выйти за рамки договоренности о встрече в Казерте, перейдя в «мирные переговоры и „копание“ в политических проблемах».

Но Сталин и его советники не знали об этих сомнениях британцев. В заговоре, о котором они подозревали, первое место отводилось британцам. Они помнили прошлые старания Черчилля остановить большевизм; сыграло свою роль и то, что Александер был британцем. А может быть, все дело было в том, что русские чувствовали личную неприязнь Рузвельта к Черчиллю. В такой ситуации Москва могла неправильно истолковать его молчание.

Рузвельт был возмущен обвинением Сталина в том, что американские и британские друзья обманывают его. Он был раздражен уверениями Сталина, что его плохо информируют собственные помощники. По его распоряжению генерал Маршалл и адмирал Лихи подготовили твердый, но сдержанный ответ на экспансивное обвинение Сталина. Оно было доставлено 5 апреля. Президент писал, что его потрясли заявления Сталина. Он с полным на то основанием отрицал их достоверность и надежность. Он снова повторил, что Эйзенхауэр, согласно полученным указаниям, будет требовать безоговорочной капитуляции для вражеских войск на его фронте, а ускорение продвижения союзных войск на западе вызвано только военными обстоятельствами, а не секретными переговорами. В заключение президент сказал: «…было бы величайшей трагедией, если бы в тот момент, когда победа у нас в руках, такое недоверие поставит под удар все дело после колоссальных жертв – людских и материальных. Откровенно говоря, я не могу не чувствовать крайнего негодования в отношении ваших информаторов, кто бы они ни были, в связи с таким гнусным, неправильным описанием моих действий или действий моих доверенных подчиненных».

Черчилль, извещенный Рузвельтом об этой переписке, тотчас же ответил, что британское правительство полностью согласно с этим решительным посланием. «В целом, – заметил он, – я склонен считать это не более чем естественным выражением досады или ревности. Поэтому я считаю чрезвычайно важным, чтобы две наших страны оказали твердое и решительное сопротивление с целью разрядить обстановку и дать им понять, что есть грань, которую не позволено переходить».

Премьер-министр направил и Сталину аналогичное послание.

Но Сталин не верил ничему. В ответах, адресованных отдельно президенту и премьер-министру, он продолжал отстаивать свою точку зрения. Он отрицал все сомнения в честности и надежности обоих, но заявлял, что главный вопрос заключается в том, как союзники поладят между собой. Если кто-то из них потребует своего участия в какой-либо дискуссии по капитуляции, очень важно, чтобы такой шанс был ему предоставлен. Американцы и британцы ошибались, отказывая русским в участии в переговорах в Швейцарии. «Я все же думаю, – писал он, – что точка зрения русских единственно верная, так как она предотвращает возможность взаимных подозрений и мешает врагу сеять между нами недоверие». Он сознался, что ему было трудно победить собственное недоверие. «Тяжело признавать, что отсутствие сопротивления немцев на Западном фронте является лишь результатом их слабости». После небольшого описания действий немцев на Восточном фронте Сталин заключал: «Согласитесь, что подобное поведение немцев более чем любопытно и непонятно».

Немцы твердо удерживали позиции на фронте, проходящем от Балтики до северных регионов Чехословакии. Они также ожесточенно сражались в Венгрии и, удерживая Братиславское ущелье, перекрывали ближайший путь на Вену.

Интересно, что Черчилль тоже был озадачен немецкими стратегическими действиями, считая это предвестием того, что Гитлер. может быть, планирует отступить в Южную Германию и попытается продолжить там борьбу. В меморандуме от 17 марта с просьбой к генералу Исмею дать на это пояснения начальников штабов он писал: «Странное сопротивление оказывал он [Гитлер] в Будапеште, а теперь оказывает на озере Балатон, а удержание армии Кессельринга в Италии пока подтверждает подобные намерения». Затем он, однако, добавил: «Но конечно, он [Гитлер] настолько упрям, что его действия, возможно, не имеют никакого смысла».

Что касается надежности своих информаторов, Сталин ручался за них, как в высшей степени честных и скромных людей, надежность которых проверена на практике. Судите сами, писал он, в феврале прошлого года генерал Маршалл передал в советский штаб информацию о планах немцев на Восточном фронте, которая вызвала сомнение этих агентов. Сведения Маршалла оказались ложными, а информация наших агентов – верной. Только благодаря этому Красной армии удалось избежать катастрофы.

Заметим вскользь, что, кто бы ни были информаторами Сталина. теперь они вводили его в заблуждение. Курс, которого придерживались американцы и британцы, строго соответствовал их заверениям. Вольф, получив послания союзников, переданные Парилли 3 апреля, провел еще несколько встреч с Витингоффом. Отчет о них 9 апреля привез Парилли вместе с посланием от Вольфа, снова подтверждающим, что он считает дальнейшее сопротивление немцев бессмысленным и готов отвечать за последствия ситуации. Однако. по-видимому, говоря также и от имени Витингоффа, он искал гарантий сохранения результатов капитуляции и возможности переброски немецких войск на восток. Гарантии, собственно, включали отступление (Abzug) с воинскими почестями после прекращения военных действий и сохранение ограниченного контингента группы армии, как будущего инструмента порядка внутри Германии.

Парилли также заявил, что немецкие командующие в Италии. якобы для того, чтобы ускорить капитуляцию, совместно выразили настойчивое требование заранее просмотреть набросок текста капитуляции, который им предстоит подписать.

Ответ, полученный на эти подозрительные предложения, был прямо противоположным тому, о чем говорил Сталин. Меморандумы Парилли и его отчет о переговорах были тотчас же направлены в Казерту. Александер полностью согласился с мнением представителей Бюро стратегических служб, что требование предоставить текст капитуляции выглядит коварным и похоже на попытку втянуть союзников в нечто похожее на переговоры. Поэтому Штаб союзных сил дал указание представителям Бюро стратегических служб уведомить Вольфа, что копия текста капитуляции будет передана немецким парламентариям только по прибытии их в Штаб союзных сил и по предъявлении ими документов, удостоверяющих их полномочия. Это послание Вольфу было передано Парилли 10 апреля. Во всех хитросплетениях этих прерванных в будущем контактов не было и намека на отступления ни от этого принципа, ни от процедуры.

Вот и вся правда о переговорах с немцами о капитуляции, так возбудивших Сталина. Черчилль был готов дать Сталину помучиться от своих подозрений. Что касается последнего послания, только что полученного от Сталина, которое было мягче, он заметил Рузвельту: «У меня такое чувство, что это лучшее, что мы от них получим, и, безусловно, это чуть ли не извинения». Но Рузвельт дал Сталину последний, короткий ответ, свой самый последний ответ этому главе государства:

«Благодарю Вас за Ваше искреннее объяснение советской точки зрения в отношении бернского инцидента, который, как теперь представляется, поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы. Во всяком случае, не должно быть взаимного недоверия, и незначительные недоразумения такого характера не должны возникать в будущем. Я уверен, что, когда наши армии вступят в контакт в Германии и объединятся в полностью координированном наступлении, нацистские армии распадутся».

Гарриман, прежде чем передавать это послание Сталину, спросил президента, не хочет ли он опустить слово «незначительные». По его мнению, оно может быть неправильно понято в Москве, и он считает, что недоразумение было «крупным». Рузвельт ответил, что опускать ничего не нужно, поскольку он хочет считать случившееся недоразумением.

Одновременно он написал Черчиллю:

«Я бы свел к минимуму основную советскую проблему, так как эти проблемы, в той или иной форме, похоже, возникают каждый день, и большинство из них разрешаются, как в случае со встречей в Берне. Однако мы должны быть твердыми, ведь до сих пор мы шли по верному пути».

Продолжение политики Рузвельта-Трумэна

Нигде яснее, чем в этом последнем послании Сталину, не проявился оптимизм Рузвельта, с которым он брался за урегулирование наших отношений с советским правительством. Он собирался действовать исходя из предпосылки, что терпением, доказательствами доброй воли и честной цели можно победить недоверие советских властей и они, на благо всего человечества, станут добрыми партнерами. К этому он стремился до последнего вздоха. Это, наверное, было нелегко, учитывая отрицательные ответы Сталина на многие вопросы. Кроме того, к концу жизни на него могло повлиять навязываемое ему мнение, будто советское правительство надо вести по верному пути не дружбой и великодушием, а противостоянием и обходиться с ним методом кнута и пряника. Подобный совет ему дал один из его самых близких помощников. Черчилль придерживался именно такого мнения, но на самом деле британский лидер и не менял его. Он сдерживался лишь из военных соображений, прекрасно сознавая необходимость поддержания дружеских отношений с советским правительством.

Причины изменения нашего способа обхождения с советским правительством, вероятно, яснее всего отражены в двух посланиях. которые Гарриман отправил из Москвы Стеттиниусу. Первое было отправлено 4 апреля, на следующий день после обвинительного послания Сталина, касающегося переговоров в Берне, и выражено в комментарии по поводу американской политики в области поставок продовольствия. В пересказе оно выглядит примерно так:

«Что касается политики, мы теперь имеем множество доказательств того, что советское правительство все вопросы рассматривает с точки зрения своих эгоистических интересов. Русские представили в выгодном для себя свете сложную ситуацию с продовольствием в регионах, освобожденных нашими войсками, таких, как Италия, Бельгия и Франция… В регионах, находящихся в нашей зоне ответственности, коммунистические партии и их сторонники используют экономические трудности для подрыва влияния западных союзников и содействия концепциям и политике Советского Союза… Советский Союз и правительства меньшинства, которые Советы навязывают народам Восточной Европы, имеют цели прямо противоположные нашим. Мы должны признать, что советская программа является установлением тоталитаризма, кладущим конец личной свободе и демократии, которую мы любим и уважаем».

Второе послание (отправленное 6 апреля) в аналитической мысли зашло дальше. «Уже в течение нескольких месяцев заметно, – говорилось в нем, – что советское правительство в своей внешней политике придерживается трех линий:

1. Всеобъемлющее сотрудничество с Соединенными Штатами и Британией во всемирной организации безопасности;

2. Создание собственного кольца безопасности путем установлением господства в пограничных государствах;

3. Проникновение в другие страны путем насилия над демократическими процессами с помощью местных коммунистических партий и использования экономических трудностей.

Остается надежда, что советское правительство ради продолжительного сотрудничества ограничит свои цели, нарушающие равновесие. Но оно, конечно, на это не пойдет; оно, безусловно, сделает все возможное, что бы ни ожидалось от всемирной организации мира, чтобы создать кольцо безопасности вокруг Советского Союза путем контроля над пограничными государствами».

«По крайней мере, – продолжал посол, – советское правительство уверено, что ему удастся заставить нас согласиться с этим. Поэтому, когда мы сопротивляемся, оно платит нам тем же, например, когда Сталин отказался послать Молотова на конференцию в Сан-Франциско, хотя знал, какое значение мы придаем ее успеху. Есть много доказательств того, что наше отношение, которое я считаю великодушным и тактичным, рассматривалось как признак нашей слабости и потребности в сотрудничестве с ними. Урок, преподанный Москве, заключается в том, что мы должны платить той же монетой: мы должны отстаивать позиции, неприятные для советских властей, если они будут отстаивать позиции, неприятные для нас; и причинять им вред, если они причинят вред нам. Именно таким образом, кажется мне, нам удастся заключить соглашение с Советским Союзом на приемлемых условиях». Посол добавил, что, предлагая этот совет, он надеется, что его не поймут превратно. «До недавнего времени спорные вопросы, возникавшие у нас с Советами, были относительно мелкими в сравнении с их вкладом в войну, но теперь нам надо устанавливать новые отношения. Я, как Вам известно, являюсь самым серьезным защитником наиболее тесных взаимопониманий с Советским Союзом, поэтому я лишь пытаюсь найти лучший способ достижения этого взаимопонимания».

Это мнение о необходимости изменения основы отношений с советским правительством постепенно переросло в твердое убеждение, разделяемое послом Гарриманом и генералом Дином. Посла больше всего шокировала и встревожила его неудачная попытка заключить в комиссии соглашение по реорганизации польского правительства. Кроме того, на его чувства и суждения повлияли многие действия Советского Союза, которые он считал недружественными и алчными. Вот некоторые из них:

1. Отказ на нашу просьбу послать в Польшу контактные команды с целью помощи в эвакуации военнопленных американцев, противоречащий соглашению, заключенному в Ялте.

2. Закрытие аэродрома в Полтаве на том основании, что он стал неэффективным. Это оправдывало задержание летчиков, последовавшее после нескольких признанных инцидентов, когда они помогали польскому подполью и даже поспособствовали нескольким людям бежать из Польши.

3. Отказ в нашей просьбе разрешить послать в Москву миссию с целью договориться об использовании американцами аэродромов близ Будапешта.

4. Игнорирование неоднократных требований улучшить курьерскую, почтовую и морскую службы, обеспечивающие связь американского посольства в Москве с внешним миром.

5. Нежелание позволить американским морским офицерам вести наблюдение за разгрузкой американских судов, обеспечивающих поставки от Организации помощи и реабилитации странам антигитлеровской коалиции в порту Констанца.

Добавим, что и Гарриман, и Дин чувствовали, что с ними и их персоналом зачастую обходятся оскорбительно.

На поведение Рузвельта влиял его опыт, но способ, которым Советский Союз стремился достичь определенных социальных целей, к которым стремился и он, не очень нравился ему. Не осталось свидетельств порывов его ума и души, которые бы рассказали нам, до какой степени в этот последний и наиболее трудный период его пребывания в должности, незадолго до смерти, отказ следовать совету Гарримана согласуется с его собственным взглядом на факты и проблемы.

Союзникам, столкнувшимся со сложностями в отношениях с Советским Союзом, потребовалось сделать паузу прежде, чем изменить способ обхождения с ним, несмотря на то что они были общими врагами Германии. Если даже цели Советского Союза в Европе окажутся именно такими, как говорилось, можно ли помешать их осуществлению имеющимися у нас мерами? Можно ли их сдержать противодействием, если мы не хотим надолго оставлять американскую армию в центре Европы? Даже если это можно сделать, не лишимся ли мы помощи русских в войне против Японии? В общем, не практичнее и не перспективнее ли продолжать влиять на Советский Союз дружбой и пониманием его нужд? Не станут ли многочисленные вопросы, по которым возникли особенно острые разногласия, например состав польского правительства и поведение контрольных комиссий в некоторых странах Восточной Европы, со временем не такими уж важными?

В Варм-Спрингс Рузвельт выглядел усталым человеком, надеющимся вернуть нормальную силу и здоровье. Его все больше и больше занимали мысли о встрече, которая вскоре начнется в Сан-Франциско, но каждодневные события постоянно отвлекали его от этих мыслей. Какая цена должна быть и будет заплачена за успех этой встречи? Такая, думал, наверное, он, которая будет оправдана верой и справедливостью. С таким вот широким спектром важных и запутанных проблем столкнулся Трумэн.

Трумэн решил не отступать от курса Рузвельта и не отказываться от его методов до тех пор, пока они не окажутся полностью бесплодными. Он воздержался от действий, направленных только на то, чтобы отомстить Советскому Союзу за какой-либо отказ или оскорбление. Он не стал прибегать к возмездию. И что очень важно, он сопротивлялся совету, столь искусно данному Черчиллем, чтобы ходом военных действий в Европе положить предел экспансии советского влияния; и чтобы наши силы оставались в Европе до тех пор, пока это будет необходимо для того, чтобы помешать Советскому Союзу вести себя столь деспотично. Все, что он вынужден был делать, продолжая попытки умерить желания и намерения Советского Союза, имело целью отсрочить принятие соглашений о помощи американцев в восстановительных работах в Советском Союзе после войны.

Следуя этому курсу, Трумэн чувствовал себя верным идеям и идеалам военачальника, в наследство от которого ему достались эти важнейшие вопросы. Уверенность ему придавал тот факт, что он действовал при надежной поддержке адмирала Лихи, секретаря Стимсона, генерала Маршалла и других военных советников, на которых он полагался.

Примечательно, что в начале марта Объединенный комитет рассмотрел программу возмездия и давления, представленную генералом Дином, и не одобрил ее. Он категорически высказался против более поздних подобных предложений, несмотря на многочисленные отрицательные ответы Советского Союза на требования по различным военным вопросам, тон которых становился все грубее.

На американцев произвело впечатление, как русские выполняли свои военные обязательства. Они прохладно относились к мерам возмездия и ограничениям, которые могли бы помешать участию Советского Союза в войне на Тихом океане. Маршалл на встрече в Белом доме 23 апреля, прямо после того, как Стеттиниус доложил, что его переговоры с Молотовым по Польше проходят «в высшей степени неудовлетворительно», заявил: «…он надеется на вступление Советского Союза в войну против Японии тогда, когда это будет полезно для нас. Русские вправе отложить свое вступление в войну на Дальнем Востоке до тех пор, пока мы не сделаем всю грязную работу… и он склонен согласиться, что упустить шанс было бы серьезной ошибкой».

Американцы с опаской относились к военным планам или обязательствам с «политическими» целями. Прежде чем предпринять шаги, которые могли бы привести Советский Союз в негодование, они еще раз проверяли, что можно сделать путем дружеских объяснений и длительных переговоров.

Таким образом, пока война заканчивалась, Трумэн тщательно выполнял все соглашения, заключенные Рузвельтом, даже те, которые внушали ему тревогу, как, например, ялтинское соглашение по Дальнему Востоку. Хотя некоторые из его советников, к примеру Гарри Гопкинс и Джозеф Дэвис, были склонны критиковать перспективы британско-русского соперничества за власть, он приветствовал теплые и сдобренные иронией замечания Черчилля. Трумэн стремился лично встретиться с Черчиллем и Сталиным. Когда ему пришлось отказаться от этого из-за неотложных дел в Вашингтоне, он отправил в Москву и Лондон дипломатических представителей, которым поручил обсудить с этими главами государств полный спектр нерешенных проблем в Европе и на Дальнем Востоке и подготовить почву для будущей конференции. Он приложил все силы и дар дипломата, чтобы в Сан-Франциско появилась Хартия нового мира, в соответствии с которой военная коалиция постепенно распадалась.

Великие стратегические решения – весна 1945 года; капитуляция Германии

После многих решений о стратегии на Восточном фронте, достигнутых на встречах на Мальте и в Ялте, казалось, что курс ясен до конца. Но теперь возникли разногласия между американцами и британцами, почти столь же тревожные, как и разногласия по второму фронту в 1942 году. Они продолжались до тех пор, пока немцы не сложили оружия, а затем распространились на последующую расстановку военных сил.

У американцев и британцев обнаружились три взаимосвязанных различия во взглядах на военную программу:

1. По каким направлениям должно проходить заключительное наступление с запада?

2. Должны ли наступления с запада остановиться вдоль линий, намеченных заранее, или продолжаться до тех пор, пока союзные войска не встретятся с русскими?

3. Должны ли послевоенные границы оккупационных зон считаться демаркационными линиями, или армии могут на неопределенный период задержаться на заранее занятых позициях до тех пор, пока не будет заключено соглашение о времени и условиях отступления? И в особенности, должны или не должны эти силы на западе, перешедшие за линии оккупационных зон в Германии и Австрии или вошедшие в страны, граничащие с Советским Союзом, например в Чехословакию, уходить в заранее предназначенные им зоны, как только позволит военная ситуация?

Решение двух последних вопросов зависело от того, потребуется ли наряду с военной силой поддержка дипломатии с целью сдержать поступательное движение советской власти. Должны ли западные армии находиться по разные стороны баррикады, пока главы государств спорят о судьбе мира после войны?

Черчилль и британское министерство обороны были убеждены, что это правильно и необходимо. Фактически премьер-министр был так серьезно обеспокоен своими неудавшимися попытками завоевать расположение Москвы, что с грустью сделал вывод, что, если не занять подобную позицию здесь и сейчас, еще одна разрушительная война неизбежна. Американским властям, как гражданским, так и военным, претило как искажать (в их понимании) военные действия, так и откладывать исполнение соглашений (как они это понимали) с политическими целями. Они не теряли надежды на результат кропотливой работы дипломатии. Они не хотели рисковать ни конфронтацией с русскими, ни вовлечением американских войск в местные споры. Они стремились скорее закончить войну с Японией, не обременяя себя длительным военным контролем над центром Европы.

Вполне возможно, что, когда в Ялте были одобрены американо-британские планы проведения кампаний на Западном фронте, Эйзенхауэр намеревался позволить Монтгомери командовать всеми силами, вверенными ему для форсирования Рейна на севере и стремительного движения на Берлин. Если планировалось именно это, тогда в военных анализах ситуации можно найти несколько возможных причин для изменения этого плана.

Американская военная разведка 11 марта доложила, что передовые части генерала Жукова находятся всего в восьми милях от Берлина. Мало вероятно, что город долго сумеет выдерживать натиск русских. Если британско-американские войска стремятся попасть туда первыми, они могут многое потерять. Привлекали и остальные цели. Большинство военных заводов Германии были перемещены из Рура во внутреннюю часть страны. Ходили слухи, что немецкая армия готовится занять последнюю позицию на юге Альп, к востоку от Мюнхена и вдоль австрийской границы. Отчеты об этом были безосновательны, но внешне достаточно серьезны, чтобы генерал Маршалл в конце марта предложил направить американские войска именно туда.

Эти сведения, казалось, подтверждал факт перемещения многих департаментов правительства из Берлина в горы, а по данным разведки, немцы строили там бункеры и рыли траншеи. Однако большая часть этих сооружений предназначалась для размещения и защиты правительственных служащих, а не воинских частей. Регион сделали не твердыней, а убежищем.

Кроме того, на решение повлияло желание дать полный шанс американским войскам. Как резюмировал Пог:

«Неожиданное форсирование Рейна в Ремагене и Оппенгейме до главного наступления на севере и быстрое использование этого преимущества в двух регионах заставили войска генерала Брэдли играть основную роль в стремительном продвижении по Германии. Эти неожиданные удары судьбы захватили воображение людей, особенно в Соединенных Штатах, подкрепили требование командующего 12-й группой армий Брэдли об отведении ей более существенной роли в продвижении к Эльбе, чем она играла в период продвижения к Рейну. Кажется вполне вероятным, что генерал Эйзенхауэр тоже хотел дать 12-й группе армий увидеть, чего она стоит».

Верно или нет интерпретированы причины его действий, но 28 марта Эйзенхауэр информировал Монтгомери, что, выполнив стоящие перед ними задачи, американские дивизии 9-й армии Соединенных Штатов, включая группу армии Монтгомери, будут переброшены на юг и соединятся с американскими силами под командованием генерала Брэдли. Он объяснил, что, пока войска Монтгомери бросят все оставшиеся силы на рывок на восток и на север, основное наступление союзников будет проходить вдоль оси Эрфурт-Лейпциг-Дрезден и они соединятся с русскими на Эльбе к югу и к западу от Берлина. К югу от этого главного наступления 6-й группе армий генерала Деверса надлежало быть готовой двинуться по долине Дуная и встретиться с русскими где-нибудь в Австрии. Монтгомери, который хотел командовать 9-й армией Соединенных Штатов хотя бы до тех пор, пока не дойдет до Эльбы, был задет и разочарован. Он ответил, что, по его мнению, совершена большая ошибка. Но Эйзенхауэр настаивал на своем решении. К тому времени на Западном фронте сражалось втрое больше американских частей, чем британских.

Эйзенхауэр незамедлительно, 28 марта, вероятно чтобы исключить возможность дальнейших споров, отправил Сталину послание, в котором рассказал о своих планах и спросил мнение советского вождя о них. Насколько известно, он не удосужился предварительно информировать своего заместителя, главного маршала авиации Теддера, Объединенный комитет и Черчилля. Он, несомненно, рассчитывал на поддержку Объединенного комитета начальников штабов и президента, если его план и право напрямую сообщить о нем Сталину будут поставлены под сомнение.

В Ялте Объединенный комитет начальников штабов сообщил президенту, что, по их мнению, крайне желательно установить прямую связь между командующими на Западе и советским Генеральным штабом. Поскольку считалось, что для этого требуется официальное согласие Сталина, «…меморандум президента премьер-министру, включающий в себя меморандум с требованием маршалу Сталину согласиться на предложенный способ связи через военную миссию в Москве, был представлен президенту, подписан им и тотчас же отправлен премьер-министру» (записки Болена о встрече президента со своими советниками 4 февраля 1945 года). К сожалению, составителям ялтинских документов не удалось найти копию этого меморандума, включающего меморандум Сталину. Ответ Черчилля Рузвельту также не приведен ни в этом сборнике, ни в книге Черчилля. В тот же день Рузвельт лично сказал Сталину, что армии достаточно подготовлены к обоюдному контакту и он надеется, что генерал Эйзенхауэр сможет напрямую общаться с советским Генеральным штабом. Сталин согласился, сказав, что, по его мнению, очень важно и перспективно, чтобы штабы разработали в Ялте детали этого предложения. Затем на заседании Объединенного комитета 5 февраля фельдмаршал сэр Алан Брук заявил, что британские начальники штабов тоже заинтересованы в установлении связи с советским Верховным Командованием, и согласился, что военные миссии, аккредитованные в Москве, должны действовать как связующее звено на высшем уровне; генерал Антонов согласился с ним.

Из открытых отчетов так и не ясно, было ли решение, заключенное тремя военными штабами в Ялте, оформлено в виде директивы Эйзенхауэру прежде, чем он 28 марта отправил свое послание Сталину. Протоколы дискуссий в Ялте, несомненно известные ему, похоже, являются достаточной основой для предпринятых им шагов. Или, может быть, он считал, что вопрос уже урегулирован, если ему позволили послать Теддера в Москву для прямой беседы со Сталиным и советскими начальниками штабов. В мемуарах Эйзенхауэр лишь вспоминал, что, как главнокомандующий, он действовал в пределах своих прав общаться с Москвой «по чисто военным вопросам», согласно договору, заключенному в январе и одобренному Объединенным комитетом.

Из протоколов ялтинских дискуссий не видно, чтобы на них обсуждалось право Эйзенхауэра лично и напрямую обращаться к Сталину, хотя в них признавалось, что Сталин, как глава советских вооруженных сил, будет диктовать ответы. Удивление видно в комментарии, сделанном Черчиллю секретарем британских начальников штабов: «…они [начальники штабов] никогда не обсуждали право обращения Эйзенхауэра напрямую к маршалу Сталину по вопросам нашей основной стратегии, ответственность за которую несет Объединенный комитет».

Вот тезисное изложение этого послания:

1. Целью безотлагательных (то есть текущих) операций является окружение Рура и уничтожение вражеских сил, защищающих его. Он полагает, что эта операция будет завершена к концу апреля, если не раньше.

2. Затем он приложит усилия к тому, чтобы разъединить силы противника, соединившись с советскими войсками.

3. Лучшим способом осуществить это соединение было бы наступление с запада от Эрфурта-Лейпцига-Дрездена.

4. Затем он постарается осуществить второй рывок навстречу советским войскам в регионе Регенсбурга-Линца на юге; а если это будет осуществлено, появится возможность предотвратить сопротивление немцев во всех укрепленных районах Южной Германии.

5. Прежде чем он примет окончательное решение по этому плану, было бы очень полезно как можно теснее скоординировать действия союзников с замыслами Советского Союза. Поэтому он просит Сталина ознакомить его с планами Советского Союза, чтобы оценить, насколько согласуются их намерения.

6. Он готов послать офицеров для осуществления полевой связи между наступающими силами союзников и наступающими силами Советского Союза и для обеспечения скоординированности действий.

Это можно резюмировать и истолковать следующим образом: предположительно, войска, направляющиеся с востока и запада, встретятся в этих местах; армии Брэдли будут двигаться на восток через Центральную Германию в направлении Лейпцига и Дрездена и где-нибудь на своем пути встретятся с наступающими русскими; на юге американские силы будут продвигаться через Нюрнберг, Регенсбург и по долине Дуная в Австрии, где они встретятся с находящимися на юге частями Красной армии; и, хотя в послании это изложено недостаточно четко, вскоре стало ясно, что Эйзенхауэр также планирует заставить армию Монтгомери на севере двигаться к Бремену, Гамбургу и к Балтийскому морю и где-нибудь по пути встретиться с русскими.

Генерал Дин и адмирал Арчер, сопровождаемые американским и британским послами в Москве, вечером 31 марта передали Сталину послание Эйзенхауэра. Прочтя его, Сталин одобрил план Эйзенхауэра, но сказал, что более определенный ответ сможет дать, посоветовавшись с Генеральным штабом. Разговор, произошедший в тот вечер, говорит о многом. Напомним, что он состоялся через две недели после того, как 16 марта Молотов впервые потребовал прервать переговоры в Швейцарии, и за три дня до того, как 3 апреля Сталин в письме Рузвельту выразил уверенность, что за спиной Советского Союза совершаются какие-то тайные дела, в результате которых немцы прекратят сопротивление на западе, чтобы перебросить силы на восток.

Сталин поинтересовался, будет ли второе южное наступление производиться из Италии или с юга Западного фронта; ему ответили, что с Западного фронта. Он полюбопытствовал о численности немецких дивизий, сражающихся на Западном фронте, и, похоже, на него большое впечатление произвело число захваченных там немецких военнопленных. Когда Гарриман напомнил ему об опасениях, что операциям Красной армии на этот раз могут помешать дороги и погода, Сталин ответил, что погодные условия лучше, чем ожидалось, и что в горах Чехословакии русские столкнулись с сильным сопротивлением немцев, но они уверены, что одолеют их, как это уже было на озере Балатон в Венгрии.

На следующий день, 1 апреля, Сталин послал Эйзенхауэру письменный ответ, в котором одобрил изложенный план, и рассказал о согласованной переброске войск, которую намеревались произвести русские. Его основные пункты имеют решающее отношение к последующим событиям. Итак, Сталин:

1) полностью согласился с идеей соединения сил в регионе Эрфурта-Лейпцига-Дрездена;

2) заявил, что советское Верховное Командование намерено нанести главный удар именно в этом направлении;

3) утверждал, что оно также поддерживает план второго, дополнительного соединения где-нибудь в районе Вены, Линца или Регенсбурга;

4) подтвердил мнение, что Берлин больше не имеет того стратегического значения, которое имел раньше, и сказал, что поэтому только второстепенным советским силам будет поручен берлинский выступ;

5) сообщил, что советские войска начнут главное наступление примерно во второй половине мая, а еще одно наступление в регионе Вены – Линца, добавил он, уже готовится. Но он объяснил, что этот план можно скорректировать в связи с обстоятельствами; например, если немецкие войска отступят, даты можно перенести на более ранний срок. Многое зависит и от погоды;

6) информировал, что Генеральный штаб рассмотрел, как улучшить связь между двумя армиями, и о решении сообщит Эйзенхауэру позже;

7) и, наконец, заметил, что, по данным разведки, численность вражеских сил на Восточном фронте постепенно увеличивается. Кроме 6-й танковой армии СС, три дивизии переброшены из Северной Италии и две дивизии из Норвегии.

Эйзенхауэр тотчас же отправил копию этого послания Объединенному комитету «для информации». Как только премьер-министр узнал об этом, он спросил главнокомандующего о его планах. 30 марта Эйзенхауэр объяснил их Черчиллю точно так же, как и в послании к Сталину. Черчилль был недоволен по нескольким причинам. Во-первых, ему казалось, что Эйзенхауэр превысил свои полномочия, напрямую советуясь со Сталиным; затем он полагал, что в своих планах тот выходит за рамки чисто военных вопросов, потому что, говоря о контактах между наступающими армиями, он определял основную стратегию с политическими последствиями; и вообще, сами планы он считал неразумными. Британские начальники штаба тоже были недовольны, считая, что их отстраняют, и тотчас же попросили отложить все переговоры с русскими.

Американские начальники штаба наотрез отказались останавливать Эйзенхауэра. Они защищали его стратегию как здравую, а действия как необходимые.

«Битва в Германии, – резюмировал Черчилль мнение американцев, – достигла того этапа, когда полевому командующему приходится самому судить, какие решения следует принять. Намеренный отказ от использования слабости противника представляется неразумным. Единственной целью должна быть быстрая и полная победа. Признавая, что эти моменты не имеют прямого отношения к главнокомандующему, начальники штабов Соединенных Штатов считают его концепцию здравой и полагают, что он должен получить полную поддержку и продолжать свободно общаться с главнокомандующим советской армии».

Черчилль изложил суть дела президенту в послании, отправленном 1 апреля (в тот же день, когда Сталин получил послание президента, в котором тот уверял, что переговоры в Швейцарии о возможной капитуляции немцев в Италии носят лишь предварительный характер). Суть точки зрения Черчилля заключалась в том, что основная ось наступления с запада не должна перемещаться к югу от Эльбы и Берлина. Среди его доводов можно выделить два: 1. Взятие Берлина будет «главным сигналом о разгроме для немецкого народа». 2. Русские войска почти наверняка захватят Австрию и войдут в Вену. Если они также возьмут и Берлин, не будет ли это превышением власти? Вывод его был таков: «Следовательно, я считаю, что с политической точки зрения нам следует как можно дальше зайти на восток Германии, и, если Берлин будет нам доступен, мы, безусловно, должны взять его». Заметим, что возражения, обоснованные военными причинами, которые британские начальники штабов сформулировали и поспешили передать американским соратникам, Черчилль нашел неубедительными. Он считал, что на них повлияла тревога, а не адекватная оценка ситуации и точка зрения, влияющая на действия Эйзенхауэра.

Эйзенхауэр пытался смягчить сопротивление премьер-министра, объяснив в послании к Черчиллю, отправленном 1 апреля, что, «чтобы обеспечить успех каждой из запланированных мною операций, я сначала сосредоточу войска в центре, чтобы занять необходимую мне позицию. Как мне сейчас кажется, следующим шагом должно быть форсирование Эльбы войсками Монтгомери, подкрепленными при необходимости американскими войсками, и достижение ими по крайней мере линии, включающей в себя Любек на [Балтийском] побережье». Относительно Берлина он не давал никаких обещаний; если город окажется доступным для захвата с запада, сказал он, почести будут разделены между американскими и британскими силами.

Черчилль признал, что мало чего добился. В своем ответе Эйзенхауэру от 2 апреля он снова повторил, что считает очень важным, чтобы западные армии «обменялись рукопожатиями» с русскими как можно дальше на востоке. 5 апреля он дружески заметил президенту, что изменения основного плана на самом деле меньше, чем показались при первом прочтении послания Эйзенхауэра к Сталину, и. чтобы выразить свои чувства, закончил так: «Одна из моих немногих латинских цитат: Amantium irae amoris integratio est». В министерстве обороны перевели это как «Милые бранятся – только тешатся» и направили Эйзенхауэру. На следующий день Черчилль в послании Сталину поддержал Рузвельта, защищающего переговоры в Швейцарии о возможной капитуляции в Италии.

Но эти открытые признания не завершили спора о том, стоит ли ценой невероятных усилий дойти до Берлина прежде русских. Объединенный комитет начальников штабов продолжал сопротивляться представлениям экзальтированных британцев. Он придерживался заключения, отраженного в меморандуме от 6 апреля: «Психологические и политические преимущества, которые даст возможный захват Берлина прежде русских, не должны исключать неотложных военных задач, которыми, по нашему мнению, являются уничтожение и расчленение немецких вооруженных сил».

Объединенный комитет позволил Эйзенхауэру инициировать события на Западном фронте, руководствуясь его прежними заявлениями и намерениями, которые он вновь подтвердил 7 апреля. Поэтому, когда Монтгомери попросил еще десять дивизий для главного рывка к Любеку и Берлину, Эйзенхауэр 8 апреля напомнил ему, что его основной задачей является поддержка наступления Брэдли с юга. Но, продолжил он, если Монтгомери удастся первым прорваться к Эльбе, тем лучше; а если потом, получив подкрепление, он сможет зайти за Эльбу к Любеку и Килю, это будет большая удача.

Таким образом, были установлены основные линии заключительного наступления с запада. Но несмотря на то, что никто не искал шанса дойти до Берлина раньше русских, этот шанс представился – не Монтгомери, а американцам – и был упущен. 11 апреля войска Соединенных Штатов под командованием генерала Симпсона, входившие в состав группы армий генерала Брэдли. дошли до Эльбы близ Магдебурга и на следующий день – день смерти Рузвельта – форсировали ее. Они находились всего в пятидесяти милях от Берлина. «Тогда, – писал позже Брэдли, – мы бы. вероятно, могли сделать рывок на Берлин, если бы хотели добиться этого любой ценой. Жуков еще не форсировал Одер, а Берлин уже находился на полпути между нашими войсками. Однако восточное направление для наступления Жукова было неизмеримо более удобным, нежели заболоченная дорога, низина, на которую мы вышли на западе».

Симпсон попросил у Брэдли разрешения идти на Берлин. Вряд ли это могло быть одобрено без кажущегося отступления от плана Эйзенхауэра, который он представил Сталину и с которым, вероятно, Красная армия согласовывала свои планы. Во всяком случае, вместо этого «главнокомандующий приказал ему [предположительно, Брэдли, который передал приказ Симпсону] удержаться на Эльбе, повернув свои части на север в направлении Любека и на юг в направлении Национального укрепленного района».

Информировав 15 апреля Маршалла об этих решениях, Эйзенхауэр подчеркнул, что считает эти цели самыми важными; кроме того, он заметил, что бросить сейчас свои силы против Берлина «было бы глупо ввиду разницы в положении русских и наших сил… Да, мы захватили небольшой плацдарм за Эльбой, но нельзя забывать, что на этом берегу располагаются только наши передовые части, а основные силы находятся далеко позади». Некоторые источники, впрочем, в значительной степени приписывают эти решения трудностям снабжения передовых частей, а не другим военным идеям или физическим препятствиям. Наверное, это еще одно обстоятельство, повлиявшее на решение, но не думаю, чтобы оно было главным.

2 мая русские после двух недель кровопролитных, сокрушительных боев и мощного артиллерийского обстрела пробились к центру Берлина. Они первыми испытали мрачное чувство триумфа, увидев ужасные руины, и первыми промаршировали по городу в клубах дыма.

Даже после того, как Берлин перестал быть призом для того, кто сумеет войти туда первым, вопрос, как далеко продвинутся американские или британские части, остался открытым. Британские начальники штабов хотели продолжить наступление. Черчилль был согласен с ними. В первых числах апреля он сообщил Рузвельту, что, по его мнению, основную выгоду надо извлечь из стремительного наступления на западе, пока советские войска еще не в состоянии начать решительное наступление на своем Центральном фронте, и «объединиться с русскими войсками как можно дальше на востоке».

Поскольку в этот период времени ни Эйзенхауэру, ни от него не поступало никаких новых распоряжений по этому вопросу, 18 апреля Черчилль пересмотрел свое предложение. В послании к Трумэну он предложил, что стремительное наступление американских войск через центр Германии, предполагаемой зоны советской оккупации, не следует останавливать до тех пор, пока Сталин не даст обещания поделиться излишками продовольствия, скопившимися в восточной зоне, с остальной частью Германии.

Но Объединенный комитет начальников штабов не хотел добиваться поставленных военных целей ценой человеческих жизней.

21 апреля Трумэн ответил, что считает вопрос о тактическом базировании американских войск в Германии чисто военным и полагает, что Эйзенхауэру следует предоставить свободу действий. Черчилль, разумеется, считал, что вопрос уже перерос из «тактического» в политический. Но он не мог поступить по-своему. К тому времени советские войска форсировали Эльбу и подходили к Дрездену. Эйзенхауэр, вероятно осуществляя план, о котором он заранее предупредил Сталина, решил остановить свое наступление на Центральном фронте на Эльбе и ее притоке Мульде. 21 апреля он сообщил русским, что собирается повернуть свои войска на север и на юг, чтобы уничтожить оставшиеся очаги сопротивления немцев.

Американские войска, зашедшие в одном месте за Эльбу, были отведены.

На юге к тому времени передовая часть 3-й армии под командованием генерала Паттона пересекла границу Чехословакии. Этим частям хватало сил и средств для того, чтобы продолжать дальше продвигаться по стране. Но Эйзенхауэр планировал направить силы в юго-западном направлении, вдоль границы Чехословакии к Дунаю и в Австрию к Линцу. Потом Эйзенхауэр решил направить оставшуюся часть сил Паттона дальше на восток Чехословакии, до линии Карлсбада, Пльзеня и Ческе-Будеевице. Посоветовавшись с Маршаллом, он 30 апреля информировал русских о своем намерении, и они с ним согласились. В конце апреля Красная армия находилась всего в семидесяти милях от Праги, где вела ожесточенные бои. В послании Эйзенхауэра советскому Генеральному штабу от 30 апреля по этому вопросу говорилось: «3. От истока Мульде мои войска будут изначально держаться примерно границ Чехословакии 1937 года. Потом, если потребует ситуация, они смогут продвинуться к городам Карлсбад, Пльзень и Будеевице. Вас будут информировать о развитии моих оперативных планов. Замечу, что советские войска займутся освобождением восточных берегов Эльбы и Влтавы (Молдау) на этом участке фронта…»

Черчилль защищал самое мощное и широкое наступление, которое только возможно в Чехословакии, приведя свои доводы в послании Трумэну от 30 апреля. Он сказал, что, по его мнению, освобождение Праги и большей части территории Западной Чехословакии американскими войсками изменит послевоенную ситуацию в этой стране и повлияет на события в близлежащих странах; если же западные союзники не примут никакого участия в освобождении Чехословакии, она пойдет по пути Югославии. В заключение он отметил, как важно обратить внимание Эйзенхауэра на эти политические соображения, чтобы он смог воспользоваться любым подходящим шансом для вступления в эту страну.

Государственный департамент согласился, уведомив Белый дом, что, если американские части дойдут до Влтавы, проходящей через Прагу, нам скорее удастся договориться с Россией о зонах в Австрии и политике в Чехословакии. Маршалл запросил у Эйзенхауэра его мнение. Главнокомандующий ответил, что советский Генеральный штаб рассматривает операции в долине Влтавы (Молдау). Он сказал, что в его намерения входит уничтожение любых оставшихся немецких частей. Таким образом, «если вступление в Чехословакию желательно и если условия позволят, по законам логики мы прежде всего двинулись бы на Пльзень и Карлсбад. Я не предприму никаких шагов, которые считаю неразумными».

Президент и начальники штабов оставили решение за Эйзенхауэром.

4 мая он известил генерала Антонова, что, заняв регион Пльзеня – Карлсбада, хочет продолжить продвижение к Праге.

На следующий день, 5-го, когда Паттон перешел границу, пражское подполье восстало и передало по радио обращение к союзникам за помощью. Но Антонов энергично возражал против планируемого рывка Эйзенхауэра к Праге. Он просил главнокомандующего не направлять союзные войска в Чехословакии на восток от «первоначально намеченной линии», чтобы избежать смешения сил, и многозначительно заметил, что Красная армия, по его предложению, остановила наступление на Нижней Эльбе (имеется в виду линия Висмар-Шверин-Домиц).

Эйзенхауэр уступил требованиям Советского Союза, и американские войска дальше этих мест не заходили. Так, Красная армия одна вошла в Прагу через два дня после того, как была подписана капитуляция Германии. Русские не хотели, чтобы войска какой-нибудь другой страны делили с ними в глазах чехословацкого народа почет окончательной победы или освобождения.

Подобным же образом американская группа армий под командованием генерала Деверса, которая 30 апреля захватила Мюнхен, а 3 мая, за четыре дня до окончательной капитуляции Германии, была в Инсбруке, в Австрии, остановилась. Одна дивизия прорвалась к перевалу Бреннер, чтобы встретиться с русскими войсками, идущими с востока.

Но наступление на севере Германии не подвергалось ограничениям ни предыдущими соглашениями, ни возражениями Советского Союза. Эйзенхауэр настаивал на форсировании Эльбы и в подкрепление войск Монтгомери направил американские части на север. Эти войска прорвались через Гамбург к Любеку и Висмару на Балтике за день до русских.

На юге Австрии шло соревнование с югославами, которые хотели получить контроль над северо-восточными провинциями Италии и южной границей Австрии. Об этом деликатном споре, в течение нескольких недель угрожавшем вылиться в вооруженное столкновение, будет рассказано отдельно.

Позже утверждалось, что нежелание американских властей сполна воспользоваться выгодной военной ситуацией было большой ошибкой. Сделай они это – говорили, Запад склонил бы советское правительство одновременно с их отступлением на запад отступить на восток. Как бы ни развернулись события, цель, очевидно, была бы достигнута только в том случае, если бы американское и британское правительства согласились держать свои войска на месте столько, сколько это понадобится.

Заключительные акты капитуляции были осуществлены искусно и с большой прямотой. Советскому правительству не дали шанса отложить капитуляции в Италии и на Западном фронте или участвовать в них. Но ответы на предложения немцев не дали советскому правительству возможности заподозрить нечестную игру. Нацистские лидеры, обладавшие властью в эти последние роковые дни, до самого конца прилагали неимоверные усилия к тому, чтобы вбить клин между своими врагами. (Немецкое командование до самого конца считало, что западные союзники, из-за страха перед коммунизмом, вполне могут задуматься о сепаратном мире и установить фронт против советских войск. См. мемуары фельдмаршала Кессельринга, немецкого главнокомандующего на Западном фронте.)

Первый акт заключительной драмы прошел в Италии. После середины апреля положение немецкой армии в Италии стало безнадежным. Союзники начали финальное наступление. 21 апреля они захватили Болонью, а через два дня приступили к форсированию реки По. 24 апреля Вольф снова появился в Швейцарии с представителем Витингоффа и заявил о готовности ехать в Казерту для подготовки соглашения о капитуляции. Объединенный комитет разрешил принять их в Казерте. Как вскоре будет сказано, 25 апреля Сталина убеждали, в связи с предложением о капитуляции на Западном фронте, поддержанным Гиммлером, что американское и британское правительства считают единственно верной политикой безоговорочную капитуляцию на всех фронтах. Наконец 26 апреля его информировали о возобновлении контакта, имеющего целью соглашение о капитуляции в Италии, и попросили прислать советского представителя, чтобы присутствовать на любых переговорах, которые состоятся в штабе союзных сил в Казерте. Сталин тотчас же назначил генерала Кисленко, советского члена Консультативной комиссии в Италии.

28 апреля немцы прибыли в Казерту. На первой официальной встрече начальник штаба Александера ознакомил их с предлагаемыми условиями капитуляции. Они касались только военных вопросов и мер и гарантировали полную капитуляцию всех немецких и итальянских фашистских войск на этом фронте со всем оружием и снаряжением. Соглашение, заключенное 29 апреля, назвали «механизмом местной капитуляции». Оно было обращено к немецким и другим войскам под командованием или контролем немецкого главнокомандующего на юго-западе.

Оно обеспечивало «безоговорочную» капитуляцию. В нем содержались только военные положения. В одной из его первых глав, «Приказ стоять на месте», читаем: «Все войсковые соединения, части и подразделения немецких наземных сил, где бы они ни были, останутся на своих нынешних позициях и будут ждать дальнейших распоряжений от союзного командования». И это выбило из строя всю немецкую авиацию.

29 апреля немцы подписали, а тремя днями позже акт о капитуляции вступил в силу. Более полумиллиона немцев, которые еще находились на юге Альп, сложили оружие.

Полная капитуляция на всех остальных фронтах была не за горами. Американцы и русские встретились на Эльбе; британцы и русские собирались встретиться на Балтике близ Любека; русские группировались для рывка на последние укрепления Берлина. Узнав о решении Гитлера до последнего оставаться в своем подземном убежище в Берлине, Гиммлер взял инициативу в свои руки. Он решился говорить от имени немецкого правительства на том основании, что Гитлер больше не может этого делать, так как изолирован, серьезно болен или уже мертв. В шведском консульстве в Любеке он встретился с графом Бернадоттом, главой шведского Красного Креста, и попросил этого посредника устроить ему встречу с Эйзенхауэром, чтобы капитулировать на всем Западном фронте. Бернадотт усомнился, будет ли принято это предложение, но согласился способствовать исполнению просьбы, если немецкие войска в Норвегии и Дании тоже капитулируют. Гиммлер заявил о готовности этих войск капитулировать перед британским, американским или шведским командующим. Когда его спросили, что он собирается делать, если западные союзники не примут его предложение, Гиммлер ответил, что примет командование Восточным фронтом и погибнет в бою.

Очевидно, он предполагал поссорить Запад с Россией, поскольку также добавил, что надеется некоторое время продолжать борьбу на востоке.

Американский и британский послы в Стокгольме Гершель Джонсон и сэр Виктор Маллет доложили о предложении Гиммлера своим правительствам. 25 апреля Черчилль тотчас же связался по телефону с Трумэном.

Трумэн с Черчиллем согласились предупредить Гиммлера, что ему (или любому другому немцу) придется капитулировать перед всеми тремя союзниками одновременно и везде. Черчилль немедленно направил послание Сталину, в котором рассказал о предложении Гиммлера и добавил: «Поскольку это касается правительства его величества, не может идти речи ни о чем меньшем, кроме как об одновременной безоговорочной капитуляции перед тремя главными державами. Мы считаем, что Гиммлеру нужно сказать, что военнослужащие германских вооруженных сил, как одиночки, так и находящиеся в соединениях, должны повсюду сдаться на месте союзным войскам или их представителям».

Трумэн согласился с ним и тотчас же отправил параллельное послание Сталину.

Сталин ответил Черчиллю: «Ваше предложение о предъявлении Гиммлеру требования безоговорочно капитулировать на всех фронтах, в том числе и на советском фронте, считаю единственно правильным. Зная Вас, я не сомневался в том, что Вы будете действовать именно таким образом». На ироничное отношение Черчилля к этой фразе указывает хотя бы тот факт, что в своих воспоминаниях он выделил ее курсивом. Там же Черчилль заметил, что это «…было самое сердечное послание, которое я от него когда-либо получал».

Трумэну Сталин ответил подобным же образом: «Считаю Ваш предполагаемый ответ Гиммлеру о безоговорочной капитуляции на всех фронтах, в том числе и на советском фронте, совершенно правильным. Прошу Вас действовать в духе Вашего предложения, а мы, русские, обязуемся продолжать свои атаки против немцев».

26 апреля американскому и британскому послам в Стокгольме было поручено передать этот ответ Гиммлеру.

Эйзенхауэр отправил Маршаллу послание, в котором выразил свое удовлетворение этим указанием. Он сказал, что, когда Черчилль позвонил ему, получив послание из Стокгольма, он, Эйзенхауэр, энергично посоветовал ему занять позицию, изложенную в указании, и Черчилль согласился, что предложение Гиммлера похоже на последнее, отчаянное усилие создать раскол между Западом и русскими. «В каждом шаге, который мы предпринимаем в последние дни, – добавил Эйзенхауэр, – мы пытаемся быть предельно осторожными в этом отношении».

Но Гиммлер исчез.

В копии завещания Гитлера, найденной в его бункере, главой немецкого государства и главнокомандующим вооруженных сил назван адмирал Дениц. По инициативе Деница 3 мая старшие немецкие офицеры передали в штаб Монтгомери предложение фельдмаршала Кейтеля, начальника штаба верховного командования вермахта (ОКБ), разрешить трем немецким армиям, действующим на русском фронте, отступить к западу от Эльбы, а также разрешить пройти через британский фронт к Шлезвиг-Гольштейну гражданским беженцам. Монтгомери отказался принять это предложение, имевшее целью избежать капитуляции перед русскими, и отослал немецких эмиссаров обратно. На следующий день, 4 мая, адмирал фон Фридебург вернулся с полномочиями от Деница и Кейтеля безоговорочно капитулировать на фронте Монтгомери – на северо-западе Германии, в Голландии и Дании. Монтгомери согласился, и капитуляции были подписаны, а на следующее утро вступили в силу. Они считались тактическими капитуляциями на поле боя.

В тот же день, 4 мая, Эйзенхауэр доложил Военному департаменту, что представители адмирала Деница собираются прибыть в его штаб в Реймсе, по-видимому, для того, чтобы вести переговоры о капитуляции оставшихся немецких частей. Он сообщил, что известил русское командование о своем намерении требовать от немцев капитулировать перед русскими всем войскам Восточного фронта и перед ними – всем войскам Западного фронта, включая Норвегию; таким образом, капитуляции на обоих фронтах должны произойти одновременно. Советское командование одобрило этот курс. 5 мая адмирал фон Фридебург появился в Реймсе, а на следующий день к нему присоединился генерал Йодль. Согласно договору с советским командованием, в последующих за этим переговорах участвовали русские офицеры. Немецкие посланники стремились к капитуляции только перед западными союзниками. В этом им было отказано. Тогда они попытались на несколько дней отложить окончательный акт о капитуляции, чтобы эвакуировать подальше немецких солдат и гражданское население. Но Эйзенхауэр не хотел тянуть время. На переговорах, выступая от имени Эйзенхауэра, генерал Смит заявил, что приемлема только безоговорочная капитуляция перед русскими и западными союзниками. Затем он сказал, что, если немцы в ближайшее время не согласятся на это, «он [Эйзенхауэр] прервет все переговоры и плотным кольцом зажмет Западный фронт, силой помешав любому дальнейшему продвижению на запад немецких солдат и гражданского населения». «Я не вижу альтернативы, – доложил Йодль Деницу, – хаос или капитуляция». Ранним утром 7 мая он подписал ее под наблюдением советских и французских офицеров.

Из заключительного момента механизма капитуляции, который так кропотливо разрабатывала Европейская консультативная комиссия, не было извлечено никакой пользы. От него отказались в пользу гораздо более короткого акта о военной капитуляции, составленного в штабе Эйзенхауэра.

О причинах перемены остается только догадываться. Верховные штабы союзных экспедиционных сил не получили от Объединенного комитета определенного указания использовать этот механизм капитуляции и, может быть, не были уверены, одобрили ли его официально все четыре правительства. Но вероятно, большую роль сыграла вера в то, что капитуляцию можно осуществить минимальными разговорами и отложить с помощью более короткой формы военной капитуляции.

В первом параграфе, подписанном немецкими посланниками, читаем: «Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени германского верховного командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся под немецким командованием, – Верховному Командованию Красной армии и одновременно верховному командованию союзных экспедиционных сил».

Уинанту в последний момент удалось добиться включения в текст следующей статьи: «Этот акт не будет являться препятствием к замене его другим генеральным документом о капитуляции, заключенным Объединенными Нациями или от их имени, применимым к Германии и германским вооруженным силам в целом».

Эта статья позволила союзникам навязать статьи документа, подготовленного Европейской консультативной комиссией (с той поправкой, что теперь в число союзников включили Францию).

Трумэн постоянно держал Сталина в курсе этих шагов, чтобы одновременно сообщить о триумфе как результате совместных усилий. Поэтому, как только он услышал от Эйзенхауэра, что капитуляция подписана, он предложил Сталину объявить о ней одновременно с Америкой и Великобританией в 9.00 по вашингтонскому времени 8 мая. Но Сталин не торопился останавливать наступление советских войск. Он ответил, что у Верховного Командования Красной армии нет уверенности, что приказ германского командования о безоговорочной капитуляции будет выполнен немецкими войсками на Восточном фронте. Он опасался, что преждевременным объявлением советское правительство введет в заблуждение общественное мнение Советского Союза. Поэтому он попросил небольшой отсрочки. Поскольку это могло означать лишь неоправданные потери на Западном фронте, Трумэн и Черчилль объявили о капитуляции, не дожидаясь решения Сталина.

Всю Британию новость пронзила мгновенно, и радость была самой глубокой. В Соединенных Штатах царило огромное облегчение и удовлетворение, которое несколько омрачали мысли о предстоящей войне против Японии. Русскому народу капитуляция в Реймсе была представлена как предварительная. В советской прессе о ней упомянули лишь вскользь. Сталин настаивал на том, чтобы в Берлине состоялась официальная ратификация. Туда прибыла новая немецкая группа, за исключением адмирала Фридебурга, и рано утром 9 мая генерал Кейтель, начальник штаба верховного командования вермахта, подписал признание в полном поражении. На этот раз маршал авиации Теддер, заместитель Эйзенхауэра, подписал акт от его имени, а маршал Жуков подписал за русских. Тогда, и только тогда Сталин официально объявил о победе, и русский народ предался празднованию. Русские заключили своих союзников в теплые и радостные объятия.

Участники коалиции, за плечами которых были общие испытания, чувствовали себя друзьями. Но даже тогда, когда усталые солдаты поздравляли друг друга и подбрасывали в воздух шапки, правительства беспокоили намерения коммунистической России в Европе. Черчилль настаивал, что американским, британским и французским войскам, с трудом пробившим себе путь от Ла-Манша и Средиземного моря, следует как можно дольше оставаться там, где они стоят сейчас, чтобы доказать, что народы Европы могут жить свободно и без страха перед будущим. Неужели, освободившись от нацистской жестокости и высокомерия, они падут жертвой советского принуждения?

ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД

Май 1945 года: битва выиграна; разногласия между тремя волями; омраченная победа

Развитие политики в отношении Германии и Австрии после Ялтинской конференции

Ни с одним из своих могущественных противников нацистской Германии не удалось заключить соглашение, которое позволило бы ей продолжать борьбу только с остальными. Но взаимное недоверие внутри коалиции спасло ее от главной кары, предназначавшейся ей. В Ялте был подписан принципиальный документ, по которому Германия должна быть разделена на несколько отдельных государств. Механизм осуществления этого был оговорен в условиях капитуляции, одобренных Европейской консультативной комиссией. Но в течение весны, по общему согласию, об этом постепенно забыли.

Специальный комитет, состоящий из Идена, как председателя, и послов Гусева и Уинанта, попросил наметить пути и средства разделения. К тому времени, когда комитет встретился впервые (7 мая), все три правительства не были уверены, следует ли выполнять намеченный план раздела.

Уже в Ялте Черчилль был поражен трудностями и испуган последствиями. Идея разделения Германии еще больше оттолкнула его, когда Советский Союз выразил желание держать под контролем все страны к востоку от Германии и, возможно, со временем начать насаждать там советскую систему. Вот как выразился премьер-министр через шесть недель после Ялты: «Мне не очень нравится мысль о расчленении Германии до тех пор, пока не прояснятся мои сомнения относительно намерений России».

Советское правительство пришло к тому же решению по собственным соображениям. Американская и британская армии прорвали немецкие линии обороны стремительнее, чем ожидалось, в то время как советские войска задержались перед Берлином. Советские лидеры предположили, что немецкие солдаты ослабляют свое сопротивление на западе, продолжая ожесточенно сражаться на востоке из страха перед тем, что их ждет, если они попадут в руки русских. Подозрительным немцам казалось вполне возможным, что британцы и американцы могут купить немецкую капитуляцию на западе за тайное обещание не разделять Германию и единственным ее сторонником останется Советский Союз. Похоже, требовалась какая-то акция, которая бы разрушила страхи немцев, продолжающих сопротивление на востоке. Вероятно – кто знает? – Советским Союзом двигала мысль, что, если Германии позволить остаться неделимой, а ужасное разрушение продолжится, позже будет легче внедрить в ней коммунистическую идеологию.

Во всяком случае, в конце марта и начале апреля тон советской прессы и пропаганды заметно изменился. Больше не осыпалось бранью все немецкое. Прекратились угрозы страшной мести. Советские лидеры, не обещая Германии мягкой участи, отказывались от каких-либо намерений уничтожить немецкий народ и заговорили о менее жестоких мерах по отношению к немцам после войны.

Об изменении позиции Советского Союза по разделению было сообщено в комментарии посла Гусева на встрече Европейской консультативной комиссии 26 марта. Он заявил, что советское правительство считает ялтинское решение о разделе не обязательным, а скорее возможным путем обезвредить Германию, если других средств окажется недостаточно. Уинант истолковал это так, что советское правительство колеблется, о чем и сообщил в Вашингтон. Но позже, в беседе с Гопкинсом в мае, в Москве, Сталин признался в ином понимании им происходящих событий. В докладе об этой встрече, который он получил, говорилось, что Идеи и его коллега из министерства иностранных дел сэр Уильям Стрэнг заявили, что британское командование против раздела, разве что в качестве угрозы для немцев; и, поскольку Уинант, в отличие от Гусева, не высказывался в пользу этой меры, он, Сталин, сделал вывод, что американское правительство также отказалось от этой идеи.

Это было не верно. Но, так или иначе, Сталин похоронил идею разделения как умышленной политической акции в своем сообщении о победе, произнесенном 9 мая: «Германия полностью разгромлена. Немецкие войска капитулируют. Советский Союз празднует победу, хотя не намерен ни разделять, ни уничтожать Германию». Ни британское, ни американское правительства, как уже было сказано, не стремились ухватиться за эту возможность. А также ни одно из этих трех правительств не обещало поддержать требования французов о том, чтобы Рейнская земля, Рур и Вестфалия были отделены от остальной Германии.

Однако, когда война закончилась, появилась перспектива, что вследствие напряженности и соперничества между державами-победительницами Германию вполне можно разделить, но не на несколько отдельных политических государств, а на отдельные зоны оккупации. До этого союзникам не удавалось договориться о какой-либо общей политике, касающейся экономической структуры и положения Германии, точных суммах репараций и возможном использовании немецких военнопленных в восстановительных работах. Если не будет заключено соглашение по этим жизненно важным вопросам, если люди, продовольствие, уголь и другие основные предметы снабжения смогут свободно передвигаться между зонами и если у них у всех будет единая денежная система, каждая, в самом деле, может стать отдельной страной. Или, по крайней мере, западные зоны могут быть отделены от советской зоны. Самый важный из вопросов, которые предстояло решить главам государств на грядущей встрече, заключался в том, примирят ли члены коалиции (которым в этом вопросе придется считаться с желаниями французов) свои идеи и цели так, чтобы позволить Германии оставаться единой страной.

Разногласия возникли и по вопросу оккупации Австрии. Правительства коалиции заявили в 1943 году в Москве, что Австрия в конечном счете должна быть восстановлена как свободная и независимая страна. Но пока не будет заключен мирный договор, совместная оккупация и контроль должны иметь место. В Европейской консультативной комиссии больше года продолжались дискуссии о системе и зонах оккупации.

Американское правительство не распространялось о той роли, которую хотело играть в оккупации страны после окончания войны. Оно стремилось к равноправному положению в Контрольной комиссии, которая, как было согласовано, будет создана в Вене для управления делами всей страны. Кроме того, оно хотело получить под свою опеку одну из трех (или четырех, если туда войдет Франция) зон оккупации, на которые должна быть поделена Вена. Но Объединенный комитет начальников штабов не хотел, чтобы Соединенные Штаты участвовали в оккупации остальной части страны; поэтому Рузвельт сопротивлялся предложениям Британии и Советского Союза по зонам оккупации. Потом, в декабре 1944 года, Уинант, американский представитель в Европейской консультативной комиссии, в двух впечатляющих посланиях в Вашингтон ясно дал понять, что, если американское правительство действительно хочет эффективно влиять на будущее страны, ему придется взять зону под свою ответственность. Тогда президент согласился. Но потом договорились, что Соединенные Штаты должны принять юго-западную зону Германии, а предполагаемая австрийская зона должна была стать лишь дополнением, как в военном отношении, так и в отношении снабжения.

В Европейской консультативной комиссии пришли к соглашению только об общем расположении сепаратных зон; американцы должны были быть на северо-западе, французы и британцы на юго-западе и на юге, русские в центре и на северо-востоке. Затем британцы представили на рассмотрение точную карту зон, а примерно 1 апреля русские предложили внести туда поправку. Американские власти нашли неприемлемыми изменения по обоим основным пунктам: разделению на зоны Австрии и плану разделения на сектора Вены.

Советское правительство попросило, чтобы советская зона включала в себя не только Северо-Западную Австрию, но также сектора, простирающиеся к западу, центру и югу. Ни британское, ни американское правительства не хотели отводить Советскому Союзу столь внушительную территорию. Государственный департамент, под влиянием Объединенного комитета начальников штабов, 5 апреля информировал Мосли (заместителя Уинанта в Европейской консультативной комиссии), что американское правительство согласно отдать под контроль советского правительства землю Бургенланд, граничащую с Венгрией, и часть Верхней Австрии северо-восточнее Дуная, но считает неоправданным распространение его влияния в Штирии и Каринтии. 9 апреля он известил об этом Европейскую консультативную комиссию, и его поддержали британские коллеги. Следует заметить, что в конце концов, то есть в июне, границы зон прошли приблизительно по этим линиям.

Американская армия не собиралась соревноваться с Красной армией в скорости и глубине проникновения в Австрию и во взятии Вены. Но американское правительство в любую минуту было готово сделать так, чтобы советские военачальники недолго управляли Австрией, если советские войска первыми дойдут до ее столицы. В октябре 1944 года оно предложило Молотову заключить соглашение о том, чтобы правительство, чьи войска сумеют первыми дойти до Вены, тотчас же пригласило остальные правительства направить в этот город своих представителей с целью быстро сформировать Союзный контрольный совет. Молотов тогда не дал прямого ответа. Он лишь предложил, чтобы Европейский консультативный совет рассмотрел этот вопрос наряду с остальными. На том дело и остановилось.

Советская схема разделения юрисдикции внутри округа Вены, находящегося глубоко в советской зоне, также считалась несовершенной. Она предлагала возврат к границам Вены до 1938 года; предложенная в ней сегментация не гарантировала американскому, британскому и французскому секторам необходимого размещения, обучения и отдыха. Не обеспечивала она оккупационным войскам также необходимых средств связи и воздушного сообщения; все пять существующих аэродромов попадали в советскую зону. На заседании Европейской консультативной комиссии 9 апреля американские представители высказывались за принятие более широких границ округа Вены; или, если это неприемлемо, передачу одного из крупных аэродромов под управление и оперативный контроль американцев. Британский представитель предложил выделить каждой державе-оккупанту по одному аэродрому в Вене. Кроме того, они настаивали, чтобы внутренний город (Иннере Штадт) Вены находился под контролем межсоюзной администрации с целью справедливого использования его возможностей. 21 апреля советский представитель ответил несколькими скудными контрпредложениями.

Тем временем было официально заявлено, что для начала подготовки к совместной оккупации нет необходимости ждать урегулирования этих вопросов. 13 апреля, в ходе разговора Гарримана со Сталиным, во время которого посол известил Сталина о смерти Рузвельта, советский маршал упомянул о необходимости установить округа, которые будут предоставлены в Вене каждому из четырех союзников. Он предложил, чтобы американский, британский и французский представители тотчас же начали делить город на зоны. К этому времени советские части уже освободили город и начали движение вверх по Дунаю к Линцу.

Известие об этом радостно встретили и в Вашингтоне, и в Лондоне. Но предложение Сталина вскоре было отвергнуто. Вероятно, из-за намеков на то, что, если американская и британская миссии быстро прибудут в Вену, они могут помешать текущей деятельности Советского Союза в Австрии. Поэтому в послании Кеннана советскому Министерству иностранных дел от 20 или 21 апреля, в котором говорилось о готовности американских представителей приехать в Вену, было заявлено, что американское правительство рассчитывает на приказ советского правительства своим войскам предотвратить перемещение из Вены промышленного оборудования и остановить другие изменения, которые бы нанесли вред общим целям и общему управлению. В послании, представленном 21 апреля британским посольством в Москве, предлагалось наделить представителей, которых пошлют в Вену, правом решать «важные политические и экономические вопросы, которые возникнут в Австрии». Из-за пристального внимания союзников к обстановке в Австрии советское правительство несколько позже заявило (что отражено в многочисленных посланиях Вышинского между 23 и 30 апреля), что предложение Сталина подразумевало незамедлительное прибытие в Вену Контрольной комиссии, «чтобы принять участие в работе временного контрольного органа». Но это должно произойти не раньше, чем в Европейской консультативной комиссии будет заключено соглашение о зонах оккупации как во всей Австрии, так и в Вене. Похоже, это предлагало выбор: принять зональное распределение, которого хотят русские, или терпеть отсрочку неопределенное время.

Столкнувшись с этой дилеммой, американское и британское правительства были захвачены врасплох внезапным появлением временного правительства Австрии. События развивались именно так с ведома и с помощью Советского Союза. Американское и британское правительства впервые услышали об этом 24 апреля, когда Вышинский информировал их послов, что Карл Реннер, лидер социалистов, пользующийся хорошей репутацией (бывший канцлер Австрийской Республики и последний председатель Свободного национального совета), представил план создания временного правительства Австрии. Реннер, объяснил Вышинский, претендует на то, что в силу своего официального положения до прихода к власти нацистов он имеет законное право взять инициативу в свои руки: и он планирует созвать депутатов австрийского парламента, которых сможет найти, чтобы вместе решить вопрос о формировании нового правительства. В конце этого послания Вышинский заметил: «Предположив, что создание временного правительства Австрии может служить существенной поддержкой делу союзников в борьбе за полное освобождение Австрии от немецкой зависимости, советское правительство считает возможным не мешать Карлу Реннеру и другим политическим фигурам Австрии в их работе по формированию временного правительства Австрии».

Британское и американское правительства быстро ответили, что они не хотят принимать по этому поводу скоропалительного решения, особенно если учесть, что большая часть Австрии еще находится под контролем немцев. Поэтому они попросили советское правительство отложить признание Реннера или лидера какой-либо другой группы.

Несколько дней спустя Реннер, с любезного разрешения русской военной миссии в Вене, сам обратился к американскому и британскому правительствам. Начиналось это заявление так:

«Благодаря победоносному наступлению Красной армии, освободившему Вену и часть Австрии от армии немецкого рейха… и основываясь на решениях Крымской конференции, а также Московской конференции 1943 года, представители политических партий страны решили образовать временное правительство, приступившее сегодня к своим обязанностям под председательством доктора Карла Реннера…»

В этом послании содержалась информация относительно формирования нового правительства и политики, которой оно намерено следовать. Оба министерства, которым предстояло непосредственно работать с австрийским народом, – министерство внутренних дел и министерство образования и культуры – возглавляли коммунисты. К американскому и британскому правительству обратились с просьбой не отказывать в помощи новой администрации.

Но союзники не собирались связывать себя обязательствами до тех пор, пока им не представится шанс решить, справедливо ли представляет это временное правительство австрийский народ, сможет ли оно и будет ли действовать независимо или будет считать себя обязанным прежде всего нравиться Советскому Союзу. Они заявили об этом публично. Потом в Москве они выразили протест против поддержки Советским Союзом этой инициативы до консультации, предусмотренной в Декларации об освобожденной Европе и уместной для союзников, по-прежнему занятых полным освобождением Австрии. 29 апреля московское радио сообщило, что советский командующий в Австрии признал группу Реннера временным правительством. Американское и британское правительства отказались следовать его примеру.

30-го числа Черчилль сообщил Трумэну, что его очень беспокоит развитие ситуации в Австрии. Он опасается, что сообщение о формировании временного правительства Австрии, а также отказ Советского Союза позволить союзным миссиям вылететь в Вену означают только одно: русские используют свой шанс «организовать» страну. Он спросил Трумэна, не хочет ли тот присоединиться к его личному протесту, текст которого он прилагает. В этом послании, объясняющем причины тревоги и протеста, утверждалась озабоченность судьбой Австрии всех четырех союзников, которые должны осуществлять контроль над ней. Поэтому, говорилось в нем далее, британское и американское правительства считают чрезвычайно важным, чтобы их представителям было позволено тотчас же прибыть в Вену для того, чтобы доложить о ситуации раньше, чем в Европейской консультативной комиссии будет заключено соглашение по вопросу оккупации и контроля в стране, особенно в Вене. Трумэн счел лучшим не выражать протеста в форме совместной декларации. В тот же день он дал указание американскому посольству передать Сталину послание, перекликающееся с посланием Черчилля. Указание было выполнено.

В ответе на два письма Кеннана, отправленных 30 апреля и 1 мая, Вышинский защищал действия Советского Союза, признавшего правительство Реннера на том основании, что советские войска, находящиеся в Австрии, не могут обойтись без структуры, организующей местное население. Новое временное правительство сформировано по соглашению между лидерами всех нефашистских демократических партий в Австрии; предполагалось, что позже будет образована Союзная контрольная комиссия для наблюдения за австрийским правительством.

В письме Кеннану от 6 мая Вышинский дал отрицательный ответ и на остальные требования. В нем говорилось, что, когда Сталин соглашался на приезд в Вену американского и британского представителей, он был уверен, что необходимое соглашение о зонах ответственности будет заключено до их прибытия. Но, отмечалось в письме, к несчастью, этого не произошло. Затем, неправильно истолковав мысль американцев, Вышинский объяснил, что советское правительство не может согласиться на обсуждение проблемы зон в Вене, так как она находится в компетенции Европейской консультативной комиссии; и, наконец, советское правительство находит неубедительным заявление, будто переговоры в Европейской консультативной комиссии не могут быть должным образом завершены до тех пор, пока представители не прибудут в Вену, ссылаясь на то, что зоны в Германии и Берлине были определены прежде, чем союзные войска вошли в Германию.

Чтобы ускорить повествование, скажем заранее, что требуемый ответ Сталин дал лишь через десять дней после капитуляции немцев. 16 мая, после того как было подписано соглашение о процедуре отвода войск из каждой оккупационной зоны в Германии и Австрии, Трумэн дополнил послание Черчилля своим собственным.

Он говорил, что не может понять, почему Советский Союз против прибытия в Вену британского и американского представителей для заключения соглашения об оккупации, все еще находившегося на рассмотрении в Европейской консультативной комиссии. Грамотному управлению зонами в Вене, утверждал он, может очень помочь рассмотрение и обсуждение возникающих вопросов на месте военными властями, которые будут ответственны за осуществление этого управления. 18 мая Сталин ответил, что он против обсуждения в Вене вопроса о зонах оккупации и других вопросов, касающихся ситуации в Австрии, но согласен на визит представителей союзников с целью ознакомления с ситуацией и подготовки предложений Европейской консультативной комиссии, о чем дал соответствующие указания командующему Красной армией в Австрии. Это было все, чего от него постоянно просили. Трумэн фактически признал уступку. И наконец, надо добавить, американцы и британцы были удовлетворены разумным разделением Вены на зоны. Но я забежал вперед, пропустив некоторые вопросы о коалиции, омрачившие недели до и после капитуляции немецкой армии, и сейчас должен к ним вернуться.

Опасный конфликт из-за провинции Венеция-Джулия

Попытка партизан Тито укрепиться в северо-западной части Италии – в провинции Венеция-Джулия, включая и порт Триест, – была еще одной возможной причиной чувствительного конфликта внутри коалиции после капитуляции Германии.

Видимо, необходимо сделать некоторые пояснения. Регион Венеции-Джулии, как он стал называться, перейдя в состав Италии, до 1918 года находился в пределах земель Австрийской империи и Королевства Венгрии. Граница, установленная несколькими соглашениями в 1920–1924 годах, была выбрана из стратегических соображений. Она проходила от Монте-Форнио по австрийской границе вдоль кряжа Альп в Джулии, к юго-востоку, через нагорье Карсо (Каре), на расстоянии мили от моря у начала залива Кварнера, где поворачивала на несколько миль восточнее, охватывая железнодорожную линию из Италии в Фиуме до самого бывшего порта Фиуме. Она включала в себя город Триест и полуостров, находящийся на юге и известный под австрийским названием Истрия, а также различные острова Адриатики. Если верить этому осторожному источнику, около 400 000 югославов остались на итальянской стороне.

К этому времени Тито со своими сторонниками имел неограниченную власть над вооруженными силами Югославии и гражданским населением в регионах, освобожденных от немцев. Молодой король Петр после столь долгого промедления, что Тито чуть было не обвинил его в преступлениях и не отдал под суд, согласился на предложенные назначения в регентский совет. Регентство было объявлено 5 марта, тогда же коалиционное правительство, сформированное по соглашению между Тито и Шубашичем, официально вступило в должность.

В начале апреля Тито в сопровождении Шубашича, своего министра иностранных дел, отправился в Москву. Там 11 апреля он подписал двухсторонний пакт, подобный пакту Чехословакии с Советским Союзом. Не было предпринято никаких шагов для того, чтобы наделить новое правительство законодательной властью, как рекомендовалось в Ялте. Члены югославского правительства, приехавшие из Лондона, не способные реорганизовать свои политические группы, оказались маловлиятельными и забеспокоились. Одностороннее коалиционное правительство Югославии находилось на грани роспуска.

В беседе с Александером в конце февраля Тито подчинился требованию передать управление всей провинцией Венеция-Джулия верховному союзному командующему. Он сказал, что согласен, чтобы союзное военное правительство (иногда называемое по инициалам АМГ, а иногда по кодовому названию АМГОТ) несло административную ответственность за провинцию, при условии что местные югославские власти, уже управляющие некоторыми территориями, останутся на своих местах. Это не должно мешать действиям союзного правительства.

Впоследствии, 19 марта, американское правительство проинформировало Молотова, что оно поддержало договор, по которому до мирного урегулирования провинцией должно полностью управлять АМГ. Это сделано из опасения, что независимые действия одного из претендентов (Италии и Югославии) помешают принять справедливое окончательное решение. Американское правительство надеется, что советское правительство согласится с подобным способом разрешения ситуации. Дело в том, что это не просто пограничный спор между Италией и Югославией; это принципиальный вопрос, который касается мирного урегулирования территориальных споров и основ прочного мира в Европе. Несколько недель Молотов ничего не отвечал. Тито после своего визита в Москву ясно дал понять, что не собирается следовать соглашению, которое, как считал Александер, он принял.

К концу апреля назрел конфликт, так как немецкие войска в Северной Италии начали сдаваться. Партизаны и отряды Тито захватили Триест и оккупировали всю провинцию Венеция-Джулия. Тито направил их туда в спешке, отложив до лучших времен разгром немцев, оставшихся в юго-западной части Югославии. Генерал Александер готовился направить войска туда же, как только немцы капитулируют в Италии.

27 апреля Черчилль проконсультировался с Трумэном. «Мне кажется жизненно важным, – утверждал он, – дойти до Триеста, если нам удастся сделать это предложенным способом (то есть войскам Александера), и пойти на риск, присущий подобным политико-военным операциям». Он напомнил о твердом убеждении Рузвельта. что Триест должен быть международным портом, то есть выходом в Адриатику для всего бассейна Дуная. И он сделал вывод, что если такая возможность представится, то «предстоит многое сделать прежде, чем там похозяйничают партизанские отряды Тито. Поэтому мне кажется, что мы не можем ждать ни минуты. Фактический статус Триеста должен быть определен незамедлительно. Собственность является девятью пунктами закона. Умоляю Вас как можно скорее принять решение. В Вашингтоне длительное время медлили с планом оккупации англичанами и американцами Венеции-Джулии, и в результате фельдмаршал Александер до сих пор не получил никакого приказа. Я был бы крайне признателен, если бы Вы лично уделили внимание этому вопросу».

Трумэн, проконсультировавшись с Объединенным советом начальников штабов, 29 апреля информировал Черчилля, что, как он понимает, Объединенный комитет осуществляет с его одобрения идею Черчилля в отношении Триеста и других регионов, недавно находившихся под властью Италии, из соображений военной необходимости. Предположительно имелась в виду необходимость контролировать порт Триест, морскую базу в Пуле и железную дорогу на севере с целью защиты военных коммуникаций с союзными войсками в Австрии. Но подлинная инструкция, направленная Объединенным комитетом Александеру, представляла собой запутанный клубок: похоже, она предписывала ему одновременно идти вперед и сформировать союзное военное правительство в этих регионах; сделать это, в случае военной необходимости, не дожидаясь согласия Советского Союза и Югославии; если югославские войска будут сопротивляться, прежде чем предпринять какие-либо дальнейшие действия, связаться с Объединенным комитетом. Эта сверхсекретная директива Александеру (FAN-536) не была опубликована. Трумэн в мемуарах резюмирует ее содержание, не упомянув, однако, о том условии, что Александер должен был связаться с Объединенным комитетом прежде, чем предпринимать какие-либо действия, если югославские войска откажутся сотрудничать. Это, правда, подробно записано в меморандуме, составленном исполняющим обязанности государственного секретаря Грю после разговора с президентом Трумэном в Белом доме 30 апреля; а Трумэн обратил внимание премьер-министра на это положение директивы в своем послании от 30 апреля.

Эта директива показалась Черчиллю неубедительной и недостаточно ясной. 30 апреля он информировал Трумэна, что военная часть программы ему нравится. Но он не верил, что югославы, за которыми стоит советское правительство, согласятся на вступление войск Александера и взятие под контроль Венеции-Джулии. Он предсказал, что югославы попытаются захватить эту территорию, предъявить свои права и занять порты Триест, Пулу и Фиуме, а может быть, и больше. Американцы и британцы, подчеркнул он, успокоили Сталина относительно капитуляции немцев в Италии.

Но они никогда не брали на себя обязательств согласовывать с югославами и русскими продолжение наступления своих войск с целью освобождения Италии и регионов Адриатики и докладывать им о действиях, которые считают нужным предпринять наши командующие. Мы, утверждал он, имеем точно такое же право войти в Триест, если сможем до него дойти, как русские имеют право пробить себе дорогу к Вене. «Поэтому я надеюсь, – заметил он, – что Александеру будет предоставлена возможность как можно быстрее и в обстановке как можно более строгой секретности выполнить план. одобренный Объединенным комитетом. А самое главное, мы попытаемся завладеть Триестом с моря прежде, чем проинформировать русских и югославов, если, разумеется, главнокомандующий сочтет, что план можно успешно выполнить с помощью десантных и других войск, находящихся в его распоряжении…»

Премьер-министр рассудил, что это внесет дополнительную гармонию в американо-британско-итальянские отношения, расколет и сделает неэффективным коммунистическое движение в Италии, особенно в Северной Италии. Будет шоком, предсказал он, когда американские войска отступят на расстояние ста двадцати миль вдоль нескольких сот миль Западного фронта и советские войска захватят эти регионы Центральной Германии. Шок будет еще сильнее, если в это же время югославы оккупируют всю Северную Адриатику. Поэтому он умолял Трумэна позволить ему провести эти операции в официально признанной зоне действия американо-британских войск, не раскрывая никаких планов; он считал, что в этом конкретном случае мы имеем право сначала действовать, а потом объяснять.

30 апреля Трумэн тотчас же созвал заседание в Белом доме. Как раз перед началом дискуссии доложили, что югославские партизаны уже заняли порты Триест и Пула. Президенту не нравилась перспектива захвата югославами столь жесткого контроля над этим регионом. Он понимал, что будет трудно, а вероятно, и невозможно ослабить этот контроль. Но на этот раз он так же, как и Рузвельт, не хотел жертвовать жизнями американских солдат в борьбе за этот регион. В этом он разделял тревогу генерала Маршалла. Маршаллу и его штабу было поручено заниматься лишь военными проблемами, и он мог бы полностью оставаться в стороне от ситуации. В телефонном разговоре с Грю Стимсон утверждал: «Штаб полагал, что мы, скорее всего, сначала вступим в конфликт с Тито, но в штабе знают, что в этом вопросе Тито поддерживают русские».

Маршалл постоянно напоминал Трумэну, что мы заинтересованы в сотрудничестве с Советским Союзом на Тихом океане и что военные не хотят, чтобы части, которые планируется быстро перебросить на Тихий океан, задерживались на Балканах. Но Стимсон был готов согласиться с политикой Государственного департамента, противоречащей желанию штаба армии.

Ответ Трумэна Черчиллю, подготовленный Государственным департаментом 30 апреля и отправленный в тот же день, в сущности, предоставлял Александеру свободу до тех пор, пока это не выльется в борьбу с югославами. Он не гарантировал поддержку американцев на случай столкновения с Тито. Трумэн согласился, что «в той фазе операции, пока он [Александер] пытается установить свои линии сообщения с Австрией и установить контроль над Триестом и Пулой. нет необходимости требовать предварительного согласия русских. Прежде чем части Александера войдут в Венецию-Джулию, он должен информировать маршала Тито о своих намерениях и объяснить ему, что, если какие-нибудь югославские части останутся на этой территории, они обязательно должны перейти под командование Александера. FAN-536 предписывает Александеру выяснить, не отказываются ли сотрудничать югославские части, и связаться с Объединенным комитетом прежде, чем предпринимать дальнейшие действия в этом регионе. Я считаю это важным, так как хочу избежать использования американских войск в борьбе с югославскими войсками или использования их в борьбе на балканской политической арене».

Александер пошел дальше и приказал британским дивизиям, находящимся под его командованием, обеспечить защиту Триеста. морского рейда в Пуле и путей сообщения между Италией и Австрией. 1 мая он так рассказал Тито о своих планах: «Они похожи на те, что мы обсуждали в Белграде… Полагаю, что все Ваши части, находящиеся в этом регионе и причастные к операции, перейдут под мое командование, как Вы предлагали во время наших переговоров в Белграде, и что теперь Вы выпустите распоряжения, касающиеся этого вопроса».

В то же время он доложил Черчиллю, что войска Тито сражаются в Триесте и стремятся оккупировать большую часть полуострова Истрия. «Я совершенно уверен, что он не отведет свои части, если получит такой приказ, если только русские не прикажут ему сделать это». Он добавил, что, если Объединенный комитет прикажет ему занять всю Венецию-Джулию, ему придется сражаться с югославской армией, которая, безусловно, будет иметь моральную поддержку русских. Смысл этого послания заключался в том, чтобы предупредить выпуск подобного приказа.

2 мая британские (новозеландские) части встретились в Триесте с югославскими войсками. Они приняли капитуляцию немецкого гарнизона, что надеялся осуществить Тито, и беспрепятственно заняли доки. Югославские партизаны удерживали центр города. Александер направил подразделения в города Монфальконе и Горицию, к северу от Триеста, где уже вовсю хозяйничали югославские партизаны. Они призывали итальянцев на насильственные работы, захватывали банки и другую собственность, переименовывали улицы. мстя итальянцам за участие в войне на стороне фашистов.

6 мая Черчилль поддержал Александера следующими словами: «Вы, безусловно, имеете право идти так далеко и так быстро, как только можете, пока не вступите в контакт с русскими или югославскими войсками…»

Части Тито продолжали удерживать всю территорию до реки Изонцо, что составляло девяносто пять процентов всей Венеции-Джулии. Они даже пытались установить гражданскую власть в примыкающей части Удине, итальянской провинции к западу от Венеции-Джулии.

Такова была угрожающая ситуация в регионе, когда ранним утром 7 мая немцы подписали в Реймсе полную капитуляцию. Заглянем снова немного за горизонт этого повествования: Трумэн и Черчилль, а также их военные и гражданские советники собрались вместе с целью ограничить власть Тито. 11 мая Трумэн отправил Черчиллю послание, более решительное по тону, чем все предыдущие. Он сказал, что его все больше тревожат действия Тито в Венеции-Джулии и он боится, что, если действия Тито увенчаются успехом, идентичные требования уже готовы для Южной Австрии (Каринтии и Штирии) и, вероятно, существуют подобные планы относительно частей Венгрии и Греции. Следует ли, спрашивал президент, позволять нашим союзникам заниматься «бесконтрольным захватом земель»?

Имеется в виду следующее. Югославские партизаны занимали пограничные регионы Австрии, и Тито стремился иметь в Австрии свою оккупационную зону. Советское правительство просили отговорить его от этой претензии, но 16 апреля Вышинский сказал Кларку Керру, что, по мнению советского правительства, Югославия имеет полное право участвовать в этой оккупации, и намекнул, что югославские войска могут занять часть советской зоны в Австрии. Британцы воспротивились по нескольким причинам, в том числе и потому, что это повлияет на обсуждение требований Югославии на мирной конференции. Тогда 12 мая Тито предложил, чтобы югославские войска остались в Австрии, но под командованием генерала Александера. 16 мая американское и британское правительства ответили отказом и попросили Тито соблюдать границу 1937 года и вывести свои войска из Австрии.

Президент считал, что минимум, на чем будут настаивать американское и британское правительства, – это получение Александером полного и исключительного контроля над Триестом и Пулой, путей сообщения через Горицию и Монфальконе и административного контроля над регионом немного восточнее от этой границы. В качестве первого шага он предложил, чтобы американский и британский послы представили на рассмотрение Тито ноты, требующие от югославского правительства немедленного согласия с этим планом. Тито должен был дать указания своим войскам, находящимся в этом регионе, сотрудничать с союзным командующим с целью создания там военного правительства, находящегося в его подчинении.

Черчилль поспешил ответить, что он согласен с каждым словом послания Трумэна и даст указание британскому послу в Белграде постоянно «идти в ногу» с американским послом. Он не сомневался, что, если войска под командованием Александера, в том числе и семь американских дивизий, будут предоставлены в его распоряжение в случае военных действий против югославов, он будет в состоянии проводить любую политику, которую могут потребовать оба правительства.

В дни после капитуляции немцев эта ситуация представляла еще одну опасность для устойчивости коалиции и сохранения ее совместных планов, касающихся контроля над вражеской территорией, миротворчества и сохранения мира. Это было еще одной проблемой, по которой Трумэну вскоре предстояла консультация со Сталиным с целью проверить его готовность к сотрудничеству: и еще одной причиной, по которой Черчилль полагал, что американо-британские силы в Европе в полном составе должны пока оставаться на месте и быть готовыми в любой момент отразить удар. Это он доказывал в течение нескольких недель.

Омраченная победа: Европа; Черчилль твердо намерен противостоять России

Как уже было сказано, в середине апреля Черчилль начал настаивать на продолжении наступления на западе, но так, чтобы не встретиться с Красной армией. В послании Трумэну от 18 апреля он также призывал, чтобы американские и союзные части удерживали занятые позиции до тех пор, пока не будет заключено удовлетворительное соглашение с советским правительством и мы не получим гарантий адекватности намерений Советского Союза относительно Германии и Австрии. Он стремился делать различие между «тактическими» и «оккупационными» зонами. Тактические зоны он определил как зоны, «…где наши части должны остановиться на линии, до которой дойдут в ожидании, пока не будет подписано соглашение о лучшей тактической расстановке сил против непрекращающегося сопротивления врага». Эти зоны можно распределить непосредственно между военными властями. Оккупационные зоны должны удерживаться национальными контингентами союзников во время периода оккупации и контроля над Германией и определяться официальным соглашением между тремя союзниками.

В этом послании, как было указано ранее, Черчилль заметил, что зоны оккупации были довольно поспешно очерчены в Квебеке в сентябре 1944 года, когда все предполагали, что армии генерала Эйзенхауэра совершат мощное вторжение в Германию. Прочитанная вами книга показала, что на самом деле восточные зоны устанавливались за много месяцев до этого, а в Квебеке лишь было заключено официальное соглашение.

Премьер-министр писал, что он готов твердо придерживаться распределения зон. Но он не хотел, чтобы союзные части «…где-нибудь были отброшены каким-либо грубым распоряжением местного русского генерала». Этот вопрос следует уладить с помощью соглашения между правительствами. Наступление может подождать – и тут премьер-министр сказал самое главное – до создания Союзной контрольной комиссии в Германии и до тех пор, пока русские не согласятся поделиться запасами продовольствия, сосредоточенными в их зоне оккупации, с остальными зонами.

Письмо, которое Эйзенхауэр отправил Маршаллу 23 апреля после того, как премьер-министр поднял этот вопрос, объясняет, почему ему было разрешено приостановить наступление и почему тревожился Черчилль. Вот что говорится в части, относящейся к этому вопросу:

«Я не совсем понимаю, почему премьер-министр столь решительно настроен смешивать политические и военные соображения в попытке установить процедуру взаимодействия с русскими во время встречи. Моя первоначальная рекомендация, представленная на рассмотрение Объединенного комитета, была проста и, как я полагал, разумна. Составляя это предложение, я больше всего беспокоился, что русские смогут дойти до Датского полуострова прежде, чем мы сумеем пробиться к Эльбе, и хотел выработать такую формулу, чтобы они по моему требованию освободили этот регион. Единственная территория, на которой мы окажемся в русской оккупационной зоне, сейчас удерживается американскими войсками. Я не думаю, что русские, повинуясь одному лишь капризу, потребуют немедленно вывести оттуда наши части…»

Трумэн, для которого этот спорный вопрос оказался новым, последовал совету Объединенного совета начальников штабов. 23 апреля он представил на рассмотрение Черчилля ответ, подготовленный группой начальников штабов, который они оба отправят Сталину. В нем предлагалось, чтобы наши части в Австрии и Германии отступили к своим зонам, как только позволит военная ситуация. Предлагалась следующая процедура занятия зон, которой должны следовать вооруженные силы трех стран: каждый командующий, готовый ввести войска в какую-либо часть своей зоны, занятую другими союзными частями, должен сообщить своему правительству, на какой сектор он нацелен. Его правительство должно проконсультироваться с двумя остальными, чтобы выпустить необходимые инструкции по эвакуации населения и занятию зоны частями той страны, которой принадлежит зона.

Черчилль возразил, что эта процедура может дать русским возможность в любой момент оттеснить американские и британские войска в их оккупационные зоны, невзирая на военную обстановку. Последовала еще одна дискуссия, в ходе которой Трумэн по совету Объединенного совета начальников штабов одобрил большую часть изменений, на которых настаивал Черчилль. Однако он настаивал, чтобы в деле урегулирования любых важных вопросов Эйзенхауэр опирался на решения Объединенного комитета, а не гражданских глав государств. 27 апреля Черчилль представил на рассмотрение Сталину исправленный проект процедуры, и в тот же день Трумэн подтвердил свое согласие с эти документом. В проекте предлагалось, чтобы, пока война продолжается, границы между войсками трех союзников определялись командующими, которые руководствуются оперативными соображениями. Сталина уведомили о полученных Эйзенхауэром инструкциях, касающихся поведения армий при встрече друг с другом (остановиться там и тогда, где они встретятся); и о расположении его сил после окончания военных действий в этом регионе (в соответствии с требованиями военного времени, невзирая на границы зон). Одновременно Сталина попросили дать такие же инструкции советским командующим. В послании утверждалось, что после окончания военных действий следующей задачей должно быть формирование союзных контрольных комиссий в Берлине и Вене и перегруппировка сил союзников с целью занятия ими своих оккупационных зон. В том случае, если не будет выработано никакого официального механизма капитуляции, а премьер-министр заметил, что его, по-видимому, не будет, он предложил правительствам создать эти комиссии незамедлительно и поручить им составить подробные соглашения по перегруппировке сил в их зонах.

Сталин 2 мая ответил, что советские командующие проинструктированы на случай встречи их частей с частями союзников. Им приказано тотчас же договориться с американским и британским командованием о «временной тактической демаркационной линии». Остальную часть предложения, согласно которому предлагалось поручить урегулирование отвода войск в соответствующие зоны контрольным комиссиям, он проигнорировал.

Получив этот ответ, Черчилль в письме к Идену, находившемуся в Сан-Франциско, излил душу, полную мрачных опасений. Из этих сетований видно, как расширился ряд спорных вопросов, которые надо было уладить с советским правительством, прежде чем американские и британские части отойдут в отведенные им зоны:

«Боюсь, во время наступления русских по Германии к Эльбе произошло нечто ужасное. Предложенный отход армии Соединенных Штатов в оккупационные зоны, о котором русские и американцы договорились в Квебеке… означал бы расширение господства русских на 120 миль вперед на фронте протяженностью от 300 до 400 миль. Это событие, если оно произойдет, будет одним из самых печальных в истории». В качестве одной из контрмер, которые можно использовать для мирного урегулирования проблемы, он предложил следующее: «Во-первых, союзники не должны отходить со своих нынешних позиций к границам оккупационных зон: а) пока не будет удовлетворительно решен польский вопрос; б) пока не будет согласован характер временной оккупации Германии русскими; в) пока не будут обсуждены порядки, которые предполагается установить в русифицированных или находящихся под контролем русских странах долины Дуная, особенно в Австрии и Чехословакии и на Балканах (курсив Черчилля. – Примеч. авт.). Во-вторых, возможно, русские захотят при общем урегулировании получить выходы из Черного и Балтийского морей. Все эти вопросы должны быть решены прежде, чем в Европе начнется сокращение войск Соединенных Штатов…»

Два дня спустя, когда немецкие послы направлялись в Реймс подписывать акт окончательной капитуляции, Черчилль в самой недвусмысленной форме изложил Трумэну свои предложения о предполагаемой перегруппировке сил. Он предложил президенту, что, пока не встретятся три главы правительств, а это должно произойти как можно скорее, «…мы должны твердо придерживаться существующих позиций, занятых или занимаемых нашими войсками в Югославии, Австрии, Чехословакии, на главном Центральном фронте Соединенных Штатов и на Британском фронте, простирающемся до Любека, включая Данию… (Курсив Черчилля. – Примеч. авт.) Поэтому я считаю, что мы должны самым серьезным образом обдумать наше отношение к Советам и показать им, как много мы можем дать или отнять».

В последующие несколько дней он неоднократно представлял на рассмотрение Трумэну свои предложения. Например, в знаменитом послании о «железном занавесе» он сделал такие выводы: «Разумеется, сейчас жизненно важно прийти к соглашению с Россией или понять наши истинные отношения с ней, прежде чем мы смертельно ослабим наши войска или отступим к зонам оккупации. Это может быть сделано только при личной встрече. Я был бы Вам очень признателен за Ваше мнение и совет…»

Ни один из специалистов в американском правительстве, принимающих решения, как гражданских, так и военных, не отреагировал на эти настойчивые требования. Никто не был готов отказаться от прошлой политики и намерений и, следуя курсу, который предлагал Черчилль, удерживать многочисленные американские войска в Европе, пока советское правительство не удовлетворит наши желания и успокоит наши тревоги. Президент и его советники сочли это нецелесообразным, неэффективным и непрактичным. Нецелесообразным потому, что это могло вместо мирного урегулирования спровоцировать конфликт с советскими властями. Неэффективным потому. что советские войска могли выгнать нас из Берлина и Вены, приостановить действие контрольных комиссий в этих двух странах и навязать волю Советского Союза Польше и Чехословакии. Непрактичным потому, что американцы ждали быстрого возвращения солдат-ветеранов из Европы, и потому, что Военный департамент готовился к переброске войск из Европы для ведения военных действий против Японии.

В последних, апрельских, докладах о возможности создания атомного оружия проскальзывала надежда. 25 апреля Стимсон прочел Трумэну меморандум, одобренный генералом Гроувзом, в котором говорилось: «В течение четырех месяцев мы, по всей вероятности, получим самое ужасное оружие, когда-либо известное в истории человечества. Одной бомбой можно будет уничтожить целый город». Вскоре предстояли окончательные испытания, и те немногие, кто знал об этом, считали, что следует подождать их результатов и предоставить им самим говорить за себя. Поэтому. если окажется неизбежным столкновение с Россией, а возможно, и переход к войне, пусть это произойдет после того, как нам и всему миру станет известно об этом новом оружии. Пока же Трумэн был склонен искать пути урегулирования всех спорных вопросов, ведя переговоры и веря в возможность их осуществления. а не угрожая Советскому Союзу новым мощным оружием. Это побудило его ответить Черчиллю, что он против силовых шагов в отношении России.

Итак, 14 мая он отклонил просьбы Черчилля, мягко ответив, что следует подождать развития событий, прежде чем одобрять курс, предлагаемый премьер-министром.

В этот же день Стимсон подробно информировал Идена, который находился в Вашингтоне, о том, как продвигается работа, о перспективах и планах испытания атомной бомбы.

К тому времени новому президенту уже стал ясен удручающий масштаб разногласий с Советским Союзом. На переговорах с Молотовым его поразило твердое желание советской правящей верхушки действовать по-своему. Но различные причины побуждали его действовать сдержанно. Военный департамент по-прежнему настаивал на своевременном вступлении Советского Союза в войну на Тихом океане, чтобы избавить нас от лишних потерь и страданий. Государственный секретарь, находящийся в Сан-Франциско, советовал президенту не давить и не мстить русским, пока не закончится конференция и не будет написана хартия будущего устройства мира. Не исключалась возможность, что Молотов и остальные неверно информируют Сталина, будто Соединенные Штаты и Великобритания пытаются лишить Советский Союз плодов победы.

По всем этим причинам и при таких обстоятельствах Трумэн считал опрометчивым рисковать коалицией, даже не попытавшись в ходе дальнейших дискуссий выяснить, может ли Сталин пойти на уступки в отношении Польши и в других спорных вопросах ради дружбы с Западом. Это мнение разделяла со своим президентом и большая часть американского народа. Он, как и сам президент, по-прежнему относился к Советскому Союзу как к соратнику по борьбе против общего врага. Американские власти много сделали для того, чтобы поддерживать эти настроения, и мало для того, чтобы дать понять своему народу глубину и значительность разногласий с Москвой. Народ был не готов к столь крутому повороту в отношениях с Советским Союзом, повороту от дипломатии дружбы к резкой дипломатии силы и власти, а при необходимости и к применению оружия. Народ был совершенно не готов к продолжению борьбы за свободу европейских народов и сохранению стратегической позиции и баланса сил против союзной коалиции, для выживания которой он столько сделал.

Омраченная победа: Дальний Восток

Интерес к предстоящим событиям на Тихом океане в Соединенных Штатах стал возрастать. Американское правительство было не на шутку обеспокоено, во что выльются контракты и контакты с Советским Союзом в этом регионе, особенно в Китае. Поведение русских давало повод сомневаться, следует ли нам готовить почву для вступления Советского Союза в войну на Дальнем Востоке. вынуждая Чан Кайши сотрудничать на основании решений Ялтинской конференции.

Постепенно крепла уверенность в том, что американцы без больших усилий и людских потерь смогут одолеть Японию сами, даже если Советский Союз не вступит в войну на Тихом океане. Планы Объединенного комитета начальников штабов все больше и больше отображали твердое намерение окончательно разгромить Японию без русских и без атомной бомбы. 24 апреля Объединенный комитет начальников штабов счел две основные причины желательного вступления Советского Союза в войну спорными и не стоящими предстоящих затрат. Требование использовать в Приморье авиабазы для бомбардировщиков «В-29», к чему так долго и усердно стремились, было отменено. Генерал Дин убедился, что при всех благоприятных условиях советские власти не сумеют меньше чем за год построить и оснастить авиабазы на Амуре. Учения показали, что, даже если приложить грандиозные усилия и послать на эти базы самолеты, людей и продовольствие, объем взрывчатки, который за год можно будет сбросить на японские острова, взлетая с этих баз, будет лишь малой частью того, что можно сбросить, взлетая с других баз, находящихся под нашим контролем. Проект открытия Северного морского пути через Курилы для поддержки наступления Советского Союза из Маньчжурии также был отложен.

Но помощь Советского Союза даже в этом случае все равно была нужна, хотя бы для того, чтобы уменьшить людские потери и сократить сроки войны. Битва за Окинаву продолжалась. Несмотря на многочисленность и значительную оснащенность, американские части несли тяжелые потери. Японцы отважно сражались и умирали в траншеях и блиндажах. Камикадзе-торпеды, а их были сотни. представляли собой для наших кораблей угрозу, от которой не было никакой защиты. Японская армия в Маньчжурии ошибочно считалась по-прежнему превосходной и обеспеченной ресурсами на долгую и тяжелую битву в этом регионе. Поэтому командование надеялось, что появление несметных сил с севера заставит японских военачальников дрогнуть, а японское правительство – принять условия безоговорочной капитуляции еще до вторжения на острова. Объединенный комитет начальников штабов не исключал возможности, что поставленной цели можно достичь морской и воздушной блокадой и атаками, но не хотел строить свои планы на этом основании. Доклады о разработке атомного оружия не заставили его передумать; несмотря на ужасные описания результатов испытаний, поступившие в последнее время, ничто не предвещало возможность нанесения окончательного удара. Поэтому, повторяю, желание, чтобы Советский Союз в ближайшее время принял участие в войне на Тихом океане, оставалось в силе.

Но Государственный департамент и посольство в Москве уже начали задумываться о последствиях победы на Дальнем Востоке, значительная доля которой принадлежала бы Советскому Союзу. Посол Хэрли, остановившись в Москве на обратном пути в Чунцин, пересмотрел вместе со Сталиным цели Советского Союза на Дальнем Востоке. Его доклад обнадеживал. В послании в Вашингтон от 17 апреля он резюмировал: «Маршал… хотел поставить нас в известность. что мы получим полную поддержку в незамедлительном объединении вооруженных сил Китая с полным признанием национального правительства под руководством Чан Кайши. Короче, Сталин безоговорочно согласился с политикой Америки в отношении Китая».

Но у Гарримана, участвовавшего в этих переговорах, сложилось иное впечатление. Почти сразу же, как было произнесено последнее слово, он вылетел обратно в Вашингтон и предупредил Трумэна и Государственный департамент, что, по его мнению, Хэрли слишком доверчиво относится к заверениям Сталина. Кеннан, оставшийся в московском посольстве за Гарримана, выразился еще более скептически. «Будет трагично, – заметил он в послании, последовавшем за докладом Хэрли, – если наше естественное беспокойство о поддержке Советского Союза в настоящий момент, связанное со словами Сталина, имеющими для всех колоссальное значение, и его осторожной приветливостью, приведут нас к излишней уверенности в помощи Советского Союза или даже в его неохотном согласии на достижение наших долгосрочных целей в Китае». Его анализ почти вылился в решительное заявление, что советское правительство не будет удовлетворено, если ему не будет гарантировано господство в Маньчжурии, Монголии и Северном Китае.

Столкнувшись с необходимостью решить, рассказать ли Т.В. Суню, министру иностранных дел Китая, находящемуся в Сан-Франциско, о по-прежнему секретном Ялтинском соглашении, Государственный департамент обратился за советом к военным. 12 мая исполняющий обязанности государственного секретаря Грю, находясь под впечатлением от рассказа Гарримана о намерениях Советского Союза, задал несколько вопросов главам Военного и Морского департаментов. Первый, в сущности, звучал так: представляет ли вступление Советского Союза в войну на Тихом океане жизненно важный интерес для Соединенных Штатов, чтобы отказаться от попытки заранее получить согласие Советского Союза на достижение некоторых политических целей на Дальнем Востоке? Второй вопрос: должно ли решение Ялтинской конференции, касающееся политических притязаний на Дальнем Востоке, быть пересмотрено или выполняться полностью или частично?

Стимсон и Форрестол отчаянно искали ответ. Стимсон видел ситуацию так: проект атомной бомбы вполне может быть доминирующим фактором в путанице стоящих перед ними важных вопросов. Но результат испытаний будет известен только через несколько недель, а в дипломатии игра при таких высоких ставках без старшей карты казалась ужасной.

Между тем доклады атомщиков становились все более уверенными. 23 апреля британский технический советник Объединенного политического комитета по атомным делам информировал британского министра, отвечающего за британскую часть проекта, что оружие наверняка будет готово к концу лета. Неделю спустя фельдмаршал Уилсон, который, как глава британской Объединенной миссии штабов в Вашингтоне, присутствовал на заседании политического комитета, информировал Лондон, что «американцы собираются сбросить бомбу примерно в августе».

Поэтому ответы Стимсона и Форрестола от 21 мая предоставили право принять решение президенту и Государственному департаменту. Из их умеренных глубин можно выудить некоторые полезные, но не окончательные суждения: 1) Россия будет решать, вступать ли в войну и когда это сделать, на основании собственных расчетов, невзирая на политическую деятельность Америки; 2) Россия может выбирать: ждать, пока американские войска почти разгромят японцев, или как можно скорее начать военные действия, чтобы спасти жизни американцам; 3) Россия в любом случае будет обладать такой военной мощью, чтобы взять то, что было обещано в Ялте, за исключением, может быть, Курильских островов. Попытка американцев захватить их с самого начала будет осуществляться за счет других планов и стоить бесчисленное множество американских жизней; 4) с военной точки зрения не может быть возражений против пересмотра Ялтинского соглашения, что поможет достигнуть дальнейшего взаимопонимания; 5) желательно получить обязательства и пояснения политики в отношении Советского Союза, которые потребует Государственный департамент.

В результате консультации американское правительство пришло к следующим выводам: нам не следует нарушать Ялтинское соглашение или пересматривать его условия, но прежде, чем просить Чан Кайши о сотрудничестве, надо постараться заставить Сталина одобрить защитные принципы. Мы снова проверим, действительно ли советское правительство намерено позволить национальному правительству Китая управлять всем Китаем и Маньчжурией и будет ли оно активно помогать нам осуществлять политическое и военное объединение Китая.

Ответы на эти вопросы помогли бы определить, будет ли заключительная фаза войны против Японии проводиться в согласии с Советским Союзом или выльется в соревновательную схватку, что, вероятно, закончится ссорой, которая подорвет силы коалиции еще до заключения мира в Европе и до первой встречи Объединенных Наций.

Порыв помочь в восстановлении в Советском Союзе идет на спад

Чтобы завершить рассказ о том, как повернулись отношения между Западом и Советским Союзом по окончании войны в Европе, надо отметить еще один фактор – желание верить, что Запад внесет существенный вклад в восстановительные работы в Советском Союзе. Оглянувшись задним числом на дискуссии по этому вопросу, имевшие место во время войны, можно увидеть, как к маю 1945 года выросло взаимное недопонимание этого вопроса.

Сталин и его сподвижники, в соответствии с марксистско-ленинской доктриной, полагали, что по окончании войны капиталистические общества пройдут через кризис адаптации и огромной безработицы. Следовательно, считали они, Соединенные Штаты только из чувства самосохранения будут стремиться посылать в Советский Союз свои продукты на почти любых условиях займа.

Эти заблуждения остались и после переговоров Сталина и Микояна, советского наркома внешней торговли, с гостями из американских деловых кругов. Например, когда Дональд Нельсон, недавно ушедший в отставку глава Военно-промышленной палаты, в октябре 1943 года посетил Москву, он сказал Сталину, что Соединенные Штаты будут производить дополнительное количество основного вооружения и оборудования, необходимого России. На вопрос Сталина, считает ли он, что Советский Союз может получить это в кредит, Нельсон ответил, что, по его мнению, можно выработать соглашение, по которому в первые послевоенные годы выплаты будут минимальными, а по мере того, как Советский Союз обретет былую силу и платежеспособность, они возрастут. Сталин назвал продукты. больше всего необходимые России. Нельсон заявил, что Соединенные Штаты могут обеспечить их поставку. Он пообещал, что по возвращении в Соединенные Штаты посоветует президенту поручить группе американских бизнесменов встретиться с советскими представителями и выработать план торговли и обмена с Советским Союзом. Сталин чуть не просиял.

Но Хэлл полагал, что прежде, чем обсуждать с советским правительством возможные кредиты, нам следует получить гарантии, что оно примет участие во всемирной программе расширения торговли. До конференции в Москве были проведены переговоры с британцами о путях и методах ее распространения. Советское правительство пригласили на них, но оно не отреагировало. Будучи в Москве, Хэлл в долгих дискуссиях пытался склонить Сталина и Молотова на сторону этой программы. К его усилиям Молотов отнесся с вежливым, но бесполезным вниманием. На него, казалось. произвел впечатление идеалистический запал Хэлла, но его смущало, как доктрины более свободной торговли, отстаиваемые Хэллом, смогут сочетаться с коммунистическими методами хозяйствования. Эта неудача очень расстроила государственного секретаря. Из всех аспектов своей политики он крепче всего цеплялся именно за эту доктрину и был готов использовать все доступные дипломатии шансы, чтобы содействовать ей. Поэтому он считал, что русские могли бы приложить больше усилий к тому, чтобы найти пути сотрудничества с его торговой программой, если от этого зависит получение ими займов от Америки.

Пока Рузвельт находился в Тегеране, он и Гарриман обсудили с Гопкинсом, как продолжить разговор на эту тему. Посол не касался ее до тех пор, пока в последний день декабря 1943 года Молотов не спросил его, может ли он сказать что-нибудь новое по вопросу об экономической помощи после войны. Посол дал подготовленный ответ: по акту ленд-лиза американское правительство может осуществлять поставки только для ведения войны, поэтому для нужд восстановительных работ в Советском Союзе следует поискать иные пути. Он продолжил, что советскому правительству было бы уместно получить кредит в Соединенных Штатах; составить список предметов первой необходимости, чтобы можно было бы заранее запланировать их производство по мере необходимости; а также пригласить американских технических экспертов в Советский Союз, чтобы они изучили потребности Советского Союза и по возвращении в Соединенные Штаты способствовали их удовлетворению. Дух этих предложений соответствовал чувству тесного партнерства, с которым союзники покинули Тегеран. Молотов сказал, что Советский Союз очень заинтересован в этих возможностях и что его потребности огромны.

Вскоре после этого Гарриман попробовал выяснить через Гопкинса, на какую сумму кредита может рассчитывать Советский Союз. Он считал, что сначала кредиты должны быть относительно низкими и долгосрочными – примерно полбиллиона долларов под низкие ссудные проценты. Он предложил попросить советское правительство представить на рассмотрение заявки на использование подобных кредитов, пункт за пунктом, и таким образом дать американскому правительству возможность решить, может ли оно гарантировать поставки. По его мнению, если эти дискуссии пройдут в Москве, будет возможно добиться от советского правительства более широкой информации о других текущих требованиях на дефицитные товары, поставляемые по ленд-лизу, такие, как алюминий, никель и дизельные моторы. Он хотел покончить с привилегированным положением Советского Союза в этом отношении, а также получить гарантии, что требуемые товары используются только на военные цели. а не запасаются на послевоенное время. Кроме того, он хотел иметь возможность использовать перспективу американской помощи в качестве инструмента дипломатии, а также стимулировать реакцию на различные требования американцев о военном сотрудничестве, оставшиеся без ответа.

Гопкинс в это время заболел. Государственный департамент в целом согласился с идеей Гарримана, но для того, чтобы разработать определенные инструкции, требовалось время. Гарриман хотел, чтобы дискуссии о возможном кредите прошли в Москве. Но другие правительственные органы – Департамент вооружения, Департамент военной промышленности, Департамент обороны, администрация ленд-лиза – сочли это непрактичным. Вероятно, Гопкинсу не нравилась идея заставлять советское правительство доказывать свои потребности, ибо при этом оно было бы вынуждено раскрывать секретную информацию военного значения.

После Молотова переговоры вел Микоян. Советское правительство без возражений приняло план, согласно которому материалы, необходимые для послевоенного восстановления, должны поставляться в кредит, подлежащий выплате. Советское правительство попросило как можно скорее заключить соглашение о кредите, чтобы немедленно приступить к восстановлению промышленности. 1 февраля Микоян предложил определить сумму первоначального кредита примерно в один биллион долларов под полупроцентную ссуду. Доложив об этом в Вашингтон, Гарриман, однако, заметил, что поскольку американское правительство теперь сковано законными ограничениями (актом Джонсона) на расширение вообще какого-либо кредита Советскому Союзу, то он пока ограничится обсуждением общих вопросов. Послание Гопкинса, пришедшее несколько дней спустя, оказалось весьма полезным. В нем разрешалось производить в течение войны поставки Советскому Союзу таких товаров, как промышленное оборудование, нефтеочистительные заводы, которые можно использовать двояко – то есть и во время войны, и после нее – в соответствии с одним из положений акта ленд-лиза. Таким образом, от советского правительства только требуется согласие заплатить за любое многоцелевое оборудование, не поставленное к концу войны, на условиях, которые предстоит определить позже. Именно так, по мнению Гопкинса, оборудование, жизненно необходимое для послевоенного восстановления и заказанное заранее, может быть поставлено без запроса у конгресса особого кредита для Советского Союза; это можно будет обсудить позже, когда будут досконально известны потребности Советского Союза и возможности Соединенных Штатов. В результате этой предложенной процедуры вопрос об общем кредите остался во взвешенном состоянии, как и инструкции Гарриману, последовавшие из Вашингтона.

В дискуссиях с советскими официальными лицами весной 1944 года Гарриман противостоял этой линии помощи в переходный период. Предложение американцев по существу предлагало: 1) соблюдать гибкость в применении актов ленд-лиза, чтобы Советский Союз мог получить некоторые товары, которые могут потребоваться или использоваться только после окончания войны, при условии их оплаты позже; 2) выработать законопроект, который позволит правительству предоставлять кредиты для других восстановительных проектов, когда в Америке установится благоприятная политическая ситуация. В апреле советское правительство ознакомилось с этой программой, как наиболее доступной, и вскоре принялось обращаться с просьбами и делать заказы на некоторое оборудование, которое Советский Союз не мог производить сам до окончания войны против Германии. Но оба правительства считали это временной мерой до тех пор, пока не будут разработаны условия более широкого и долгосрочного займа.

Из некоторых замечаний Сталина в беседах с Эриком Джонсоном становится ясно его отношение к вкладу Америки в восстановительные работы в Советском Союзе. Джонсон рассказал ему о желании американских промышленных кругов иметь дело с Советским Союзом. Поддерживая разговор, Сталин предсказал. что американское правительство столкнется с безработицей, поиском для вернувшихся солдат работы и предотвращением депрессии. Он спросил, какие заказы Советский Союз должен дать Соединенным Штатам, чтобы те могли избежать неизбежных проблем. Когда Джонсон выразил мнение, что период послевоенной безработицы будет коротким, Сталин возразил, что, по его мнению, этот период будет довольно длинным.

Из ответа Сталина Джонсону во время их последнего разговора становится ясно, что он все больше и больше осознавал, сколько Соединенные Штаты вложили в становление советской промышленности. Джонсон проявил глубокий интерес к промышленности России. Сталин, сравнив ее с промышленностью Америки, сказал. что «…Соединенные Штаты внесли огромный вклад в довоенное развитие советской промышленности – вероятно, две трети всех больших заводов в Советском Союзе построены с помощью американцев и их опыта…». Можно предположить, что он ссылался на предвоенные данные.

Однако никакого страха перед послевоенной депрессией, который, как, может быть, показалось Сталину и его коллегам, красной нитью пронизывал американскую деловую среду, в наших официальных отношениях в последний год войны не наблюдалось. Правительство продолжало удовлетворять все требования Советского Союза на технику, которая, предполагалось, необходима для военных нужд. Правительство начало объединять в пул через международную организацию (Администрация Объединенных Наций по помощи и реабилитации, известная под названием УНРА) гораздо большее количество запасов, которые Объединенные Нации собирались предоставить странам, пострадавшим от войны, чем могли дать другие страны; и оно полностью приветствовало участие Советского Союза в этой программе. И все же американское правительство хотело иметь хоть какую-то уверенность, что любой кредит, предоставленный Советскому Союзу, будет так же выгоден нам самим и остальному миру, как и этой стране. Оно не боялось предстоящих экономических трудностей.

Но американская внешняя политика также находилась во власти неверных представлений. Считалось, что России придется нелегко без сырья, химического, электрического и железнодорожного оборудования, которое могут предоставить Соединенные Штаты; и что желание получить все это заставит ее поддерживать добрые отношения с Соединенными Штатами. Но это мнение оказалось ошибочным. Советское правительство не проявляло желания занять примиренческую позицию с целью получить от Соединенных Штатов больше товаров в обмен или в кредит.

В январе 1945 года, перед самой Ялтинской конференцией, советское правительство сделало первый официальный заказ на послевоенный кредит. Объясняя Гарриману 3 января, что советско-американские отношения должны иметь определенную перспективу и твердую экономическую основу, Молотов передал послу меморандум, в котором определялась точка зрения Советского Союза. В нем говорилось: «Учитывая неоднократные заявления американских официальных лиц о желательности получения от Советского Союза значительных заказов на послевоенный и переходный периоды, советское правительство считает возможным сделать заказы на основе долгосрочных кредитов и на сумму шесть биллионов долларов». Предложенный заем должен быть предоставлен на тридцать лет, выплаты начаться через девять лет, а процентная ссуда не превышать двух с четвертью процентов.

Гарриман посоветовал Вашингтону предоставлять Советскому Союзу всяческие кредиты для развития здоровой экономики. Он объяснил, что «…чем скорее Советский Союз сможет создать для своего народа приличную жизнь, тем более терпимым он станет». Но он снова заявил, что, по его твердому и серьезному мнению, вопрос о кредите должен вписываться в дипломатические отношения с Советским Союзом и что русским «…следует дать понять, что наше искреннее желание помогать им в широких восстановительных работах будет зависеть от их поведения в международных делах».

Инициатива Советского Союза вызвала различные реакции нескольких департаментов американского правительства. Департамент финансов незамедлительно предложил предоставить заем в десять биллионов долларов под два процента, который при желании можно будет выплачивать стратегическим сырьем.

Секретарь Моргентау утверждал, что предоставление такого кредита рассеет любые подозрения советских властей относительно наших намерений на будущее. Руководитель внешнеэкономического ведомства Кроули советовал подождать с кредитом до тех пор, пока советское правительство не примет наши условия долгосрочной выплаты за промышленное оборудование двойного использования, которое уже поставлено или будет поставлено по ленд-лизу. После многомесячных переговоров вопрос оставался открытым. Заместитель государственного секретаря по экономическим вопросам Клейтон считал, что план Департамента финансов слишком щедр; и он согласился с Гарриманом, что для сделки с Советским Союзом нам достаточно воспользоваться любым обширным кредитом. Благожелательный государственный секретарь Стеттиниус хотел удовлетворить всех, в том числе и русских. Но он, как и Рузвельт, сделал паузу, чтобы получить одобрение конгресса. Было решено оставить вопрос открытым до дискуссий со Сталиным и другими советскими официальными лицами в Ялте.

Но там этому вопросу уделили лишь мимолетное внимание. На второй день конференции, 5 февраля, рассказав Стеттиниусу и Идену о желании русских добиться от Германии репарации, Молотов добавил, что он надеется получить от Соединенных Штатов долгосрочные кредиты. Стеттиниус согласился обсудить с Молотовым эту проблему или в Ялте, или в Москве, куда он собирается отправиться после конференции. Но ни Молотов, ни Сталин к ней не возвращались.

В последние месяцы войны активное обращение к соглашениям о переходном периоде, предусмотренным ленд-лизом, шло вразрез с развитием американо-советских отношений. А по мере того, как вопрос становился все более тревожным, американские официальные лица начали сомневаться в необходимости помогать Советскому Союзу восстанавливать свою экономику. Правда, они не хотели следовать совету Черчилля стоять на своем и платить русским их же монетой. Но они хотели обрести утраченную уверенность в намерениях Советского Союза прежде, чем самим предпринимать какие-то действия. И они еще надеялись, что даже во время триумфа советских руководителей сдержит наша осторожность и соблазнят награды за умеренность.

Кроме этой сдержанности по отношению к планам займа, у американского правительства накапливалось недовольство по поводу некоторых действий Советского Союза, которые оно считало чересчур резкими. Весной 1945 года обнаружилось, что советское правительство без нашего согласия передает другим странам товары, полученные от Соединенных Штатов по ленд-лизу, например грузовики и радиооборудование. Затем, в марте и апреле недовольство в официальных кругах возбудило своевольное обращение советских войск с нефтепродуктами и судами, прибывшими под их конвоем в Румынию и Венгрию. Более того, у Вашингтона создалось впечатление, что Москва собирается решать проблемы помощи и восстановительных работ в Европе, думая только о своих нуждах.

Наряду с другими событиями это недовольство ограничивало желание облегчить судьбу русского народа и положило конец представлению, что из-за своей роли в войне Советский Союз заслуживает приоритета или особого внимания. Однако, вероятно, выпуская 8 мая приказ о приостановке поставок по ленд-лизу, никто не собирался применять к Советскому Союзу карательных санкций. На этот шаг, казалось, скорее толкнуло строгое соблюдение акта ленд-лиза и желание избежать критики в конгрессе. Утверждалось, что по определенным условиям акта у исполнительной власти нет выбора, а конгресс неоднократно заверяли, что акт используют только для военных целей. Ясное выражение намерений и желаний конгресса мы находим в поправке к акту, когда 10 апреля 1945 года он продлил действие акта на один год. Факт продления действия акта был снабжен оговоркой, что параграф 3(c) запрещает президенту «заключать и выполнять любой контракт или соглашение с иностранным правительством о послевоенной помощи, послевоенном восстановлении и послевоенном строительстве…». В первой фразе сопроводительного письма к докладу Комитета сената по международным отношениям, представленного на рассмотрение 5 апреля, читаем: «Цель поправки к акту ленд-лиза, одобренной палатой, заключается в том, чтобы гарантировать, что соглашения по ленд-лизу не будут использованы для послевоенной помощи, послевоенного восстановления и послевоенного строительства».

Вот перечень сумм по акту ленд-лиза, с того момента, когда закон вступил в силу (11 марта 1941 года), до 30 июня 1945 года (в биллионах долларов):

Соединенное Королевство – 13,5

СССР – 9,1

Африка, Средний Восток и Средиземноморские страны – 3,3

Китай и Индия – 2,2

Австралия и Новая Зеландия – 1,3

Латинская Америка – 0,2

Остальные страны – 1,5

Итого – 31,4.

Этот акт, вскоре исправленный, больно ударил по Британии. Черчилль и его коллеги с печальным вздохом восприняли его как обязательную тему для дискуссии. Но Сталин воспринял его как прямой удар, направленный на ослабление Советского Союза во многих отношениях. Американское правительство продолжало выполнять все поставки Советскому Союзу – согласно прежним договорам по ленд-лизу – ради вступления Советского Союза в войну на Тихом океане. Но дух сочувствия и щедрости, естественный для партнеров в войне и мире, исчез. Перспектива обширного займа и взаимной экономической помощи больше не успокаивала изношенные нервы коалиции.

Проверка возможностей продолжения сотрудничества с Советским Союзом; май 1945 года

Когда все члены победоносной коалиции приступили к контролю над Германией, личная встреча глав государств казалась единственным возможным способом найти прямой или обходной путь по тернистым дорогам переговоров. За несколько часов до капитуляции в Реймсе Черчилль, помня о недавнем высокомерном послании Сталина, касающемся Польши, заметил Трумэну: «Мне кажется, что перепиской уже ничего не добиться, и надо как можно скорее провести встречу трех глав правительств».

В нескольких последующих посланиях в начале мая премьер-министр упорно приглашал Сталина встретиться с ними в каком-нибудь «неразрушенном» городе Германии.

Трумэн охотно согласился. Но внутренние дела, такие, как послание о бюджете, требовали его внимания. Более того, он нуждался в дополнительном времени, чтобы сформировать свое мнение по обсуждаемым вопросам. Вероятно, он настороженно относился к слишком настойчивым требованиям Черчилля. Еще одним поводом для размышления явилось отсутствие с его стороны энтузиазма в отношении Германии как места встречи; он думал, что теперь, когда война закончилась, Сталин охотнее поедет на запад, может быть на Аляску. Поэтому он ответил Черчиллю, что ему хотелось бы. чтобы инициатива исходила от Сталина, и что ему неудобно покидать Вашингтон раньше июля.

Когда 15 мая Гарриман, собиравшийся вылететь из Вашингтона в Москву через Лондон, выразил мнение, что чем раньше состоится встреча, тем больше шансов для удачного исхода, президент ответил, что он в этом не уверен. Но в конце беседы передумал и сказал, что, возможно, приедет в начале июня, если Черчилль так настаивает на проведении конференции именно тогда. Он не хотел показывать свою тревогу о том, что Сталин сделает вывод, будто нам на любых условиях необходимо сотрудничество с Советским Союзом. Поэтому он решил позволить Черчиллю принять активное участие в проведении встречи, а самому ждать ответа Сталина прежде, чем принимать решение.

В то же время Трумэн пребывал в некотором замешательстве, поскольку Черчилль повторил приглашение, которое не успел принять Рузвельт: сначала посетить Великобританию, а потом вместе встретиться со Сталиным. Прислушавшись к мнению тех же советников, что были и у Рузвельта, особенно Гопкинса и Маршалла, он счел это неразумным. Используя те же слова, которые Рузвельт произнес до Ялты, он ответил Черчиллю, что если об этой встрече удастся договориться, то он считает, что они должны отправиться туда раздельно, чтобы это не выглядело так, словно они «объединяют силы».

А тем временем, поскольку попытки урегулировать спорные ситуации на расстоянии потерпели неудачу, Трумэн решил попросить Гарри Гопкинса, который был очень болен, как можно быстрее отправиться в Москву. Там ему надлежало известить Сталина, что нас очень тревожат разногласия с советским правительством из-за ситуации в Европе (особенно в Польше) и на Дальнем Востоке (особенно в Китае). Он должен объяснить нашу точку зрения и намерения.

Если ответы Сталина окажутся утешительными и дадут почву для соглашения, ему предстояло выработать план встречи трех глав государств.

19 мая Трумэн отправил Сталину послание, в котором выразил уверенность, что советскому маршалу, как и ему, известно о том, как трудно решать сложные и важные вопросы, стоящие перед ними. посредством переписки. Поэтому, пока не представится возможность для личной встречи, он посылает Гопкинса с Гарриманом в Москву. чтобы они могли обсудить эти вопросы с советским лидером, затем Гопкинс тотчас же вернется в Вашингтон и доложит лично ему.

23 мая, в то время как из Москвы и обратно летели полные напряжения послания, Гопкинс отправился на эту важнейшую серию переговоров со Сталиным. Он твердо решил выяснить, возможно ли возродить дух сотрудничества с Советским Союзом, который помог им победить. Он считал, что, если позволить Черчиллю занять лидирующую позицию, отношения могут еще больше ожесточиться из-за вызывающих мер, на которых настаивал Черчилль. В дневнике Форрестола есть запись после беседы с Гопкинсом, в которой тот объяснил свою задачу в Москве: «Гарри сказал, что он скептически относится к Черчиллю, особенно в том, что касается англо-американо-русских отношений; что, по его мнению, для нас жизненно важно не объединяться с Великобританией в блок против России и не стать орудием для проведения Англией ее политики в Европе».

Одной из причин, по которым Трумэн решил одновременно направить еще одного специального посла к Черчиллю с заданием обговорить с ним те же самые спорные вопросы, была тревога. Он поручил задание Джозефу Дэвису. Это была провокационная кандидатура. Его лестные отзывы и трогательное описание жизни в Советском Союзе и советского официального режима удивляли многих опытных наблюдателей. Но основная движущая цель была похвальна: сохранить основу сотрудничества с Советским Союзом ради целей миротворчества. Черчилль должен быть предупрежден. что он, Трумэн, твердо намерен поддерживать политический курс Рузвельта. Если возникнут разногласия по каким-то вопросам, их нужно прояснить; а если для сохранения единства понадобится принять новые решения, их условия должны быть ясны. Тогда американское правительство выполнит свои обязательства и будет с уверенностью ожидать того же самого от объединенных правительств. На самом деле Дэвису предстояло дать понять страстному премьер-министру, что американское правительство не одобряет меры, на которых он настаивает, и не допустит недоверия и критики по отношению к России. Дэвису предстояло склонить британское правительство к терпению и покладистости.

Черчилль же понял Дэвиса так, что до встречи всех троих Трумэн хочет сначала переговорить со Сталиным где-нибудь в Европе, о чем прямо свидетельствуют мемуары: «Сущность его предложения заключалась в том, что до встречи со мной президенту следует сначала встретиться со Сталиным где-нибудь в Европе».

Однако в своих мемуарах Трумэн утверждает, что у него никогда и мысли не было о проведении официальных переговоров со Сталиным без участия премьер-министра. Как он позже писал, его идея заключалась лишь в том, чтобы получить хоть какую-то возможность поговорить со Сталиным до того, как начнутся трехсторонние переговоры. Вот что он вспоминает: «Разумеется, поскольку я не был лично знаком ни со Сталиным, ни с Черчиллем, я решил по прибытии на место встречи найти возможность увидеться с каждым из них отдельно. Таким образом, я бы лучше познакомился с ними, смог бы понять их, а они смогли бы понять меня».

Но возможно, из-за того, что Трумэн недостаточно четко объяснил Дэвису свои инструкции по этому вопросу, возможно, из-за того, что Дэвис неверно истолковал мысль Трумэна, предложение удивило и задело премьер-министра.

В докладе, представленном по возвращении домой, Дэвис сообщает, что он объяснил Черчиллю желание Трумэна рассеять подозрение Советского Союза, что Британия и Соединенные Штаты вместе с Объединенными Нациями «плетут интриги» против него; это подозрение и в самом деле не оправдано, и его следует рассеять; для этого требуется уверенность в доброй воле и надежности всех сторон. которая может быть достигнута только в ходе откровенных дискуссий и благодаря возможности узнать и оценить друг друга. Не зная лично своих союзников, президент оказался в невыгодном положении по сравнению с премьер-министром и Сталиным. Черчилль и Идеи часто имели дружеские беседы с маршалом Сталиным и министром Молотовым. «Поэтому, ввиду ответственности предстоящей встречи, президент решил познакомиться с советским лидером и предоставить такую возможность ему… Президент хочет встретиться с маршалом незамедлительно, до запланированной встречи. Он уверен, что премьер-министр оценит разумность его позиции».

21 мая Черчилль снова написал президенту, что, по его мнению, необходима встреча всех троих в ближайшее время, и попросил: «Не могли бы Вы подсказать удобную дату и место для того, чтобы мы могли предъявить некоторые требования Сталину? Боюсь, он будет пытаться выиграть время, чтобы остаться властвовать в Европе, когда наши силы иссякнут…»

Премьер-министру, который не уставал предупреждать, что Россия может стать тираном Европы, было тяжело слушать интерпретацию Дэвисом его суждений и деятельности. По возвращении в Вашингтон Дэвис в своем отчете написал:

«Я откровенно сказал, что, слушая, как он [Черчилль] столь яростно выступает против угрозы советского господства и распространения коммунизма в Европе и проявляет явное недоверие к честным намерениям Советского Союза, стремящегося к лидерству, невольно задаешься вопросом, не хочет ли премьер-министр заявить всему миру, что он и Британия совершили ошибку, не поддержав Гитлера? Насколько я его понял, он сейчас выражает доктрину, которую провозглашали Гитлер и Геббельс все последние четыре года, стараясь нарушить единство союзников. Теперь он утверждает точно то же самое, что утверждали они, и делает те же выводы».

Черчилль не оценил, как глубоко его предложения огорчили гражданских членов американского правительства, поддерживающих ялтинские соглашения и считающих основным для мира в будущем продолжение сотрудничества с Советским Союзом; и как они встревожили военных, которые по-прежнему стремились к скорейшему завершению войны на Дальнем Востоке. Он собирался несколько встряхнуть их, но, сделав это, лишь напугал. Будучи всегда уверенным, что Соединенные Штаты и Великобритания едины в подходе к основным вопросам, и узнав, что влиятельные американские официальные лица так не считают и, по-видимому, настраивают в таком ключе нового президента, Черчилль, в свою очередь, был шокирован. Можно предположить, что он понял: Дэвис по возвращении поделился с Лихи и остальными своими соображениями, изложенными в отчете. «Премьер-министр, – резюмировал Дэвис, – безусловно великий человек, но, вне всякого сомнения, „первый, последний и на все времена“ великий англичанин. У меня невольно создалось впечатление, что он в основном больше озабочен сохранением позиции Англии в Европе, чем сохранением мира. В любом случае он убедил себя, что, служа Англии, он лучше служит делу мира». Здесь уместен комментарий Лихи: «Это было совместимо с оценкой нашим штабом позиции Черчилля во время войны».

Чувство унижения, оставшееся от встречи и разговора с Дэвисом, проскальзывает в коротком послании Черчилля Трумэну 31 мая после переговоров с Дэвисом: «Я провел приятные переговоры с мистером Дэвисом, о которых он доложит Вам по возвращении. Должен, однако, тотчас же сказать – мне следует быть готовым к встрече, которая будет продолжением конференции между Вами и маршалом Сталиным. Я считаю, что на эту встречу победы, на которой будут обсуждаться важнейшие вопросы, мы все трое должны собраться одновременно и на равных условиях». Трумэн дает изложение этого послания. Любопытно, что Черчилль нигде не ссылается на него, вспоминая об этом эпизоде.

Более свободно Черчилль высказал свое негодование в трехстраничной записке, которую он продиктовал 27 мая после первой беседы с Дэвисом и которую он, как позже вспоминал, передал Дэвису. В отношении предлагаемой встречи со Сталиным премьер-министр написал в своей записке: «Надо понять, что представители правительства его величества не смогут присутствовать ни на какой встрече иначе, как в качестве равных партнеров с самого начала. Иное положение, несомненно, было бы прискорбно. Премьер-министр не видит необходимости поднимать этот спорный вопрос, столь больной для Британии, Британской империи и Содружества Наций». Печатая текст этой записки в мемуарах, Черчилль выделил этот параграф курсивом.

Здесь же Черчилль заявляет, что президент «воспринял эту записку доброжелательно и с пониманием и 29 мая ответил, что обдумывает возможную дату для тройственной конференции». Но Дэвис в своем отчете президенту не упоминает ни о том, что получил записку от Черчилля, ни о том, что передал ее президенту. Он докладывает, что было решено не обмениваться вспомогательными записками. Трумэн не упоминает ни о получении какой-либо записки от Дэвиса, ни о подтверждении этого факта. Фактически он утверждает, что Дэвис не телеграфировал ему подробности своих переговоров с Черчиллем.

Это утверждение все решило. Несколько дней спустя Сталин написал Черчиллю, что был бы рад «в ближайшее время» встретиться с ним и Трумэном в Берлине.

Черчилль предложил назначить встречу на 15 июня, но Трумэн попросил отнести ее на более позднее время. Он сказал, что не может уехать из Соединенных Штатов до июля. На это у него могло быть несколько веских причин, в том числе, вероятно, он хотел дождаться конца испытаний атомного оружия и быть в Америке, пока в Сан-Франциско продолжается конференция Объединенных Наций.

Ведь большая часть американцев связывала свои надежды на мир именно с решениями этой конференции, а не с очередным столкновением умов глав государств. Они хотели принципов, а не сделок или силы. Лучшими средствами для достижения своей цели – прочного мира – они по-прежнему считали принципы. Они полагали, что, если на следующей встрече глав государств будут затронуты основные нерешенные проблемы сохранения мира, а Хартия Объединенных Наций будет одобрена с участием Советского Союза, легче будет вести все переговоры.

Конференция в Сан-Франциско открылась 25 апреля, в тот день, когда американские и советские части встретились на Эльбе. Радио, пресса, пропагандисты и платные службы информации всего мира, привлеченные правительством, хором рассыпались в различных комментариях по поводу заявлений, поступающих из конференц-залов.

В Думбартон-Окс были намечены основные черты организации. Все страны, в том числе и Советский Союз, были удовлетворены. Но многие выразили желание внести кое-какие изменения. И предстояло еще достичь соглашения об основном значении организации и равновесии между входящими в нее нациями. Менее крупные державы требовали большего количества мест, что обеспечивало и большее влияние. Остальные республики Американского континента ожидали, что Соединенные Штаты пойдут навстречу этим желаниям. Британские доминионы, сражавшиеся в войне столь же ревностно, как и все великие державы, считали, что имеют право на соответствующее положение, и надеялись, что британское правительство позаботится об этом. Но Советский Союз рассматривал любое расширение влияния союзников, особенно в странах, тяготеющих к Западу, как опасность его изоляции. До начала конференции в Сан-Франциско советское правительство предупредило, что, не получив гарантий того, что этого не произойдет, оно предпочтет остаться в стороне. Переговоры Молотова с Трумэном в Вашингтоне и встречи с американской делегацией в Сан-Франциско прошли тяжело и сдержанно.

Пока трубили фанфары в Сан-Франциско, в эти недели мая оставались еще надежды на примирение и преодоление разногласий. Американцам, говорившим от имени своего правительства, это казалось обязательным. Если этого не произойдет, не только распадется военная коалиция, но Соединенные Штаты могут остаться в стороне от европейских проблем.

Таким образом, пока Гопкинс в Москве пытался выяснить, собирается ли Сталин сотрудничать и держать данное им слово, и пока Дэвис старался успокоить страхи Черчилля относительно намерений Советского Союза, Стеттиниус оставался в Сан-Франциско, чтобы оценить, могут ли справедливые слова перейти в еще более справедливые дела. Президент Трумэн ждал результатов этой конференции. То же самое делал и Черчилль, но его внимание больше привлекало расширяющееся с каждым днем влияние Советского Союза в Центральной Европе. Во главе этого процесса стоял Сталин. Он был готов дать Гопкинсу обтекаемые ответы, оставляющие поле для отступлений в будущем. От него, несомненно, не ускользнуло, что американцы уже стремятся уйти из Европы и направляют оружие против Японии.

Рузвельт и его коллеги были правы: нации нуждаются в моральном законе и свободе. Черчилль также был прав: нации нуждаются в великодушии и равновесии власти. В свою очередь, Сталин в своих претензиях тоже был убедителен: русский народ имеет право на самое полное равенство и защиту против любого нападения. Но под руководством Сталина русские не только пытались расширить свои границы и усилить контроль над соседними государствами, но и начинали активно распространять революционные идеи по всему миру. В течение нескольких следующих лет это должно было разорвать коалицию и, вместе с распространением оголтелого национализма, в некогда пассивных уголках света создать неспокойную обстановку, в которой мы все сейчас живем.

Content

Герберт Фейс
Черчилль. Рузвельт. Сталин
Война, которую они вели, и мир, которого они добились

ПЕРВЫЙ ПЕРИОД Январь 1942 года: необходимость объединения

ВТОРОЙ ПЕРИОД 1942 год: принятие основных стратегических решений и политика сдерживания Германии (Северная Африка и Сталинград)

ТРЕТИЙ ПЕРИОД Январь-июль 1943 года: от конференции в Касабланке до июльского нападения на Сицилию; коалиция сохраняется, несмотря на разницу во взглядах на вторжение через Ла-Манш

ЧЕТВЕРТЫЙ ПЕРИОД Лето и осень 1943 года: крах Италии и последовавшие за этим проблемы

ПЯТЫЙ ПЕРИОД Октябрь 1943 года: конференция министров иностранных дел в Москве; согласование политических условий

ШЕСТОЙ ПЕРИОД Ноябрь 1943 года: конференции глав государств в Каире и Тегеране

СЕДЬМОЙ ПЕРИОД Июнь-июль 1944 года: от Тегерана до вторжения через Ла-Манш; несмотря на серьезные разногласия из-за Польши, военное сотрудничество продолжается

ВОСЬМОЙ ПЕРИОД Лето и осень 1944 года: форсирование Ла-Манша осуществлено, но коалиция занята политическим вопросами в странах, расположенных в зоне европейского театра военных действий

ДЕВЯТЫЙ ПЕРИОД Сентябрь 1944 года: от второй Квебекской конференции до конференции в Думбартон-Окс; планы завершения войны и усилия по устройству мира после войны

ДЕСЯТЫЙ ПЕРИОД Октябрь-декабрь 1944 года: от визита Черчилля в Москву до Ялтинской конференции; политические соглашения военного времени и координация стратегических программ

ОДИННАДЦАТЫЙ ПЕРИОД Начало 1945 года: конференции на Мальте и в Ялте; военные соглашения и дипломатические компромиссы

ДВЕНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД После Ялты: трения внутри коалиции из-за расширения Советским Союзом сферы своего влияния

ТРИНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД Весна 1945 года: победа близка, но недоверие между Западом и Советским Союзом мешает общему делу

ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД Май 1945 года: битва выиграна; разногласия между тремя волями; омраченная победа