Александр Звягинцев

Стабильное неравновесие

Москва. Аэродром «Жуковский»

10 июня 1988 года

Военно-транспортный самолет пробил плотную облачность и тяжело опустился на бетонку. Как только он замер на стоянке, к нему подъехали черная «Волга» и две машины «Скорой помощи». Люди в белых халатах вынесли из транспортного люка самолета двое носилок. На одних лежал целиком запеленутый в бинты лейтенант Шальнов. На других – с перебинтованными руками и ногами, с лицом, покрытым коростой, капитан Савелов.

Грузный генерал-лейтенант вышел из черной «Волги» и подошел к Савелову. Увидев его, капитан пристально посмотрел на генерала и прошептал:

– Донесение майора Сарматова здесь, у меня под подушкой!

Вскрыв конверт, генерал, отойдя в сторону, тут же стал его читать. В это время к Савелову подошла Рита, ведя за руку мальчугана лет трех-четырех. Увидев лицо мужа, она побледнела, но сделала над собой усилие, взяла себя в руки и, подойдя вплотную к носилкам, склонилась над ним.

Савелов высвободил из-под простыни перебинтованную руку и погладил жену по щеке.

– Ничего, родная, все будет хорошо, вот увидишь, – произнес он.

– Врачи сказали, что ты обязательно поправишься, – сказала Рита, и глаза ее наполнились слезами.

– Конечно, поправлюсь, какой разговор.

– Вадим, я хотела спросить. Ты ведь был там… с Игорем… Он… он погиб, да?

– Не знаю! – с трудом сдерживая подступивший к горлу комок, ответил Савелов.

– Папа, ты был на войне? – мальчонке наконец удалось вмешаться в странный разговор взрослых.

Савелов провел забинтованной рукой по его русым кудряшкам и ответил:

– Я был в командировке, Тошка, и там немного приболел, так уж получилось!..

– А я, когда вырасту, пойду на настоящую войну, вот! – важно заявил мальчик.

Не замечая текущих по обугленным щекам слез, Савелов посмотрел в распахнутые глаза Риты и с трудом выдавил:

– Я не знаю, что стало с моим командиром… Он, можно сказать, подарил жизнь мне и тому лейтенанту… Перед уходом я сказал ему все… о нас… Понимаешь – все!..

– Господи, Вадим, что у вас там произошло?

– Нас вычеркнули из живых!.. Предали, исходя из сложившейся «политической ситуации»!

– Вадим, я ничего не понимаю!..

– Зато он все понимает! – глазами показал Савелов на закончившего чтение генерала.

Серые глаза генерала приобрели стальной оттенок, но он сдержался, лишь бросил с угрозой, направляясь к машине:

– Потом поговорим, капитан!..

Через мгновение автомобиль сорвался с места и, злобно взвизгнув шинами, помчался к КПП.

Когда «Волга» подъехала к воротам, к раскрытому окошку генеральской машины подошел высокий человек в сером костюме и тихо спросил:

– Сергей Иванович Толмачев?..

– Я Толмачев, в чем дело?

– Можно вас на минуту?..

Генерал вышел из машины, и человек в сером костюме, стрельнув глазами по сторонам, произнес:

– Товарищ генерал-лейтенант, Павел Иванович Толмачев приглашает вас в Завидово…

– Разве охотничий сезон не закончился? – удивленно вскинул седые брови генерал.

– Закончился, но у Павла Ивановича он по настроению…

– Когда ехать?..

– Послезавтра, к утренней зорьке. Я встречу вас в четыре по нулям у КПП. Желательно, чтобы вы приехали не на служебной машине.

– Передайте, что я буду!

Восточный Афганистан

12 июня 1988 года

Нарастающий шум вертолета, неожиданно ворвавшегося в первозданный мир афганской природы из-за опаленных знойным солнцем остроглавых вершин, вырвал Сарматова из цепких детских воспоминаний. Белогривый аргамак, который в неистовом намете только что так зримо пластался перед ним над зубчатой цепью скалистых гор, вдруг превратился в легкокрылого Пегаса и растворился в предзакатном мареве уходящего дня.

Долгожданная винтокрылая машина, ощетинившаяся пушками и ракетными установками, после крутого маневра зависла возле реки почти над самой землей. Ее лопасти подняли тучи водяных брызг, и сквозь них можно было уже разглядеть улыбающиеся славянские лица вертолетчиков в шлемофонах, высматривающих площадку для посадки. Но под брюхом вертолета виднелись одни лишь округлые камни и вода. Пилотам ничего не оставалось другого, как снова взмыть над «зеленкой», чтобы осмотреться сверху.

* * *

В первые секунды никто толком не успевает ничего понять – неизвестно откуда сверкнувшая в безоблачном небе яркая молния, изменив траекторию, впивается в фюзеляж раскачивающегося над «зеленкой» вертолета. От удара этой молнии вертолет вначале взмывает еще выше, но потом вдруг нелепо заваливается набок, и тугим громовым раскатом грохочет взрыв. Вращающиеся с бешеной скоростью лопасти улетают в «зеленку», а горящие обломки вертолета обрушиваются на камни, падая совсем близко от ошеломленных людей. Прямо над их головами вздымается зловещий гриб из огня и черного дыма.

* * *

– Вот тебе, бабуля, и Юрьев день! – вырвалось у Бурлака. – «Духи» «Стингером» саданули, суки!

– Да-а, – протянул Сарматов, бросая взгляд исподлобья на американского полковника. – Подарочек от профессионалов из твоего ведомства, сэр Джордж Метлоу или как тебя там!..

В ответ тот лишь развел руками.

– Командир, скорее в «зеленку»! – крикнул Алан. – «Сухари» с высоты подумают, что мы и есть те самые «духи». Сейчас они за вертушку нас по камням размазывать будут!

Едва группа успела добежать до ближайшего берега, как со стороны солнца, отстреливая по бокам горящие ракеты тепловой защиты, над поймой пронеслись истребители. Оценив ситуацию с вертолетом, пилоты сразу же заложили крутой вираж и на предельно низкой высоте пошли в атаку.

– Мордой вниз, славяне! – заорал Сарматов, опрокидывая в мокрую траву американца.

Бурлак с Аланом навалились на них обоих сверху.

Когда по пойме реки и по ее берегам вслед за «сухарями» пронесся чудовищной силы огненный смерч, оглушенные люди, еще не веря в свое спасение, осторожно подняли головы и осмотрели местность – вокруг лишь дымились сизым дымом оплавленные камни и полыхали свечками вывороченные взрывами деревья.

– Ну, я ужо поговорю с этими сталинскими соколами! – сплюнул Бурлак. – Здоровы трепаться на каждом углу, что им сверху видно, ху есть ху…

– Еще один крест на нашу душу повесили, командир, – печально кивнул Алан на распластанные на камнях, обугленные трупы двух пилотов.

– Нет доказательств, что они за нами прилетали, – задумчиво сказал тот. – Могли за фронтовой разведкой, могли еще по каким делам… Ясно одно, что они доложили на базу, что видят нас, а пилоты «сухарей» наверняка доложат, что мы оказались «духами»-оборотнями, а потому отправлены ими к Аллаху… Понять их можно, нас бы кто понял?..

– Даже если они прилетали за нами, то в этом районе искать нас больше не будут. Я правильно тебя понял, командир? – уточнил Бурлак.

– Правильно, – хмуро кивнул тот.

– Это конец, Сармат, – сказал американец. – Мы больше не можем надеяться на помощь наших правительств.

– Не знаю, как американцы, но русские всегда надеются лишь на самих себя, – отрезал Сарматов и повернулся к Бурлаку и Алану. – «Духи» саданули «Стингером» вон с того утеса, что впереди по курсу, над рекой. Сейчас они со всех ног бегут сюда за поживой, так что нам надо ноги в руки и глубже зарываться в «зеленку», мужики.

– Опомнитесь, парни! – подал голос американец и демонстративно уселся на камень. – Вы же знаете русскую пословицу: выше своей головы не прыгнешь… Реальность такова, что моджахедов вам надо ждать здесь, чтобы сдаться на их милость.

– Ха-ха! – отозвался Бурлак. – По небу ворона летела, а у Яшки Рыжего корова тройню принесла…

– Какую тройню? – удивленно спросил американец.

– Рыжую, – уточнил Алан.

– А-а, русская шутка! – не сразу догадался американец и повернулся к Сарматову. – Несмотря ни на что, со своей стороны я даю вам слово офицера, что сделаю все возможное для сохранения вашей жизни. В конце концов, вы выполняли приказ и только. Поверьте, слово полковника ЦРУ Соединенных Штатов для вождя моджахедов Хекматиара очень много значит…

– Отказалось от тебя твое ЦРУ, полковник, не понял еще? – сорвавшись на крик, бросил ему в лицо Сарматов. – И наша Контора на нас и тебя положила большой член. Встать! Шагом марш! – со злостью дернул он цепь наручников.

– А если не встану, то?..

– Пристрелю, – процедил Сарматов, прислушиваясь к конскому ржанью и топоту копыт, долетевшему со стороны зубчатой скалы.

Понимая, что он не задумываясь выполнит свою угрозу, американец пожал плечами и потащился вслед за ним в чащобу близкой «зеленки».

– Не робей, янки! – обгоняя американца, усмехнулся Алан. – Осетины и русские говорят: живы будем – не помрем.

– Крейзи вы все! – прохрипел тот. – Не русские офицеры вы, а взбесившиеся мазохисты, мать вашу!..

– О-о, вот это музыка! – заметил Бурлак. – А еще что-нибудь эдакое, с вывертом, слабо, а?.. Давай-давай, не стесняйся, отведи по русскому обычаю душу, авось полегчает…

Американец сердито отвернулся. Чащоба встретила их настороженной тишиной: ни пения птиц, ни надоедливого скрипа цикад, ни трубного оленьего рева. Перепуганное бомбежкой зверье попряталось в норы, разбежалось и разлетелось кто куда, подальше от людей. Скоро оранжевое закатное солнце опустится за размытые голубым маревом скалы, и на «зеленку» сразу навалится густой липкий мрак. Лишь горящие по изломанным берегам реки деревья да тлеющие на камнях остатки вертолета напоминали о недавно разыгравшейся здесь трагедии.

Подмосковье. Завидово

12 июня 1988 года

Над болотным утренним туманом гремели ружейные залпы. Стайки уток метались от берега к берегу в тщетной надежде укрыться от грохота выстрелов и вездесущей дроби, но увы… Теряя перья, они одна за одной шлепались в воду, а оставшиеся шарахались в сторону пойменного луга, чтобы и там напороться на смертоносный огонь.

Человек в сером костюме довел генерала Толмачева почти до болотины. Кивнув на кусты, он отступил на шаг и будто растворился в клубах тумана. Генерал раздвинул кусты и отшатнулся – огромный, чепрачного окраса бладхаунд, злобно раздувая висящие полотенцами брылы, напружинил задние ноги для прыжка…

Его хозяин, напряженно всматривавшийся в стайку резиновых подсадных уток у торчащей из воды осоки, бросил на генерала косой взгляд и негромко, но властно скомандовал:

– Абрек, стоять! Брата Сергея не узнал, что ли?!

Пес сразу потерял к генералу интерес и лег к ногам хозяина. Зато из недалекого шалашика пулей выскочил темно-шоколадный сеттер и, не церемонясь, кинулся лизать гостя прямо в нос. Отскочив в сторону, он посмотрел на него озорными глазами, не забывая мести роскошным хвостом по земле, стал повизгивать от своего собачьего счастья.

Его хозяин тем временем поднял коллекционную двустволку и навскидку выстрелил в выпорхнувшую из осоки утиную стаю. Два солидных селезня, растерзанные картечью, плюхнулись в осоку, а сеттер и бладхаунд с радостным лаем бросились за ними в воду.

Лишь приняв из пасти возвратившихся собак окровавленную добычу, хозяин наконец повернулся к гостю. Это был крупный, далеко не молодой уже мужчина с мощной шеей и властным угрюмым лицом. Прищурив серые, стального оттенка глаза, спрятанные за стеклами массивных очков, он некоторое время пытливо всматривался в лицо генерала, потом протянул широкую, как лопата, ладонь.

– Рад видеть тебя, брат! – сказал он и кивнул на собак: – Моя семья вся тут. Твои-то как?..

– Слава богу, живы-здоровы!.. Вот мать наша совсем глухая стала – навестил бы!..

– Заеду!.. Это сколько же ей теперь?..

– Восемьдесят семь, брат!..

* * *

Павел Иванович разлил по фужерам коньяк.

– За встречу, ваше превосходительство! – с иронией произнес он.

– Превосходительство! – откликнулся генерал. – А мне вчера, брат, наотмашь по сусалам врезали!

– Хм-м!.. От кого сподобился?

– От капитана! Он с одним лейтенантом из Афганистана через памирские ледники полуживым вышел. Донесение при нем такое было, что кровь в жилах стынет! – ответил генерал и протянул смятые листы бумаги.

Прочитав их, Павел Иванович чему-то усмехнулся и спросил:

– Майор Сарматов – знакомое имя. Не могу припомнить, откуда оно у меня на слуху…

– Мы его к Звезде Героя представляли, но, как говорит мой адъютант, мимо денег.

– Нас надо понять – его дела не для засветки. Сарматов… Сарматов… А, припоминаю… Это он, кажись, в соседнем с Никарагуа государстве фейерверк устроил?..

– Возможно… Но это далеко не весь его послужной список.

– Вот видишь!.. Тем более никакой огласки быть не должно…

– Павел, мне-то ты хоть можешь сказать, по какой надобности мою лучшую группу под откос пустили? – прервал брата генерал.

– Обстоятельства так сложились, – ответил тот, наблюдая за крикливым утиным семейством, хлопочущим в камышах.

– Как так? – продолжал упорствовать генерал.

– Очень просто… – задумчиво произнес Толмачев-старший. – Политбюро приняло-таки решение об уходе из Афганистана… Встал резонный вопрос: как уходить?.. Можно нанести массированный удар авиацией с аэродромов Союза и, пока афганцы будут очухиваться, уйти. Или, учитывая, что Восток – дело тонкое, уговорить их полевых командиров не стрелять нам в спину – за щедрый бакшиш, разумеется. Если принять первый вариант, то мы получим одни головешки от их городов и кишлаков и визг мировой общественности. Второй вариант тише, надежней и, сам понимаешь, намного дешевле. Но как узнать, кто из их полевых командиров чем дышит?..

– Так вот зачем понадобился американский полковник! – покачал головой генерал. – А я-то голову сломал!..

– Понял наконец? На нем агентура в отрядах «духов»…

– А чтобы ЦРУ не возникало, его надо было захомутать на афганской территории, так?..

– Прорабатывалось несколько сценариев, – пожал плечами Павел Иванович. – Но предпочтение после долгих сомнений все-таки отдали этому… ЦРУ планировало создать проамериканское правительство из самых непримиримых полевых командиров, но, судя по твоему донесению, вопрос с повестки дня теперь снят… Это косвенно подтверждается уступчивостью афганской делегации в Женеве. Матерый цэрэушник из колоды выпал, тоже плюс. Но в целом ты прав – мимо денег!

– Понятно… Меня сейчас другое интересует: куда запропастился наш любовник войны – этот героический майор вместе с американцем? Ни слуху ни духу от него. Одна надежда, что Сарматов – калач тертый… Если только не погиб он, то обязательно выберется, – вздохнул Сергей Иванович и, тряся донесением, вдруг меняя тон, жестко спросил: – Брат, ответь мне на вопрос: почему вертолет на точке рандеву истребителями не прикрыли?

– Все было согласовано с Генштабом, с командованием контингента, – начал объяснять Павел Иванович. – И вдруг накануне звонок из Кремля: «Вы что, мудаки, в Женеве переговоры, а вы на пакистанской границе костер разжигаете!» Вот и весь разговор!..

– А спрос с тебя, брат, ты крайний! – жестко, с нажимом сказал Сергей Иванович. – Задание провалено, группа, считай, погибла, едва не спровоцирован конфликт с Пакистаном, шум на весь мир, перед Наджибуллой пришлось шапку ломать… Да и у американцев лишний аргумент не в нашу пользу.

– Если бы не этот звонок! – воскликнул Павел Иванович, и в голосе его послышалось сожаление.

– Звонки из Кремля к делу не пришиваются, – угрюмо заметил Сергей Иванович, глядя словно сквозь брата.

Тот криво усмехнулся и промолчал.

– Скорее всего, через тебя ко мне подбираются, – вдруг выдал Павел Иванович. – Ведь я Хозяину идею этого задания подкинул…

– О Толмачевых они зубы сломают, сволочи! – выдохнул брат-генерал. – Надеюсь, что ты без драки уйдешь?

– Уйду! – кивнул Павел Иванович. – Уйду по-английски, не прощаясь, но немного позже… Скоро все уйдем…

– Ты?.. В своем уме?.. Кто с небес на грешную землю по своей охоте падал?

– Ваше превосходительство еще не понял, что к чему? – пытливо поглядел в лицо брата Павел Иванович.

– Ты о съездовской говорильне, что ли?

– Там за ширмой подготовки нового Союзного договора фактически произошел сговор. Тот договор, на котором настаивают националы, – это конец Союзу, социализму. А у Хозяина нет политической воли укоротить их самостийные аппетиты.

– Ты так спокойно говоришь об этом!

– Спокойно – не спокойно, уже не имеет значения.

– Господи, как же это может быть, брат?! – осевшим голосом выдавил Сергей Иванович.

– Как? – усмехнулся Павел Иванович. – Изволь! Сначала Хозяин и компания подпишут с Америкой где-нибудь на Мальте договор о нашей полной капитуляции…

– Скажешь тоже, капитуляции! – возмущенно фыркнул генерал.

– Неважно, как эта бумажка называться будет… А потом все посыплется… И начнется, брат, то, ради чего огород городили, – третий в истории России передел собственности.

– Подожди… Первый передел в семнадцатом…

– Первый, я считаю, был при Иване Грозном! – перебил брата Павел Иванович. – Грозный-царь отнял у бояр наследные вотчины и поделил их между служилым людом и опричниками. Третий, брат, третий!.. А теперь «опричники» сами заберут собственность общегосударственную в полное частное владение.

– Какие еще «опричники»? – удивленно хмыкнул генерал.

– Современные, брат, «опричники» – секретари райкомов, горкомов, обкомов, директора заводов и фабрик, извечно воровское племя – торгаши. Много чего перепадет криминалу, но самые жирные куски: нефть, газ, металл, сырьевые ресурсы – тем, кто рангом повыше, и иностранному капиталу, а также тем, кто попроворнее.

– Бред какой-то! – гневно воскликнул Сергей Иванович.

– Уверяю тебя, что даже телевидение, так успешно манипулирующее сейчас поведением людей, будет прибрано к рукам крупным капиталом, так как без него после отмены цензуры власть не удержать.

– Глупости, идиотизм!.. Еще раз говорю: бред все это, Павел! – продолжал возмущаться генерал.

– Если бы! – выдохнул Павел Иванович. – В окружении Хозяина только и разговоров о рыночной экономике, все остальные пути, мол, испробованы… Рынок – это буржуазное государство, а ты видел буржуазное государство без буржуазии?

– Народ не допустит! – пробурчал генерал.

– Говоришь – народ не допустит? Народ – это пороховая бочка, с помощью которой рвущиеся к власти всегда взрывали бастионы, – осушив фужер с коньяком, Толмачев-старший посмотрел на лежавших у его ног собак, похлопал по холке бладхаунда и спокойно продолжил: – В феврале на Маяковке митинг был в защиту там чего-то… Переоделся я попроще – думаю, послушаю, о чем там народ говорит, чего хочет…

– Ну и как, узнал?

Павел Иванович кивнул:

– Скажем так, я не узнал ничего такого, что могло меня хоть сколько-нибудь утешить. Народ, понимаешь ли, не знает, чего он хочет, но зато он твердо знает, чего не хочет.

– И чего же?..

– Нас. Мы, «опричники», отвратили народ от социализма, и он никогда не простит нашего глобального вранья… На митинге разожгли костер. Люди бросали в огонь партийные билеты. Рабочие, интеллигенты, офицеры… Да, да, при форме и погонах!.. Не забуду их лиц, такие бывают, когда хоронят близких, любимых, потому что те умерли и не хоронить их нельзя…

– Ну и картина – хоть в петлю! – вздохнул генерал.

– А ведь дальше будет еще хуже, – продолжил Павел Иванович. – В действие скоро вступит закон песочных часов: бывшие командиры производств и приспособленцы, оборотни и бандиты, люди с хваткой станут настолько богаче, насколько все остальные бедней. Что смотришь на меня, как на врага, брат? За великий грех семнадцатого года расплата приходит. Расплата! За все в этом мире надо платить! С развалом страны развалится единое хозяйственное пространство: встанут заводы и фабрики, развалится финансовая система, начнется деградация науки, образования, медицины, культуры и самой духовной сущности человека, потому что тем, кто дорвется до корыта, будет не до них… Место духовной национальной культуры займет космополитичная буржуазная кичкультура, которая будет одебиливать новое поколение. В центре и на окраинах, где давно правят партийные баи и теневики, начнутся кровавые схватки за деньги и власть, махровым цветом распустится уголовщина, а на улицы городов выплеснутся миллионные толпы ограбленных, униженных и оскорбленных.

Я уж не говорю о том, что в Россию хлынут из бывших союзных республик миллионы русских и нерусских, спасаясь от национализма «братьев навек». Великая смута грядет, брат!.. Великая!

– Конечно, с твоей высоты виднее, брат, но не вешай мне лапшу на уши! – гневно прервал его генерал. – У России, слава богу, есть еще армия. Есть КГБ. И мы еще своего слова не сказали!

Павел Иванович положил руку на плечо брата и тихо произнес:

– После капитуляции первый удар куда наносят? Правильно, по органам безопасности побежденной страны, вспомни судьбу гестапо.

– Ну и сравнения у тебя!..

– Я смотрю правде в глаза. КГБ – боевой отряд партии, бельмо на глазу «опричников». Они раздавят вас только за это!

– А ну как мы ударим первыми? – взъярился генерал.

– Глупость! – воскликнул Павел Иванович. – Власть возьмете… Предположим, пушками и танками на время остановите распад, но чем накормить голодных, где средства на модернизацию промышленности, куда деть теневую экономику, а ведь ее доля в общем котле тридцать процентов?.. Да тут никакая пропаганда не поможет. Не-ет, брат, против истории не попрешь!

– Смириться?..

Павел Иванович прижал к себе голову бладхаунда, потрепал его по загривку и чему-то невесело усмехнулся:

– Зачем же так. Пусть «опричники» в одночасье станут богаты, как арабские шейхи, а все остальные бедны, как церковные крысы! – через некоторое время продолжил он. – Бедные скоро поймут, что их опять обвели вокруг пальца и ограбили. По русскому обычаю они вцепятся в глотки богатых, а затем неизбежно в глотки друг друга, и полыхнет, полыхнет «красный петух» по всей Руси-матушке!

– Ты хочешь сказать, что начнется гражданская война? Ты думаешь, что дойдет до этого? До кровопролития?! – негодующе прорычал генерал. – Но это же ужасно! Это преступно!

– Пусть! – усмехнулся Павел Иванович и оттолкнул от себя бладхаунда. – Кровь смоет всю скверну семидесятилетнего коммунистического режима, и перед лицом более смердящей скверны люди оправдают его, как оправдали деяния Петра Великого… И тогда придем МЫ!..

– Кто это «мы»?.. – заметил Сергей Иванович.

Но старший брат, будто бы не слыша вопроса, продолжал:

– Вместо идей равенства в нищете мы принесем идею национального возрождения через традиционную русскую соборность. При этом будут существовать все формы собственности и культивироваться национальный уклад жизни. Цель – вывести страну на ее исторический путь развития, прерванный в семнадцатом году. Как реки после половодья возвращаются в берега, так и народы, умывшись кровью, спалив в огне бунтов и войн скверну, возвращаются в свое естество… Услышав нас и увидев нашу правду, вдосталь навоевавшиеся народные массы вернутся к станкам, полезут в шахты, возьмутся за плуг.

– Если бы я не знал тебя как человека, обладающего острым аналитическим и совершенно ясным умом, то решил бы, что ты сошел с ума! – воскликнул генерал. – Гражданская война в ядерной стране! Это ж надо такое придумать!

– Да-да, твое мнение разделяют многие, – покивал Павел Иванович. – На это и расчет! Запад и Америка, увидев непомерный аппетит «опричников» и поняв, что им народ не удержать, убоявшись «красного петуха» в нашей ядерной державе, хотят они того или нет, во имя собственной безопасности будут негласно способствовать нашему приходу. Им нужна будет твердая рука под вывеской демократии. По большому счету, они уже смотрят на Хозяина и на того, кто наступает ему на пятки, как на фигуры отыгранные… А для нас главное – ничему не удивляться, не мешать, не торопить события и готовиться…

– Что… что значит готовиться?! – уныло вздохнул генерал и опрокинул в рот сразу полфужера коньяка.

– Ну, например, вывести из-под удара и сохранить твоих и других преданных людей, – объяснил Павел Иванович, прикладываясь по примеру брата к фужеру с коньяком.

Генерал вопросительно посмотрел на него.

– Задача решаема! – усмехнулся Павел Иванович. – У нас за рубежом по всем континентам на сотни миллиардов долларов собственности: недвижимость, прямые и подставные фирмы, фирмы «друзей», депозиты в банках еще с царских времен, акции предприятий и компаний, газеты, корабли, плантации кофе. Никто толком в государстве не занимался полной инвентаризацией этой собственности и не знает даже, где она находится… Есть всего один реестр, и тот неполный. А что самое главное – этот реестр в моих руках. Я полагаю, что твои люди по нашей наводке могли бы взять, что им прикажут, под контроль. Наши люди позаботятся о юридической стороне вопроса… Что скажешь на это, брат?

– Увести собственность из-под носа «опричников»! – оживился генерал. – Над этим стоит подумать…

– Вот и подумай! – пряча усмешку, кивнул Павел Иванович. – Вместо пули в подворотне верные нам люди получат дело.

– Во всяком случае, они сохранят верность, – задумчиво, словно уговаривая самого себя, заметил генерал и, насторожившись, достал из-под мышки «стечкина».

Из болотной тины донесся собачий лай, плеск воды и фырканье. Вздыбилась на мощном загривке шерсть бладхаунда, и, приняв позу, он перекрыл все звуки жутким рыком.

– Стоять, Абрек! – властно скомандовал Павел Иванович и, взяв на изготовку ружье, подошел к краю болотины.

Лай и фырканье раздавались уже где-то совсем рядом, и скоро из-за поросшего осокой островка показался плывущий чуть впереди преследующей его стаи собак красавец-лось. Выскочив на берег и не обращая внимания на злобно щелкающих зубами собак, он принялся шумно отряхиваться.

Павел Иванович поднял ружье и прицелился, но в это мгновение, как по чьей-то команде, собачья стая вцепилась в лося.

Лесной гигант будто бы ждал этого – две-три собаки с визгом взлетели кувырком в воздух, напоротые на его развесистые рога, несколько отлетели в стороны, отброшенные мощными копытами. Получив отпор, собачья стая, скуля, отбежала на безопасное расстояние, а лось неспешной трусцой направился в чащу. Павел Иванович опустил ружье и, взглянув на подошедшего со «стечкиным» в руках брата, заметил:

– Смотрю, с моим подарком не расстаешься!..

– С ним я хозяин, по крайней мере, над своей жизнью, – ответил тот.

– У тебя есть надежные люди из нелегалов? – бросив взгляд в сторону леса, спросил Павел Иванович.

– Ну-у!.. Допустим…

– Для начала нужно купить, предположим, в Австрии или Германии замок, на худой конец – виллу и оборудовать их современными средствами связи. Купить можно, ну, скажем, на отпрыска какого-нибудь фон дер Фрица, вернувшегося в фатерланд из Южной Африки…

Оглядевшись, Павел Иванович протянул брату пластиковую карточку.

– Банк в Цюрихе. Подробности потом. Нас тоже не пальцем делали, брат! – добавил он в ответ на его удивленный взгляд.

– Ты все просчитал, Павел? – с тревогой спросил генерал.

– Все! – кивнул тот, глядя немигающими стальными глазами. – Помни только, что в моих расчетах ставка на тебя и твоих людей весьма крупная…

– Ты мне так и не ответил: кто это «мы»? – напомнил генерал.

– Мы, те, для которых Россия – не гостиница для временного проживания, а родной дом на все времена! – ответил старший и добавил: – Решай сам, брат!..

– А если раскрутится история с группой Сарматова со всеми вытекающими из этого последствиями?..

– Я пока у Хозяина в силе! – как-то горько скривил рот Павел Иванович. – Но подстраховаться все-таки надо… Шумит, говоришь, отмороженный капитан, как его?..

– Савелов! – подсказал генерал. – Он, понимаешь, зять Николая Степановича…

– Из «Атоммаша»? – удивленно поднял брови старший. – Интересно!.. Николай Степанович человек нам не чужой… Ты вот что, потолкуй у себя там с народом, и не тяните. Короче, доставь мне представление на этого капитана к Звезде Героя, что ли. В конце концов, твой Сарматов пишет, что правительство непримиримых ликвидировано… Так что доклад его можно трактовать и как успех операции.

– Круто! – выдохнул генерал. – Савелову заткнем рот Звездой, а если Сарматов притащит американца, расскажем ему сказку про звонок из Кремля?

– Если он упрется, то рассказывать сказки ему следователь будет, – нахмурил брови Павел Иванович. – Ведь ему можно сказать, что задание провалено, группа практически погибла, а одного офицера он сам зарезал, о чем и пишет в донесении. Работал он, дескать, грубо, едва не спровоцировал военный конфликт с Пакистаном и не сорвал Женевские переговоры… Сам видишь, брат, какой букет! Но… – Павел Иванович сделал паузу, поднял указательный палец вверх и продолжил: – Лучше бы, конечно, чтобы он не дошел до следователя!.. В крайнем случае, думаю, что договориться мы с ним сможем. Дадим и ему Звезду Героя, он, по-моему, давно ее ждет, – глядя в глаза брату, тихо произнес наконец Павел Иванович.

– Ждать-то он ее не ждет, а вот заслужил давно… – ответил генерал, и в голосе прозвучали горделивые нотки.

Восточный Афганистан

25 июня 1988 года

Поблек над кронами деревьев серп месяца, и на влажную от росы траву легли рассветные сумерки. Остроконечные заснеженные вершины гор зарделись ярким розовым пламенем. А группа все шла и шла.

Впереди «зеленка» заметно поредела и перешла в предгорье, покрытое чахлыми кустами. Сарматов беспокойно оглянулся и стал к чему-то принюхиваться.

– Что, командир? – тревожно спросил Алан.

– Запах какой-то чудной! – ответил тот и показал рукой направление, откуда, как ему казалось, доносился этот самый запах.

– Ничего не чую! – пожал плечами Бурлак. – Показалось, видать, тебе, командир…

– Возможно!.. Но на всякий случай погуляйте по местности и разведайте, что к чему! – приказал Сарматов.

Бурлак с Аланом мгновенно скрылись за деревьями, а Сарматов тем временем, отстегнув от запястья американца браслет, сказал:

– Покемарь пока, полковник, а я тебя от змеюк посторожу!

Янки мгновенно повалился в траву и моментально заснул.

Бесшумно передвигаясь от куста к кусту, Бурлак с Аланом вышли к краю «зеленки». Перед ними распластался сбегающий склон, который в утренних сумерках издали был похож на огромное алое полотнище.

– Ну и нос у командира! – восхищенно произнес Бурлак. – За километр «дурь» чует!..

– Слушай, это плантации Абдулло! – утвердительно сказал Алан. – Здесь можно нарваться на «духов»! Так и есть! – воскликнул он, поднося к глазам бинокль.

В окулярах просматривались сплошное полотнище цветущего мака и укрытый под деревом навес. Рядом с ним были привязаны два ослика, и неподалеку, сидя на земле, спал вооруженный автоматом человек в круглой афганской шапочке-пакуле.

– Посмотрим, что этот хмырь стережет? – предложил Бурлак, взглянув в бинокль. – Может, лепешкой разживемся… Меня от мяса уже с души воротит.

– Постой! Сперва у командира надо добро получить! – осадил его Алан.

Выслушав Алана и Бурлака, Сарматов растолкал спящего американца.

– Топаем дальше, полковник! – сказал он, защелкивая на его запястье браслет наручников.

Вскоре перед глазами идущих открылся прекрасный вид на плантацию цветущего опийного мака.

– Бурлак, побудь с американцем, а мы с потомком хазаров погуляем пока! – приказал Сарматов и, сняв со своей руки браслет наручников, защелкнул его на руке Бурлака. – Будет дергаться – залепи ему рот и выруби, но слегка, не переусердствуй смотри!

– Может, не стоит, командир, туда соваться? Еще, не ровен час, обнаружим себя! – заметил Алан.

– Стоит! – ответил Сарматов. – Взять бы нам живым «духа» и узнать у него, где наших искать, а то идем неведомо куда!..

Выглянув из кустов, Сарматов сделал Алану знак, и тот, зажав в зубах нож, ящерицей пополз к дремлющему у навеса «духу». При его приближении тощие облезлые ослики шарахнулись в сторону, «дух» прикрикнул на них и снова погрузился в сон. Оказавшись за его спиной, Алан зажал ему рот и, сильно ударив ребром ладони по затылку, свалил на землю.

Заглянув за плетеное ограждение навеса, Алан помахал притаившемуся в кустах Сарматову.

– Командир, здесь славяне! – прошептал Алан, когда командир подошел. – Наши пленные, слушай!

Под навесом спали, скорчившись в немыслимых позах, три похожих на скелеты человека в лохмотьях, сохранявших еще признаки бывшего солдатского обмундирования. Сарматов приподнял руку одного из них и прочел на тыльной стороне ладони татуировку: «Вася. Псков».

– Эй, Вася, проснись! – стал хлопать его по щекам Алан, но в ответ услышал лишь тягучий, со всхлипываниями храп и увидел, как судороги забегали по мертвенно-бледному отечному лицу спящего человека.

– Отстань от него. Что, не видишь, что ли, они «дури» нажрались! – остановил Алана Сарматов. – Их уже не спасешь, при наркоте Абдулло рабами стали. Этих пропавших своих сыновей Родина-мать уже не дождется, а жаль – пацаны совсем!..

– Опиум-сырец! – показал Алан на кусок липкого вещества грязно-коричневого цвета, прикрытый кусочком промасленной газеты с арабским шрифтом.

На голове одного из спящих парней была круглая афганская шапочка, а на плече красовалась татуировка со скрещенными парашютами – фирменная эмблема ВДВ. Сарматов приподнял его заросшую, давно не мытую голову, тот пришел в себя и, дико вращая красными белками глаз, выкрикнул:

– Аллах акбар!.. За Родину!.. За Сталина! Ура-а!

Алан занес кулак, чтобы прекратить его выкрики, но парень тут же замертво повалился на грязную циновку и погрузился в глубокий сон.

– Оставь их! – повторил Сарматов. – Попробуем «душка» поспрошать…

Очень скоро пришедший в себя «дух» затравленно смотрел на невесть откуда взявшихся людей, склонившихся над ним.

– Где Абдулло? – спросил его на фарси Алан.

– Скоро будет здесь! – ответил тот, не сводя взгляда со смотрящего на него дула «стечкина». – Хозяин ищет гяуров… парашютистов шурави, за которых назначен большой бакшиш.

– Кто те люди? – Алан кивнул под навес.

– Гяуры!.. Рабы Абдулло… Они совсем больные от терьяка… совсем плохие рабы! Один из них офицер… Он принял веру пророка Мухаммеда, да будет благословенно имя его, но вместе с Абдулло пьет самогон и не соблюдает законы шариата…

– Где шурави? – перебил его Алан.

– Пять дней на коне рысью ехать, – ответил тот и мотнул головой на запад, подумав, добавил: – В горах говорят, танки шурави скоро придут в кишлак Таганлы – два дня на коне скакать…

У навеса Сарматов заметил большую бутыль с мутной жидкостью, понюхав, он поднес ее ко рту духа.

– Пей, «душок», чтобы мозги отшибло! – приговаривал майор. – Шило не ахти, но извини!..

«Дух» попытался вскочить, но Алан придавил его к земле и насильно влил в горло самогон.

– Хватит! – остановил Алана Сарматов. – А то он к этому делу непривычный, еще, глядишь, дуба даст!

Между тем человек в пакуле вышел из-под навеса на полусогнутых ногах и, практически не просыпаясь, стал мочиться на одну из его опор.

Сарматов повалил и его на землю и вылил в горло остатки самогона. Тот жадно проглотил обжигающую жидкость и, выкрикнув что-то нечленораздельное, отключился.

– Думаешь, у них память отшибет? – с сомнением спросил Алан.

– Если есть шанс грех лишний на душу не брать, то лучше его не брать, потомок хазаров! – сказал Сарматов. – Все, глядишь, в мире ином зачтется… А что до инструкций, их на все случаи не придумаешь!

Алан молча кивнул.

Сарматов осмотрел в бинокль предгорья и озабоченно произнес:

– По «зеленке» придется плутать – Абдулло на предгорьях нас выследит, как пить дать!

Вновь качалось яркое полуденное солнце, переливались среди древесных стволов снопы его лучей, подчеркнутые туманными испарениями «зеленки». Хрипели и с шумом выдыхали горячий и влажный воздух усталые люди, бредущие по еле заметным в густой траве звериным тропинкам.

– Командир, как ты думаешь, мы далеко от реки ушли? – спросил Алан.

– Нет, она где-то близко, – ответил Сарматов, показывая рукой вправо. – Там!

– Откуда знаешь? – недоверчиво хмыкнул Бурлак.

– Все дороги ведут в Рим, а все звериные тропы к водопою, – ответил тот.

– Сармат, может, сделаем привал? – спросил американец.

– Топать! – рявкнул Сарматов. – Если остановимся, отключимся сразу!.. Тогда-то Абдулло нас точно тепленькими возьмет! – немного смягчившись, добавил он.

* * *

И вот вновь уползает за заснеженный хребет красное закатное солнце, и сразу же «зеленка» погружается в вечерний полумрак. Где-то совсем близко заходятся в замогильном вое шакалы, и снова мелькают среди древесных стволов их свечи-глаза.

– Явились! – прокомментировал шакалий ночной концерт Бурлак. – Я, блин, без вас скучать уже стал.

– Слава богу, теперь уснуть на ходу не дадут! – поддакнул ему Алан и кинул в промелькнувшую мимо шакалью тень подобранный с земли камень. Раздался визг, и шакалья стая скрылась в сумраке зарослей. Но через некоторое время вблизи снова послышался шакалий вой. Внезапно он резко оборвался.

– К бою! – срывая с плеча автомат, тихо скомандовал Сарматов.

Заклеив рот американца пластырем, он уложил его под разлапистый куст и замкнул второй браслет его наручников на стволе возле земли.

– Не обессудь, полковник, обстоятельства вынуждают! – прошептал он ему на ухо. – Поспи пока, пользуясь моментом!

Присоединившись к Бурлаку и Алану, которые заняли позицию за стволом мшистого, лежащего на земле дерева, Сарматов стал напряженно всматриваться в ночную мглу.

– Караван с оружием из Пешавара к Хекматиару! – уверенно сказал он.

– Ты что, ясновидящий, командир? – шепотом спросил Бурлак.

– А ты в этом сомневаешься? – ответил тот и щелкнул затвором автомата.

Вскоре на фоне фиолетового сумеречного неба появились несколько всадников, а вслед за ними выплыла цепочка привязанных друг к другу верблюдов, нагруженных длинными ящиками и патронными цинками. Сарматов поднес к глазам бинокль. Теперь он ясно разглядел надписи на английском языке, украшающие бока ящиков.

– «Стингеры»! – прошептал Сарматов Бурлаку. – Эх, силенок мало, а то бы…

* * *

Вслед за цепочкой верблюдов на фоне неба появились повозки, напоминающие цыганские кибитки, за ними пешком и на осликах следовали вооруженные бородатые люди в чалмах и пакулях-шапочках. Время от времени они останавливались и напряженно всматривались в темноту, стараясь поймать каждый шорох.

– Тут не попрешь! – с сожалением прошептал Бурлак.

Из задней повозки выскочили две фигурки в паранджах и побежали в сторону, о чем-то весело щебеча и заливаясь смехом. Не добежав до засевших в кустах каких-нибудь трех-четырех метров, девушки спустили шаровары и присели на корточки, не прекращая при этом болтать ни на минуту.

Когда, сделав свои дела, они убежали догонять повозки, Сарматов вытер с лица холодный пот. Однако расслабиться ему не удалось – из глубины «зеленки» внезапно донеслись топот конских копыт, гиканье и крики. Погонщики верблюдов и боевики, сопровождающие караван, услышав звуки погони, быстро заняли позицию для боя, а верблюдов положили на землю за кустами. Всадники выскочили из зарослей плотной гурьбой и с гиканьем понеслись к каравану. Когда над их головами пронеслось несколько трассирующих очередей, выпущенных со стороны каравана, они осадили коней и сбились в плотную крутящуюся массу, которая отрезала пристегнутого американца от Сарматова, Бурлака и Алана.

– На отходняк потянуло! – пробормотал Бурлак и положил перед собой несколько гранат. – Такого случая наш приятель не упустит!

Толкнув его в плечо, Сарматов приложил палец к губам.

– Эй, шакал Абдулло! – раздался крик со стороны каравана. – Если ты попытаешься завладеть этим добром, то будешь иметь дело с пакистанской разведкой, а мы слов на ветер не бросаем, понял, сын вонючего козла?! Это я тебе говорю, Али-хан! Ты узнал меня, Абдулло?

– Узнал, большой пакистанский начальник! – ответил знакомый уже Сарматову голос, несущийся из крутящейся, сбившейся массы всадников. – Мне не нужен ваш караван!

– А что тебе нужно? – раздался голос невидимого пакистанского офицера.

– Прими мое почтение, Али-хан!.. Абдулло идет по следу шурави, выкравших у вас американского полковника! – ответил Абдулло, выехав чуть вперед на своем прекрасном ахалтекинце.

В ответ ему раздался раскатистый хохот Али-хана.

– Янки сгорел там, где его выкрали. Месяц назад его кости положили в металлический ящик, накрыли их полосатым флагом и отправили в Америку. Али-хан сам сопровождал гроб до самолета. Бакшиш затмил твои глаза, Абдулло!

– Клянусь Аллахом, Али-хан, Абдулло идет по его следу! Можешь считать меня кем угодно, но американский полковник жив!

– Ты сумасшедший, Абдулло! Если ты сейчас не повернешь назад, я открою огонь! – раздалось из темноты, и трассирующие очереди вновь веером пронеслись над головами всадников.

В ответ лишь испуганно заржали лошади, раздались гортанные крики наездников, в которые отчетливо вплетался русский трехэтажный мат. Всадники сорвались с места и унеслись обратно в темноту зарослей.

Когда караван скрылся из вида и перестал доноситься скрип колес кибиток, Бурлак шепнул непослушными губами:

– Отходняк пока отменяется, командир, а?

– Похоже на то! – ответил тот и направился в сторону куста, под которым оставил американца.

Полковник, увидев его, пытался привстать. Он выглядел довольно растерянным и, как показалось Сарматову, хотел что-то сказать, но тот опередил его и, отстегивая от корневища браслет, спросил:

– Ты понимаешь фарси?

– Конечно!

– Ты понял все, о чем они говорили?

– Понял!..

– И то, что твои кости отправили в Америку, ты тоже слышал?

– Ну, слышал!.. Представляю, сколько горя пережили мои жена и дети!

– Значит, твоя контора, как я предполагал, тебя списала?

– Это нормально! – пожал плечами американец. – Такая у нас сучья работа!

– Сучья!.. Ты оказался между нами и Абдулло… Ты бы мог…

– Я прекрасно понимаю, что бы я мог!

– Почему же ты не использовал такой шанс?

– Боюсь, что я не могу пока ответить на этот вопрос. Может, когда-нибудь позже…

– Я не понимаю тебя, полковник!

– Признаться, я и сам не понимаю, почему не захотел, чтобы Абдулло получил свой бакшиш! – усмехнулся американец.

– Может, у тебя крыша поехала? – озадаченно спросил Сарматов, заглядывая в его лицо, освещенное ярким лунным светом.

– Не думаю!.. Я, как видишь, освободился от пластыря и мог кричать, но что-то меня остановило… Честно говоря, мне не особенно хочется сейчас разбираться в этом.

– С тобой не соскучишься, полковник! – качнул головой Сарматов.

Восточный Афганистан

26 июня 1988 года

Луч солнечного света подобрался к лицу спящего Сарматова. Он открыл глаза и, посмотрев сначала на часы, а потом на солнце, стал расталкивать Бурлака и Алана.

– Хватит спать, мужики! Сейчас перекусим, и нужно топать по холодку, – и, поворачиваясь к американцу, прикованному к ветке дерева, добавил: – Ты не спишь, полковник?

– А как ты думаешь, можно спокойно уснуть после известия о том, что тебя похоронили?.. Я вот все думаю, с каким оркестром меня хоронили, как себя вели близкие и дети? Надеюсь, хоть положили меня рядом с отцом и дедом!..

– С этим ты еще успеешь разобраться, полковник! – усмехнулся Сарматов. – Главное, чтобы ты сам себя не похоронил…

– Не дождешься! – улыбнулся тот в ответ. – Но вообще в этом что-то есть: тебя похоронили, сказали все слова, землей засыпали, а ты живешь! Жаль, страховку придется возвращать и пенсию семье перестанут выплачивать после моего воскрешения.

– Действительно жаль! – согласился Сарматов, вглядываясь в лицо американца.

Отдохнувшие за ночь бойцы ходко шагают по утренней росистой «зеленке». Скоро деревья редеют, и в просвете между ними показывается река, опоясывающая крутые склоны предгорья.

– Ты был прав, командир. Все звериные тропы действительно ведут к водопою! – воскликнул Алан и посмотрел на небо, на котором мелькали черные крестики кружащихся высоко над землей грифов. – Похоже, добычу чуют! – показал он на птиц. – Слушай, командир, как галдят!

– Нам как раз на ту сторону, – ответил Сарматов. – Заодно и посмотрим, что они там чуют.

Старательно прячась за кустами, группа вышла к реке, медленно катящей свои воды среди каменистых пологих берегов.

– Сармат! – воскликнул Бурлак и показал на противоположный берег. – Плот старого Вахида, командир!

И действительно, в камнях противоположного берега полоскался в струях реки знакомый ковчег, но самого Вахида рядом с ним не было.

Оглядев в бинокль «зеленку» и склон предгорья, Сарматов скомандовал:

– За мной, мужики!.. Не нравится мне все это! – добавил он, увлекая за собой в ледяную воду американца.

При их приближении с плота взлетело несколько рассерженных грифов.

– Сюда, командир! – позвал первым вышедший на берег Бурлак и показал куда-то в сторону, где за нагромождением камней кособочились голошеие грифы.

Заглянув за камни, Сарматов опустил голову и снял с головы берет… На ветвях корявого, вцепившегося корнями в камни дерева висел Вахид. Подойдя к нему ближе, Сарматов заметил странный блеск, исходящий из одной окровавленной глазницы.

Смыв с лица кровь, он отшатнулся – из глазницы выпирал циферблат советских «командирских» часов.

Сарматов обессиленно опустился на камень и посмотрел на истоптанный копытами берег с многочисленными кучами конского навоза. Взгляд его сначала остановился на растоптанном миниатюрном приемнике, потом перешел на Алана и Бурлака.

– Где твои часы, капитан Бурлаков? – тихо спросил Сарматов. – Где твой приемник, старлей Хаутов?

Не глядя на него, Бурлак выдавил из себя:

– От денег он наотрез отказался, вот я и сунул часы в его торбу.

Сарматов перевел яростный взор на Алана.

– На Востоке принято дарить что-нибудь на память, – объяснил тот совершенно убитым голосом и опустил голову под тяжестью взгляда Сарматова.

– Думаешь, это дело рук Абдулло? – спросил американец.

– Вон след его ахалтекинца – правая передняя подкова скошена, – зажав ладонью забугрившиеся на шее вены, ответил Сарматов. – Абдулло вдоль реки нас ищет, и правильно ищет – куда мы от нее?! Увидев плот старика, шакал решил отобрать его деньги за баранов и тут наткнулся на дары этих «данайцев»…

– Да, лажанулись мы выше крыши! – робко подал голос Бурлак.

– Прости, командир! – выдавил из себя Алан.

– А что ты передо мной извиняешься? Ты у Вахида прощения проси! – взорвался Сарматов. – Расскажи ему, как его грудной внук-сирота и увечная невестка теперь жить будут!

Алан, потупив взор, отвернулся.

– Лучше бы ты дал нам в морду, Сармат, чем так на психику давишь! – вырвалось у Бурлака.

– Молчать! – рявкнул Сармат так, что Бурлак втянул голову в плечи.

* * *

Трескучие голоса грифов, хрип тяжело дышащих людей и топот армейских башмаков сминали утренний покой, и все живое спешило оставить тропу при стремительном приближении людей, даже кобра, прошипев будто только для порядка, спряталась в выгоревшей траве. Сарматов дал передышку группе лишь тогда, когда оглядел в бинокль оставленную позади «зеленку» и речную пойму. Скоро крутая тропа влилась в проложенную по террасам хорошо наезженную верблюжью дорогу. Ступив на нее, Сарматов снова оглянулся и, вздув желваки, процедил:

– Чуял я, что волчара след взял, через полчаса здесь будет наш старый знакомый Абдулло…

В бинокль уже можно было разглядеть группу всадников, человек двадцать, переправляющихся через реку.

– Стежка одна и узкая! – заметил Бурлак, протягивая Алану бинокль. – Быть или не быть, командир?..

– В смысле – бить?.. Какие вопросы! – возбудился Алан. – Здесь они нас не ждут… Я ставлю итальянок на растяжки, а по тем, кто останется, – в два ствола, пока ты американца за камнями постережешь!..

– Управимся! – поддержал его Бурлак.

– Ну, командир! – нетерпеливо воскликнул Алан. – Уводи штатника!

Американец с тревогой прислушивался к их разговору.

– За чмо меня держишь? – насмешливо бросил Сарматов Алану и подтолкнул американца в сторону от тропы, к каменным нагромождениям, нависающим над пропастью. – Передохни пока, полковник! – сказал он, приковывая его к крепкому стволу корявого деревца.

– Сармат, то, что ты задумал, безумие! – возмутился американец. – У Абдулло целый отряд, а вас всего-то…

– У гнева тоже есть права! – недобро усмехнулся Сарматов.

– Это, насколько я знаю, из «Короля Лира»? Но Лир, если помнишь, Сармат, плохо кончил!..

– Стать безумным в безумном мире, полковник, так ли это плохо? – пожал плечами Сарматов и заклеил американцу рот пластырем. – Будь добр, посиди тихо, пока мы с шакалом говорить будем, а если разговор не получится, выбирайся уж как-нибудь сам, – добавил он.

Из-за поворота крутой тропы сначала донесся нарастающий топот копыт, потом в него вплелись гортанные крики. Сарматов сделал знак рукой притаившимся за камнями Бурлаку и Алану и, заметая веткой пыль на тропе, торопливо скрылся в траве.

Громко перекликаясь, всадники вынеслись из-за поворота тесной гурьбой, по трое-четверо в ряд. Впереди в ярком развевающемся халате скакал на гнедом ахалтекинце Абдулло. Видимо, почуяв недоброе, конь стал прясть ушами, жаться подальше от края пропасти. Абдулло раздраженно охаживал его камчой, и конь, не выдержав, вынес всадника на середину тропы. Два прогремевших одновременно мощных взрыва смели в пропасть половину всадников за спиной Абдулло, а остальные, не успев ничего толком понять, попав под перекрестный огонь, были сражены меткими автоматными очередями. Крики ужаса оглушенных людей, предсмертное ржание коней превратили тихую красоту предгорья в настоящий ад. Успевший проскочить место взрыва, невредимый Абдулло, нахлестывая ахалтекинца, летел прямо на вставшего на его пути Сарматова, у которого как раз в это время заклинило гашетку автомата. Ахалтекинец, едва касаясь легкими копытами тропы, мчался как ветер, прикрывая гривой всадника… Отбросив автомат, Сарматов кошкой запрыгнул коню на шею. Одной рукой он успел вцепиться в гриву, пальцами другой захватил жаркие ноздри животного и резким движением руки в сторону и вниз опрокинул через голову ахалтекинца. Старый казачий прием сработал безотказно.

Подойдя к лежащему в пыли Абдулло, Сарматов, пока тот не пришел в себя, сорвал с него оружие и вынул заткнутый за широкий пояс-ходак кривой нож «бабур».

– Хватит придуриваться, Абдулло Гапурович, приехали! – сказал он, видя, как у бандита дрогнули веки.

Абдулло продолжал лежать неподвижно, не открывая глаз.

К Сарматову подошли Алан с Бурлаком. Они с любопытством разглядывали распростертого на земле Абдулло.

– Чего там? – спросил их Сарматов, кивая на тропу.

– Кончен бал, погасли свечи, командир! – отозвался Бурлак. – Ни один не ушел!

– Тогда эту падаль за ноги и в пропасть, к Аллаху! – подмигнув им, скомандовал майор.

После этих слов Абдулло вскочил, но Бурлак тут же сбил его с ног.

– Не дергайся! – с омерзением в голосе приказал он. – Облажался – так не мычи!..

– Мамой прашу – моя не нада в пропасть! – запричитал Абдулло по-русски. – Не нада! Моя в пропасть не нада!

– Маму свою, старика деда, жену с тремя детьми ты, Абдулло, сжег заживо, когда, спасая шкуру, уходил за кордон! – яростно оборвал его Сарматов. – Верховный суд Таджикистана по совокупности всего приговорил бы тебя к высшей мере. Хочешь, помолись Аллаху перед исполнением…

Абдулло встал на колени и потянул пухлые пальцы, унизанные кольцами и перстнями, к людям, от которых теперь зависела его висящая на волоске жизнь.

– Вы же савсем нищий! – завопил он. – Абдулло деньги много даст!.. Всю жизнь барашка кушать, коньяк пить будешь, началнык!

– Уж не деньгами ли старого Вахида ты хочешь с нами поделиться? – встряхнул его за шиворот халата Алан.

– Глупый старый Вахид денег имел савсем мало!.. Абдулло золота много, доллар много-много! Моя все отдаст и переправит вас через границу!.. – срываясь на визг, закричал Абдулло и подполз к ногам Сарматова. – Моя доллар много, моя все может!..

– Не теряй времени! – оборвал его тот. – Жил шакалом – хоть умри человеком!

Абдулло на миг замер и вдруг, взвизгнув, впился гнилыми зубами в колено Сарматова. Другой ногой майор все же успел отбросить его к краю пропасти, но Абдулло, схватившись за корневище какого-то чахлого кустика, повис над бездной.

– Моя все-е отда-аст! – кричал он, карабкаясь наверх. – Все-е!

Не сговариваясь, бойцы повернулись к пропасти спинами и направились к коню. Прошли считаные секунды, и кустик под тяжестью жирного тела Абдулло вырвался из земли с корнями и вместе с ним полетел в пропасть.

От быстро удаляющегося вопля своего хозяина шарахнулся в сторону ахалтекинец, но Сарматов успел схватить его за повод. По коже животного пробежала крупная дрожь, и конь попытался укусить Сарматова, но, почувствовав крепкую руку, тут же смирился, лишь покосился испуганным глазом на край пропасти, в которой навсегда скрылся его прежний повелитель.

– Алан, проверь, что этот гад награбил! – показал Сарматов на две переметные седельные сумы.

Алан подошел к коню и, расстегнув подпруги, снял сумы вместе с седлом.

– Как пить дать, у него здесь наркота! – сообщил он, вытряхивая в пыль целлофановые упаковки с белым порошком.

Из второй сумки в пыль вывалились пачки денег.

– Баксы, Сармат! – воскликнул он. – Десять пачек по десять штук и мелочовка штуки на три…

– Кинь в рюкзак! – сказал тот. – Доберемся до дома, акт составим… А о полковнике-то забыли! – спохватился он. – Алан, приведи его, а?..

Алан ушел к каменным завалам, а Сарматов, прижавшись щекой к точеной шее коня, обратился к Бурлаку:

– Патроны, жратву собрали?..

– Собрали, командир. Там ее на взвод хватит! – ответил тот и кивнул в сторону пропасти. – Мента, понятно, жадность сгубила, но там, на тропе, остались два отморозка…

– В Кулябе у него в банде был даже эстонец! – хладнокровно заметил Сарматов. – В смутное время вся муть со дна всплывает, как говорят у нас на Дону…

– Колено бы тебе, командир, йодом обработать! – сказал Бурлак, глядя на Сарматова.

– Заживет как на собаке! – отмахнулся тот и посмотрел в небо, по которому черными крестами парили грифы. – Абдулло никому не нужен, но баксы его и гашиш искать будут – уходить надо! – озабоченно добавил он, переводя взгляд на подошедших совсем близко Алана и американца.

– Ваши «борцы за свободу» отсюда гонят «дурь» по всему свету? – раздавливая один из пакетов с героином, зло спросил Сарматов, обращаясь к полковнику.

– Все делают деньги за чей-то счет. И на любой крови кто-то обогащается! – пожал плечами американец. – Вот ты убил этого Абдулло, а что изменится? Вместо него наркотой будет торговать кто-нибудь другой. И всех ты их не уничтожишь. Одного покарал – десяток новых придет! Да и кара твоя какая-то скифская!

– А я и есть скиф! Что с меня возьмешь! – взорвался Сарматов. – А кара?.. Кара – дело господнее, и смертным в эти дела лучше не соваться… Месть – дело людское, но возмездие – функция государства, а мы люди казенные. Вот коня мне жалко! – сказал он и, отпустив повод, хлопнул красавца-ахалтекинца по крупу. – Уходи, гнедко! Уходи, милый!.. Ну, давай, давай!!!

Конь отбежал на некоторое расстояние и замер, косясь на уходящих людей фиолетовым глазом, не понимая, почему его бросили одного и где ему теперь искать своего хозяина. Затем подошел к самому краю пропасти и, глядя в глубину бездны, тоскливо заржал.

* * *

Все жарче припекало солнце, которое, казалось, решило выжечь дотла эту и без того негостеприимную землю. Качаясь, плыла под растоптанные башмаки бойцов потрескавшаяся от зноя, грозящая опасностью на каждом шагу афганская земля. Словно пророча беду и чуя скорую добычу, кружили над обессилевшими путниками зловещие черные грифы. Идущий впереди Бурлак вполголоса напевал знакомую песню:

За хребтом Гиндукуш обняла нас война,

Как шальная вдова, целовала в висок,

А на знойных отрогах, как наша вина,

Пробивалась трава сквозь горючий песок.

Пробивалась трава и чиста и горька,

Уносила в Россию тревожные сны.

Пробивалась трава и чиста и горька,

Чтоб пожарищем лечь под колеса войны.

Офицерский погон и солдатская честь

Привели нас в жестокий бой.

О судьбе нашей скорбная весть

К вам дойдет с той полынь-травой!..

– У русских такие… тревожные, тоскливые песни! – внимательно вслушиваясь в слова, заметил шагающий рядом с Сарматовым американец.

– Душа у нас такая тревожная! – отозвался тот. – Мы позже сытенькой Европы на арену мировой истории вышли – скурвиться, видно, еще не успели. Скифы мы! Азиаты, с раскосыми и жадными очами, как сказал один наш поэт.

– Надо же, как задели тебя мои слова!

– Командир! – раздался за их спинами голос Алана.

Сарматов резко повернулся и увидел Алана, который стоял и в изумлении смотрел на тронутое сполохами заката небо.

– Что ты туда уставился? – спросил майор.

– Гляди вперед командир, – показал Алан на горизонт. – Я вижу, как высоко над предгорьем плывет современный многоэтажный город: по его улицам мчатся автомобили, у фонтана оживленно беседуют школьники с ранцами за спиной, к подъезду богатого дома подъезжает свадебный кортеж, а на углу стеклянного здания мальчуган чистит обувь солидному господину… Что это?

– Мираж! – пожал плечами американец.

– Похоже, это рай, в который угодил Абдулло! – засмеялся Бурлак.

– Эх! День бы так пожить! – с сожалением проронил Алан, по-прежнему зачарованно лупящий в небо глаза. – Ой, – вдруг испуганно воскликнул он. – Я теперь вижу горящие дома, колонну танков и грузовиков.

– Блин, как всегда, все кончается войной! – сплюнул от досады Бурлак.

– Алан, а тебе этот рай ничего не напомнил? – спросил Сармат.

– На Бейрут смахивало, – неуверенно предположил тот.

– А как тебя там звали, полковник? – спросил Сарматов, испытывающе глядя на американца.

– А тебя? – не отводя взгляда, вопросом на вопрос ответил тот.

Ливан. Бейрут

6 октября 1986 года

Рассветное небо обрушилось на спящий город ревом пикирующих «Фантомов», разрывами ракет и бомб. Разваливались, будто карточные домики, многоэтажки, погребая под собой сотни людей.

Те, кто успел спастись, обезумели от страха и бессмысленно метались среди пылающих и взрывающихся автомобилей, падающих горящих обломков и завалов из битого кирпича и бетона. А «Фантомы», словно хищные черные птицы, снова и снова неслись с неба на город на бреющем полете, и все превращалось в сплошной взрывающийся ад, скрывающий за завесами огня, дыма и пепла силящихся найти спасение людей.

У входа в бетонный бункер, оглохший от взрывов, стоял генерал Толмачев и орал в ухо такому же оглохшему Сарматову:

– Майор, еще два-три захода – и от палестинской базы головешки останутся!..

– Какого хрена они ее в жилые кварталы вперли?! – орал в ответ тот.

– «Слухачи» уверены, что какая-то сука вызывает огонь на себя! Наводит их!.. Бери своих архаровцев и прочеши квартал!..

– У меня семь бойцов осталось!

– Возьми к ним взвод «черных» – и ноги в руки! Давай, давай, Сармат, по-нашему, по-расейскому, чтоб ни одна тварь не ушла!

* * *

Мелькали горящие дома, автомобили, искаженные ужасом лица людей. Чердаки и подъезды, усыпанные битым стеклом, горящие квартиры и офисы. Летели навстречу бегущим людям длинные, затянутые дымом коридоры, бесконечные лестничные марши и площадки с обгорелыми трупами и с кричащими ранеными. А сквозь выбитые окна доносился вой атакующих «Фантомов», и многоэтажный дом содрогался от взрывов.

– Вперед, славяне, вперед! – крикнул Сарматов, увлекая за собой бойцов.

Те, ворвавшись на очередной этаж, рассыпались по коридорам и, ничего не обнаружив, помчались по лестнице выше. На предпоследнем этаже внезапно из задымленного коридора захлестали пулеметные очереди, уложив на мраморный пол троих палестинцев и задев по касательной бок Вани Бурлака. Сашка Силин в падении разрядил прямо во вспышки пулеметных стволов гранатомет «РПГ». И все сразу кинулись туда, пока пулеметчики не успели прийти в себя от взрыва.

Коридор закончился лифтовой площадкой, на которой корчились в предсмертных муках двое, еще один, оставляя кровавый след, полз по лестнице вверх. Увидев подбегающих, он вскинул автомат, но очередь одного из палестинцев опередила его…

Вбежав на следующий этаж, Сарматов повесил на ствол автомата каску и высунул «муляж» из-за угла коридора. В тот же миг раздались очереди и каска с грохотом покатилась по мраморному полу.

– Хаутов! – крикнул Сарматов Алану. – Отрезай их от чердака, а я погуляю…

– Есть! – ответил тот и скрылся с десятком палестинцев в чердачном проеме.

Под ногами Сарматова, крадущегося по узкому наружному карнизу, разверзлась панорама горящего, кричащего от боли и ужаса города. Совсем близко пронеслась тройка «Фантомов», и внизу снова прогрохотали взрывы. Тугая взрывная волна едва не сорвала майора с карниза, но он успел прижаться спиной к раскачивающейся, грозящей рухнуть стене.

Карниз выходил на площадку, больше похожую на сад, заставленный огромными кадками с растущими в них деревьями. Перемахнув через парапет, Сарматов пополз между ними…

Обнаружив двух вооруженных людей, он затаился и стал наблюдать за ними.

Вероятно, увидев что-то интересное, один из них громко позвал товарища и, не дожидаясь, когда он подойдет, свесил голову с парапета. Не успел тот сделать и нескольких шагов, как в его горло воткнулся нож, брошенный Сарматовым… Подойдя к смотрящему с парапета, майор положил руку на его плечо, и, когда тот повернулся, он увидел перед собой незнакомого человека в палестинской форме. Выхватив из его рукава гранату, он дернул за чеку. Так, с гранатой в руке, незнакомец перелетел через парапет и скрылся в горящем пекле улицы…

У конца чердачного марша Сарматов наткнулся на Бурлака и Силина.

– Хаутов всех вытурил с чердака на крышу, – сообщил Бурлак, зажимая рукой окровавленный бок. – Нас к тебе послал на всякий случай…

– На крышу еще выходы есть? – спросил Сарматов.

– Есть, но все они блокированы «черными» и нашими мужиками! – ответил Силин.

– Ну, тогда пойдем доигрывать «Вальс Мендельсона»! – усмехнулся Сарматов и решительно шагнул в проем чердака.

Оглядевшись среди горящих чердачных перекрытий, он подошел к вентиляционной шахте и, осмотрев ее, обратился к Силину:

– Громыхала, дай пару громыхалок!..

Тот протянул две «лимонки».

– Укройтесь, мужики! – приказал Сарматов и, подождав, пока они скроются за дверным проемом, бросил к стене шахты гранату.

Ее взрывом из стены вырвало кусок, в образовавшемся проеме стала видна ведущая вверх металлическая лестница.

– Как громыхнет на крыше, так сразу выскакивайте! – приказал Сарматов бойцам и первым полез по лестнице вверх.

На крыше, укрывшись за бетонным кубом лифтовой шахты, топтались трое с «узи». Они держали под прицелом чердачные выходы. Но Сарматов появился на выходе из вентиляционного люка за их спинами.

Взрывом «лимонки» двоих отбросило друг от друга. Сразу же после отгремевшего взрыва в чердачном проеме появились Силин и Бурлак, а с другой стороны вывалилась орава кричащих палестинцев.

Третий из парней с «узи», оставшийся невредимым, оценив обстановку, с тоскливым и протяжным криком бросился через парапет вниз…

Заглянув за одну из лифтовых шахт, Бурлак жестом подозвал Сарматова. У бетонного куба склонилась над рацией одинокая фигурка, одетая в желтую майку с изображением Микки-Мауса на спине, белые джинсы и кроссовки.

– «Пианист»! – прошептал Бурлак, хватаясь за нож.

Сарматов приложил к губам палец и незаметно подкрался к «пианисту». Что-то прокричав в микрофон передатчика, тот поднялся и вздрогнул, ощутив на шее лезвие ножа. Сарматов развернул его и вдруг отшатнулся. Перед ним стояла хрупкая, тоненькая девушка, почти подросток. Опустив безвольные руки, она смотрела мимо Сарматова на горящий город, и в ее миндалевидных глазах отражалось пламя пожаров на фоне зловещего закатного неба.

– Господи, дочь Давидова, тебя же расстреляют! – воскликнул Сарматов по-английски, пытаясь заслонить девушку от набежавших, рвущихся к ней солдат-палестинцев.

Девушка передернула плечами, откинула со лба прядь коротко стриженных волос и, не удостоив Сарматова взглядом, ответила также по-английски:

– Сладко умереть за Родину…

– Что? – вырвалось у Сарматова по-русски.

При звуках русской речи голубая жилка на тонкой, открытой шее девушки начала пульсировать сильнее, а с ее губ слетела ответная фраза, произнесенная на чистейшем русском языке:

– Сладко умереть за Родину…

– Ни фига себе! Ты русская, что ли? – вытаращил на девушку глаза Силин.

Она не ответила, лишь печальная улыбка искривила уголки ее по-детски припухлых губ.

Алан склонился к Сарматову и прошептал ему на ухо:

– Палестинцы требуют отдать девку им…

Сарматов круто развернулся и, положив руки на автомат, в упор посмотрел на галдящих, точно стая ворон, палестинцев. Рядом с ним встали плечом к плечу Бурлак, Алан, Силин, Шальнов, Прохоров, Харченко. Под их взглядами палестинцы стушевались.

В окружении «архаровцев» Сарматова девушка отрешенно спустилась по лестничным маршам вниз мимо горящих коридоров, офисов и квартир. На одной из лестничных площадок среди обугленных трупов сидели и лежали раненые: старики, женщины, дети.

Сарматов повернулся к идущим позади палестинцам:

– Помогите раненым, а пленную доставим мы!

Один из палестинцев, по-видимому, старший, вскинул ладонь к каске:

– Слушаюсь, господин майор!

Едва они вышли из подъезда дома, как меж горящих домов в небе появились черные силуэты «Фантомов».

– Славяне, мордой в землю! – крикнул Сарматов и завалил «пианистку» на асфальт.

Когда пронеслась взрывная волна и перестали падать куски железа, асфальта и бетона, он помог девушке подняться и показал на виднеющийся между двумя многоэтажными зданиями кусок горящей улицы, по которой только что прокатился огненный смерч.

– Уходи! – коротко обронил Сарматов.

Она непонимающе посмотрела на него.

– Блин! – рявкнул Бурлак. – Уходи, сопля зеленая!.. Затыришься среди «черных»…

Девушка смотрела на горящую, захлебывающуюся болью улицу, а потом по-русски спросила, глядя Сарматову в глаза:

– Туда?..

– Туда – к ним! – показав на улицу, жестко произнес он и уже более дружелюбно добавил: – И пусть хранит тебя твой еврейский бог!..

Печальная улыбка снова тронула уголки ее губ, и, удостоив Сарматова долгим взглядом своих бархатных карих глаз, девушка медленно пошла к просвету между домами.

Сарматов и «архаровцы» молча смотрели ей вслед.

В какой-то момент ее тоненькую фигурку обрисовал острый луч закатного солнца, и она будто растворилась в его золотом сиянии.

Тем временем в створе горящих домов снова появились «Фантомы»…

– Ложись! – заорал Сарматов, услышав уже до тошноты знакомый, леденящий кровь свист приближающихся ракет.

Вслед за «Фантомами» между зданиями прокатился огненный вал. Вздыбилась и содрогнулась земля, некоторое время продолжая дрожать крупной дрожью, и долго еще сыпались с неба камни и горящие головешки.

– Уберег все же девчонку ее еврейский бог! – приподняв голову после прошедшего огненного смерча, сказал Сарматов и посмотрел в чрево огнедышащих кварталов, где только что скрылась женская фигурка в желтой майке с мордочкой Микки-Мауса на спине.

Восточный Афганистан

27 июня 1988 года

Река круто поворачивала на юг, в сторону синеющего на горизонте хребта и уходила на запад, упираясь в сумеречное закатное небо.

Сарматов тщательно сверил показания компаса с картой.

– Мужики, мы на финишной прямой – до наших блокпостов километров семьдесят по сплошной «зеленке». Отдыхаем или врубаемся в нее? – спросил он.

– Отдохнем, когда сдохнем! – ответил Бурлак.

Алан согласно кивнул головой.

– А ты, полковник, что скажешь? – дернул он за руку американца. – Передохнуть не желаешь?

Тот поднял закованную в наручник руку:

– Какие могут быть желания у пленного?

– Да ладно тебе! – Сарматов бросил на американца косой взгляд: – Дорогой сэр, если ты мне дашь слово офицера, что не будешь выкидывать фортели, то я сниму…

– Нет! – перебил его американец. – Такого слова я тебе не дам, майор! И если ты не дурак, то сам поймешь, почему!

– Спасибо, полковник! – кивнул Сарматов и, подумав, добавил: – Ну что, врубаемся в «зеленку», мужики!

Серп месяца освещает заросли мертвенным голубоватым сиянием. Откуда-то из чащобы доносятся непривычные, резкие звуки: то трубный клич самца-оленя, то уханье филина, то шакалий лай. Все это заставляет измученных людей вздрагивать и хвататься за оружие.

– Ну и жарища! – проворчал идущий следом за американцем и Сарматовым Бурлак. – На экваторе такой не было!

– Дождь, ливень будет! – сказал американец. – Мои ребра, перебитые во… во Вьетнаме, говорят мне об этом.

– Сармат, а он что, хорошо русский понимает? – спросил Бурлак.

– Полковник, капитану кажется, что ты хорошо понимаешь по-русски, – поинтересовался Сарматов.

– Я немного учил русский в Принстоне, – с заметным акцентом по-русски ответил тот. – Надо знать язык и культуру противника.

– Дождь точно будет! – внимательно посмотрев на него, произнес Сарматов. – Мои ребра, в Анголе перебитые, тоже ноют… А что, полковник, жарко было во Вьетнаме? Хорошо вам там вломили?!

– Мы действительно проиграли эту войну! – согласился американец. – Но вы здесь повторили наши ошибки…

– Какие, например?..

– Ну, например, не приняли в расчет стереотип национального поведения и психологию афганцев.

– Не так все просто! – пожал плечами Сарматов. – Мы здесь, в Афгане, для того, чтобы исламские фундаменталисты от Ирана до Пакистана и индийских штатов Джамму и Кашмир не соединились в одно целое. Мы разрезали их… Соединившись, они замахнутся на нашу Среднюю Азию, нам тут не до их психологии, хотя учитывать ее, конечно, надо.

– Но вы же терпите поражение, Сармат.

– А нам никто и не ставил задачи кого-то здесь в Афгане победить.

– У некоторых наших генералов сходная точка зрения на эту войну. Но они молчат, потому что ваши танки в суточном переходе от персидской нефти.

Сарматов усмехнулся:

– Воссоединившимся исламистам будет проще простого создать ядерное оружие, и что тогда будет с вашей персидской нефтью, полковник?!

– Пусть об этом болит голова у политиков! Ты же сам сказал, что мы с тобой лишь «пыль на сквозняках истории»!

– Да уж! – откликнулся Сарматов. – Портрет этой дамы, как известно, пишется кровью… В чем в чем, а в крови мы с тобой по самые яйца!..

– Человек зачинается в желании, рождается в крови и живет в скверне! – вздохнул американец. – Чтобы делать нашу грязную работу, надо примириться с этим, майор!.. – Меняя резко тему разговора, он вдруг спросил: – После самума ты говорил странные вещи, майор. Что ты хотел сказать тогда?

– Я уже не помню, о чем я тогда говорил, – отмахнулся Сарматов.

– Не прикидывайся, майор, дело в том, что я тоже кое-что помню. Если бы ты не заговорил на эту тему, то я подумал бы, что все это мне приснилось, но двоим ведь не может сниться один и тот же сон?!

– Что же ты раньше-то молчал? – подозрительно покосился на американца Сарматов.

– Да как-то времени для разговора подходящего не было, – пожал тот плечами. – Так что тебе напророчил тот старец?

– Чушь все это. Говорил про грядущие вселенские катаклизмы, будущее предсказывал.

– Ты думаешь, что он сумасшедший?

– Не думаю – одно из его предсказаний уже сбылось.

– Абдулло?

– Угу!

– В этой чертовщине что-то есть, Сармат! – задумчиво произнес американец. – Когда я учился в Оксфорде, мне гадала цыганка… Я сразу же забыл ее предсказания и вспомнил о них, когда они начали сбываться, а они, черт возьми, всегда сбываются с досадным постоянством!

– И это? – спросил Сарматов, через цепь наручника дергая пленника за руку.

– Да! – кивнул тот. – Она сказала мне, что в далекой стране, где живет народ гор, замкнется круг печали рода моего…

– Про казенный дом не говорила? – усмехнулся Сарматов.

– Нет. Только про дальнюю дорогу… – вторил ему американец.

Между тем на сияющий серебром серп месяца наплыли лохматые облака, и скоро «зеленка» погрузилась в темноту.

Когда внезапно над их головами бомбовым разрывом громыхнуло небо, все схватились за оружие.

– Душа в пятки ушла! Думал, что это «духи» в нас фугасом звезданули! – выдохнул Бурлак.

Ливень обрушился с неба вместе с бешеными порывами ветра. Застонала, зашумела «зеленка», затрещала поломанными ветвями и вырванными с корнями деревьями…

Зигзаг молнии на несколько мгновений выхватил из сгустившегося чернильного мрака дуб с огромной раскидистой кроной.

– Туда! – прокричал Сарматов, показывая на гигантское дерево.

Но стоило им сделать несколько шагов, как земля ушла из-под их ног и прямо над головами с оглушительным треском раскололось черное небо, а над кроной дуба, словно удар огненного бича, сверкнула ослепительно яркая вспышка. В один миг, несмотря на ливень, пламя охватило могучее дерево от кроны до ствола.

Сарматов поднял с земли американца и возбужденно прокричал:

– Бог милостив!.. Он почему-то не захотел превратить нас в пепел!..

– Значит, мы не совсем пропащие! – ответил тот.

При вспышке очередной близкой молнии Сарматов успел засечь в глубине «зеленки» ствол какого-то поваленного дерева. Осторожно, стараясь не спотыкаться в темноте, бойцы быстро добрались до него и укрылись под его широченным – в три обхвата – комлем.

– Утро вечера мудренее, мужики, всем отбой, а я вас покараулю! – сказал Сарматов, пристегивая американца к толстой ветке дерева.

Бурлак и Алан привычно привалились спинами друг к другу и мгновенно заснули, а Сарматов, опершись на автомат, пристально смотрел сквозь ливневые потоки на горящий неподалеку старый дуб… И постепенно, сквозь вспышки молний, сквозь мрак афганской ливневой ночи, возникла перед ним залитая солнечным светом комната и женщина с распущенными по плечам русыми локонами.

– Что бы ни случилось с нами, помни, мы одной крови!.. – шептала она, склонясь над ним. И он видел, как в ее прекрасных глазах стояли еще не выплаканные слезы скорой разлуки.

– Я буду помнить об этом всегда, пока жив, – клялся он, глядя в ее грустное лицо.

* * *

– Сармат! – раздался за спиной майора голос американца, вырывая его из прошлого во мрак ливневой афганской ночи, бликующей пламенем горящего дуба и оглушающей какофонией бури. – Сармат! – повторил американец. – Тогда ведь тоже был дождь… Помнишь?

– Когда?

– Тогда, в сельве…

– Опять ты за свое?

– Может, все-таки расскажешь, как вы сумели. Дело прошлое… Все тропы в сельве были заминированы, не подобрались же вы в аквалангах по кишащей кайманами реке?!

– Не переоценивай наши скромные возможности, полковник! – усмехнулся Сарматов.

– Убежден, там сработал ты, Сармат! – продолжал упорствовать американец. – Я теперь, где хочешь, узнаю твой почерк!

– А я вот не убежден! – перебил его Сарматов. – Все-то тебе нужно знать – зачем, полковник?!

– Как говорят некоторые считающие себя остроумными люди: «Если изнасилование неизбежно, надо хотя бы расслабиться и получить удовольствие», – ухмыльнулся тот. – Пользуясь вынужденным путешествием, пытаюсь составить психологический портрет своего постоянного противника.

– Ну и как? Есть успехи?

– Не скажу, что очень большие… У тебя в башке дьявольская мешанина из идеализма, романтизма, религиозности, атеизма и еще чего-то непонятного, а потому притягивающего… Мистицизм какой-то, что ли?..

– Тот, кто послал меня за тобой, обратил внимание: там, где я, там и ты, полковник! – обернувшись, заметил Сарматов. – Может, говорит, это твоя судьба за тобой по белу свету рыщет, Сармат?..

– А почему не наоборот?.. – заинтересовавшись этой мыслью, спросил американец.

– Может, и наоборот. Судьба – она что кошка драная! Схватишь за хвост – в руках лишь шерсть остается! Давай спи, дорогой сэр, не известно, какой финт она завтра выкинет!

* * *

Буря и ливень прекратились так же внезапно, как и начались. Уползли в сторону предгорий ворчливые тучи, а в чащобу несмело пришли предрассветные сумерки. Сарматов с сожалением посмотрел на спящих Алана и Бурлака, прикорнувшего рядом с ними американца. Чтобы оттянуть время подъема, он начал заворачивать штанину, хмуро глядя на распухшее от укуса колено. От этого занятия его оторвало шумное хлопанье крыльев и рассерженное щелканье клюва севшей напротив совы.

– Подъем, мужики! – скомандовал он и показал на птицу вскочившим Бурлаку и Алану. – Хозяйка требует освободить хату…

Алан потянулся к сове, но та еще сильнее захлопала крыльями и, возмущенно вереща, сорвалась с ветки и села на ствол прямо над американцем. Тот открыл глаза и резко, бросив в стороны руки, вскрикнул, затем с недоумением посмотрел на наручники, приковавшие его к ветке дерева.

– Дьявол! – выдохнул он. – Приснилось, что дома…

– Сочувствую, полковник! – отозвался Сарматов.

– Иди ты в задницу! – огрызнулся американец и начал к чему-то внимательно прислушиваться. – Милях в двадцати отсюда идет бой! – уверенно произнес он и показал рукой на запад.

– Гром это, – неуверенно возразил Сармат.

– Такого грома я во вьетнамских джунглях во как наслушался! – ответил американец, чиркая ребром ладони по горлу.

Прорвавшиеся сквозь кроны деревьев снопы солнечных лучей подчеркивали мрачный сумрак «зеленки» и ее непроходимую глухомань. Идти становилось все труднее и труднее, порой даже приходилось прорубать проходы в сплошной стене зарослей при помощи ножей. Местами башмаки погружались в зловонную жижу, и группа меняла направление движения и возвращалась назад, ориентируясь по звукам далекой артиллерийской канонады. Солнце тем временем поднималось все выше, усиливалось испарение, и люди все чаще и чаще останавливались, чтобы отдышаться.

– Блин, в гробу я видал такую баню! – проворчал Бурлак. – Что ни говорите, в чукотский мороз легче дыш-ш-ш-ш… – вздохнул он и замер на полуслове, чтобы через миг прошептать ставшими непослушными, будто жестяными губами: – П-п-полковник, с-сто-ять, б-б-блин!

На уровне головы Сарматова, нацелившись прямо ему в висок ядовитым жалом, распустив капюшон, свисала с поросшего мхом ствола дерева шипящая матерая кобра. Нож, брошенный Бурлаком, сверкнул в нескольких сантиметрах от головы американца и пришпилил змею к стволу дерева. Шумно выдохнув, Бурлак опустился на траву.

– Неплохо! – как ни в чем не бывало, сказал Сарматов, прикидывая расстояние от себя до змеи. – Запросто можешь в цирке с этим номером выступать.

Бледный как полотно американец пожал широченную ладонь Бурлака и восхищенно протараторил:

– Ол райт, Бурлак! Я буду рассказывать про тебя мой беби в Америка!

– Я чего? – смутился Бурлак и кивнул на Сарматова. – Это все командир! Он мне руку ставил…

Отдыхать было некогда, и уже через несколько минут бойцы продолжили свой трудный путь. И снова ножи прорубали сплошную стену зарослей. Прислушиваясь к звукам приближающейся канонады, все работали с особым остервенением. Наконец зеленая стена закончилась и взорам путников представилось сплошное море белесого тумана.

– Хаутов! – приказал Сарматов. – Проверь, куда это нас занесло! Отсюда не видно – низина это или болото… В случае чего крякай по-утиному!..

– Есть! – ответил Алан, скрываясь в тумане. Утиное кряканье неслось то с одной стороны, то с другой, и, когда неожиданно сбоку появился из тумана Алан, Бурлак вздрогнул и вскинул пулемет.

– Отставить! – бросил Сарматов. – Своих не узнаешь?!

– Фу, блин! – выдохнул Бурлак. – Нервы ни к черту, командир!..

– Слева от нас минное поле, – докладывал тем временем Алан. – Мины новые, наши! Справа, по краю болота, дорога. На ней следы танковых гусениц. В кишлаке засели «духи». Наши охватили его. И лупят.

– Чес! – пожав плечами, сказал Бурлак.

– Что такое чес? – спросил американец у Сарматова, но ответа не получил.

– Идем по дороге! – решил майор и предупредил: – Смотреть под ноги – они могли и там громыхалок натыкать!

Над болотом и над разбитой танковыми гусеницами дорогой висел клочковатый туман. Впереди темным пятном маячила настороженная фигура Алана, позади шагал постоянно оглядывающийся и прислушивающийся Бурлак.

Сарматов показал американцу, идущему рядом, на дорогу:

– Танковые следы оплывшие… В дождь под шумок кишлак окружили.

– Почему хромаешь? Ногу подвернул? – неожиданно спросил американец.

– У Абдулло зубы ядовитее, чем у кобры! – усмехнулся Сарматов. – Ничего, в медсанбате почистят, погладят и… к стенке поставят.

– К стенке? – удивленно глянул на него американец.

– Я о другой стенке! – улыбнулся Сарматов, но улыбка почти сразу сползла с его лица. – Хотя в России от сумы и тюрьмы не зарекаются. Группу-то я положил, полковник.

– Ты не должен отвечать за глупость политиков.

– А кто должен?

– Я разведчик, Сармат, ситуация мне ясна! Боясь конфликта с Пакистаном и срыва Женевских переговоров, Кремль не дал Лубянке завершить операцию по разработанному ранее плану.

– Это-то и мне понятно! – кивнул майор. – Кто бы вот только мне сказал: в чем именно заключается государственная важность данной операции?!

– Ну как же! Кремль и так уже получил немыслимый подарок! – зло усмехнулся американец. – В том кишлаке вы, уважаемый майор, ликвидировали будущее коалиционное правительство Афганистана.

Сарматов бросил на американца удивленный взгляд.

– Мы потратили кучу долларов и годы, чтобы примирить непримиримых, – продолжил тот. – Но с неба спустился майор Сарматов со своими «архаровцами» и…

– И?..

– И придется начинать все сначала.

– Полковник, неужели ты всерьез веришь в то, что у вас выйдет из этого что-нибудь путное? – заметил Сарматов.

– Представь себе, да! Вы рано или поздно уйдете, и здесь начнется кровавая борьба за власть между группировками моджахедов. Примирить их могут лишь ислам и законы шариата. Ислам возрождается во всем мире, он перехлестнет и через вашу границу, учитывая этническую общность народов здесь и у вас…

– Лихо! – воскликнул Сарматов. – Стало быть, вы платите и заказываете музыку? На чужом горбу в рай? Контролируя исламистов, рассчитываете в будущем подобраться к среднеазиатской нефти, газу, урану, золоту и главное – без прямого военного контакта ваших «зеленых беретов» с нами, грешными? В таком случае, полковник, ваши доллары работают не на будущее афганцев, а на будущую кровь, в том числе и нашу, русскую.

– Мир жесток! – пожал плечами тот. – Вы тоже здесь не благотворительностью занимаетесь.

– Но согласись, что это большое свинство решать проблемы между нами за счет других народов.

– Соглашаюсь! – кивнул американец. – Но такова тяжкая поступь истории, а у нее всегда виноваты побежденные.

– А ты циник, полковник!..

– А нам с тобой ничего другого не остается, Сармат! – ответил тот.

Из тумана донеслось тревожное утиное кряканье. Все застыли, напряженно всматриваясь в туман. Из него, пятясь, появился Алан. Он прислушался к чему-то и вдруг, махнув им рукой, бросился в болотину. Сарматов и Бурлак последовали его примеру, увлекая за собой американца в зловонную, вспухающую сероводородными пузырями болотную жижу.

Укрывшись за торчащими из воды корягами, Сарматов поднес к горлу американца нож.

– Пикнешь, полковник, не взыщи! – шептал он, вглядываясь в туман, из которого доносились тяжелый топот и рев верблюдов, мычание коров, блеяние коз и овец.

На дороге постепенно появилось из тумана стадо, впереди которого крутились несколько вооруженных всадников-погонщиков. Сразу же вслед за стадом на дорогу выползли нагруженные домашним скарбом повозки, за которыми бежали люди, в основном женщины, дети и старики.

– Чес! – прошептал Бурлак. – Слава богу, хоть детишкам и бабам дали уйти!

– Тихо! – приложил палец к губам Сарматов.

Дождавшись, когда караван скроется в тумане и стихнут голоса беженцев, Сарматов подтолкнул американца к берегу.

– Молодец, полковник! – обронил он. – Не дал грех на душу взять…

– Неужели ты бы меня прирезал, Сармат? – спросил тот.

– А ты как думаешь?

Американец помолчал, глядя на рваную пелену тумана, потом обернулся к Сарматову:

– Думаю, что прирезал бы.

– Сармат! – раздался крик Бурлака.

Майор резко повернулся и увидел, как с берега, скаля зубы в зверской ухмылке, на них смотрел человек в чалме. Он радостно, мстительно смеялся и даже слегка пританцовывал, переводя ствол автомата то на Бурлака, то на Сарматова. Наверняка в следующее мгновение он бы начал стрелять, но, увлеченный своими кровавыми планами, афганец не заметил появившегося за его спиной Алана. Нож, брошенный Аланом, вошел в его спину, и, выронив автомат, афганец свалился лицом вниз, в болотину.

– Уф! – выдохнул Бурлак. – Откуда взялся этот чувырлик?!

Затолкав труп под корягу, они торопливо покинули это место и зашагали навстречу канонаде, в которой уже ясно различались звуки автоматных и пулеметных очередей.

Туман стал прозрачнее, «зеленка» просматривалась теперь на много метров вперед.

– Прибавьте шагу, мужики! – заторопил всех Сарматов и добавил, вглядываясь в окружающие их редкие кусты: – Хотя, похоже, там уже все закончилось…

– Да, ухать перестали! – согласился Бурлак. – Видать, всех моджахедов переухали!

Кишлак возник перед ними неожиданно, в распадке между двумя поросшими редкой растительностью холмами. Замаскировавшись в кустах, Сарматов приложил к глазам бинокль. Картину, которая предстала его взору, никак нельзя назвать жизнеутверждающей: горящие глинобитные дома, пирамидальные тополя и платаны, и лишь одна мечеть, не тронутая пожаром, скорбно возвышалась на взгорке над полыхающим кишлаком.

– Так, ребятки! – подвел итог увиденному Сарматов. – Народу там нет, топаем через кишлак и по дороге, так как наверняка вокруг громыхалки стоят.

Улицы кишлака, размолотые танковыми гусеницами, встретили их гробовым молчанием: ни лая собак, ни детского щебета, ни переклички петухов, лишь потрескивание догорающих домов и деревьев.

– Вот это вы называете чес? – спросил американец, но все отвернулись от него и молчали.

– Это называется война, полковник, – нарушил тишину Сарматов.

Он смотрел на лежащие на мокрой после ливня земле трупы вооруженных мужчин, трупы домашних животных, на горящие дома и, не скрывая гнева, бросил наконец:

– У войны, как видишь, паскудное обличье, полковник.

На пересечении двух узеньких улочек они наткнулись на лежащую в луже крови русскую куклу-неваляшку. Бурлак поднял пластмассовую куклу, покрутил ее в руках и разгневанно бросил ее на землю. С печальным звоном запаянного в нее колокольчика неваляшка откатилась в сторону. Бурлак, всхлипывая, со звериной яростью стал втаптывать куклу в грязь.

– Сколько можно?! – кричал он. – Сколько можно, а?! С-с-суки! Пидарасы! – Бурлак схватил Сарматова за грудки: – Ты мне ответь… ответь, командир, кому нужна эта война?!

Сарматов коротким резаным ударом двинул его под подбородок. Бурлак снопом повалился в грязь и зашелся в рыданиях, сквозь которые прорывались бессвязные слова:

– Не могу больше! Не могу!

В конце улочки появилась тощая фигура с белой бородой и в размотанной чалме. Алан направил в ее сторону ствол пулемета.

– Отставить! – сказал Сарматов. – Это мулла.

Старик с немигающими белесыми глазами прошел, как призрак, между ними и уже у самой мечети, повернувшись, поднял вверх худые руки и что-то выкрикнул.

Сарматов хлопнул Бурлака по спине и сказал:

– Вань, поднимайся, пошли!..

Тот встал и, глядя в сторону, пробормотал:

– Прости, командир, с резьбы сорвался!..

– С кем не бывает! – кивнул Сарматов.

Окраину кишлака они преодолели бегом.

– От кишлака подальше, мужики! – приказал Сарматов. – Вернутся жители – отыграются на нас.

* * *

Афганское солнце снова палило что есть мочи, будто стараясь испепелить этих непрошеных гостей. Бойцы бежали изо всех сил, с шумом вдыхая и выдыхая раскаленный воздух. В их воспаленных, полуослепших глазах уже плыли концентрические огненные круги, пот заливал глаза и белой солью выступал на изодранной одежде.

– Держаться, мужики! – прохрипел прикованный к американцу Сарматов. – Держаться, держаться, полковник! В Оклахоме тебя ждут дети, так что держись, мать твою!..

– Ты крейзи! Псих! – простонал американец. – Разве можно в таком темпе?!

– Что, в плен к «духам» захотелось? – оскалился Сарматов. – В последнюю минуту мы отходняк сыграем, но пока еще не вечер! Шагай, шагай, полковник, – эта дорога ведет в Оклахому!..

– Если я остановлюсь, ты ведь меня пристрелишь, да, майор?

– Мне бы очень не хотелось этого делать, полковник! – ответил Сарматов.

– Мне тоже не очень хочется умирать! – буркнул американец, прибавляя шаг и видя, как впереди них ходко шагали Бурлак и Алан.

– Очухался? – участливо спросил Бурлака Алан.

– Прав командир, – отворачиваясь, сказал Бурлак. – Гнать меня со службы надо. Погоны в сундук и завербуюсь на Чукотку!

– Почему на Чукотку?

– Родился я там. Отец там долго пахал после колымского лагеря…

– Ко мне в Дигори поедем, слушай! – воскликнул Алан. – Мама осетинские пироги испечет – пальчики оближешь! Родственники со всей страны приедут в гости!..

– В Дигори? – усмехнулся Бурлак. – А своего божьего одуванчика куда я дену?

– Вах, с нами поедет! Воздухом гор дышать будет – сто лет жить будет!

– Твоими бы устами да мед пить! – вздохнул Бурлак и, оглянувшись, озабоченно произнес: – У командира ногу-то как разнесло, но вида не подает!..

– Иногда мне кажется, что он железный! – согласился Алан.

– Мало таких мужиков осталось! – вздохнул Бурлак. – Жаль, что мы его женить не смогли, хотя, может, еще…

Договорить Бурлак не успел. Из-под его ног вырвалась ослепительная вспышка, расколовшая под ним и Аланом бурую афганскую землю…

Взрыв мины отбросил Сарматова и американца в придорожный кустарник. Не замечая боли от впившихся шипов, они с ужасом смотрели на зияющую поперек дороги, клубящуюся ржавым дымом воронку и на распростертую рядом с ней странно укороченную фигуру; второй фигуры видно не было: лишь там и тут на дороге валялись окровавленные, разорванные страшной силой комья человеческой плоти.

Издав звериный рык, Сарматов оборвал цепь наручников и бросился к распростертой на дороге фигуре.

– Алан! – со стоном вырвалось из его горла.

Там, где должна быть рука Алана, хлестала пульсирующим фонтаном кровь, на месте ног багровела большая лужа… Почувствовав прикосновение руки, Алан с трудом открыл белые от муки глаза и шепнул:

– Командир, ты не сможешь… Дай мне в руку «стечкина»… – сглотнув кровь, он продолжил: – Маме не надо… У мамы сердце… Отцу, братьям – они мужчины… Скажи: Алан воевал и умер… умер как мужчина.

Лицо Сарматова закаменело, но времени на раздумья не было. Он понимал, что каждая секунда лишь продлевает его муки. Сарматов вложил в уцелевшую руку Алана взведенный пистолет и сказал:

– Ты воевал и… и умер как мужчина, брат мой, Алан!

– Отвернись, командир! – пытаясь улыбнуться белыми губами, попросил тот.

Зажав ладонью рот, чтобы не выпустить из груди рвущийся наружу крик, Сарматов отвернулся. Через мгновение за его спиной раздался сухой хлопок выстрела…

* * *

Не оглядываясь, майор подошел к оглушенному взрывом американцу и рывком поставил его на ноги. Отстегнув с его запястья браслет наручника, он показал стволом автомата на дорогу.

– Полковник, – хрипло произнес он. – У меня больше нет возможности выполнять задание, уходи.

Американец, посмотрев в глаза Сарматова, в которых застыла нечеловеческая боль, попятился назад и вдруг выкрикнул на чистейшем русском языке:

– Варвар! В лицо не можешь!.. В спину можешь!.. Не дам тебе такой радости!.. Стреляй, сволочь!.. Стреляй, фанатик сумасшедший!

– Полковник, я русский офицер, а не палач! – ничуть не удивившись лингвистическим успехам американца, сухо ответил Сарматов и продолжил: – У меня был приказ – доставить тебя живым, и никто не давал мне приказа на твою ликвидацию. Не теряй времени, уходи, полковник! – добавил он и бросил к его ногам рюкзак. – Там продукты и деньги. Твои «зеленые», много… Попадешь к людям Наджибуллы, попытайся откупиться. Вон пулемет – возьми, кто знает, что тебя ждет…

Не сводя с него взгляда, американец попятился к дороге.

– Не поминай меня лихом, полковник! – сказал Сарматов. – Служба у меня такая, сучья!

Американец, наткнувшись ногой на пулемет, подхватил его и, передернув затвор, направил ствол на Сарматова. А тот, лишь усмехнувшись, надел на свой автомат штык-нож и, повернувшись к американцу спиной, вонзил его в бурую, спекшуюся землю.

Не сводя с него ствола, американец отошел в сторону поворота дороги, но, удалившись на некоторое расстояние, остановился и, опершись на пулемет, посмотрел на Сарматова, продолжающего копать могилу.

Вонзая в бурую землю штык-нож, майор выковыривал твердые комья, выворачивал из нее камни. Молча и сосредоточенно устраивал он последний приют для своих боевых друзей. Казалось, ничто не может вывести его из этого состояния. И он даже не повернулся, когда рядом с ним оказался в постепенно расширяющейся могиле американец. Вдвоем они углубили ее на длину автомата со штыком, потом, так же вдвоем, молча перетащили в нее все, что осталось от Алана и Бурлака. Прежде чем засыпать боевых товарищей, Сарматов перекрестился и тихо произнес:

– Прими, господи, с миром! Прими, чужая земля, прах воинов России! Вечная им память!..

Когда над Аланом и Бурлаком вырос холмик, он утоптал его, закидал ветками и травой, потом, отстегнув от пояса флягу, сказал:

– За всех вас, мужики! За всех, кто в Никарагуа, в Анголе, Мозамбике, Ливане, Сирии, в Афганистане…

Сделав глоток из фляги, Сарматов протянул ее американцу:

– По русскому обычаю, полковник…

Тот кивнул и, сделав глоток, вылил остатки ее содержимого на могилу.

Сарматов хмуро спросил:

– Чего вернулся? К тебе это уже не имеет отношения.

– Имеет! – ответил американец. – Майор, я, кажется, понял, зачем я понадобился Лубянке.

Сарматов равнодушно пожал плечами:

– Поздно, полковник!

– Советы уходят из Афганистана, и вашим позарез надо знать, кого из командиров моджахедов можно уговорить или купить, чтобы они не стреляли вам в спину. Лубянка вычислила, что цепь агентуры ЦРУ замкнута на меня, и решила получить информацию из первых рук.

– Это интересно, – заметил Сарматов и разорвал на колене штанину. – Но я уже ничем не могу помочь конторе дяди Никанора. У меня начинается сепсис, полковник! – Он кивнул на черное, распухшее колено.

– Мы должны дойти до ваших, – спокойно ответил американец.

– Мы?.. – удивленно переспросил Сарматов.

Американец, улыбаясь, протянул руку.

– Думаю, что мне наконец нужно кое-что рассказать тебе, майор! Позволь представиться – полковник Джордж Метлоу, или Егор Иванович Мятлев, ваш покорный слуга.

– Русский?..

– Настолько, что если потереть, то непременно обнаружишь татарина, как говорил великий Бисмарк.

– Невозвращенец?.. Оборотень? – скривился Сарматов.

– Мой дед, – сгоняя улыбку, ответил полковник, – хорунжий Оренбургского казачьего войска, тоже Егор Мятлев, покинул Россию в двадцатом году. Во Вторую мировую он воевал в Африке против Роммеля и получил из рук де Голля орден Почетного легиона. Они воевали за Россию, Сармат, и у меня, кажется, есть шанс помочь моей исторической Родине выйти из войны, не принесшей славы ее оружию. Я дам Кремлю информацию…

– Где гарантия, что она не будет дезой, которая еще больше затянет эту бойню? – хмыкнул Сарматов.

– Я рискую головой, Сармат. Я прагматик, как того требует моя служба, но забыть, что я русский, не могу и не хочу.

– Вот за это тебя и закатают на лесоповал, и ты никому не докажешь потом, ни вашим, ни нашим, что ты не верблюд…

– Ты пойми! – вскинулся Метлоу. – Америка добивается вашего ухода из Афганистана. Нам с тобой представилась возможность провести успешную совместную операцию КГБ – ЦРУ, поверь чутью разведчика, Сармат!

– Как говорят, если скрестить ужа и ежа, ничего путного не получится! – усмехнулся тот. – Только колючая проволока!

– Даже если мы сохраним жизнь десятку рязанских губошлепов, в этом уже есть смысл! А к лесоповалу разведчик, работающий против Советов, всегда готов.

– Почему тебе не передать информацию нашему посольству в Пакистане?..

– Без тебя мне не поверят: сочтут за провокацию ЦРУ. И… вряд ли я получу санкцию Лэнгли и госдепа на такую операцию… У нас там много таких, которые считают, что чем русским хуже, тем Штатам лучше…

– Логично! – покачал головой Сарматов. – Может, ты и прав, полковник, или как там тебя?.. Егор! Ну что же, сколько смогу шкандыбать, пошкандыбаю, а там посмотрим, казак! – с усмешкой добавил он, закидывая за плечи свой рюкзак и бросая взгляд на укрытый ветками и травой могильный холмик.

Вологда

Весна 1982 года

В учебке ОМСДОН они узнали много из того, чего ни в одной академии не узнаешь. Ну, например, преподаватель, полковник Елкин, рассказывая о применении бронетехники в условиях населенного пункта городского типа, помянул вдруг Будапешт 1956 года. Как триста новеньких «пятьдесятчетверок» прямо с железнодорожных платформ на восточном вокзале Келети входили по проспекту Ракоци в город… Это была акция устрашения – никто не собирался всерьез стрелять в городе из 76-миллиметровых пушек. По крайней мере, в тот момент не собирался. И задача у танков была одна: дойти до Дуная, до моста у горы Геллерт, где стоял расстрелянный восставшими (Елкин почему-то издевательски называл их инсургентами) знаменитый на всю Европу памятник советским воинам-освободителям. Мол, тогда мы, русские, вас освободили, а сейчас не дадим забыть вам про то, как вы должны быть нам благодарны… Там и дела было раз плюнуть! Расстояние – как от Белорусского вокзала до Кремля. В парадном строю… Ну и вот, сошло с платформ триста танков, а до моста дошел один. Его, лейтенанта Елкина, танк. И добро бы напоролись на фаустпатроны, на смертников со связками противотанковых гранат, на грамотные противотанковые засады. Ах, если бы! Но ведь стыдно и сейчас говорить: пожгли могучие танки, которые давали потом прикурить на Суэце, пожгли их эти самые инсургенты, да что там инсургенты – просто пацаны, стрелявшие из окон домов. И стреляли-то они даже не бронебойными – самыми обычными, из самых обычных пехотных винтовок довоенного образца – все, что нашлось к тому моменту на складах полиции. А беда была в том, что умные головы лампасников все считали, что дружба народов сильнее всех прочих национальных чувств. Вспоминая, как перед погрузкой им приказали срочно освежить окраску, Елкин и через много лет скрипел зубами от ненависти к начальству. Экипажи, даже толком не отдохнув, всю ночь мазали танки зеленой краской, обводили ленивцы белой – словом, наводили красоту, как перед парадом. И шли потом, как на плацу или на Красной площади: башенные люки открыты, на корме с обоих бортов сияющие свежей покраской трехсотлитровые баки с запасным горючим… Вот по бакам-то инсургенты и стреляли. И по открытым люкам. Ну, с люками-то ребята сообразили быстро: тут же перестали красоваться наверху, спрашивать у цивилизованных европейских горожан дорогу, стрелять у местного пролетариата сигареты. А вот от баков вовремя успел избавиться один Елкин, повезло. «И вот, ребята, посмотрите, какие мы, русские, мудаки, – любил завершать такого рода незапланированные экскурсы полковник Елкин. – Ничему нас эта наука не учит. Ну не суй ты танки в город, не суй! Нечего им там делать, сожгут, к бабке не ходи. Ведь так уж и в Берлине в сорок пятом было, – победителей не судят, конечно, а ведь Жуков в Берлине больше 800 танков потерял, представить страшно! – так было в Будапеште, так было в Гданьске, э, да мало ли еще где! А ведь случится где-нибудь заваруха посерьезнее, и снова начнут в город танки напихивать: пусть, мол, инсургентам страшно будет!»

Для расширения кругозора между делом рассказывали курсантам, как организуется крупная акция, как выглядит воздушный конвейер, когда тяжелый транспортный «Руслан» заходит на посадку на захваченный оперативной группой (для чего, собственно, вас и готовят) аэродром, а на его место тут же садится новый, а в воздухе уже стоит гудящая карусель тех, что ожидают своей очереди, да еще, чиркая предрассветное небо инверсионными шрамами, проносятся парами истребители прикрытия. Утром такая «оприходованная» страна просыпается уже при новых порядках. «Что?! Когда?! По какому праву?! Мы соберем парламент! Мы будем жаловаться в ООН!» – «Ну что ж, валяйте, ваше право. Жалуйтесь. Если, конечно, ваше новое правительство вас поддержит». – «Как новое? Почему новое?» – «Да уж как-то так случилось, извиняйте. Мы тоже сперва понять ничего не могли: глядим, а у вас правительство новое. И главное, просит нас о помощи. Ну, думаем, отчего не помочь хорошим людям, раз просят…» Так в Чехословакии было, так же и в Афгане. Местные вояки еще только начинают задыхаться от возмущения, а дело уже сделано: аэродромы в чужих руках, своим самолетам посадки нет, только чужим, то есть советским. И они садятся, садятся, садятся, а из аэропортов расползаются во все стороны, как метастазы неизлечимой болезни, бронетехника, боеприпасы, артиллерия, армейские штаты, ну и, конечно, они, скорохваты, тут же немедленно. «Потому как что? – спрашивал их капитан Бардак, инструктор по практическо-оперативной подготовке. – Потому что врага упредить – это святое дело, это надо завсегда! И хоть на полшага, хоть на четверть подошвы, хоть на долю минуты – самую долю, – а упреждать его должно завсегда…»

Про Ивана Лукича Бардака ходили целые легенды, как ни про кого другого. Всегда удивительно, как это получается: есть что-то необычное за человеком, а в личном деле ни строки. Никто никому ни слова. А все откуда-то знают: «Этот? У-у, этот там-то и там-то был, то-то и то-то натворил, вот вам и мельчайшие подробности, включая ту, что у него на сгибе слепой кишки была язва, да он ее оперировать отказался – сначала, мол, задание…» Бардак, если верить слухам, попал в ОМСДОН, сгорев где-то в Африке: не то в Ливии, не то в Южном Йемене. А может, еще в Сомали. Во всяком случае, у него, видать, не случайное присловье было: «Не ходите, дети, в Африку гулять!» А ребята чего? Ребята ржали, конечно, все допытывались у Ивана Лукича – не про Африку, на хрен она сдалась! – про Афган, потому что, перед тем как на базу подготовки ОМСДОН попасть, Бардак сначала залетел в Афган, и очень вовремя залетел – как раз перед тем, как наши дали Бабраку Кармалю у кормила стать.

У капитана было много поговорок, но особенно курсантам запомнились две: «Не ходите, дети, в Африку…», и еще он говорил, как инвалид в электричке: «Сам я в войне не участвовал, но был ранен при обороне…» Если хватало времени, уточнял, что именно и где он оборонял. Чаще всего театром его боевых действий оказывался не Аден, не Бейрут, а Пятый Украинский фронт. Какой-нибудь эрудит из числа слушателей обязательно удивлялся вслух: «Так не было ж такого, товарищ капитан! Всего четыре Украинских было…» – «Вот что, – прерывал его Иван Лукич, – только дурень не может знать, что был еще Пятый Украинский, ташкентское направление!..» Ну хохма и хохма, поржали и забыли. А вот это: «Сам я в войне не участвовал…» – это ко всем без исключения курсантам привязалось намертво. Особенно им нравился этот заход в конце занятий: знали, сейчас последует рассказ о каком-нибудь эпизоде из боевого прошлого капитана. Мало того, что слушать такие байки было необычайно интересно, они, по общему мнению, были лучше любых практических занятий. И хотя после таких откровений курсанты часто незлобно подшучивали над фамилией капитана и каламбурили, к примеру: «В голове у нашего Бардака полный бардак», каждый из них хорошо знал, что у Ивана Лукича с головой полный порядок.

* * *

Обмазаться дерьмом и притвориться дохлым, сутками сидеть в ледяной воде с камышовой трубкой в зубах, не шелохнувшись, часами кормить комаров… И в то же время уметь, нисколько не думая о последствиях, наскочить нахрапом на вдесятеро превосходящего численностью врага, одним куражом лишить его способности к сопротивлению; владеть оружием, как вилкой или ложкой, как собственными руками, так, чтобы рассечь до седла человека, попасть из винтовки на полном скаку в подброшенный пятиалтынный, неделями сидеть в седле, то есть в седле и спать, и есть, а на землю спускаться лишь для того, чтобы справить нужду. О ком это? Что это за сказочный герой? А это, братцы, никакой не герой, поскольку не один человек, а целый народ, вернее, мужская его половина. Правильно, это все о казаках – о людях войны. Как одни рождаются для искусства, так казак рождается для войны. Конечно, теперь война не такая, как прежде, нечасто на ней приходится обычному воину стоять с противником лицом к лицу; война теперь плохо различает слабого и сильного, трусливого и храброго – техника глушит всех подряд без разбора: какая разница 500-килограммовой бомбе, скрипач ты или пулеметчик?

А особо тяжко нынешнему воину от знаменитого интернационализма. С одной стороны, вроде бы все даже романтично: помощь братьям по миропониманию, союзникам – настоящим или потенциальным. А с другой стороны, все тайком: и помощь, и военное участие, и награды, и в личном деле у тебя же самого те же люди, которые тебя посылали, пишут какую-то хреновину, например, «командировка на объект номер такой-то»… И поди чего докажи, когда дело до пенсии доходит, докажи, что ты воевал на самой настоящей войне, что из тебя кровь пускали, может, даже инвалидом сделали… Да и это все – хрен бы с ним, пережили бы и то, что «братья» сплошь и рядом никакими не братьями оказывались и вместо благодарности либо злобного косяка на тебя давили: «Оккупант!», либо норовили ножик сзади в спину воткнуть… Бог с ним, что разные радиоголоса на разные лады по всему миру тебя проклинали и пугали тобою детей. Самое тут, ребята, отвратное, что Родина, твое родное государство готово было в любой момент отречься от тебя, предать забвению, вытоптать самую память о тебе: я, мол, не я и лошадь не моя. И все-таки он, капитан Бардак, не знал профессии привлекательнее. Он никем больше не мог бы быть – только солдатом удачи, только диверсантом, только суперпрофи – самым умным, самым ловким, самым удачливым, самым неуязвимым и непобедимым. А что самое главное, эта уверенность и впрямь делала его и неуязвимым, и непобедимым.

Само собой, вряд ли капитан, особенно будучи трезвым, смог бы выразить все это словами – он не был ни златоустом, ни мыслителем. Он был человек действия, человек мгновенных решений, чаще всего совершенно безошибочных, мысленный путь к которым он вряд ли смог бы повторить. «Надо сделать вот так и вот так», – как бы говорил ему некий внутренний голос. А почему именно так, а не иначе, как он додумался до такого решения, объяснить Иван Лукич не мог. Однако если бы кто-то сумел перевести те ощущения, те обрывки мыслей, что составляли собственно мыслительный процесс, протекающий в голове капитана, этот кто-то удивился бы, узнав, насколько эти мысли, вернее, сам их ход, сама логическая неизбежность следования одного за другим похожи на особенности мышления майора Сарматова. Впрочем, что ж тут особо удивляться: ведь Бардак, так же как и Сарматов, был из донских казаков (зря, что ли, казачья вольница век за веком производила свой отбор, свою селекционную работу), был человеком войны…

Твое предназначение – делать то единственное дело, которое определено тебе судьбой, генами далеких и недалеких предков, которые незримо следят за каждым твоим шагом и не дают тебе уронить честь рода и честь донского казачества. Дело твоей чести – как можно лучше выполнять задания командиров. Вот и выполняй, и на хрена забивать голову раздумьями о политике государства, которому по большому счету на тебя наплевать, в общем-то, как и на всех твоих предков и на донскую славу…

Много чего наслушался Сарматов, будучи курсантом, из уст Бардака. Один из его рассказов вспоминал майор Сарматов, хромая по пыльной афганской дороге на пару с американцем с русской фамилией Мятлев. Слышался ему в знойном мареве хриплый голос капитана, и будто легче становилось идти, и уже не так сильно мучила боль в распухшем колене…

«…Главное наше дело – как можно лучше выполнить приказ. Дан тебе приказ, а ты его выполни!

Ну, легли, ждем команды. Вот он перед нами, дворец правителя, как на ладони. Дворец этот, ребята, – я думаю, скоро вы и сами его увидите, – возвышается над городом, на площадке, вырубленной сто, что ли, лет назад в склоне хребта. За этим хребтом – еще хребет, а над ним – багровое, как застывшая кровь, закатное небо. Самолеты заходят один за другим на последний вираж перед посадкой. С этого-то, более далекого хребта в последнее время наладились «духи» – мы их тогда еще звали басмачами – сбивать самолеты. Причем все равно какие: военные, гражданские – они разницы не делали. Два раза лазали наши по этому хребту: следы от костров есть, в одном месте нашли остатки оружейной упаковки свеженькой. Мы все гадали, что за оружие, которое позволяет полудиким афганцам так точно стрелять на поражение, кто их всему этому научил, кто надоумил поставить стрелков на гребне хребта над городом. Для нас все это оставалось тайной за семью печатями. И вот что любопытно: в первое время правитель, ну, курва-то эта, обещал содействие, а потом что-то все заглохло, как будто никто ни о чем не знает, ничего не слышит. Улыбаются, собаки, как японцы, а что там за этими улыбками…

(Здесь капитан, помнится, сладко щурился, вспоминая тот день, едва ли не самый славный в своей жизни.)

…Помнится, он бросил проверяющий взгляд вправо, потом влево. Вот они, чуть ли не все здесь: слева горстка и справа горстка – «сборная конторы Никанора», как тогда же окрестил их командир отряда, полковник Гриша. Маленько «Альфы», маленько «Вымпела», маленько «Зенита», маленько «Грома». А этих там, наверху, которые будут дворец защищать, человек примерно триста (трудно сказать, возьмутся повара или там банщики за автоматы или нет). Ну и что с того, что наших парней горстка? Да ведь каждый из них самое малое десятерых стоит! Эти там, наверху, они кто? Сытые морды, и ничего больше. А у наших, у «сборной»-то, инициатива, кураж, желание сделать братский народ счастливым. Ей-богу! Дураки не дураки, а так все думали, и не только потому, что тогда политработники свое дело хорошо знали. Просто верили душой: еще чуть-чуть, и начнется благоденствие, если все афганцы в школы пойдут, «Мать» прочтут да с Союзом дружить станут. Тогда ведь войны в Афгане еще и не было: так, кое-где полыхнет да потухнет. Чуть-чуть поднажать – и вот оно, благоденствие, и все тебе спасибо говорят: молодец, скромный герой. Э-э, да что теперь об этом!

Ну, вот он, стало быть, дворец – как на ладони. Стоит он на высоком уступе, сзади прикрыт склоном гор, вокруг дивный сад. Ну, впрочем, сад-то снизу они тогда не видели. Да зима к тому же. Только знали, что есть там сад. Дивной восточной красоты, как положено.

Сад обнесен по всему периметру каменным дувалом. Высокий дувал, поверх колючка, по углам торчат вышки с пулеметами. К слову сказать, эту всю охрану по периметру наши же спецы и делали, ведь при короле необходимости во всем этом не было. Ну а правителю-то приходится себя охранять как надо! Знает, паскуда, что есть ему чего бояться: если не своих «буржуинов», то, блин, соратников по партии, которых он последнее время в тюрьмах пачками начал к стенке ставить. А если не своих, то наших, поскольку решил хозяев поменять, к американцам перекинуться. Насчет того, что нам динаму крутит, а сам жопой перед янками виляет, это в Конторе доподлинно известно было. Ну и то сказать, ребята, Гитлер ему, видите ли, идеал. Если разобраться, то он, конечно, ведь с ним, с Гитлером-то, не воевал. Так что почему из него идеал не сделать? Откинь его людоедство, лагеря, агрессию против всего мира – и что останется? Народу своему благодетель? Благодетель! Пуще того: социалист? Социалист! К власти пришел законно? Законно. Предвыборные обещания выполнил? Выполнил. Всем работу дал, страну снова великой и сильной сделал. Ну, как из такого деятеля кумира не сотворить? Почему не заимствовать его опыт? Ну а нам-то уж, конечно, вся эта лабуда не в лист. А особо то, что правитель собрался Гитлеру в Кабуле памятник ставить. Его, блин, учили в Москве одному, а научился он совсем другому. Да еще и советник из цэрэушников у него появился – какой-то блондин, который все к нему как журналист шастал, якобы книгу писать собирался. А эти стервы, американцы-то, они нашу поклевку завсегда заглотнуть норовят – другой раз крючок без кишок не вытаскивается. А Амин, мудозвон-то этот кабульский, может, подразнить наших хотел, ну, чтобы денег подкинули или ракет каких. Наши в амбицию: ах, раз у вас Гитлер, мы вынуждены сделать на вас три раза тьфу! А янки тут как тут: плюют рашен френды? Ну и хрен с ними, господин правитель, мы вам сами ракетки дадим, наши еще лучше ихних! Ну, словом, как всегда: чуть наши обосрались – глядь, а в нашем дерьме уже янки роются. И так сколько уж лет, пацаны.

…Кабул, надо сказать, и так на высоте, а тут еще и зима, декабрь как-никак, продувает до самого аппендицита. Ну, однако ж мы, казачки, и не к такому привыкшие. К тому же горячка внутри: а ну, дай мне его, врага-то этого, на один зуб – попробую, что он такое. Тут главное – себя не перегорячить, дождаться сигнала. Не дай бог спустить пар раньше времени, запсиховать там или дернуться не по делу… Все должно быть тик в тик.

Расчет здесь какой? Гарнизон большой, а нас мало. Да каждый, как уже говорилось, за десятерых. Плюс к тому Контора родная без помощи не оставила, там, во дворце, наш человек в обслуживающем персонале, повар, что ли, конкретно нам, сами понимаете, не докладывали и фотографии не показывали. Должен был этот человек всей банде – и охране, и правителю – всыпать в ужин снотворное. Ну а дальше уж наша печаль-забота, как исполнить этот концерт. Да так исполнить, чтобы он потом во все учебники образцового скорохватства вошел.

Ну а раз нету пока такого учебника, расскажу своими словами еще раз: дворец на горе, по периметру охрана. Ко дворцу снизу одна дорога, типа шоссе. Как в горах водится – серпантин, в скале вырублен. В одну сторону можно проехать, в другую – жди, когда путь освободится. И опять же, пешочком не прогуляешься – тут же перебьют, как мух. Конечно, при таком раскладе объект лучше всего с воздуха брать: посадил на крышу пару вертух, выбросил штурмовой отряд или группу захвата – как больше нравится, так и назови, – и вперед, за орденами!

Ан нет. Никаких вертух. Никакой тяжелой техники. Все должно быть шито-крыто, чтобы ни одна падла не вопила потом: русские-де захватили руководителя страны, чтобы посадить своего ставленника. Как выйдет – так выйдет, а для разговоров лишних поводов не давать! Политика! Это раз. А во-вторых, там, на крыше, скорострельные зенитные установки. Если охрана почему-либо не заснет, она, значит, вертолеты аннулирует, и, стало быть, всей операции крышка. И выходит, вариантов нам оставлено исключительно много: один. По сигналу из дворца проводим урок скалолазания, лезем вверх по репшнурам, имея за спиной все необходимое для дальнейшего регулирования событий барахло. Ну что ж, пусть так, раз по-другому не получается!

Наблюдаем через бинокль за дворцом. Мало-помалу гаснут окна то здесь, то там. От этого кажется, что на вышках ярче огни горят. У часовых морды сонные, хотя, впрочем, кто поручится, что он уже принял свою порцию снотворного, – они на посту, эти чудики, всегда такие. Вон жует и жует. Терьяк, наверно… По цепочке команда: начать накапливаться для штурма в тех местах, где намечено зацепить репшнуры. «Ну как, капитан?» – спрашивает меня полковник Гриша. «Как в Польше, товарищ командир! – по-военному рублю я. – Личный состав готов заделать козью морду наглому фраеру!» – «А не боишься, что нам с тобой козью морду заделают?» – смеется тот. «Мне не заделают, товарищ полковник!» – «Это почему же?» – удивляется полковник. «Да потому, что вы меня прикроете!» – отвечаю я. Бойцы наши, те, что поближе, гогочут вполголоса, и от этого гогота нам с полковником становится как-то веселее – а и вправду прикроет. Полковник – наш, мы, если надо, не то что прикроем, мы за него на пулемет ляжем!

Надбровья уже ноют от ледяного бинокля, но продолжаю глядеть вовсю. Вижу – в верхнем ярусе дворца, служебном, гаснет одно из окон, и тут же в нем начинает мотаться фонарь: раз-два-три – вправо; раз и еще раз – влево. И еще: раз-два-три – вправо…

Вперед, братва, восхождение начинается!

Я потом прочел в подборке переводных материалов, что мы шли, поливая все перед собой огнем ручных пулеметов. Это, скажу вам, хлопцы, фигня, чтобы не сказать грубее. Мы почти не стреляли, говорю вам как очевидец. Нас и не слышно было поначалу – ножи, кулаки… Хороший удар по башке, пусть и пустой рукой, он, когда надо, тоже многого стоит. Ну, уж когда нас засекли, мы им такую канонаду устроили… Поэтому не больно-то эти афганцы и сопротивлялись, мы-то к худшему готовились. Офицеры, те, что поближе к правительству, те, видать, с Амином вместе ужинали, как мухи вареные, поначалу шевелились. А те, что попроще, хоть и гвардия, а чего-то не больно рвались правителя этого защищать, особенно когда врубились, с кем имеют дело. Мы давили их пулеметы, едва они начинали плеваться, ну, они и не плевались. Погорячились было часовые, что на вышках, но с теми мы тоже договорились быстро – зря, что ли, гранатометы на себе перли. Хорошая это штука – гранатомет, доложу я вам, никогда не пренебрегайте, ребята, когда он есть под рукой, конечно…

Если говорить честно, мы даже малость расслабились после такого начала: ждали серьезной сшибки, а тут на тебе, все сопли жуют на ходу! Да мы, если надо, каждый день по такому дворцу брать будем… после обеда…

И вот тут-то все и началось! Сначала никак не могли справиться во дворце с тяжеленными дубовыми дверями, которые даже автоматы не брали. Потом разгорелось сопротивление в самом дворце, и на слух даже было слышно – нешуточное. Даже два крупнокалиберных пулемета вдруг замолотили, гранаты брякали, как петарды на новогодней елке. Так что, хочешь не хочешь, а в один момент вся спесь с нас слетела, разумение пришло: нет, ребята, каждый день – это слишком, будем брать по дворцу раз в неделю. Да и он, дворец-то этот, честно говоря… Вот у нас… ну, Зимний какой-нибудь – дворец так дворец! А это… тьфу! Караван-сарай. Но врать не буду, есть залы, где и богато, и красиво, аж гранату бросать рука не поднимается, но больше все какие-то переходики, дворики, закоулочки… То кирпичная стена, то глиняная, то лесенка вниз, то балкончик, то галерейка, то чуть ли не подземный ход… Примерный-то план дворца этого самого у нас был, но… черт его знает, почему это так всегда, в натуре все не то оказалось, из-за чего мы сразу семь человек попусту потеряли, зазря. Да и при штурме хороших ребят оставили навечно лежать под стенами этой цитадели. Ну что поделаешь, когда перед тобой такой лабиринт и из каждого закоулка тебя пристрелить норовят!

Ну и то скажу: едва у нас потери начались, так нам все эти сложности сразу же мешать перестали. Хреновая схема, верно, но вот же на ней: коридор, комната приемов, кабинет правителя, его личные апартаменты. Как говорится, азимут есть. Вот туда, к кабинету, к апартаментам, мы и начали пробиваться с нескольких сторон – и «Вымпел», и «Альфа», и «Зенит», и «Гром». Лупим, крушим, вминаемся в стены. Прячешься за любой выступ, за самый малый бугорок на стене, кричишь корешу: «Прикрой, земеля!» Он поверх тебя лупит, ты – в дверной проем, в полную темноту, а оттуда – вспышка, очередь по тебе: жа-жа-жах; а ты уже на пол валишься, как бревно, перекатываешься, бьешь на звук, опять вскакиваешь и не чувствуешь ни тяжести жилета, ни корявых автоматных магазинов, которые впиваются в тебя каждый раз, когда ты катишься через себя, – словом, будто забываешь обо всей этой положенной при захвате объекта тяжеленной амуниции. Помнишь только, что по тебе в любой момент могут начать стрелять и главное в этой игре – угадать момент, когда он, враг твой, начнет по тебе лупить. Выживает тот, у кого внутри сидит что-то такое, что в нужный момент кричит громко-громко: вот, приготовься, сейчас жахнет! Ты уже брякнулся или в сторону сиганул, а этот в чалме только еще жмет на спуск…

Взять хоть журналиста того, который потом все про Афган рассказывал… Ну, вы знаете, который по телику говорил, как он все ждал в первый раз, когда его в гостинице подстрелят: вечером свет в номере не зажигал, в туалет ходил едва ли не на четвереньках – знал, что «бур» с того беспокойного хребта, откуда басмачи наши самолеты валили, до гостиницы добивал. И он не трус, ребята, он потом не один раз это доказал. Просто ему его внутренний голос все время кричал: опасно, мол. А у меня ленивый этот самый голос кричит только перед тем, как в меня стрелять должны, зря энергию не тратит. Ну и все, и о чем тут говорить – один так устроен, другой иначе. Один создан для войны, для пальбы, другой, может, лучше всех картошку выращивает; не известно еще, что нужнее, кичиться тут особо не резон. Скажу только объективности ради, что наша с вами профессия более редкая, чем другие…

По ощущениям час уж, наверно, прошел с тех пор, как мы во дворец ворвались. А огонь все сильнее и сильнее. Что это может означать, по-вашему? Правильно! Это означает, что мы близко к цели. То и дело слышу, как наши себя обозначают: сюда, мол, не бей, свои. Ну, свои так свои, о чем речь, нам бы с чужими разобраться!

И вдруг «дух» у меня на пути, а у меня нож в руке, и организм мой уже весь за этим ножом в струну пошел: сейчас я его вскрою, как консервную банку, этого «духаря»! А он ушел вбок, так грамотно! Скажу вам, ребята, без всякой скромности, от меня мало кто уйти может, а этот надо же – ушел! Ушел и стоит, руки опустил, а сам орет мне сиплым таким шепотом: стой, браток, я свой! Какой же ты свой, падла, когда на тебе форма гвардейца правителева и тюрбан! А он рвет форменку на груди, а у него под курткой – мама родная! – такой же тельник, как у меня самого, в голубую полосочку. ВДВ! Что за маскарад?! Е-мое, да я ж ведь его знаю – Андрюха Немчинов, Нёма! Когда-то мы в одной учебке с ним задница об задницу колотились. Хорошо, думаю, что я ножик не бросал, а ведь ткнуть хотел! Теперь даже как-то неловко! Еще бы чуть – и хана Андрюхе! «Ты чего тут?» – спрашиваю. «Как чего, – говорит. – Охрана правителя. Официально. Нас тут пятнадцать человек от Конторы прикомандировано…» Говорит, а у самого глаза вдруг оловянные становятся, белые, он цоп за автомат свой… Я, признаться, его не понял, тоже за автомат, а тут сзади меня вдруг: ду-ду-ду. «ДШК», мать его! Стреляли из «ДШК»? Мишени видели? А теперь представьте, какие он дырки в человеке делает. Считай, порвало Андрюху надвое, кровищи – жуть, у меня аж все нутро свело. Ну, падаю, переворачиваюсь сам не свой, думаю: сейчас я тебя, блин, падла афганская… А он стоит, курва, отдыхает после подвига – «полкан» один из Конторы, вы про него не знаете и не слышали… Прикомандировали его к нам перед самым делом, представили нам как заместителя командира отряда. И он, сука эта, орет мне по нахалке:

– Никаких переговоров! Пленных не брать!

– Да ведь он же свой! – кричу я этому поганому «полкану», и верите, нет, аж душа заходится, что я его, падлу, не шлепнул, когда перекат делал.

А он морду репой сделал, как будто я у него на допросе в подвале каком в Варсонофьевском:

– Своих мы всех знаем, свои у нас на счет!

Ах ты, интернационалист хренов… Ну до чего ж жалко, что я в тебя весь магазин не всадил, аж слезу вышибает, как от горчицы, ей-богу… А потом малость как-то поуспокоился я: что-то тут не то, думаю, тут знак какой-то свыше, потому что в такой горячке, как там, во дворце, мать родную подстрелишь и только уж потом сообразишь, что наделал. Не зря, выходит, я этого чмыря не тронул.

Пока я так философствовал, ухнула где-то совсем рядом граната, «полкана» моего как ветром сдуло, будто и не было. Исчез куда-то, и прямо перед самым носом у меня стена рушится – сплошной саман, блин, во дворце-то! И в дыре в этой, в провале, я вижу еще пяток таких же ряженых, как Андрюха, – все раненые, кто лежит, кто сидит, все в кровище, и у всех тельняшки наружу, чтоб видели кому надо – свои, мол. И оружие рядом лежит.

Я только хлебало разинул крикнуть им: здорово, мол, орлы! Как вдруг у меня из-за спины выскакивает снова «полкан» и орет на фарси:

– Все руки вверх!

– А не пошел бы ты, – говорит один из этих, в тельняшках. – Свои мы!

– А ну встать всем, продажные твари! – заходится вдруг «полкан». – Сейчас мы разберемся, какие вы свои!

Тот малый, который послал его, снова говорит:

– Ты, фуфло, к нам не вяжись, после разберемся, кто свой, а кто продажный! Мы-то все стреляные, мы никуда не денемся, а ты лучше янки ищи, понял? Новый советник правителя. «Зеленый берет», офицер. Высокий, белый, одет в форму офицера ХАД, стреляет с двух рук, как тебе и не снилось. Да и мне тоже, – потом поворачивается ко мне: – Скажи хоть ты этому мудаку, земеля, что нас уже ловить не надо, мы пойманные…

…Много там чего еще было, ребята, одно скажу сразу: не видел я потом больше никого из тех «духов» в тельняшках. И еще: так никто потом и не докопался, почему на правителя снотворное так плохо подействовало, что он самолично отстреливался, как Чапаев, до самого конца. А надо сказать, что все-таки мы его подстрелили потом. Правда, в той бойне и у нас потери были. На похоронах двух зенитовцев я сам в Москве был. В общем, кончен бал, погасли, как говорится, свечи. Выстроили нас в ограде дворца, и командир наш, полковник Гриша, только начал речь толкать, как мы здорово все провернули и как нас похвалят теперь, как вдруг бах… Как в том фильме поется: вдруг пуля пролетела, и ага… Гриша еще в жилете был – все мы стояли в жилетах, – так она его прямо над жилетом и тюкнула, в шею! Бесподобно какая-то гнида стреляла. Тем более что пуля насквозь вышла, и даже на глаз видать, пулька целевая. Рубашка на Грише даже не помялась… Пуля, сразу видно, из снайперского винта пущенная. И вспомнил я тут про блондина-советника в форме ХАД. Кинулся смотреть: точно, среди мертвяков нету такого, среди тех, которые еще живые, тоже нет. Прикинул я, откуда стреляли, и туда с двумя пацанами. Выбрались на крышу, а там, конечно, никого. Только гильзами все завалено. Но гильзы, однако, короткие, пистолетные, а от винта ни одной не видать. Заставил я ребят искать как следует. Гильзу мы так и не нашли, а наткнулись, пока ее искали, на репшнур. Наш шнур, только мы его здесь не цепляли – ни к чему было. А он, сука рваная, по нашему шнуру и спустился. Мы пулей вниз: там наша пехота в охранение выставлена, все подходы ко дворцу уже заблокированы насмерть. Ну и нашли мы в конце концов место, где блондинчик этот просочился: лежат двое пацанов с кровавыми пузырями на губах – ножом американец работал. Стало быть, ищи ветра в поле. Осталась только информация к размышлению: блондин, говорит по-русски, старший офицер спецподразделения, едва не стал главным советником у покойного ныне правителя страны…»

* * *

Вот такая информация к размышлению, которую Сарматов извлек из давнишних воспоминаний.

Восточный Афганистан

29 июня 1988 года

Медным, начищенным до яркого блеска тазом висит над размолотым танковыми гусеницами шляхом полная луна. Дорога вьется по склонам поросших чахлой растительностью холмов, то поднимаясь вверх, то исчезая в распадках. Бесплотными тенями бредут по ней Сарматов и американец по фамилии Метлоу. Сарматов негромко стонет каждый раз, когда под распухшую, как бревно, ногу попадает камень или корежащая ступню рытвина.

– Не дойти мне, полковник! – прошептал он. – Все, кранты!..

– Мы же договорились! – оборвал его американец. – Каждый должен нести свой крест до самого конца, так тебя учили, так меня мой дед учил. И они были правы!..

– Крест! – как в бреду, повторил Сарматов и, сделав еще несколько шагов, опустился на дорогу.

– Очнись, Сармат! Очнись! – прокричал Метлоу и стал тереть ему уши. На несколько секунд майор пришел в себя и произнес срывающимся, слабым голосом:

– Полковник, мы сделали все, что могли, но нас подставили… Спасай свою жизнь. Изловчись, скинь информацию через посольство… Я напишу, чтобы тебе поверили…

– Оставить тебя одного здесь?! Я разведчик, а не подонок, Сармат!

– Ты прав, каждый должен нести свой крест… Свой, полковник! – прошептал Сарматов и вновь погрузился в забытье.

* * *

Большая северная река лавиной несет к океану несметные полчища льдин, с грохотом и хрустом разламывает их на куски, с маху бросает на прибрежные отмели, бьет о скалистые берега и кружит, засасывая в водовороты…

Под обрывистым высоким берегом в крошеве мелких ледовых ошметков кружатся в одном из водоворотов стриженые человеческие головы, и становится их все меньше и меньше. Люди в военной форме бросаются с обрыва им на помощь, и люди со стрижеными головами покорно, равнодушно принимают ее.

Похожий на гориллу вор в законе Сеня Гнутый, полосуя ножом воздух, озираясь, идет на выбравшегося на льдину Сарматова. Отступая, тот оскальзывается и падает на спину. Гнутый с занесенным для удара ножом бросается на него сверху, но тяжелый армейский башмак врезается урке в живот, и он пашет небритой физиономией по острым ледяным застругам…

…Из-за поворота дороги вдруг донесся натужный гул двигателей, и в склон холма ударили лучи фар. Метлоу схватил Сарматова под мышки и потащил в придорожные кусты. Скоро в гул двигателей вплелись громкие, гортанные голоса. Сняв пулемет с предохранителя, Метлоу осторожно раздвинул кусты и увидел на дороге два исписанных арабской вязью бронетранспортера с сидящими на броне вооруженными людьми в чалмах и круглых афганских шапочках-пакулях.

– Колись, Гнутый! Колись! – неожиданно закричал Сарматов и вскочил на ноги.

Метлоу свалил его на землю и зажал ладонью рот. Заметив какую-то возню в кустах, «духи» в несколько стволов открыли огонь.

Вокруг Метлоу и Сарматова попадали скошенные пулями ветки. Оставив майора, полковник бросился в сторону и ударил по бронетранспортерам из пулемета. Не ожидавшие отпора «духи» моментально исчезли в люках машин, и те, взревев двигателями, прибавили скорость и скрылись за поворотом.

* * *

В хороводе кружащихся льдин переминается с ноги на ногу сутулая, нелепая фигура. Вскидывает автомат Савелов…

– …Не стреляй, Савелов! Не стреляй! – орут бегущие по обрывистому берегу Сарматов, Бурлак и Алан.

Ствол автомата Савелова выплевывает огонь – фигура на льдине валится лицом вниз, раскидывая в стороны руки. Черным крестом выделяется тело мертвого зэка на льдине, медленно уплывающей к горизонту. Будто натолкнувшись на невидимую преграду, бегущие останавливаются и молча смотрят ей вслед…

* * *

– Крест! Крест на всю жизнь! – простонал Сарматов, вырываясь из рук старающегося удержать его Метлоу. – У, сволочи! – закричал он своим невидимым, бредовым врагам.

– Успокойся, Сармат! Успокойся!

Постепенно сознание возвращается к Сарматову. Оглядевшись вокруг, он, кивнув на срезанные пулями ветки, спросил у Метлоу:

– Что произошло?..

– «Духи» на двух бронетранспортерах мимо прокатили! Пришлось пострелять немного.

Лицо Сарматова исказила судорога.

– Почему не вышел к ним?! – зло спросил он. – Может, уже хватит, полковник, доказывать свое благородство?!

– Не ори! – невозмутимо парирует Метлоу. – Я у тебя не на допросе и ни в чем отчитываться тебе не обязан!.. Вставай и пошли, пока темно!

– Куда?.. Если бы мы были кому-нибудь нужны, нас бы давно из космоса засекли!..

– Любая дорога куда-нибудь приводит, – подавив приступ злости, ответил Метлоу. – А нужны, не нужны… Главное, чтоб человек самому себе, своим детям был нужен…

И вновь они вдвоем ковыляют по освещенной бледным лунным светом, размолотой траками танков дороге.

Восточный Афганистан

30 июня 1988 года

Ручеек тонкой прохладной струйкой падает с высоты и исчезает в выгоревшей траве, которой порос склон. Набрав в пригоршню воды, Метлоу плеснул ее на лицо улыбающегося во сне Сарматова. Тот ошалело вскочил и схватился за пулемет.

– Где мы? – озираясь, спросил он.

– Все там же – за хребтом Гиндукуш! – невесело усмехнулся Метлоу, протягивая ему выстроганный из корявого деревца костыль. – Вот тебе еще одна нога!..

– Думаешь, поможет?..

– Если нам кто и может помочь, то только Всевышний… – ответил американец. – Пора в путь.

– Подожди, полковник! – всматриваясь в белесое небо, сказал Сарматов. – Слышишь, жаворонок заливается! То-то мне Дон-батюшка снился! – улыбнулся Сарматов. – Ишь, как будто над родной степью наяривает, стервец!

– Донская степь… Я только слышал и читал про нее… Какая она? – спросил Метлоу.

– Много неба, ковыль русалочьими косами стелется, орлы и коршуны высоко-высоко кружат… А на перекатах по весне алые маки и тюльпаны расцветают всех цветов радуги… еще татарник растет…

– Что это – татарник? – удивленно поднял брови полковник.

– По поверьям там, где казак татарину голову срубил, вырастает колючий красный цветок.

– Интересно, а здесь что будет расти? Душманник?.. – Метлоу грустно ухмыльнулся. – А оренбургская степь какая?

– Такая же, лишь простора еще больше да климат покруче. Там выжить было труднее…

– Почему?

– Народы, которые осмеливались выйти на житье в степь, погибали. В степи не укроешься – или бой принимай, или…

– Но казаки-то выжили!

– Выжили! – усмехнулся Сарматов. – Даже до сегодняшнего дня дожили. Видел я каких-то ряженых в Москве, с саблями и крестами… Не разобрал – то ли артисты, то ли и впрямь осколки казачества…

– Странно как! – задумчиво протянул Метлоу. – Мы с тобой, как ты говоришь, осколки одного народа, а в то же время офицеры двух враждебных государств… И виной тому те, кому мы хотим помочь выпутаться из безнадежной ситуации… Еще в Оксфорде я понял, что защищать интересы Америки – мой долг. Хотя бы потому, что она приняла изгнанных из России моих предков, дала им возможность быть равными среди равных. Было и чувство мести… Что уж тут говорить. Ведь и ты, Сармат, наверняка меня осуждаешь за то, что я русский, а в ЦРУ работаю против вас?

– Я никому не судья!.. Я слишком много в этой жизни перевидал, слишком много сам убивал и видел, как убивают другие, чтоб еще кого-то осуждать. Но не надейся на то, что все окажутся такими же терпимыми и понятливыми, – ковыляя к ручью, бросил Сарматов.

– А что мне могут предъявить? Я ведь вроде как не присягал на верность России…

– Был бы человек, а статья найдется! – усмехнулся у ручья Сарматов. – Что значит «не присягал»? Был бы ты наш, русский, не говорил бы – не присягал, мол! Я лично присягал Дону-реке, Москве-городу, тайге красноярской, кладбищу станичному, которое подонки по скудоумию запахали…

– Но ведь ты этим же подонкам служишь!.. Ну хоть стал бы инженером, врачом, юристом, что ли…

– Не мог! Тут уж как бы само собой: коль казачьего рода – впрягайся в военную сбрую и паши, как предки от десятого колена пахали…

– На большевиков пахать?.. Но ты ж их и сам не больно-то любишь…

– Знаешь, что моего деда-есаула с ними примирило? – вскинулся Сарматов. – В сорок третьем, после Сталинграда, под нашей станицей окружили итальянцев, румын, мадьяр. Представь себе, из сплошной пурги вынеслась наша конница, и закипела на станичных улицах сабельная круговерть… В наш двор заскочили несколько всадников, и дед увидел на них погоны – наши, русские, а на одном аж золотые! Офицер, стало быть! И заплакал, старый, на колени перед ними упал! Возвращение погон тогда многих казаков с большевиками примирило…

– И опять я не понимаю вас, русских!.. Ну погоны, и что?.. Это же атрибут! За ним может скрываться любая идеология, любая низость!

– Вас! – хмыкнул Сарматов. – Я и толкую, дорогой сэр, зря ты в наши дела суешься… Ты – ломоть для нас отрезанный!..

– Это мои проблемы! – пробурчал Метлоу, закидывая за плечи рюкзак.

– Не обижайся! – все еще продолжая сидеть, сказал Сарматов. – У меня к тебе будет просьба. Если, как вчера, напоремся на «духов» и я уйду в отключку, то ты…

– То что я?.. – насторожился полковник.

– Ты меня застрелишь.

– Не буду я в тебя стрелять, Сармат!

– Что, никогда не делал этого?.. – ухмыльнулся Сарматов.

– Уж больно случай необычный…

– Посуди сам, полковник, нового для себя ЦРУ из меня ничего не вытащит, а заживо гнить в пакистанских зинданах, сам знаешь, перспективка не самая обнадеживающая!

– Будем уповать на промысл Божий! – безапелляционно заявил американец.

– До таких, как я, ему дела нет, полковник!..

Скоро их фигуры потерялись среди причудливо выветренных скал, похожих на каменных истуканов, над которыми рассыпались радостные трели жаворонка.

Восточный Афганистан

1 июля 1988 года

Над разбитой дорогой висел серебристый диск полной луны. Откуда-то совсем рядом неслись смертельно уже надоевшие вопли шакалов. Среди каменных истуканов блуждали их свечи-глаза и мелькали неясные тени. Дорога то круто уходила вверх, то ныряла в глубокие, затянутые туманом расщелины. По холодку идти было легче, но дороги почти не было видно.

Сарматов еле плелся, опираясь на палку и сильно прихрамывая. Внезапно он вскрикнул и остановился.

– С тобой все в порядке? – спросил американец.

– Все бы ничего, да только глаза слипаются, не вижу, куда иду! – ответил тот.

– А ты не молчи, матерись, анекдоты рассказывай.

– Какие анекдоты? Вся наша жизнь – сплошной анекдот. Как тебе, например, вот этот: полковник из ЦРУ и майор КГБ по Афгану рядышком шкандыбают! – усмехнулся Сарматов. – Бред сивой кобылы!..

– Я буду петь, а ты подпевай, – не обращая внимания на упаднические настроения Сарматова, решил Метлоу. – Когда в нашем доме собирались русские, они пели вот эту песню, я ее с детства помню, – добавил он и вполголоса запел:

Господа офицеры, нас осталось немного!

Нас в Мазурских болотах косила шрапнель,

В галицийских полях, на карпатских отрогах —

Не упомнить потерь, не упомнить потерь!..

– Я слышал эту песню от деда, – подал голос Сарматов и вполголоса стал подпевать американцу:

Господа офицеры, нас осталось немного!

С нами ветры полынных степей,

Далеко от России, от родного порога

След измученных наших коней!..

Голоса их в ночи звучали как-то странно и даже нереально среди залитых лунным светом каменных истуканов и несущегося со всех сторон шакальего хохота.

…Господа офицеры, нас осталось немного!

И кричим мы в тифозном бреду:

– Время злое такое за грехи нам от бога,

Мы с Россией разделим судьбу!..

* * *

– Сармат, Сармат, ты чего это? – вскрикнул Метлоу, подхватывая начавшего вдруг оседать на землю майора.

– А-а?.. Что-о? – с трудом спросил тот. – Повезло, брат…

– Пой, черт побери!.. Если упадешь – не встанешь! – заорал Метлоу.

Сил, чтобы петь, у майора Сарматова уже не осталось, он просто стал проговаривать слова тихим, свистящим шепотом:

…Господа офицеры, нас осталось немного!

Позади лишь пожары да косые кресты.

Эскадронный трубач, протруби нам тревогу,

И несите нас, кони, до последней черты!

– Последняя черта – она у всех разная, – закончив песню, грустно сказал Сарматов. – Одни, как мой дед, судьбу разделили с Россией, другие, как атаман Краснов, немецкие погоны надели и немецкое оружие в руки взяли…

– Я думаю, у них не было выбора, – откликнулся американец.

– Неправда, выбор есть всегда!.. – уперся Сарматов.

– Ты максималист! У тебя все просто! Для тебя все в мире делится на черное и белое, и никаких полутонов. Но с таким отношением очень трудно жить, потому что в этом мире не существует добра и зла в чистом виде. Не так все просто, Сармат!

Ответить тот не успел – впереди, километрах в трех, ночную тишину вспороли уханье мин, гранат и дробная чечетка трассирующих очередей. Сарматов, мгновенно подобравшись, выхватил у Метлоу пулемет.

– Кто там с кем воюет? – спросил американец.

– Наш армейский блокпост с «духами»! – ответил Сарматов, взводя затвор пулемета. – Когда бой идет вкруговую, сразу можно сказать, что это блокпост шарашат…

– А почему ты считаешь, что бой идет вкруговую?

– Эх ты, специалист по русской тактике! – насмешливо заметил Сарматов. – Слышишь, танковые пушкари во все стороны заухали?! Сейчас там – ад! Много матерей своих сыновей не дождутся!..

– Если я правильно понял, нам туда лучше сейчас не соваться?

– Догадливый ты, Метлоу! Просто-таки не в меру! В темноте мы как пить дать напоремся на «духов»! – оглядываясь, ответил Сарматов. – Блин, скоро рассвет, а мы здесь как на ладони!..

– Тогда нам нужно вон к тем завалам! – Метлоу показал на темнеющую впереди гряду камней.

– Давай! – согласился майор и сунул американцу «стечкина». – Полковник, помни о договоре!.. Будь добр, помни!

* * *

Под неумолкающий грохот близкого боя в каменистую пустыню вползли утренние сумерки. Туман стал гулять по всей округе, делая призрачными, размытыми силуэты каменных истуканов, и было не понять, что там впереди: всадник на коне, засада «духов» или просто камень, спасительное укрытие?..

– Сармат, еще немного продержись! – встряхнул теряющего сознание Сарматова американец.

– Нормально!.. Все нормально! – пробормотал тот, бессильно оседая на землю.

Взвалив его на плечи, Метлоу, качаясь, побрел к каменным завалам. Когда камни за его спиной окончательно закрыли пустынную равнину, он положил Сарматова в расщелину и, вскарабкавшись на одну из глыб, поднес к глазам бинокль…

Глаза слепили огненные стрелы трассирующих очередей, впивающиеся в круговую линию окопов, огрызающуюся ответными выстрелами, вспышками мин и гранат. Время от времени ухали снаряды, вылетающие из жерл танковых пушек. По усеянному трупами склону к окопам со всех сторон бежали люди в чалмах и круглых шапочках. До Метлоу долетел их тоскливый, но в то же время полный неистребимой ярости крик:

– Алла-а!.. Аллах акба-ар!

В небе, со стороны каменной пустыни, нарастал гул. Американец развернулся и внимательно стал всматриваться в небо. Пятерка вертолетов пронеслась на малой высоте, над грядой и веером разошлась над склоном. Атакующие «духи» остановились в растерянности. От вертолетов к ним устремились дымовые шлейфы, и через несколько мгновений по склону прокатились клубящиеся огненные валы… Расширяя периметр, вертолеты сделали еще несколько боевых заходов, и скоро огненные валы прокатились уже по гряде. Вовремя сориентировавшись, Метлоу укрылся от них под выступом в глыбе. Когда валы ушли в сторону и перестали падать с неба куски железа и камни, он поднял голову и встретился со взглядом стоящего на коленях Сарматова.

– Гром небесный, да? – спросил тот.

– Русские вертолеты, – ответил Метлоу. – Работают по полной программе!..

– Где они сейчас?

– Похоже, что приземлились около блокпоста.

– Тогда скорей туда! – вставая на ноги, сказал Сарматов. – Может, успеем.

Закинув руку майора за шею, Метлоу потащил его в сторону окопов. Скоро в просвете между глыбами показалась затянутая дымом прерывистая линия окопов, а за ней стояли два вертолета с крутящимися лопастями. Вокруг них в клубах дыма и пыли суетятся люди в военной униформе.

– Еще немного! Еще чуть-чуть! – сипел Сарматов и вдруг, оттолкнув американца, он сорвал с плеча пулемет.

Сначала до слуха полковника донеслись тоскливые, похожие на вой шакалов голоса, вслед за ними между глыбами, проступая из тумана, появились десятка два бегущих в панике вооруженных людей в чалмах и пакулях.

– «Духи»!.. Беги, полковник, я прикрою! – шагнув навстречу душманам, закричал Сарматов и ударил от пояса короткими выборочными очередями.

Но вдруг щелканье очередей слилось с нарастающим грохотом с неба, и в створе глыб появился черный силуэт вертолета, впереди него катился по камням огненный смерч…

Оглянувшись на бегу, Метлоу увидел, как смерч накрыл Сарматова. Взрывной волной американца отбросило под камни, и когда он снова поднял голову, то от удивления даже протер глаза: Сарматов, раскачиваясь, стоял среди клубящегося ржавого дыма.

– Жив! – бросаясь к нему, закричал Метлоу.

Но, добежав и едва взглянув на Сарматова, полковник отвернулся в ужасе.

– Боже мой, Сармат! – вскрикнул он.

Плечи, руки и голова Сарматова были залиты кровью. Она струйками текла из ушей, а лицо и грудь были перепаханы кровавыми рваными бороздами…

– Ты… ты можешь идти? – спросил полковник прерывающимся голосом.

– Говори громче – я ничего не слышу! – просипел Сармат и свалился на камни.

Метлоу поднял его с земли и взвалил на плечи. По открытому, обугленному, усеянному трупами полю боя он нес своего идеологического врага прямо к стоящим за линией окопов вертолетам, медленно вращающим свои огромные лопасти. Вдруг, словно по команде, винтокрылые машины сорвались с места и скрылись за тучей пыли. До полковника только донесся рев их двигателей, включенных на полную мощность. А еще через несколько секунд вертушки всплыли над туманом и, пригнув свои хищные носы, устремились прямо на них.

Метлоу, положив Сарматова на землю, отчаянно замахал руками, ответом ему были лишь пулеметные очереди, фонтанами взбугрившие слева и справа охристую землю склона.

– Факинг! – потрясая кулаками, закричал им вслед американец. – Суки! Идиоты!

Снова взвалив Сарматова на плечи, он продолжил медленно продвигаться к блокпосту.

Перевалив безвольное тело майора через бруствер первого оказавшегося на пути окопа, полковник стал оглядывать горящее пространство блокпоста. Поднимая клубы черного дыма, горели бочки с соляркой, блиндажи, закопанные в землю танки и бронетранспортеры. И везде были распростерты на мокрой от крови земле русоголовые парни с советскими погонами на выгоревшей солдатской форме.

– Браток, браток! – раздался за его спиной слабый голос.

Полковник повернулся и увидел, как от горящего бронетранспортера ползет к нему обнаженный по пояс, окровавленный солдат в танковом шлеме. По обгорелой, пропитанной соляркой земле за ним тянулись вывалившиеся из рассеченного осколком живота сизые жгуты внутренностей.

– Пулю, браток!.. Пулю! – будто прося милостыню, простирал он руку и, содрогаясь худосочным мальчишеским телом, уронил голову в грязь.

– Нет!.. Нет!.. Не-е-ет! – отступая от него, закричал Метлоу, но, споткнувшись о лежащий на пути снарядный ящик, пришел в себя и, выхватив «стечкина», отвернувшись, несколько раз выстрелил в сторону парня…

Звуки выстрелов возвратили сознание Сарматову. Приподнявшись на локте и оглядев горящий блокпост, он прохрипел на ухо наклонившемуся над ним Метлоу:

– Вертушки… сняли… сняли пост… Живых взяли… мертвых… мертвых, суки, оста… оставили. «Духи» скоро… скоро здесь… «Духи»… Застрели меня и… и уходи, полковник! Уходи! Уходи!

В уголках его рта вскипели пузыри крови, и он опять потерял сознание. Метлоу вновь взвалил Сарматова на плечи и, шатаясь, оскальзываясь на крутом склоне, пошел к сверкнувшей в лучах утреннего солнца реке, серебряной лентой опоясавшей возвышенность, на которой был расположен блокпост.

От нещадных лучей солнца в глазах плыли огненные круги, жаркий пот, смешавшись с кровью Сарматова, заливал лицо полковника. Когда под башмаками начала скрипеть прибрежная галька, а за одежду стали цепляться колючки кустарника, он опустил Сарматова на землю и пополз к воде. Погрузившись по пояс в холодные, прозрачные струи реки, Метлоу долго и жадно пил воду, потом, наполнив флягу, так же, ползком возвратился к Сарматову. Приподняв ему голову, он поднес флягу к его помертвевшим, белым губам, но тот так и не разжал их. Обмыв майору лицо, посеченное мелкими осколками, полковник перетянул в тень кустов его отяжелевшее, безвольное тело. Вдруг откуда-то издалека донеслись звуки выстрелов и еле слышное конское ржание. Американец схватился за бинокль. На возвышенности за рекой он увидел всадников в халатах и чалмах, направляющихся в их сторону…

Ствол «стечкина» уперся в мокрый от крови висок Сарматова. Дрожащей рукой Метлоу нажал на спусковой крючок, но вместо грохота выстрела раздался сухой щелчок. Убедившись в том, что магазин пистолета пуст, американец стал лихорадочно перетряхивать рюкзак в надежде найти патроны. На речную гальку вывалились куски сушеного мяса, консервы, пачки долларов. Патронов не было. Полковник схватил пулемет, но и его рожок был пуст. Размахнувшись, он бросил пулемет в реку и присел рядом с майором на корточки, всматриваясь в его лицо, обезображенное рваными полосами запекшейся крови.

Сарматов метался в бреду, выкрикивая громко и отчетливо:

– Вертолеты!.. Вертолеты!.. – и вдруг, словно придя в себя, сказал Метлоу: – Как тогда, в Анголе, помнишь? Это ведь был ты?! Ну признайся, янки, тогда в джунглях это был тоже ты? Я знаю… – И снова провалился в небытие…

Метлоу, сцепив зубы, чтобы не закричать от бессилия, тихо шепнул в ответ:

– Да, Сармат. Ты угадал… Только тогда ты их сделал. А теперь они тебя…

Средний Дон

14 сентября 1985 года

Сухо шелестело от ветра степное разнотравье. Тихо поскрипывал рассохшийся деревянный крест.

– Такие вот, значит, дела, дед. – Сарматов тяжело вздохнул и сел прямо на землю. – Не судьба, видно, тебе была правнуков потетешкать.

Где-то высоко в небе заливался, сыпя трелями, жаворонок. Сарматов открыл сумку, достал оттуда бутыль с мутноватой жидкостью, пару вареных картофелин, луковицу, шматок сала и краюху душистого деревенского хлеба.

– Вот, дед, в отпуск приехал, – откупорив бутыль, Сарматов налил самогон в две стопки. – А ты… Чего ж ты не дождался? Али спешил куда?

Вокруг звенела тишина. Только жаворонок продолжал заливаться в голубом безоблачном небе да шелестела некошеная степная трава.

Опрокинув стопку, Сарматов закусил куском хлеба с солью.

– А я, дед, девушку встретил, – пробормотал он. – Хотел написать тебе про нее, да не смог вовремя. А потом уж поздно было. Потерял. Сам, дурак, потерял, по своей вине. Другой такой уж не найти. Но служба у меня такая – не до женитьбы. Как, дедуль, выпьем еще по одной? Хорош у тебя первач, ничего не скажешь.

Жаворонок внезапно смолк, уступив эфир тихому гулу мотора. Сарматов, не обращая внимания на это, выпил махом вторую стопку и закусил, хрустнув луковицей. Гул все нарастал, и скоро высоко в небе показалась тяжелая пузатая «стрекоза».

– А звали эту девушку… – Сарматов вдруг осекся. – Хотя какая разница, как ее звали. Все равно уж теперь… Господи, и что за жизнь такая у нашего брата казака собачья? Или это только у меня? Ну почему всех близких обязательно надо растерять?..

Пролетев низко над головой, вертолет завис в воздухе над соседним курганом и начал медленно садиться.

– Кажись, за мной… – Сарматов удрученно покосился на тарахтящую машину и снова наполнил свою стопку. – Видишь, дед, какими мы, казаки, теперь всем нужными людьми стали. За нами даже вон вертолеты посылают. А только что толку с такой чести? Может так статься, что и деревянного креста на могиле воткнуть некому будет. Все теперь со мной может статься, дед, такой уж мой выбор…

От вертолета в сторону кладбища, прижимаясь к земле, побежали какие-то люди. Поглядев на них, Сарматов отрезал краюшку хлеба, кусок сала и стал готовить бутерброд.

– Вот и сижу, дед, расслабляюсь после тропиков, а сам даже не знаю, какую дырку мной и моими ребятами затыкать будут. Ты мне скажи, при царе тоже так было? Или нет? Неужто всегда нами, казаками, при нужде прорехи заделывали, а потом, когда нужда проходила, и вспоминать забывали? А?

Сделав основательный бутерброд, Сарматов вздохнул и быстро приготовил еще парочку, правда, чуть поменьше. Два офицера, подбежав к ограде, остановились на почтительном расстоянии. Один из них хотел было сразу подойти к Сарматову, но второй остановил его, схватив за рукав.

– Вот, дед, видно, опять у нас с тобой по душам потолковать не получится, – Сарматов грустно улыбнулся. – Ну да ничего, в следующий раз… Если жив буду.

Обернувшись к офицерам, он махнул им рукой:

– Ну, чего встали? Давайте подходите.

Офицеры нерешительно приблизились к могиле.

– У меня вот только посуды нету, – извинился Сарматов. – Не думал, что кто-то к нам с дедом присоединится.

Капитан, кряжистый конопатый блондин, кивком показал молодому старлею на вертолет:

– Сбегай.

– Так нам же приказали, чтоб сразу…

– Сбегай, – спокойно повторил капитан.

– Ага, я сейчас, мигом.

Проводив взглядом лейтенанта, капитан расстегнул китель и сел прямо на траву.

– Дед, значит?

– Дед, – кивнул Сарматов.

– И когда?

– Три года назад. Я тогда за речкой отдыхал.

– Я тоже, – капитан прищурился, глядя на небо. – Многие там так навсегда отдыхать и остались.

– Вот, принес, – запыхавшийся лейтенант поставил на траву два пластмассовых стаканчика. – Второпях ничего лучше найти не смог.

Сарматов молча разлил остатки самогона и протянул гостям по куску хлеба с салом. Лейтенант попытался было чокнуться, но капитан решительно отвел его руку. Заметив недоуменный взгляд лейтенанта, он вздохнул и сказал Сарматову извиняющимся тоном:

– Совсем зеленый еще. Ни разу, видать, на могиле не пил.

– Ну что ж, лейтенант, ты даже сам не знаешь, как тебе повезло… – Сарматов осушил свою стопку, резко встал и быстрым шагом направился в сторону вертолета.

– А чего это он? – тихо спросил у капитана лейтенант.

– А того. Не дурак он, понимает, что, раз вертушку за ним прислали, значит, не за премией, а прямо в мясорубку лететь придется…

Выпив, капитан сунул стаканчик в карман и с бутербродом в руке поспешил за Сарматовым.

– Странные какие-то эти все скорохваты, – пробормотал лейтенант. – Чего-то про то, что мне повезло… А чего повезло?

Глотнув жидкость из стаканчика, он закашлялся, впился в свой бутерброд и начал быстро жевать, часто и тяжело дыша. Потом лейтенант вскочил и побежал к вертолету. Как только он запрыгнул в кабину, машина оторвалась от земли и медленно поднялась в раскаленный и словно маслянистый воздух. Сделав круг над погостом, вертушка исчезла за курганом. Гул постепенно стих, а на холмик с покосившимся деревянным крестом приземлился воробей и начал клевать краюху оставленного Сарматовым хлеба…

Москва

14 сентября 1985 года

– Ты уж прости, Сармат, но больше ни на кого я положиться не мог. Тут такое дело… – Генерал подошел к Сарматову, похлопал его по плечу: – Ты что, пил, что ли?

– Так уж получилось, – вздохнул Сарматов. – Я, знаете ли, думал, что в некотором роде в отпуске. Вот и…

– Ах, да, да… – кивнул Толмачев. – Все никак не могу привыкнуть, что люди иногда еще и отдыхают.

Сарматов счел за лучшее промолчать.

– Ну, в общем, дело такое… – генерал развернул на столе карту. – Узнаешь местность?

Сарматову было достаточно одного взгляда на карту, чтобы понять, где находится изображенная на ней «земля обетованная».

– Так точно, товарищ генерал, узнаю. Ангола, – отчеканил он.

– Она самая, – Толмачев достал из портсигара сигарету и начал суетливо разминать ее пальцами, соря на карту табачными крошками. – Вот врачи в один голос советуют бросать курить. Говорят, курение на здоровье плохо влияет. Посмотрел бы я на них, будь они на моем месте. У меня работа на здоровье хуже влияет, чем блок сигарет, если его в день выкурить.

– Что, опять нам предстоит студентов охранять? – Сарматов решил пропустить мимо ушей болтовню генерала.

– Каких студентов?! – взвился Толмачев, но сразу же взял себя в руки. – Ишь ты, вот что значит майор Сарматов в отпуске побывал – острить при старшем по званию начал… Однако мне, например, вовсе не до смеха. И задание у меня… – Он выразительно помахал рукой. – В общем, так. Про Савимби слышал?

– В самых общих чертах, товарищ генерал, – отчеканил Сарматов, – он теперь стал подтянут и официален. – Лидер вооруженной оппозиции ангольской марксистской партии МПЛА. Он и его люди обучались у нас, в том числе партизанским методам ведения войны, впоследствии этот деятель разошелся с Агостиньо Нето во взглядах на дальнейший путь развития страны. В общем, своего рода ангольский Троцкий. Сосет двух, а то и трех маток: получает субсидии и оружие из ЮАР и США. Лагеря обучения в Намибии и Ботсване. Подчиненные ему формирования мобильны и боеспособны, готовят их инструкторы ЦРУ…

– Вот-вот, ЦРУ, – одобрительно кивнул генерал и, открыв ящик стола, достал оттуда бутылку коньяка и один фужер. – Тебе не предлагаю, ты уже сегодня свою норму принял…

Сарматов пожал плечами и опять пошутил:

– Засядько свою норму знает, товарищ генерал.

– Все шутишь, отпускник хренов. Ладно, давай чисто символически я и тебе пару капель капну – ты же сегодня еще в отпуске все же, – по-доброму пробубнил генерал и, доставая из стола второй фужер, продолжил уже более официальным тоном: – Все правильно изложил, майор. Ничего не забыл, разве только одно: американский Конгресс рассматривает вопрос об оказании широкомасштабной помощи Савимби как борцу с коммунистической угрозой в Африке. И вот этот самый прохвост Савимби… – генерал вдруг прервался, уловив странное нежелание Сарматова встречаться с ним взглядом. – Небось слушаешь, а сам думаешь: когда только этот старый козел до дела дойдет!..

– Как можно, товарищ генерал! – невозмутимо откликнулся Сарматов. – Слушаю вас с напряженным интересом, безо всяких козлов!

– Ох, майор, майор! Свернешь ты себе шею, да не на настоящем деле, а где-нибудь здесь, в Конторе, в каком-нибудь кабинете начальственном. Хорошо, у меня чувство юмора есть, а попал бы ты на кого другого… – генерал поднял фужер и, обращаясь к Сарматову, сказал: – Ну ладно, давай за удачу. – Выпив коньяк, он стал вертеть пустой фужер в корявых крепких пальцах, глядя, как растекаются по стеклу оставшиеся в нем капли напитка. – Так вот, этот паскудник Савимби, чтобы доказать американцам, что он действительно самый что ни на есть рьяный борец с коммунизмом, вдруг резко активизировался. То сидел тише воды ниже травы, а тут на тебе! Подвиг за подвигом. Раньше он все своих черных братишек щипал, но вот его последняя акция очень для нас оказалась неприятной. Смотри сюда, майор! – Крепкий генеральский палец воткнулся в карту. – Вот здесь, в джунглях, опорный пункт правительственных войск. Костяк его – наш дивизион ракет ПВО, класса «земля – воздух» и танковый батальон кубинских добровольцев… Китайских добровольцев помнишь, что в Корее воевали? Ну вот, кубинские – они вроде тех китайских. Не известно, кого больше в ангольской армии – самих ангольцев или этих… интернационалистов… Успеваешь следить за ходом? – вперил он вдруг в Сарматова лукаво-суровый взор.

– Успеваю, товарищ генерал. Слежу все с тем же напряженным интересом, – отчеканил Сарматов.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Толмачев. – Все это была информация к размышлению. А вот тебе информация к действию: два дня назад эти паскудники, люди Савимби, напали на поселок строителей ГЭС. Почему именно на этот поселок? Да потому, что строят ту треклятую ГЭС иностранные специалисты – наши, французы, немцы, чехи. Вот для них в свое время ангольцы и построили поселок в колониальном стиле – коттеджи, корты, бары и прочая фигня. И тут же, в этом замечательном поселке, живут семьи иностранных военспецов. Уразумел фокус? На воинские части они не напали – не дураки, они напали на обычный жилой поселок…

Теперь Сарматов действительно весь превратился во внимание. Сложно ли представить себе эту картину: мирный выходной день, африканская жара, ребята после вахты – кто гоняет мяч, кто возится с детишками, кто нежится с молодой женой в постели, кто оттягивается в баре холодным пивом… И вдруг на тебе: вооруженные до зубов, безжалостные, не понимающие никаких человеческих правил поведения борцы за идею. Они, как стая саранчи, мгновенно заполняют поселок, выискивая военных: наших – по тренировочным костюмам, кубинцев – по именным браслетам на запястьях. Кого в упор, кого к стенке, и самое страшное – нет возможности постоять за себя, за своих, нет возможности убить хотя бы одного врага, чтобы не умереть неотомщенным.

– В общем, – завершил вводную часть генерал, – эти паскудники захватили наших людей. И не только наших. Там рабочие, инженеры и прочие иные специалисты из соц– и капстран, которые электростанцию этим черным придуркам строили. И самое для нас плохое – там жены и дети наших военнослужащих. Самих военнослужащих, по нашей информации, им взять не удалось – кубинские посты успели поднять тревогу, так что отстреливались ребята до последнего – и наши, и кубинцы. Вкруговую. Вот что значит караульная служба была поставлена!..

– Это плохо, – покачал головой Сарматов. – Нет, не то, конечно, что караульная служба хорошо поставлена. Плохо, что заложники… да еще женщины и дети. Это значит, Савимби может потребовать от нас все, что ему только в голову взбредет, так?

– Вот именно, вот именно, – согласно кивнул Толмачев и снова потянулся в ящик стола за коньяком. – Ну, раз у тебя налито, я чуток еще клюну, – подмигнул он Сарматову. И, крякнув над картой, поманил его: – Иди сюда, ближе. Я так понимаю, его цель – пресс-конференция для западных СМИ. С какими намерениями: во-первых, обнародовать факт нашего широкомасштабного военного присутствия в Анголе. Доказательств у него больше чем достаточно: документы погибших военнослужащих, инструкции по обучению пользованию новейшей военной техникой, жены и дети погибших, которых по дороге обработают так, что они скажут все, что от них потребуют. Во-вторых, лишний раз продемонстрировать, что только он способен бороться с красной угрозой. В-третьих, он попытается обменять заложников на своих попавших в плен боевиков. Да за такую впечатляющую победу Конгресс ему любую помощь выложит на блюдечке! Ну вот, теперь, я думаю, ты понял все, что было необходимо.

Сарматов задумчиво кивнул и склонился рядом с генералом над картой. Он действительно составил картину происходящего и понял, где ему придется отпуск проводить и чем заниматься в ближайшее время.

– Вот здесь мы засекли их последний раз с воздуха, – показал генерал пальцем на ничем не примечательную точку на карте. – Они движутся на юго-запад, на стык границ Замбии и Ботсваны. Дня через два вполне могут пересечь границу, если мы им в этом не помешаем. К акциям устрашения, к резне они прибегать не будут – не в их интересах. Кроме того, как я тебе уже сказал, там не только наши, но и несколько французов и пара западных немцев. Этих только тронь – вонь на весь свет поднимется! Ну, как мыслишь, что тут можно сделать?

– Пару вертушек нужно, взвода два спецназа, неплохо бы еще со стороны границы проход им перекрыть, – ответил Сарматов и выжидающе посмотрел на генерала.

– Неплохо, – грустно усмехнулся Толмачев. – Только ничего этого не будет. А будет тебе полтора десятка человек, правда, самых лучших, плюс транспорт для доставки освобожденных заложников в столицу. Вот и все, что мы можем тебе предложить. Выкинут тебя с ребятами в тридцати километрах от предполагаемого маршрута этих головорезов, а дальше пехом, ориентируясь по обстановке. Даже связью пользоваться вам не разрешили – есть надежные сведения, что за акцией Савимби следит ЦРУ. На связь выйдешь, только когда заложники будут освобождены…

– Не понял! – побледнел от гнева Сарматов. – Значит, вы запускаете нас безо всякой поддержки, без прикрытия? Ну а если Савимби возьмет да усилит группу захвата, поддержит ее серьезными силами, значит, вся операция насмарку и людей я зазря положу?

– Ну, тут я пас! – Толмачев развел руками. – Тут ничем помочь тебе не могу. Завелся у нас в Конторе один чин из новых – из демагогов. Из партаппарата. Когда-то руководил обучением этих повстанцев, которые теперь ему же на голову и насрали. Но поскольку он до конца облажаться не хочет, то и втирает всем и каждому в Генштабе, что, дескать, нам ни в коем случае нельзя даже пытаться их останавливать.

– Это почему же, интересно было бы узнать?

– Очень просто, – Толмачев опустил голову. – Они-де сразу половину заложников порешат к чертовой бабушке и на нас спишут.

– Хорошо, хрен с ним, но неужели их маршрут никак перекрыть нельзя? – не уступал Сарматов. – И овцы были бы целы, и никакой пресс-конференции!

Генерал, подумав немного, посмотрел на не тронутый майором фужер с коньяком, вдруг сказал:

– Может, все-таки выпьешь?

– Не буду! – Сарматов отрицательно покачал головой.

Толмачев решительно отодвинул от себя свой пустой фужер и отработанным командным голосом произнес:

– Сарматов, ты в отпуске, так что вполне можешь отказаться. Но сразу предупреждаю: если откажешься, то очередного звания в ближайшее время можешь не ждать.

Сарматов пристально поглядел в глаза генерала и вкрадчиво спросил:

– Не понял, товарищ генерал. Вы-то что мне советуете?

– Я? То же, что ты и сам, кажется, уже решил. По всему этому раскладу, думается, тебе бы лучше пока без очередного походить, – так же тихо ответил ему Толмачев. – Хоть без звездочки, зато спать спокойно будешь по ночам.

Сарматов, будто не замечая многозначительного взгляда начальника, поднял фужер с коньяком, выпил его одним залпом и глухо спросил:

– Когда лететь?..

Ангола

15 сентября 1985 года

Ночью джунгли кажутся каким-то страшным сказочным лесом. Со всех сторон несутся леденящие душу непонятные звуки, между деревьев то и дело мелькают горящие огоньки глаз недремлющих хищников.

– Ну, долго вы еще там будете копаться? – шепотом спросил Алан, ежась то ли от сырости, то ли от нервного озноба.

Сарматов с Силиным и Шальновым сидели под плащ-палаткой и изучали довольно приблизительную карту местности.

Самая что ни на есть Африка, чуть ли не здесь прошли когда-то маршруты Стенли и Ливингстона, но как-то все не так страшно, как в книгах: реки крокодилами не кишат, змеи с деревьев не свешиваются… Да и джунгли, оказывается, вовсе не сплошная непролазная древесная стена, а отдельно стоящие огромные деревья, под которые не может пробиться солнце… Вот только душно очень и влажно – ну, на то они, в конце концов, и тропики…

– Как думаешь, командир, успеем мы с этими чернозадыми до границы пересечься? – спросил Силин, наблюдая за ползущим по карте огромным рыжим муравьем.

– Хотелось бы, – Сарматов вздохнул. – Не очень-то меня радует перспектива вести по этим зарослям толпу ничему не обученных гражданских, да еще и с детьми.

– А ведь не известно, в каком они там состоянии… – поддакнул Шальнов. – Да уж, лучше бы перехватить их на нашей стороне – вряд ли лампасники рискнут нарушать границу даже ради полусотни ни в чем не повинных заложников. Хотя и граница-то эта – одно название…

– А когда, скажите на милость, наше начальство готово было подставиться ради людей, повинных или неповинных – все едино! – Выключив фонарик, Алан решительно откинул плащ-палатку и несколько раз подпрыгнул, разминая затекшие ноги. – Даже если бы там было не пятьдесят человек, а пятьсот. Нет человека – нет проблемы.

– Зато у нас этих проблем становится все больше и больше. – Шальнов достал из кармана пачку сигарет, но, оглядевшись по сторонам, со вздохом сунул ее обратно. – Как же мне эта маскировка надоела!

– Ладно, хорош трепаться. Нам еще километров тридцать пять отмахать надо, чтоб на этих борцов за идею выйти, – подвел итог Сарматов. Проверив, хорошо ли приторочена поклажа, он оглянулся по сторонам, стараясь прикинуть маршрут. – За мной, бегом марш!

И вот обутые в армейские ботинки ноги мнут многолетний пружинящий ковер полуистлевшей листвы, тени бойцов мелькают между упирающимися в небо деревьями, распугивая разномастную мелкую тропическую живность.

– Как думаешь, командир, может, их уже и в живых нету? – спросил Шальнов, поравнявшись с Сарматовым. – Может, террористы их всех уже погрохали? Ну сам посуди, зачем им этот геморрой – тащить через все джунгли каких-то несчастных строителей и жен военнослужащих? Или это, как тот самый чемодан без ручки: и тащить тяжело, и бросить жалко?

– Ну, вроде того, – откликнулся Сарматов, слегка замедляя шаг и то и дело оглядываясь по сторонам. – А вообще-то мы ведь уже обмозговали это со всех сторон. Заложники Савимби нужны? Нужны. А живы они главным образом потому, что за отрядом нет погони, верно?

– Правильно, – кивнул Силин. – Но ведь по всей стране объявлено чрезвычайное положение, мышь не проскочит.

– Ну, с этим я бы поспорил, – ухмыльнулся Сарматов. – Сам посмотри – мы уже почитай сутки продираемся, а пока ни одного патруля не встретили. Почему?

– Ну так джунгли ведь, – Силин пожал плечами.

– В том-то и дело. Тут не то что мышь, тут стадо слонов, целая вражеская армия со всеми обозами пройдет, а никто и не заметит. И просто так убивать заложников Савимби тоже не с руки, пока они ему нужны. А кроме того, угроза заработать имидж кровожадного ублюдка даже в условиях такой дыры, как эта чертова Ангола, Савимби, наверное, все-таки пугает. Представляешь, сколько крика будет в Америке, если он убьет заложников? Вот если мы – это другое дело… Правильно я мыслю, нет?

* * *

Все же они погорячились, решив, что ничего необычного в этом тропическом лесу нет. В низине, в долине какой-то не названной на карте реки, заросли становились все гуще и гуще, приходилось прорубать себе дорогу тесаками. Прямо из-под ног выскакивала какая-то мелкая живность, в одном месте при виде непрошеных гостей подняли жуткий крик обезьяны и стали швыряться в бойцов полуспелым инжиром, и самое противное – с каждым шагом из кустов поднимались несметные полчища мошкары. Сумрачная звериная тропа вывела их к небольшой реке.

Здесь было прохладнее, от воды потягивало свежей влагой, шелестели по берегу какие-то жесткие, словно из жести сделанные, травы, где-то ниже, за поворотом, утробно ревели гиппопотамы, было даже слышно, как они плюхаются в воде… Ну и Африка, вот так Африка…

Алан, идущий впереди, вдруг предупреждающе поднял руку. Все беззвучно подтянулись к нему.

– Тут какая-то техника застряла, – сообщил Алан Сарматову. – Вот я и насторожился – мало ли что…

Со всеми возможными предосторожностями группа окружила испятнанные яркими камуфляжными кляксами родные армейские «уазики», «козлы», как их кто-то когда-то презрительно-ласково окрестил. Людей рядом с машинами не было. Какие-либо следы человеческого пребывания тоже отсутствовали. По всему было видно, что машины попали сюда еще до наступления сезона дождей. Совсем вблизи стало заметно, что через кузова машин уже пробивается какая-то тропическая растительность, а сами они слегка покорежены пронесшимися здесь в сезон дождей бурями. Громыхала тщательно проверил все вокруг, нет ли где минных растяжек, но машины оказались даже незаминированными.

– Вот сволочи! – злобно сплюнул Бурлак сквозь зубы, заглянув в кабину ближнего вездехода. – Даже десяти тысяч километров на спидометре нету! Бензин кончился – вот и бросили. Тут еще оправдание какое-то есть: джунгли все-таки. А то ведь и на дороге бросают. Чуть сломалась машина – на фиг ее! Русские, мол, мудаки еще пришлют – интернациональная помощь называется. У них, у русских, всего много, да здравствует международная солидарность! К халяве, что говорить, и отношение халявное!

– Да ладно «уазики», даже танки вот так бросают на обочинах, – поддакнул Бурлаку Алан. – Честное слово, сам видел! Всего-то надо было трак натянуть, он бы и пошел. Ну как же! Станут эти борцы за свободу траки натягивать! Пусть он, танк этот, лучше сгниет, и хрен бы с ним! А приперлись бы мы сюда, как англичане или португальцы, вот тут бы эти придурки тот самый танк до блеска бы надраили, потому как сразу бы эти черномазые запомнили: те – белые – хозяева, а они – черные… ну, не слуги, бог с ними со всеми, но и не друзья.

Я тебе танк продал, ты его купил, а не взял в подарок. Тогда бы уж точно не только за собой – за нами бы все вылизывали!

– А тебе это надо? – удивился Сарматов. – Ну никак не ожидал я от тебя, Алан, таких расистских замашек!

– Мне-то не надо, – вздохнул Алан, захлопывая проржавевшую дверцу «уазика». – Это я так, для примера. Ехали бы на машине – быстрей бы дело шло.

– Ну и ладушки. Раз нет машины, движемся по-прежнему на своих двоих. Самый надежный способ, между прочим. А ну, кончай, мужики, треп, идем дальше! – скомандовал Сарматов.

Бойцы углубляются в джунгли, а над несчастными, брошенными в чужой тропической глуши русскими «козликами» повисает прежняя тишина. Когда же человеческих шагов на тропе не стало слышно совсем, на машину опустилась стайка золотисто-зеленых бананоедов…

Наконец, когда сквозь густую тропическую растительность начал пробиваться жиденький солнечный свет, Сарматов отрывисто скомандовал:

– Все, ребята, баста, привал. Всем есть и спать. Часовые меняются через два часа! Через шесть часов идем дальше.

Бойцы устало повалились на землю, утирая обильный пот. Некоторые из них так вымотались, что заснули мгновенно, даже не перекусив. Поесть можно будет потом, на бегу, зачем сейчас тратить на это драгоценные минуты?

– Командир, сколько нам еще топать? – донеслось до Сарматова сквозь тяжелую пелену одолевающего его сна. – Километров двадцать, наверно?

– Наверно, – Сарматов пересилил желание просто закрыть глаза и отключиться. – Это ты, Андрюха? – спросил он.

– Ага, – Шальнов сунул ему в руку открытую банку мясных консервов. – На, пожуй, командир, а то еще, чего доброго, до финиша не добежишь.

– Спасибо, – Сармат начал вяло жевать, но вдруг обнаружил, что чертовски проголодался, и моментально умял содержимое банки.

– Слушай, командир, у меня к тебе вопрос один, – продолжал тем временем Шальнов. – Как ты думаешь, они, ну негры эти, к встрече с нами готовятся? Ну, рассчитывают они на то, что заложников, может, кто-нибудь освободить попытается?

– Думаю, что да. К чему-нибудь такому они точно готовятся. Тут, Андрюха, без парней из Лэнгли дело не обошлось. У меня на этих шакалов-цэрэушников просто нюх теперь развился.

– Смешно получается, – вздохнул Шальнов. – Америка, так рьяно защищающая демократию во всем мире, способствует самым что ни на есть оголтелым террористам. А мы, враги демократии, защищаем демократические выборы в чужой стране. И это мы, в чьей собственной стране этих самых демократических выборов уже шестьдесят с лишним лет как не было.

– Но-но, ты полегче, – притормозил его Алан.

– И до этого еще триста, – вмешался в разговор Бурлак. – Один только раз мы себе правителя сами выбирали. Это когда народное ополчение поднималось. Минина и Пожарского, помните?.. Тогда первого Романова выбрали.

– Да-а, – усмехнулся Сарматов. – Потом еще аж целых четыре раза с Государственными думами попробовали, но не понравилось. Не пошло. Вот и разогнали их к чертовой матери. Что тут скажешь, скифы, дикий, варварский народ. Нам демократия ни к чему, нам вождя и учителя подавай. А у других мы демократию поддержим, как же, нам за чужую демократию своей кровушки не жалко.

– А что ж ты тут тогда делаешь, командир? – тихо спросил Бурлак. – Нет, ну я понимаю, базу янки к облакам запустить, чтоб больше не морозили ни в чем не виноватых студентиков. Но…

– А заложники? – Сарматов зевнул. – Они что, виноваты? И потом, видно, судьба у нас такая. Если разобраться, из-за чего наши казаки в Русско-японскую воевать перлись? Тоже ведь не за свою хату кровь проливать приходилось… Приказ есть приказ. – Сарматов сурово посмотрел на подчиненных. – Удивительно, какое это простое и емкое слово. Ладно, отставить разговоры, всем спать!

Опять за речным поворотом зарычал гиппопотам. А там, где-то впереди, катила свои воды знаменитая Лимпопо.

Ох, не ходите, дети, в Африку гулять!

* * *

Больно хлещет по голым ногам высокое степное разнотравье, развевается на ветру золотистая грива Чертушки.

– Эге-ге-ге-гей! – кричит мальчишка, не в силах сдержать переполнивший его душу восторг. – Эге-ге-ге-гей!

Конь несется как стрела. Скачет так, что только пыль из-под копыт летит по степи. Мчится на самую макушку старого кургана, потом вниз, к балке, оттуда на берег реки и, наконец, на полном ходу врубается в прохладную, прозрачную воду Дона-батюшки.

Пацаненок вылетает из седла и ныряет вниз головой. От прохладной воды тело поначалу цепенеет и душу охватывает восторг. Мальчишка долго плывет под водой, с каким-то восторженным интересом рассматривая речное дно. Постепенно тело привыкает к температуре воды, и становится тепло.

А потом он лежит на берегу, подставляя ласковым солнечным лучам худые мальчишечьи плечи. По реке медленно-медленно проплывает баржа. На корме сидит старик и ловит рыбу, попутно обозревая давно знакомые берега.

Чертушка пасется неподалеку. Щиплет сочную прибрежную траву, изредка поглядывая на пацаненка большими умными глазами.

* * *

… – Подъем, командир! – кто-то трясет Сарматова за плечо, вырывая его из сладкого сна. – Вставай, майор, идти пора.

– Что такое? – Сон моментально прошел. Сарматов вскочил на ноги. – Что, уже время? Не может быть.

– Нет, не время, – Алан оглянулся по сторонам. – Я тут патруль заприметил. Чуть сам не засветился.

– Какой патруль? – спросил Сарматов, окончательно проснувшись. – Чей? Правительственный?

– Нет, повстанцы. Три человека здесь бродили.

– В какую сторону они прошли?

– Туда, – Алан махнул рукой на юг. – Они только что прошли, минуты три назад.

– Что за ерунда?.. Кто у нас часовой? Ко мне его, быстро!

Через мгновение часовой стоял навытяжку перед Сарматовым, переминаясь с ноги на ногу. Это был новичок в команде, и он растерянно глядел на командира, как будто чем-то провинился.

– Ну, давай рассказывай. Где видел, сколько их было, как себя вели? – спросил Сарматов, ободряюще кивая парню.

– Нормально вели, – ответил тот. – Шли себе по тропинке и болтали. Я их еще издали услышал. Залег за деревом, они меня даже и не заметили.

– Странно, – нахмурился Сарматов.

– А чего странного, командир? – удивился присоединившийся к бодрствующим Бурлак. – Странно, что тут патруль этих повстанцев? Так это, наоборот, хорошо, значит, мы уже близко подобрались. Надо было хватать их, пока тепленькие, и всех делов.

– Надо проверить, может, это просто крестьяне какие-нибудь? Может, тут деревня неподалеку? – Сарматов достал планшет и стал изучать карту местности. – Да нет, вроде никаких признаков населенных пунктов.

– А почему это не может быть патруль? – никак не унимался Бурлак. – Значит, повстанцы эти тут неподалеку где-то. Наверняка в двух шагах отсюда их лагерь. Могу палец дать на отсечение!

– Без пальца останешься! – тихо засмеялся Хаутов. – С командиром лучше не спорить, сам знаешь.

– Как, ты говоришь, они себя вели? – еще раз переспросил Сарматов, задумчиво глядя на часового.

– Ну как, обыкновенно, спокойно, – пожал тот плечами. – Шли, переговаривались о чем-то, смеялись даже. Вот только над чем, я не понял. Я ж языка ихнего не знаю.

– Смеялись, говоришь? Значит, нам еще сутки топать как минимум. А то и двое.

– Это почему? – Бурлак удивленно поглядел на Сарматова. – Ну ты хоть объясни, командир.

– Да это же проще простого, – Сарматов сел на поваленный ствол дерева. – Вспомни, нас этому еще на базе подготовки учили. Если хочешь уйти от погони, нужно пустить ее по ложному следу. А у этих черномазых, кстати, тоже наши инструкторы были, может, даже те же, что и у нас. Так что, скорее всего, эти патрульные – просто липа. Савимби со своими дружками из Лэнгли ведь наверняка знает, что за его головорезами пустили вдогонку русских спецов. Ему у нас сутки выиграть нужно, не больше. А эти трое нас полсуток по джунглям промотают, если мы за ними попремся. И никакие они не патрульные. Ну какой, спрашивается, патрульный, зная, что вся страна, можно сказать, ищет заложников, будет идти по лесу и громко смеяться? Тем более что мы знаем, как они ведут себя в боевых условиях. Так шумят только тогда, когда хотят привлечь внимание. Здесь они немного грубо сработали. Так что мы дальше пойдем, не обращая на них никакого внимания.

* * *

Зеленое месиво зарослей нехотя расступается перед горсткой измученных долгим переходом людей. Растительности вокруг столько, что в глазах начинает рябить от разнообразных оттенков этой палитры.

Впереди всех, как всегда, шел Сарматов. Отчаянно работая тесаком, он время от времени отдавал отрывистые приказания:

– Не растягиваться… Отставить разговоры… – внезапно он остановился: – Всем отступить на десять метров. Тут сувенир, – громко сказал он.

Голос командира был спокоен, но настолько убедителен, что все без лишних слов отступили назад.

Сарматов нагнулся к земле и понял, что действительно не ошибся. Нога вовремя почувствовала стальную проводку, натянутую тугой струной возле самой земли.

– Что там, командир? – тихо спросил Шальнов, высовываясь из-за дерева. – Может, помочь?

– Не надо, здесь ничего сложного, ерунда, – Сарматов опустился на четвереньки и пополз в кусты, куда отходит растяжка. – Так и есть, простая «лимонка». Наша, между прочим.

– А ты, командир, чуть цинковый мундир не схлопотал, – донесся до Сарматова голос Бурлака.

Перерезав провод, Сарматов открутил «лимонку» от дерева и сунул ее в карман куртки.

– Значит, так… – он улыбнулся, хотя улыбка вышла несколько натянутой. – Вот теперь мы действительно рядом с этими черными парнями. Можно сказать, вышли на финишную прямую. Всем двигаться с предельной осторожностью. Если выдадим свое присутствие раньше времени, они могут запросто перебить заложников. С них станется.

Бурлак подошел к Сарматову, присел рядом с ним на корточки и оглянулся по сторонам:

– Командир, может, дозор вперед выслать?

– Дело говоришь. Отбери двух человек. Пусть они идут перед нами. Если что подозрительное заметят, условный сигнал все знают.

Бурлак отобрал двух парней посмекалистей, и они с Аланом проинструктировали их:

– Идти перед нами за пятьсот метров. Передвигаться так, чтобы даже птицы кричать не переставали. Про условные знаки вы все знаете.

Двое тут же исчезли в огромных, опутанных ярколистными лианами кустах.

– Двигаемся дальше, – скомандовал Сарматов через двадцать минут. – И советую всем смотреть под ноги, если не хотите, чтобы вас разметало на кусочки.

Отряд продвигался вперед, приближаясь к заветной цели.

– Как думаешь, это для нас подарочек был приготовлен? – спросил Шальнов у Сарматова, размахивая тесаком так, что лианы, преграждающие путь, разлетались как паутина. – Или это просто так – случайность, от прежних сражений осталось?

– От прежних сражений, говоришь? – Сарматов, ухмыльнувшись, достал из кармана «лимонку». – На, посмотри, она еще в заводской смазке. Какие уж тут прежние сражения!

– Может, охотники поставили? – предположил Бурлак, рассматривая «лимонку» и возвращая ее командиру. – Они часто так охотятся. На тропе к водопою привяжут громыхалку и ждут.

– Вряд ли, – ответил Сарматов, продолжая отчаянно работать тесаком. – Если уж охотиться с гранатой, то на крупную дичь. На буйвола какого-нибудь. А ведь его мало убить, его еще до места дотащить надо, а селений тут близко нет. Да и буйволы по таким дебрям не ходят.

– Хорошо. А как эти черномазые, по-твоему, могли узнать, что мы именно этим путем пойдем?

Ответить Сарматов не успел, потому что впереди раздался испуганный крик одного из бойцов:

– Командир, сюда, быстрее!

Сарматов побежал на крик, не забывая, однако, глядеть под ноги.

– Ну что там такое?

– Там… Там… – заикаясь, стал объяснять молодой розовощекий боец. Глаза у него были полны ужаса, а руки тряслись. «Как все-таки плохо, что отряд формировался на скорую руку! – подумал Сарматов. – Вроде и подготовленные ребята эти новички, а настоящего опыта ни у одного нет. И когда он у них еще появится…»

– Говори толком, что там? Где там? – тихо спросил Сарматов. – А ну, возьми себя в руки и не устраивай истерики.

– Там, в яме, за кустом… – пытаясь удержать дрожь, ответил боец.

Оставив его приходить в себя, Сарматов бросился к яме, раздвинул кусты. От увиденного у него сами собой сжались кулаки, а в груди закипела бессильная ярость.

В яме лежали те самые дозорные, которых он выслал вперед около часа назад.

Правда, на людей они уже мало были похожи: тела расчленены, вероятно, тяжелым ножом типа мачете, головы исчезли.

– Сволочи… Зверюги… – прошептал сквозь зубы Бурлак, застывший за спиной командира. – Мало им было убить, так они еще и…

– Вот тебе и ответ на вопрос, откуда они знают, что мы пройдем именно здесь, – Сарматов незаметно оглянулся по сторонам. – Да они, сволочи, просто следят за нами. И, видно, уже давно. Ладно, раз играем в прятки, так уж по полной программе. Я им сейчас такие прятки устрою… Силина ко мне!

– Я тут, командир, – подал голос Силин, который, оказывается, тоже стоял неподалеку.

– Значит, так, остаешься за старшего, – Сарматов открыл планшет. – Двигаться исключительно вот в этом направлении и на предельной скорости. Никакой разведки вперед больше не посылать, я и так на их этот трюк купился. Все понял?

– Я-то все понял, – пожал плечами Силин. – А ты куда собрался, командир?

– За меня не волнуйся. Мы с Аланом следом за вами пойдем. Посмотрим, что за пастух нас так хорошо пасет.

– Понял, – ответил Силин и скрылся в зарослях.

Через десять минут останки убитых опустили в наскоро вырытую могилу и забросали красной африканской землей. Постояв немного над невысоким холмиком, отряд продолжил движение. Когда стихли шаги бойцов и хруст ломающихся под напором их тесаков лиан, от толстого разлапистого дерева отделились две еле заметные тени и тут же скрылись в пышной растительности.

– Заметил что-нибудь? – еле слышно, практически беззвучно шевеля губами, спросил у Алана Сарматов.

– Нет, командир, – покачал тот головой.

– Пошли дальше.

Двигались они настолько неслышно, что даже птицы не переставали вольготно кричать на деревьях.

Внезапно Сарматов резко остановился и поднял руку. Алан замер, тщетно пытаясь рассмотреть в зеленом месиве листвы то, что так насторожило командира.

Сарматов медленно присел и показал Алану пальцем куда-то направо.

И тут Алан наконец заметил едва различимые человеческие силуэты.

Двое. На обоих были маскировочные халаты, а в руках снайперские винтовки. Рука Алана медленно потянулась к кобуре пистолета. Но Сарматов остановил его движением руки и вынул десантный нож. Алан кивнул.

Люди в маскхалатах между тем о чем-то тихо переговаривались. Один из них, тот, что поменьше ростом, скорее всего был командир, ибо говорил преимущественно он, а второй только согласно кивал. Оба чернокожие. Хотя, честно говоря, Сарматов не удивился бы, если бы они оказались белыми…

– Командира берем живьем, – еле слышно прошептал Сарматов и беззвучно растворился в чаще. Алан крался за ним следом, внимательно наблюдая за тем, чтобы не наступить на сухую веточку или чавкающую болотину.

Каждый метр давался Сарматову и Алану с невероятными усилиями. Но вот спины противников уже хорошо стали видны между деревьями.

Десять метров… Девять… Восемь… Шесть…

Сарматов уже начал приподниматься для броска, когда двое охотников за головами вдруг, не задерживаясь больше, резво двинулись в том же направлении, что и ушедший отряд. Майор услышал, как у него за спиной еле слышно чертыхнулся Алан.

Зато двигаться теперь было значительно легче. Люди в маскхалатах слишком сильно прислушивались к собственному шуму, чтобы различать еще какой-нибудь другой.

Все произошло почти мгновенно и совсем неслышно. Молнией метнувшись к противнику, Сарматов ловкой подсечкой сбил главного с ног, а второму с размаху вонзил нож прямо в горло, по самую рукоятку. Фонтаном хлынула кровь из перерезанной артерии. А Алан уже трудился над пленным. Ударив его в область сонной артерии, он деловито стал вязать его по рукам и ногам.

– Ну вот и всех делов, – улыбнулся Хаутов командиру, закончив работу.

– Если бы… – Сарматов огляделся по сторонам. – Ладно, пошли наших догонять.

Пленный постепенно пришел в себя и теперь смотрел на неизвестно откуда взявшихся русских с нескрываемой ненавистью.

– Ты мне тут глазками не сверкай!.. – грозно посоветовал ему Алан. – Вставай и ножками топай. Я тебя на загривке тащить не собираюсь, так и знай.

– Не кричи! – подхватив снайперскую винтовку, Сарматов стал на колени и начал обшаривать карманы убитого, стараясь не слишком испачкаться в крови.

– А чего? – Алан удивленно огляделся по сторонам. – Нет же никого.

– Ты в этом уверен? – Сарматов вздохнул и покачал головой: – Ох, Алан, горячая кровь! Слушай, слушай во все уши!

Пленный тщетно старался понять, о чем переговариваются двое русских.

– У него холодного оружия нет, если не считать вот этого, – Сарматов швырнул на траву перочинную безделушку. – У пленного, правда, есть кинжал, но совсем небольшой. Усекаешь?

– Пока нет, – непонимающе глянул на него Хаутов.

– Нашим ребятам головы, как бритвой, отчикали. Ты же сам видел, я при тебе рану осматривал, – Сарматов не сводил холодных глаз с пленного. – Эти двое не могли этого сделать – им просто нечем. Значит, был еще кто-то третий. Да и голов мы не нашли. Теперь понял?

– Теперь да, – мгновенно насторожившись, ответил Алан.

– Так что, по крайней мере, одному из них все-таки уйти удалось, – закончил Сарматов.

Через полчаса они с Аланом и пленным снайпером уже настигли свой небольшой отряд.

– Где переводчик?! – крикнул Бурлак. – Переводчика сюда живо! Тут одну макаку поймали, потолковать бы надо!

Переводчик долго о чем-то расспрашивал пленного, но тот только ухмылялся и сплевывал себе под ноги.

– Не хоцэт говорийт… – с сожалением констатировал молодой лейтенант-анголец. – Совсем говорийт не хоцэт.

– Головы он, сука, нашим парням резать хотел, а поговорить с нами он, видите ли, не хочет! – взорвался вдруг Силин, подскочил к пленному и, схватив его рукой за горло, оторвал от земли. – Слышь, друг, тебе лучше с нами поговорить, а то я тебе голову резать не стану. Я ее тебе просто оторву, черепушку твою пустую.

– Отставить! – крикнул Сарматов. – Ну что вы все стоите, оттащите его!

– Ты меня понял? – тихо спросил Силин, продолжая держать барахтающегося боевика в воздухе. – Скажи, что ты меня понял, и я тебя поставлю на землю.

И повстанец вдруг ответил по-русски полузадушенным голосом:

– Понял… Пусти…

От неожиданности все резко замолкли. Громыхала аккуратно поставил пленного на землю, одернув на нем куртку, и сказал:

– Вот и хорошо. Только ты смотри не обмани.

– Не обману… – покрутил тот сильно помятой шеей.

Сарматов достал планшет с картой:

– Покажи, где вы собирались пересекать границу.

– Не знаю точно… – пленный снова помотал намятой шеей и, наткнувшись на ледяной взгляд Силина, поморщился от страха. – Вот тут, тут переправа…

– Когда вы планируете переправиться? – Сарматов сделал пометку на карте.

Но пленный не ответил, вдруг как-то судорожно дернувшись, он повалился на землю. Никто не успел толком сообразить, что произошло.

– Эй, ты чего? – Бурлак перевернул пленного на спину. Изо рта у того текла кровь, а вместо глаза зияла огромная дыра.

– Вот и третий объявился… – прошипел сквозь зубы Сарматов, оглядываясь по сторонам. – Что-то нас сегодня, как туристов каких, подловили! А ведь профи называемся! – Он посмотрел на своих бойцов, которые, мгновенно сообразив, что к чему, повалились на землю. Раздались щелчки сразу нескольких передернутых затворов.

– Отставить, – громко скомандовал Сарматов. – Никому не стрелять! Я приказываю!

– Прочесать надо все вокруг! – тихо прошептал ему на ухо Шальнов. – Он тут, этот стрелок, где-то рядышком. Раз стрелял с глушителем, значит, в радиусе трехсот метров, не больше.

– Отставить. – Сарматов вдруг спокойно поднялся с земли и встал в полный рост. – Я так думаю, снайпер уже, поди, к своим подбегает. На то он и рассчитывал, что мы тут застрянем, пока «зеленку» прочесывать будем.

– А что ж делать? – спросил Бурлак.

– Единственное, что нам остается, – это добраться до их отряда раньше него, – Сарматов вздохнул и поднял с земли планшет с картой. Развернув ее, он стал внимательно всматриваться в план. – Значит, от убитого мы знаем, что переправа будет примерно вот тут… Внимание, слушай мою команду!

В одно мгновение все замолкли.

– Значит, так, – сказал Сарматов уже спокойнее, – судя по всему, нам осталось идти не больше пятнадцати километров. Поэтому двигаться мы будем на предельной скорости. Просьба не отставать, при появлении опасности – какой бы то ни было – себя ни в коем случае не обнаруживать. На месте мы должны быть еще до захода солнца. Повторяю: отставать никому не советую – ждать никто не будет. Не имеем права. Вопросы есть?

Никто не ответил.

– Следовательно, вопросов нет… – констатировал Сарматов. – Вот и отлично. Тогда вперед…

Позади себя Сарматов слышал громкое дыхание уставших от долгого марш-броска людей. Пот застилал лицо. Очень хотелось остановиться хотя бы на минуту. Всего только на одну минуточку, чтобы попить из фляги и перевести дыхание. Но Сарматов не мог этого сделать, просто не имел права. Он знал, что если сейчас остановиться, то никакими силами больше не заставить людей снова бежать.

– Давай сюда свою железяку, командир, – услышал Сарматов голос Силина.

– Отставить, Силин. У кого-нибудь другого возьми, если тебе со своим грузом бежать скучно, а я пока еще стою на ногах.

– Долго еще топать? – спросил тот.

– Чуть-чуть, – хрипя, ответил Сарматов.

…Наконец вдали между деревьями начал мигать солнечный свет.

– Что это? – спросил у Сарматова Алан.

– Это значит, что мы уже пришли, – Сарматов на ходу открыл планшет. – Вот видишь, это река. Здесь единственное место, где можно спокойно переправиться на тот берег. Река тут очень мелкая, узкая. В этом месте мы их и встретим.

Через пять минут отряд действительно вышел к реке.

– Значит, так… – сказал Сарматов, глядя на часы. – У нас есть часа два-три. Может, меньше. За это время нужно организовать засаду. По нашим данным, у черномазых по меньшей мере двадцать человек плюс отличный щит из пятидесяти заложников. Это их преимущество.

– Хорошо бы, конечно, всех живыми вытащить… – пробормотал Бурлак, играя желваками. – Эх, сюда бы еще несколько десятков бойцов. Окружили бы их по всем правилам – ни один бы выстрелить не посмел.

– А нас полтора десятка, – вздохнул Силин, скидывая на землю амуницию. – И до границы тут всего ничего… Вон два с половиной километра, они из чащи выйдут, а мы на открытом пространстве их ждать должны. У них все плюсы, у нас все минусы.

– Значит, нам нужно просто поменяться местами, – вдруг заявил Сарматов.

– Как это? – удивился Алан. – Мы что, тоже заложников брать будем?

– Нет, конечно, – улыбнулся командир. – Но мне тут одна неплохая мыслишка в голову пришла. Нужно будет ее попробовать.

Отряд движется очень медленно. Понуро бредет колонна изможденных людей, одетых в штатское. Охранники изредка подгоняют еле плетущихся женщин, но это не дает ровным счетом никакого результата. Буквально падающие от усталости мужчины несут на руках детей – тех, что поменьше.

Впереди и позади колонны идут два небольших отряда боевиков – человек по десять. Пленных особо никто не охраняет – мало кому захочется бежать в непроходимые джунгли, где одинокому беглецу уготована верная гибель.

Вдруг где-то впереди, со стороны реки, раздается дробь автоматных очередей.

– Увсе стоят! – прокричал на ломаном русском один из боевиков. – Сидэт все на зэмля! Быстро! – повторил он на таком же плохом английском.

Пленные покорно сели на землю. Боевики, оставив нескольких человек охраны, быстро удалились в чащу.

– Ну, теперь можно вызывать вертушки, – тихо шепнул Сарматов радисту. – И пусть будут здесь через час, не позже.

– Есть вызывать вертушки, – радист щелкнул тумблером и начал тихо бормотать в микрофон: – Улей, Улей, я Пчелка, я Пчелка. Можно пускать Шмеля. Как понял? Можно пускать Шмеля! Прием.

– Вас поняли. Шмель будет через час.

– Ну, все. Теперь вперед! – скомандовал Сарматов.

Из кустов на поляну выскочили три человека. Никто из боевиков Савимби даже не успел ничего толком сообразить: двое часовых сразу же упали на землю с перерезанными глотками, один получил ножом под лопатку, а еще двое нарвались на прицельные выстрелы.

Услышав выстрелы, несколько женщин из числа заложниц вскочили и в ужасе с визгом бросились в кусты. Но вовремя спохватившийся Силин перегородил им дорогу.

– Не вопите, ради бога! – пробасил он. – Все будет хорошо. Только ведите себя тихо. Сядьте обратно на землю. Никому не двигаться с места без команды.

– Наши! – облегченно вздохнул кто-то в толпе пленных.

– Ваши, ваши. Так что прошу слушаться, если хотите до дому спокойно добраться.

Алан с Бурлаком тем временем лихорадочно разматывали проволоку.

Раздается первый взрыв. А сразу за ним второй.

– Есть! – радостно закричал Сарматов. – Купились. Быстрей устанавливай ловушки, пока они не сообразили, что это всего лишь пять человек на реке шумят.

– Может, мы могли бы помочь чем-нибудь? – раздался неуверенный мужской голос из толпы заложников.

– Среди вас есть бывшие военные?

– Есть, – с земли поднялись несколько мужчин.

– Вот и отлично, – улыбнулся Сарматов. – Берите оружие убитых боевиков и уводите людей. Начните с самых слабых…

– Куда уводить? – спросил седой мужчина лет пятидесяти, вынимая из-за пояса одного из убитых пистолет. – Куда, скажите на милость, их уводить? Дороги мы не знаем. Кроме того, многим нужна медицинская помощь…

– Вон туда уводите! – показал рукой Сарматов в сторону, где клонилось к закату солнце. – Только быстрее, очень вас прошу! Медицинская помощь будет чуть позже!

Люди привычно сбились в нестройную колонну, которая, медленно пересекая открытое место, начала удаляться в сторону леса.

– Ох, поспешили бы они, – бурчал Бурлак, прикручивая к дереву последнюю «лимонку». – Ну, теперь начнется… Как ты думаешь, командир, неужели получится? Никогда бы не подумал, что черномазые на такой простой трюк купятся.

– Если честно, это-то мне меньше всего и нравится… – Сарматов занял позицию у большого разлапистого дерева. – Как-то слишком гладко все прошло. Нам нужно было хотя бы пару человек прикрытия с колонной отправить.

– Так еще не поздно, командир, – ответил Бурлак. – Можно их отправить вдогонку.

– Поздно!

В лесной тишине уже отчетливо слышались голоса и звуки шагов. Было ясно, что приближалась большая группа людей.

– Ну, вот и они, дождались. Всем приготовиться. – Сарматов аккуратно снял защитный колпачок с прицела снайперской винтовки. – Не стрелять до тех пор, пока не сработает первая мина.

Боевики приближались все ближе и ближе. Уже был слышен треск ломающихся веток.

– Бегут, придурки! – ухмыльнулся Силин. – Догадались, что подстава какая-то. Ну что ж, молодцы, что догадались. Да только поздно вы до этого додумались, ребятки!..

В кружеве листвы начинают проглядывать человеческие силуэты. Бегущие фигуры одна за другой проскальзывают в перекрестье прицела сарматовской винтовки. Он хорошо видит первого из бегущих. Тот слишком торопится, совершенно позабыв об осторожности и даже не утруждаясь смотреть под ноги. Высокий, атлетического сложения негр с разбегу налетает на поставленную ловушку, и тут же раздается взрыв. Со страшным воем летит наземь обезображенное тело африканца.

Вопли его тут же заглушают сухие автоматные очереди. Град пуль сыплется на боевиков со всех сторон. Бросаясь в кусты, укрываясь за поваленными стволами, они начинают лихорадочно отстреливаться.

Сарматов стрелял редко, но зато наверняка. Он увидел, как один крепыш, прячась за деревом, перезаряжал автомат Калашникова. «Хорош паренек, да не жилец», – подумал майор, и палец его медленно надавил на спусковой крючок. Раздался щелчок, больше похожий на треск сломавшейся ветки, и крепышу снесло полголовы. Второй, немолодой уже боевик, перебегал от дерева к дереву. Поймав его в прицел, Сарматов выдохнул и плавно нажал на спуск. Приклад мягко отдал в плечо, и бегущий, словно споткнувшись, уткнулся лицом в землю…

Вдруг возле самого виска Сарматова просвистела пуля! Она впилась в дерево, выбив из ствола белую щепу.

– Ну надо же, какая-то сволочь уже пристреляться успела! – пробурчал Сарматов себе под нос и быстро перекатился на другое место.

– Вертушки! Слышите, вертушки! – радостно прокричал рядом знакомый голос.

Сарматов вслушался в мерный гул идущих вдоль границы вертолетов. «Три вертушки», – отметил он про себя и посмотрел на часы.

– Командир, слышишь, отходить надо! – дернул Сарматова за ногу Силин. – Я так мыслю, что черномазых уже немного осталось, не сунутся они. А нам нужно гражданским помочь погрузиться, тем более что наши, которые у реки, должны с минуты на минуту этим героям в спину шарахнуть.

– Отставить! – приказал Сарматов, продолжая целиться в очередного, показавшегося из-за ствола дерева боевика. – Ты что, Саня, не понял, что ли? Это же не наши вертушки. Наши так быстро прилететь не могли. Наши будут минут через сорок, не раньше! Так что не высовываться!

– А как ты это гражданским объяснять собираешься? – тяжело задышав, спросил Силин. – Ведь они же сейчас к этим вертушкам кинутся, разве ты не понимаешь? Тут им всем и крышка!

Сарматов на мгновение замер, соображая, что Силин прав и через несколько минут может случиться непоправимое. Решение пришло внезапно. Майор вскочил на ноги и начал лихорадочно карабкаться на ближайшее высокое дерево. В ствол рядом тут же впилась прицельно пущенная пуля.

– Прикройте меня! – прокричал Сарматов и, цепляясь за ветки, стал взбираться все выше и выше.

Еще несколько пуль сбили листву в каком-нибудь сантиметре от его головы. Сарматов старательно полностью укрылся в листве кроны, и пули начали ложиться как попало. Было видно, что снайпер стрелял уже наобум.

Вдруг опушка джунглей, на которой засели боевики, буквально разорвалась на части от грохота, крика и воя. Взрывы гранат подняли в воздух над джунглями сотни, тысячи, десятки тысяч птиц. Из чащи донеслись вопли, мало похожие на человеческие.

– Сармат, я к заложникам! – снизу дал о себе знать Алан. – Наши этих козлов с той стороны приперли, теперь никуда им не деться!.. А я гражданских придержу, чтобы они, не дай бог, к вертолетам не ринулись!

– Давай, родной, давай… – согласился Сарматов, карабкаясь все выше и выше – на самую верхушку громадного тропического дерева. Под носом у него сорвалась с оглушительным треском какая-то птица, но все внимание майора было обращено к вертолетам. Их гул становился все ближе и ближе, хотя из-за листвы вертушек еще не было видно. Тем временем под Сарматовым уже начали трещать ветки. Казалось, еще немного, и какая-нибудь не выдержит его немалого веса и сломается. Но майор и не думал останавливаться.

Наконец он нашел достаточно удобное место. Это была развилка дерева, образовавшая нечто наподобие седла. Быстро устроившись в нем поудобнее, Сарматов достал из-за спины снайперскую винтовку. Небо затянуло дымкой, солнце скрылось за набежавшей тучей.

Вокруг, куда ни кинь глаз, простирался необъятный зеленый океан джунглей.

– Ну, где вы там? Ну покажитесь, красавчики, – пробормотал Сарматов, припав глазом к прицелу. – Эх, давно я на летающую дичь не охотился…

* * *

– Как оружье держишь, чертеныш?! Эдак тебе и плечо отобьет, и ружье не удержишь. Оно ж у тебя в болото улетит, как ты потом его достанешь? Само собой, и селезень уйдет. Ты ружье нежно держи, но крепко, как бабу. Хотя откуда тебе знать, как бабу держать надобно, – дед смутился и почесал сквозь старый картуз затылок.

Камыши тихо шелестели от прикосновений легкого ветерка и похрустывали под ногами. Осторожно раздвигая их, дед вел маленького Игоря за собой. Детские руки крепко сжимали старую тулку.

– Ты в ружье не цепляйся, оно от тебя не сбежит… Вона, вона полетели, смотри, – дед Платон толкнул мальца в бок. – Ты теперя не торопись. Не пали почем зря. У тебя на два выстрела только времени будет, пока они в камыш нырнут. Получше целься…

Утки летели низко над камышом.

– На курок плавно жми, не дергай, – шепнул на ухо мальчугану дед.

Пацаненок, волнуясь, целился медленно и, как поучал дед, плавно нажал на курок. Раздался выстрел, и утка, кувыркаясь, полетела вниз.

– Молодец, пацан! – возбужденно проклекотал дед, вглядываясь в чистое голубое небо, откуда камнем летела на землю подстреленная утка. За ней показались еще две. Было видно, что они торопились поскорее нырнуть в спасительные камыши. – Давай стреляй снова, а то уйдут.

Но пацан теперь уже не спешил. Поймав на бугорок мушки жирного селезня, он медленно провожал стволом его полет…

Громыхнул второй выстрел. Селезень, кувырнувшись в воздухе и оставив облачко перьев, начал падать, продолжая беспомощно хлопать крыльями, словно хотел ухватиться ими за воздух.

– Попал! – радостно крикнул дед Платон, потрясая в воздухе старой двустволкой.

Селезень камнем упал в воду, подняв фонтан брызг… Последний, третий, испуганно шарахнулся в сторону и через несколько секунд пропал из виду.

– Это ничего. Последнего бы тебе все равно не получилось подстрелить. Ни у кого еще не получалось… Ну молодец! – дед ласково потрепал внука за чуб. – Это ж надо, в таком малолетстве и с одной зарезки двух селезней взять…

Пацаненок вздохнул, счастливо глядя в небо.

* * *

– Науку твою помню, дедуля, – пробормотал Сарматов, плавно водя стволом винтовки из стороны в сторону, – вовек мне ее теперь не забыть.

Внезапно в просвете между листвой, прямо перед глазами майора, выплыло три больших грязно-зеленых вертолета…

– Ох, научил, дед, – прошептал Сарматов и поймал ближайший вертолет в перекрестье прицела. Подкрутив шкалу на дальность, он взял сначала в прицел фигуру пилота, но потом вдруг опустил винтовку и лихорадочно стал рыться в карманах.

– Есть, слава богу, – Сарматов вынул из кармана несколько патронов с зелеными головками.

Вертолеты, кажется, неслись прямо на майора.

* * *

Сарматов быстро набил магазин патронами с зелеными головками.

Внезапно все три машины, подставив ему брюхо, вышли на вираж, решив либо вмешаться в течение боя, либо подхватить заложников.

Сарматов решительно вскинул винтовку. Пятнистый бок среднего вертолета попал в перекрестье его прицела… Майор плавно нажал на спусковой крючок. Звонко хлопнул выстрел…

Вертолет вдруг завис в воздухе и, как пес, укушенный под хвост блохой, начал крутиться на одном месте. Все вокруг него окуталось серым удушливым дымом.

– Сейчас, сейчас я его сделаю. Не уйдет… – прошептал Сарматов, поудобнее устраиваясь в своем «седле».

Один из вертолетов чуть не врезался в подбитую машину. Натужно свистя лопастями, вертушка стала почти на дыбы и медленно поползла вверх, меся лопастями влажный тропический воздух, карабкаясь все выше и выше в знойное, затянутое дымкой небо. Майор вновь нажал на спуск…

Столб пламени взвился прямо к небу. Единственный уцелевший вертолет, натужно ревя двигателями, ушел, уже не таясь, в сторону границы и через несколько секунд скрылся в облаках.

– Ну, вот и все… – Сарматов вытер пот со лба, провожая удаляющийся вертолет взглядом… Третьего взять не удалось…

– Ур-ра-а! – донесся откуда-то снизу радостный крик. – Вертушки горят!

Быстро скатившись с дерева, Сарматов попал прямо в объятия Бурлака.

– Молодец, командир! – не переставая озираться по сторонам, высматривая место, откуда продолжал стрелять снайпер, радостно прокричал Бурлак. – Четко сработано.

– Ладно, собирай наших, – устало сказал Сарматов, – давай потихоньку к лесу отходить.

– Да чего там к лесу?! Еще немного – и мы их всех, как клопов, передавим.

– Мне что, два раза повторять? Это приказ, – рявкнул Сарматов.

– Есть… – ответил Бурлак. Недоуменно глядя на командира, он быстро исчез в кустах.

Постепенно стрельба стихла. Солдаты противника исчезли, растворившись в джунглях, словно их и не было. Сарматов побежал вслед за Бурлаком.

Весь отряд уже в сборе. На всякий случай бойцы продолжали держать на прицеле опушку.

– Потери? – первым делом спросил Сарматов.

– Нет потерь, командир, – тихо-тихо, как-то удивленно пробормотал молодой розовощекий боец. – Представляешь, никого.

– Кроме тех двоих… – Сарматов посмотрел на часы. – Молодцы, кто на том берегу шумнул. Эти… придурки черные сразу купились.

– И к нам на подмогу вовремя поспели, – добавил Бурлак, перезаряжая автомат. – Тисочки просто обалденные вышли. Еще бы немножко, и…

– Кончай разговоры, ребята. За мной, бегом марш! – резко скомандовал Сарматов. – Бурлак и Силин – замыкающие. Глядеть в оба!

Прислушиваясь к каждому шороху, Сарматов начал углубляться в лес. Бойцы послушно направились за ним.

* * *

Заложники, сгрудившись, смотрели на догорающий остов вертолета. На лицах у людей был написан неподдельный ужас.

– Это ведь не наши? – тихо спросил у Сарматова подбежавший к нему Алан. – Или у наших маскировка такая?

– Не маскировка, чужие это вертушки, – на ходу ответил Сармат. – Всем встать и за мной! – скомандовал он. – Меньше чем за десять минут нам нужно пройти целый километр по непролазной чаще.

– Но люди устали! – возмущенно воскликнул кто-то из заложников.

– Уставшие могут никуда не ходить, – спокойно ответил Сарматов, не сбавляя хода. – Только сразу предупреждаю, никто за вами второй раз не полетит. Поэтому советую лучше слушаться меня. Всем понятно? – И обратился к своим: – Бойцам отряда, за исключением тех, кто в дозоре и охранении, оказать помощь детям, женщинам и больным!

Больше желающих поспорить не нашлось. Люди мигом вскочили на ноги и бегом бросились за Сарматовым. Он остановился, окинул взглядом всех освобожденных. Детей, тех, что поменьше, несли на себе бойцы. Те, что постарше, кое-как шли сами, цепляясь за взрослых. Счастье еще, что среди бывших заложников не оказалось ни одного сердечника. «Ну ничего, скоро все закончится», – думал про себя Сарматов, наблюдая, как высоко в небе уже заходили на вираж четыре вооруженных вертолета правительственных войск.

Вертолеты один за другим приземлились на небольшой поляне. Оттуда выбежали военные в форме правительственных войск и довольно вежливо провели людей внутрь вертушек. Один за другим вертолеты начали взлетать.

А Сарматов все никак не мог успокоиться. Напряженно вглядываясь в зеленое, дышащее удушливыми испарениями месиво тропического леса, он облегченно вздыхал каждый раз, когда очередная машина исчезала за горизонтом.

– Все кончилось, командир, – хлопнул его по плечу Бурлак, когда последняя горстка людей покинула поляну, исчезнув в утробе вертолета. – Пошли, наша очередь.

– Да, теперь, кажется, все… – Сарматов опустил винтовку.

– В каком смысле? – непонимающе вскинулся Бурлак.

– Не знаю, Ваня, может быть, зря я волнуюсь. Но ведь кто-то же был третий…

Бойцы побежали к вертолету. Стали запрыгивать один за другим в его стальное чрево.

– Быстрей, быстрей! Не спать на ходу! – кричал Алан. – Чего возитесь?!

Выстрела не услышал никто, просто один из бойцов вдруг споткнулся и упал на спину впереди бегущего. Из его развороченного горла на пропитавшуюся потом форму товарища хлынула розовая пена.

Те из бойцов, кто еще не погрузился в вертушку, отступая полукругом к вертолету, стали лупить по «зеленке» из автоматов. Раненого товарища подхватили и быстро втащили в вертолет.

Сарматов забрался в машину последним. Еще секунда, и, натужно взвыв, вертолет взмыл в небо.

– Что с ним? – тихо спросил Сарматов у сгрудившихся возле раненого бойцов, протискиваясь внутрь образовавшегося круга. Молодой паренек – из новеньких – лежал на спине. Кровь больше не хлестала из его растерзанного горла, и лицо парня было неестественно бледно. Широко открытые глаза, не мигая, смотрели в какую-то никому не ведомую даль.

– Готов… – ответил Шальнов чужим, надломленным голосом. – Сразу насмерть.

– Вот и снова третий… – устало заметил Сарматов и прикрыл ладонью открытые глаза мертвеца.

Восточный Афганистан

1 июля 1988 года

– Это ведь ты был тогда третьим, правда? – поймав ускользающую нить сознания, спросил майор и тут же вновь погрузился в забытье.

– Да, Сармат, это был я, – признался американец, зная, впрочем, что майор уже его не слышит. Полковник удивленно обнаружил, что к его глазам подступили слезы. – Я тогда был на другой стороне…

Конечно, он, полковник ЦРУ, не бегал по джунглям со снайперской винтовкой, но ответственным за операцию повстанцев Савимби был именно он – Метлоу…

Взгляд американца остановился на растрепанных пачках с долларами. Взяв одну из них, он задумчиво взвесил ее на ладони, не отводя взгляда от Сарматова. Майор выглядел совсем плохо, даже не посвященному в тайны медицины человеку было понятно, что долго он не протянет. Вдруг Метлоу чему-то усмехнулся и спрятал пачку в карман. Остальные доллары он запихнул в рюкзак. Положив его под голову, полковник растянулся рядом с Сарматовым и погрузился в сон, похожий на долгое падение в черную, бездонную пропасть.

Проснулся Метлоу от ударов и злобных, гортанных криков. Полковник открыл глаза и увидел людей в халатах и чалмах, ощетинившихся стволами автоматов. Остатки сна мгновенно слетели с него. Он сел, стараясь не делать резких движений, чтобы незваные гости, не дай бог, не открыли огонь по нему. «Духи» продолжали что-то кричать, полковник видел, как сверкали в лютой ярости их глаза. Один из них потянул из-под него рюкзак, но, получив ногой в пах, переломился надвое и упал на землю. Злобные голоса слились в сплошной гул, на Метлоу посыпался град ударов, угрожающе защелкали затворы.

– Кто-нибудь говорит по-английски? – стараясь перекричать весь этот бедлам, громко спросил он.

– Ты хочешь что-то сказать, гяур? – ответил по-английски сидящий на коне человек в черном халате и зеленой чалме.

– Только то, что я Джордж Метлоу, полковник Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки.

Человек на коне изменился в лице. Он властно поднял руку, призывая моджахедов к повиновению, и вопросительно посмотрел на стоящего поодаль человека с очень смуглым, более темным, чем у остальных, лицом. Человек этот более был похож на индийца, чем на афганца. Он кивнул черному всаднику и впился глазами в американца.

Всадник спрыгнул с коня, цыкнул на не на шутку разошедшихся боевиков и также начал пристально всматриваться в лицо незнакомца.

– А ты можешь доказать, что ты из ЦРУ? – спросил черный и неожиданно стрельнул полковнику под ноги, так, что пуля ушла в землю. Потом он поднес воняющий гарью ствол к лицу американца. – По нашим сведениям, гяур, полковник Метлоу давно находится у Аллаха… Так что лучше тебе сказать правду! Признавайся, кто ты? Как твое имя, говори!

– Заткни в задницу свои сведения! – ответил полковник и достал из кармана рубашки цветную фотографию, ту копию, которую когда-то показывал Сарматову генерал Толмачев. На ней был изображен американец – бравый военный в форме «зеленых беретов».

Человек в черном халате некоторое время недоверчиво разглядывал фотографию, потом передал ее стоящему за спиной смуглому. Тот так же придирчиво стал рассматривать фотографию, то и дело переводя взгляд с нее на лицо американца. Наконец он повернулся к главарю и сказал резким, неприятным голосом:

– Убери свою дурацкую пушку, Хабиб, и помоги господину полковнику встать!

Повернувшись к американцу, смуглый, прижав руку к сердцу и расплывясь в слащавой, подобострастной улыбке, поклонился ему:

– Сэр, хотя ваш облик на фотографии слегка отличается от оригинала, Али-хан все же узнал вас! Мы с вами несколько раз встречались, сэр…

– Али-хан? – переспросил Метлоу. – Пакистанская разведка ИСИ… Значит, мы на территории Хекматиара?..

– Господин Хекматиар будет рад встрече с вами, господин полковник! – еще шире улыбнулся смуглый.

– Есть более важные дела… коллега… Но для начала отгоните подальше этих обезьян!

Али-хан что-то крикнул Хабибу, и тот, размахивая камчой, оттеснил соплеменников, прогоняя их за кусты.

Убедившись, что близко нет никого, кто бы мог слышать их разговор, Метлоу взял Али-хана под руку:

– У ИСИ доверительные отношения с ЦРУ, не так ли, Али-хан?

– Такова воля Аллаха, сэр! Али-хан, как и многие наши, учился в Штатах…

– Вот этому человеку, – полковник кивнул на лежащего под кустом практически бездыханного Сарматова, – срочно нужен хороший врач.

– Кто он, сэр? – полюбопытствовал Али-хан.

– Русский офицер… Он помог мне вырваться из лап КГБ.

– Он из КГБ?..

– Нет! Обычный пехотный майор. В России ему грозит военный трибунал за то, что он отказался сжечь афганский кишлак, как его?.. Таганлы, кажется.

– Неделю назад русские ликвидировали базу Хекматиара в этом кишлаке…

– Знаю!.. Там он меня и вырвал из их сатанинских объятий!..

– Вы много пережили, сэр! Сочувствую!.. – закачал головой Али-хан.

– Можно сказать, что я второй раз родился, Али-хан! – усмехнулся полковник и склонился над Сарматовым. – Русский, ты слышишь меня?.. Очнись, русский!..

Тот открывает глаза, в которых, не находя выхода, бушевала мутная казачья ярость…

– Все будет о'кей, русский! Все о'кей, слышишь?! – произнес по-английски Метлоу.

Губы Сарматова, запекшиеся кровью, скривились в презрительной усмешке, и он отвернул голову.

– Вы мне не ответили на мой вопрос о враче, Али-хан! – напомнил полковник.

– Врач у Али-хана есть, господин, но… – выразительно замолк пакистанец и отвел в сторону глаза.

Американец мгновенно понял, на что намекал собеседник. Он оглянулся по сторонам и, убедившись в том, что за ними никто не наблюдает, опустил в карман халата Али-хана пачку баксов.

– Это аванс. Десять тысяч долларов за первые хлопоты, Али-хан, – тихо сказал он. – И за то, что никто не будет задавать этому человеку никаких вопросов. Никто, понимаешь, Али-хан?..

– Али-хан понял, сэр! – склонился тот в уничижительном поклоне.

– В десять раз больше получит Али-хан от меня, когда русский выздоровеет…

– О, сэр! – вырвалось у того. – Врач сегодня же осмотрит его… Мы никогда не забываем тех, кто нам помогает. Это наш высший гуманный долг, верно ведь?.. На днях, если будет воля Всевышнего, я отправлю этого безымянного героя в Пешавар, а там он будет помещен в госпиталь Красного Креста.

– Полагаю, ЦРУ более бы устроила частная клиника. Вам ли объяснять, коллега, что у разведки свои законы!..

– О, Али-хан все понял, сэр!.. У моего родственника есть частная клиника…

– Родственник останется доволен, как и вы, дорогой Али-хан, если, конечно, он умеет держать язык за зубами…

– О, Али-хан проследит за этим, сэр! – вновь склонившись в поклоне, произнес пакистанец.

– В таком случае все о'кей! – кивнул полковник. – Я полагаю, глоток воды для американского коллеги у вас найдется?

Москва

3 июля 1988 года

За высокими хромированными окнами кабинета выдувал на лужах пузыри проливной летний дождь. Генерал-лейтенант Толмачев, оторвавшись от созерцания уходящего в размытую перспективу лесного массива и подступивших к нему городских кварталов, склонился над столом и вынул из ящика аккуратную папку. На титульном листе досье виднелись регистрационные номера, коды и четкий гриф сверху: «Совершенно секретно», а посередине крупными буквами было написано: «Личное дело Савелова Вадима Юрьевича». Толмачев открыл и начал вслух читать, пропуская и сокращая текст, с которым он был знаком давным-давно: «Год рождения: 1954. Место рождения: Дрезден, ГДР. Национальность: русский. Образование: высшее, факультет философии МГУ, Высшая школа КГБ СССР. Прохождение службы: Отдельная мотострелковая дивизия особого назначения (ОМСДОН) МВД, ГРУ, ПГУ. Отец – Савелов Юрий Аркадьевич, профессор МГУ, академик Академии наук СССР, Герой Cоциалистического Труда; мать – Савелова Калерия Ивановна, домохозяйка».

– Ну что ж, совсем неплохо для философа, совсем неплохо! – произнес вслух генерал, перелистывая страницы дела. – Замечаний руководства не имеет… К службе относится ревностно… Орден Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги»… Языки: английский, немецкий, шведский… Немецкий! – задумчиво повторил генерал. – Шпрехен зи дойч… зи дойч, – забубнил он, нажимая кнопку сбоку стола. – Шпрехен зи дойч? – спросил он у появившегося в двери порученца.

– Я, я! – смутившись, ответил тот. – Ихь шпрехе дойч.

– Тьфу, черт! – вырвалось у генерала. – Хотел спросить: все готово?

– Так точно!

– Подарки?

– Фирма веников не вяжет, Сергей Иванович! – расплылся порученец в нахальной улыбке. – Финский сервелат, красная икра, американские сигареты, «Столичная» от Елисеева.

На столе зазвонил один из телефонов. Генерал кивнул адъютанту на дверь и снял трубку. От услышанного его густые седые брови взлетели вверх.

– Повторите! – попросил он. – Шифровальщик не мог напутать?.. Дед на месте?.. Немедленно ко мне его!

Положив трубку, генерал отошел к окну и с отсутствующим видом стал наблюдать за сбегающими по стеклу дождевыми струями.

– Да-а, шума будет! – сквозь зубы вырвалось у него. – Хотя, черт его знает… Может, так оно и лучше?! – раздумывал вслух генерал, барабаня в нетерпеливом ожидании пальцами по глухо откликающемуся стеклу.

…В кабинет старческой, шаркающей походкой вошел невысокий пожилой человек в заметно поношенном сером костюме. Его редкие, аккуратно зачесанные волосы уже были абсолютно седы. Вошедший старомодно поклонился Толмачеву и протянул ему кожаную папку. Пожав вялую руку старика, Сергей Иванович открыл ее. В ней он увидел всего один лист бумаги, на котором стоял гриф «Совершенно секретно», а дальше были напечатаны колонки цифр и их написанная от руки расшифровка.

– Шифровальщик ничего не напутал? – спросил генерал.

– Я проверил – какая-либо ошибка исключена!

Водрузив на нос очки, Толмачев прочел вслух:

– «Объект „X“ первого июля сего года обнаружен отрядом Хекматиара в районе блокпоста сорок один, провинция Кундуз. Второго июля „X“ имел продолжительную встречу с Хекматиаром. В тот же день за „X“ был прислан вертолет ВВС Пакистана, и он без сопровождения и охраны вылетел в Пешавар. Сегодня, третьего июля, „X“ зафиксирован нами у здания офиса ЦРУ в Пешаваре. Жду дальнейших указаний по данному объекту. Пешавар. Аджи», – генерал поднял глаза: – Подтверждение у резидента не запрашивали?

– Аджи подтвердил свою информацию, – кивнул старик и продолжил бесцветным голосом: – Не ошиблись мы – жирный гусь этот «X», глянь-ка, персональный вертолет за ним сразу прислали!..

– Надо было сразу, в ставке Хекматиара, его замочить, коль живым заполучить кишка тонка оказалась! – оборвал его Толмачев. – Доберись-ка теперь до него на пакистанской территории. Это только у писак в газетах все просто: «Длинная, мохнатая рука КГБ настигла врага».

– Я решил не рисковать агентом в ставке Хекматиара, учитывая, что он перспективная фигура на будущее, – подслеповато моргая, спокойно ответил старик. – Еще не известно, как там потом сложится, после ухода нашего ограниченного контингента…

– Ну а почему я ничего об этом агенте, об Аджи, до сих пор не знал, не ведал?!

– Он завербован очень давно, только законсервирован был. Держал я его на крайний случай. Так что же вам о нем помнить?

– Ты у него напрямую подтверждение запрашивал?

– А как же, вчера еще… Он все подтвердил, сообщил, что «X» был обнаружен отрядом Хекматиара. Тем самым, что в ту ночь разгромил наш блокпост. Часть людей с блокпоста удалось эвакуировать на вертолетах, но человек тридцать полегли там.

– В Никарагуа кофе на крови, как говорил один небезызвестный тебе товарищ, а в Афгане изюм их, что ли, на крови! – нахмурился Толмачев и нервно отошел к окну, за которым продолжал бесноваться шалый теплый ливень.

– Слышь, Сергей! – сказал ему в спину старик. – Насчет кофе… на крови… Агент этот сообщает, что вместе с «X» был какой-то наш пехотный майор. Я подумал, не Сарматов ли!..

– Майор? – резко развернулся тот. – Какой еще майор?!

– Агент сообщает: наш советский майор с множественными ранениями и контузией – словом, почти безнадежный. Запросил я штаб 40-й армии, а они отвечают, что офицер, командовавший блокпостом, кстати, тоже майор, жив-здоров, вывезен на вертушке. Откуда взялся еще один майор – ума не приложу!

– Может, какой-нибудь бежал из плена и вышел на блокпост?

– Оставшиеся в живых и командир блокпоста не подтверждают такую версию. Правда, командир вертолетной эскадрильи, эвакуировавшей блокпост, утверждает, что при взлете кто-то пытался привлечь его внимание…

– Любишь ты тянуть жилы, старый зануда! – пробурчал генерал.

Старик усмехнулся и продолжил все так же невозмутимо докладывать:

– Двое, говорит, их было, один тащил на себе другого, раненого…

– Ну-у!..

– Летун подумал, и правильно подумал, что, может быть, приманка, трюк «духов», и на всякий случай обстрелял эту парочку.

– Все?..

– Пока все. Разрешите откланяться, товарищ генерал?

– Погоди-ка! – остановил старика Толмачев и властно показал ему на кресло. – Да ты сядь, сядь, что ты все чинами считаешься! Ты сам-то что про все это думаешь, Артамон Матвеевич?

Устроившись в кресле поудобнее, тот ответил:

– Думаю, с чего это матерый волк «X» будет на себе волохать нашего Сарматова. И куда в таком случае делись, к примеру, такие асы, как старший лейтенант Хаутов и капитан Бурлаков?!

– Нашего Сарматова ему есть смысл волохать! – задумчиво произнес генерал. – А капитан и старлей… На войне чего не бывает – от них можно и избавиться…

– Перевербовка? – подумав, развел руками Артамон Матвеевич. – Нет! Не тот случай, Сергей.

– Неисповедимы пути господни! – усмехнулся Толмачев.

– Господни – исповедимы! А вот людские – что правда, то правда – непредсказуемы…

– Ты мне зубы не заговаривай. Лучше подскажи, по каким приметам распознать: не перевербован ли наш вечный герой Сарматов? Или скажешь, что нету причины допустить такое?

Артамон Матвеевич укоризненно посмотрел на Толмачева, произнес тихим голосом:

– Голова у тебя уже сивая, Серега, и ты при такой должности, а что к чему, распознавать так и не научился!

– О чем это ты?.. – непонимающе, слегка обиженно переспросил Толмачев.

– Перевербовывать – стало быть, перекупать, цену давать большую. Ну-ка, вспомни-ка Сарматова! Вспомнил? Ну и какую бы цену ты ему предложил вместо чести? Жизнь? А возьмет он ее, казачок, без чести? Ой, сомнительно мне!

Толмачев отвернулся к окну, стараясь не встречаться с Артамоном Матвеевичем взглядом, сказал:

– Ребусы твои на досуге обдумаю, но знаю одно: при моей должности верить на слово никому не имею права: ни Сарматову, ни тебе, ни даже самому себе. Только факты имеют для меня значение, только факты. Так что давай вернемся к нашему лишнему майору. Ты полагаешь, перевербовка Сарматова исключена? Почему?

– Теоретически, конечно, она не исключена, но… – Артамон Матвеевич замолк, бросив взгляд на дверь. – Скажи, что ли, своему шаркуну, пусть принесет чего-нибудь…

– Без него найдется! – сказал Толмачев и с готовностью достал из тумбочки бутылку коньяка, плитку шоколада и фужеры. – Так что за «но»? – спросил генерал, привычно разливая коньяк по фужерам.

– Но это, извини, все косвенные доказательства, – с удовольствием вдохнув запах коньяка, ответил Артамон Матвеевич. – Суди сам, в Пешавар «X» улетел один, без майора, агент подтверждает сей факт, а это может означать, что вышеназванный майор или умер, что в принципе совсем не исключено, или то, что ЦРУ этот майор не интересует.

– Туман, ничего не ясно! – покачал головой Толмачев и, прохаживаясь по кабинету, подошел снова к окну. Все его подчиненные давно знали: раз генерал топчется возле окна, значит, голова его занята серьезными думами. – С агентом в ставке Хекматиара связь надежная? – не поворачиваясь, спросил он Артамона Матвеевича.

– Я экипировал его новейшей аппаратурой для оперативного приема и передачи информации. Перехватить ее или расшифровать данные практически невозможно.

– Кто он?

– Его позывные Каракурт – Черный паук, стало быть, на тюркских наречиях.

– Я спрашиваю: кто он, а не какие у него позывные! – повысил голос Толмачев.

Артамон Матвеевич не торопился с ответом, но, поймав нетерпеливый, ждущий взгляд генерала, с неохотой произнес:

– Он офицер пакистанской разведки.

Брови Толмачева взлетели вверх:

– Он на нас работает за идею или за «капусту»?

– Времена, когда на нас за идею работали, давно в Лету канули! – усмехнулся Артамон Матвеевич. – К тому же за «капусту» надежней, а уж в нынешние времена тем более. Доллар, как говорится, он и в Африке доллар!

Помедлив, Толмачев оторвался от созерцания дождя, полосующего землю за окном, и, видно, приняв какое-то решение, вернулся к своему столу и уселся в кресло.

«Нет больше доступного рубахи-парня, либерального гэбэшного чиновника. Есть царь, бог и воинский начальник генерал-лейтенант Толмачев», – подумал Артамон Матвеевич.

– Значит, так, Артамон Матвеевич! – сказал Толмачев, понизив голос. – С майором надо срочно решать. Причем немедленно выяснить: кто он и что он! Если, конечно, он еще жив.

– Есть решать! – механически отозвался тот и, вытерев смятым платком внезапно выступивший на склеротических щеках пот, севшим голосом добавил: – Сергей, но, если тот майор – наш Сарматов, давай попытаемся отбить его или обменять на каких-нибудь важных «душков», а, Сергей, впервой, что ли?

– Я что, против? Давай решай, старый хрен, сам же учил меня приказ дважды не повторять! – стараясь не встречаться с глазами старика, с нарастающим раздражением бросил Толмачев.

Артамон Матвеевич встал, и сердито набычившись, недовольно посмотрел на начальство:

– Еще тогда, еще щенка мокрогубого я учил: за наших людей надо бороться, ни при каких обстоятельствах не сдавать их, на их слабые человечьи плечи груз посильный взваливать! Нацепили на тебя две звезды – и что? Память ими отшибли, что ли?! Не пойму я тебя что-то сегодня, Сергей!

– Давай лечи, лечи! – отмахнулся Толмачев. – Ишь, красными пятнами пошел, старый!

– Я тут в одной умной книге наткнулся на определение, что есть совесть! – сердито продолжил тот. – Представь, оказывается, это боязнь, нежелание совершить грех…

– Ну, это ты загнул! – перебил его Толмачев. – В нашей поганой службе стыковать совесть с грехом – все равно что жирафа с налимом скрещивать!

– Не скажи! – усмехнулся Артамон Матвеевич, наклоняясь ближе к Толмачеву. – Мои предки, как ты знаешь, четыре века занимались тем же, чем я у тебя… Менялись цари, псари, системы, политики, а они, так же как я, грешный, сидели, канцелярские крысы, в каморке под лестницей, тайные бумажки, кровью крапленые, перебирали, через те бумажки в тайники сокровенные душ людских проникали и, если находили в них не только грех, но что-то и божеское, тех людишек в агентурную разработку пускали, в раскрутку по-нынешнему. Пускали, но потом жалели их – жалели, ни при каких выгодах не сдавали. И тем свою душу и совесть тех людишек с грехом примиряли… Потомки-то тех людишек до сих пор на нас с тобой пашут и впредь пахать будут, каким бы боком горбачевская перестройка ни вышла. Заметь, Сергей, чужих жалели! А ты от своего хочешь отказаться!

Артамон Матвеевич замолк. Толмачев, потягивая свой коньяк, вопросительно поглядел на него и спросил наконец:

– Правда ли, Артамон Матвеевич, что один твой далекий прапредок из сына винницкого еврея-шинкаря шляхтича сделал, а потом из того шляхтича – гетмана всея Украины?

– Кое-какие бумажки на сей счет имеются, – уклончиво ответил тот и, вздохнув, обронил: – Ты здесь хозяин, а все же в сторону от разговора не уходи. Такие офицеры, как твой Сарматов, редкость по нашим дням!

– Сам знаю. Знаю… Ну что ты мне душу, Матвеевич, бередишь. Понимаешь ли ты, что в данной ситуации ошибиться никак нельзя – дело ведь государственной важности… Понимаешь!.. Государственной… И ни ты, ни я не имеем права…

– Грешно Сарматовым жертвовать, Сергей! Нельзя его один на один с Каракуртом оставлять, – как-то совсем по-домашнему перебил его старик. – Он как клинок златоустовский: согнуть можно, а сломать его не сломаешь. Твои паркетные шаркуны в чинах его давно обошли на всех поворотах, Золотые Звезды, добытые им кровью в делах смертных, все на других падают, а он молчит и пашет, молчит и пашет. Не верю я в то, что он скурвился!

– Согласен. Это нам и надо выяснить. Делай, что хочешь, но задача должна быть решена, – командным голосом произнес Толмачев и встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен. – Интересы государства, дед!.. Представь себе, какой гвалт во всем мире поднимется, если наш майор двустволкой стал и к ЦРУ переметнулся. Ты хотя бы представляешь, что будет, если он раскроет или из него выбьют – это уже принципиального значения не имеет – наши забугорные операции, хотя бы те, что сам проводил? А если посыплется агентура?! Приказ должен быть выполнен, Артамон Матвеевич! Понял? – жестко повторил он. – А то: грешно! Грешно Родину предавать – вот что грешно. Так ты меня, по-моему, учил!

– Ты опять за свое, – поднимаясь с кресла, произнес старик и, помолчав, добавил: – Засиделся я на работе… Совсем старым стал… Рапорт об отставке у меня давно в столе лежит, лишь дату поставить осталось. Решай, какому охламону мне отдел сдавать.

– Как отдел сдавать?! – покрываясь красными пятнами, обескураженно пробормотал Толмачев. – Да ты что?! Вот-вот приказ на тебя спустят на генерала. Ты хоть понимаешь, чего мне это стоило… Еле пробили… Ведь возраст у тебя сам знаешь какой… А ты!.. Да и с Сарматовым надо до конца разобраться.

– Я и по молодости-то за генеральскими погонами не гонялся, а теперь уж… У нас, как говорится, штаны чистые, без лампасов, как и совесть чистая, товарищ генерал-лейтенант! А Сарматов – я думаю, что этот парень сам выплывет.

– Сдвинулся, старый! – грохнул кулаком по столу Толмачев. – Мемуары ему, видите ли, приспичило писать!

– Мемуары из-за моей деликатной службы писать не положено. А все ли у меня с головой в порядке, тебе судить. Но сдается мне, что суетиться еще рано. Надо набраться терпения и ждать. А ситуация с Сарматовым и этим майором сама разрулится. Напрягая Каракурта, мы только усугубим положение. Это мой тебе последний совет. А таким начальникам, которые начинают дергаться из-за боязни попадания очередной порции говна на родную Контору, им грош цена. Ведь одной порцией говна больше, одной меньше – что меняется?.. Нет, не по-нашему это, Сергей!..

– Значит, сдается вам, я ошибаюсь? – официальным тоном переспросил Толмачев. – А что вам еще сдается? Договаривайте уж!

– Еще… – старик помедлил несколько секунд, будто раздумывая над тем, стоит ли говорить Толмачеву все, что накипело у него в душе за последнее время. Но все же решился и сказал: – Еще думаю я, что поспешил ты с награждением Золотой Звездой Савелова.

– Артамон Матвеевич, я вижу, вы действительно устали, а может, и впрямь с мозгами поссорились, – язвительно заметил старику Толмачев и, поиграв желваками, бросил в спину уходящему полковнику: – Завтра с утра я доведу до вашего сведения, кому сдать подразделение!

Услышав последнее предложение, полковник повернулся к Толмачеву лицом и, презрительно усмехнувшись, вздохнул:

– Эх ты, сокол ясный! – жалостливо покачав головой, он по-стариковски неловко щелкнул каблуками и твердо добавил: – Честь имею!

Когда за стариком закрылась дверь, Толмачев наполнил фужер и, залпом опрокинув в рот обжигающий нутро коньяк, снова отошел к окну, за которым все еще бесновался проливной дождь. Из глубокой задумчивости его вывел появившийся в дверном проеме адъютант.

– Машина у подъезда, Сергей Иванович! – доложил он.

Генерал молча показал ему на дверь и взялся за трубку телефонного аппарата, на диске которого красовался Государственный герб СССР.

– Алло, Павел? – набрав номер, спросил он. – Да, я, Сергей!.. Дела у вас, небожителей, у нас делишки!.. Надо бы парой слов перекинуться… Приедешь ко мне?.. Не годится: ты на «членовозе» прикатишь, с мигалками, охраной. Давай у тебя на даче?.. Добро, буду в девятнадцать ноль-ноль!

* * *

Навстречу генеральской черной «Волге» бежали умытые дождем московские проспекты, улицы и переулки. Мелькали людские толпы на тротуарах, очереди у лотков и магазинов, лозунги и призывы на стенах давно не ремонтированных, обшарпанных домов. Генерал Толмачев перевел взгляд на молчаливого пожилого водителя и устало спросил:

– Как в отпуске отдохнул, Василий Трофимович?

– В Ахтарях на Азове, у стариков своих.

– И что в твоих Ахтарях люди про все, что в стране происходит, думают?

Водитель покосился на капитана-порученца и скупо обронил:

– Смеются.

– Над чем? – удивился Толмачев.

– А надо всем… Смеются, как дедовские виноградники бульдозерами корчуют, над собой смеются, над напастью этой – перестройкой, будь она неладна!

– Что, не рады они ей? – продолжил расспрос водителя Толмачев.

Водитель с усмешкой ответил:

– Как-то все через задницу, Сергей Иванович! Соседская девчонка, соплячка еще, на всю станичную улицу горланит: «Перестройка – мать родная, Горбачев – отец родной, на хрена родня такая, лучше быть мне сиротой!» Вот ведь до чего дошло: народ страх совсем потерял!

Капитан громко засмеялся. Генерал бросил на него хмурый взгляд, и тот умолк.

– Трофимыч, может, без страха-то лучше жить получится?

Водитель отрицательно покачал головой:

– Без страха браконьеры рыбу из Азова тащат, икру с рыбозавода тащат, из колхоза что ни попадя тащат. А верхушка районная и милиция совсем стыд потеряли: белым днем при всем честном народе не дома себе строят на ворованные деньги, а дворцы трехэтажные. Не умеет наш народ без страха-то, Сергей Иванович. Сталин, каким бы он ни был, а вот какую державу со страхом-то отгрохал!

– Вот как обыкновенный совок думает, товарищ генерал! – вставил капитан. – Ему кнут слаще пряника. Ну и страна!

– А ты что для нее сделал, чтобы вот так?.. – спросил Толмачев. – Твои однокашники в Афгане кровью умываются, а ты тут!.. Может, хочешь туда, к ним?!

– Я свое отпахал! – засмеялся капитан. – Рапорт на стол – и гуляй, Вася, в офицерах резерва!..

– Видал, Сергей Иванович! – кивнул на него водитель. – Как без страха-то!

– Со страхом ли, без страха – порвалась, видно, связь времен. Пришло время – и порвалась, – задумчиво обронил генерал и снял трубку зазуммерившего телефона: – Толмачев слушает. Чего у вас еще?!

От услышанного в трубке его лицо посерело, покрылось испариной. Положив трубку на рычаг, он отрешенно повторил:

– Порвалась связь времен…

– В семье что-то неладно, Сергей Иванович? – заглянул ему в лицо капитан.

– Только что за своим рабочим столом умер полковник Артамон Матвеевич Артамонов. Позаботься, капитан, чтобы похороны по высшему разряду, по-генеральскому!.. – помолчав, тихо ответил Толмачев.

– Есть по высшему разряду, – отчеканил капитан и невпопад добавил: – Я подумал еще, что-то он вчера вышел из вашего кабинета белее белого!

Толмачев ожег его тяжелым взглядом, и тот втянул голову в плечи.

– Вот ведь она, жизнь! Был человек и нету! – вздохнул водитель. – Святой человек был Артамон Матвеевич, и смертушку ему господь легкую дал, так сказать, на боевом посту.

Генерал согласно кивнул и отвернулся к окну.

Свернув с широкого проспекта в переулок, черная «Волга» прыгала на ухабах разбитого асфальта мимо обветшалых, десятки лет не ремонтировавшихся пятиэтажек. Клюнув носом, машина внезапно развернулась поперек проезжей полосы напротив захламленного сквера.

– Черт, одно к одному! – ругнулся водитель. – Колесо накрылось, товарищ генерал, сейчас запаску соображу! Уж извините, Сергей Иванович!..

Генерал кивнул в ответ и, открыв дверцу, вышел из машины. Его внимание привлекла сразу же просматривающаяся за чахлыми деревцами сквера очередь, тянущаяся змейкой от дверей магазина с надписью на фронтоне: «Вино – водка» – и скрывающаяся за углом. У самых дверей толклась толпа людей, стремящихся заполучить вожделенный спиртной напиток без очереди, но порядок регулировали два небрежно поигрывающих резиновыми дубинками бугая-милиционера. Несколько небритых, отечных мужиков в грязных строительных робах пытались пролезть к дверям без очереди. Однако группа стоящих в очереди молодых парней оттеснила наглецов от двери. В ответ те ответили заковыристым матом и кулаками, но номер не прошел: парни ответили тем же.

И тут брызнула первая кровь, раздался пронзительный женский визг… Уходящая за угол чинная очередь от этого крика сломалась и бросилась к дерущимся. В образовавшейся огромной толпе невозможно было понять, кто кого и за что бьет.

К Толмачеву, стоящему у «Волги», подошел адъютант и, понаблюдав за побоищем, разгоревшимся перед магазином, сказал:

– И это мой народ!.. Я должен им гордиться?.. Гордиться вот этими?.. Я должен подыхать за них, как майор Сарматов в Афгане?.. Нет уж, увольте, товарищ генерал, мимо денег!

– Я обдумаю этот вопрос, капитан! – ответил генерал голосом, в котором отчетливо слышались металлические нотки, и решительным шагом пошел к захлебывающейся мутной яростью толпе.

Бугаи-милиционеры, со спокойствием сфинксов наблюдавшие от дверей магазина за побоищем, увидев номера черной «Волги» и направляющегося от нее в их сторону представительного вида человека, спохватились и стали обрушивать направо и налево удары дубинок, что есть силы лупцуя людей по чему попало – по головам, спинам, лицам. Толпа моментально рассосалась, рассредоточилась. Люди стали расползаться по углам подсчитывать понесенные потери в виде выбитых зубов, разбитых, фонтанирующих кровью носов, выдранных волос и ссадин. Затем все снова заняли свои места в очереди, и она снова уползла гигантской змеей за угол магазина, растянувшись на многие десятки метров.

– Вот что значит власть! – заметил Толмачеву поменявший к этому времени колесо водитель. – А вы – без страха!.. Без страха на улицах средь бела дня друг дружку резать будут!

– Господи, до чего людей довели! – сквозь стиснутые зубы вырвалось у того. – Не кончится добром эта перестройка, Трофимыч! Помяни мое слово – не кончится!

– Ясное дело, ничего хорошего из этого не выйдет, – спокойно поддакнул Трофимыч. – Выпускают стадо из загона, оно куда бросается? Правильно, к реке… Кто-то напьется, кто-то на другой берег переплывет, а кто-то утонет, – рассудительно продолжил он.

Москва. Госпиталь имени Бурденко

3 июля 1988 года

«ЗИЛ», едко прозванный в народе «членовозом», и черная «Волга» к подъезду госпиталя подкатили почти одновременно.

– Рад встрече, Николай Степанович, рад! – поприветствовал генерал Толмачев вышедшего из «членовоза» пожилого человека с седыми волосами, постриженными ежиком, в очках, за золотой оправой которых прятались цепкие, не по возрасту молодые глаза. – Конечно, в Кремле при всем честном народе зачитать бы указ, ну уж служба наша не для огласки… – продолжил Толмачев.

– И так уважили, Сергей Иванович! – не скрывая своего расположения к генералу, пробасил тот. – И главное, не заставили Вадима ждать, волноваться.

– Блины хороши горячими! – улыбнулся Толмачев. – Вашим зятем совершен подвиг, сказавшийся на Женевских переговорах по Афганистану. Руководство страны учло этот факт и не стало затягивать…

– Не скромничайте, Сергей Иванович! – перебил его Николай Степанович. – Если бы не вмешательство вашего брата, ходил бы этот указ по этажам до второго пришествия. Кстати, я тут на приеме в английском посольстве имел удовольствие беседовать с Павлом Ивановичем. Который раз поразился я его дару предвидеть будущее, прозорливости его, так сказать… И мысли он излагает весьма дельные…

– Как говорит наша мать, Толмачевы – народ серьезный! – засмеялся в ответ генерал.

– Серьезный! – согласился Николай Степанович. – С вами лучше на «ты» и за руку… Кстати, познакомься – это моя дочь Рита и радость моя на старости лет, внук! – улыбаясь, показал он на стоящую у машины молодую женщину и вихрастого малыша.

Опустив глаза, Рита пожала руку Толмачева и произнесла:

– Мы уже встречались с вами, Сергей Иванович, помните, в Никарагуа?..

– Как не помнить! – ответил тот и подхватил на руки малыша. – Ну, как зовут тебя, молодой человек? – спросил он, подкинув малыша в воздух.

– Тошка! – ответил тот, заливаясь смехом.

– Тошка – это Антошка, выходит?

– Не Антошка, а Платошка! Платон Савелов меня зовут!

Что-то в лице ребенка привлекло внимание генерала, и он даже отстранил его на вытянутых руках, чтобы получше рассмотреть… Вглядевшись в него, он, не в силах скрыть изумления, перевел внимательный взгляд на его мать.

Встретив этот взгляд, Рита гордо вскинула голову и еле слышно, но твердо произнесла:

– Да!..

Под растерянным взглядом генерала она подошла к отцу и громко спросила:

– Папа, что за жуткие тайны, по какому случаю сбор у Вадима?

– Наберись терпения, дочка! – обнимая ее за плечи, улыбнулся тот. – Сюрприз!.. Сюрприз, родная!..

Рита вопросительно посмотрела на Толмачева, но тот поспешно отвел глаза, заинтересованно наблюдая за выходящим из дверей госпиталя порученцем.

– Облачился, – сообщил порученец на ухо генералу.

– Ни о чем не догадался?

– Не-е! Требует следователя из военной прокуратуры и матерится как сапожник.

– Ну что ж, послушаем, послушаем! – усмехнулся Толмачев и показал всем на дверь госпиталя, давая понять, что пора заходить внутрь.

В пронизанной лучами солнца одиночной палате капитан Савелов, одетый в новенький, с иголочки костюм, из которого нелепо торчали его забинтованные руки, удивленно повернул так же плотно окутанную бинтами голову к входящим: тестю, жене, сыну, Толмачеву и его порученцу.

– Сиди, сиди! – сказал Толмачев, входя в палату, хотя Савелов и не делал попытки встать.

Вперед вырвался Тошка и, подбежав к отцу, прижался к его колену.

– Папа, покажи, сколько дней будешь здесь? – спросил он и протянул вперед растопыренные ладошки.

Савелов старательно сжал их в два кулачка своими забинтованными руками и бросил взгляд исподлобья на Толмачева.

Развернув протянутый порученцем сверток, Толмачев произнес нарочито будничным голосом:

– Товарищ Савелов, приказом Председателя КГБ СССР за успешное выполнение задания государственной важности вам присваивается воинское звание подполковник. Присвоение через звание – большая теперь редкость, так что поздравляю, Вадим Юрьевич! – и протянул Савелову погоны.

Тот покрутил их в руках и тусклым голосом произнес:

– Служу Советскому Союзу! – после чего, криво усмехнувшись, продекламировал: – «С неба упали две крупных звезды – мне на погоны…»

– Так держать, зять! – громко и радостно выкрикнул за его спиной Николай Степанович. – К маршальскому жезлу – через две ступени! Ты что, не рад, что ли? – спросил он, заметив невеселое выражение лица Савелова.

– Рад! – равнодушно ответил тот.

Адъютант протянул Толмачеву красную папку, и тот, раскрыв ее и выдержав подобающую случаю паузу, торжественно зачитал:

– Указ Президиума Верховного Совета СССР. За героизм и мужество, проявленные при выполнении специального задания, подполковнику Савелову Вадиму Юрьевичу присвоить звание Герой Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

Положив на папку коробочки с орденом и Золотой Звездой, он передал ее изумленному, побледневшему Савелову. Тот, пошарив глазами по комнате, остановил взгляд на Рите, с интересом наблюдавшей за происходящим от окна. Она ободряюще кивнула мужу. Тем временем адъютант бесцеремонно проколол новенький пиджак и привинтил к нему Золотую Звезду.

Спохватившись, Савелов запоздало произнес севшим голосом:

– Служу Советскому Союзу!

– Поздравляю со званием Героя Советского Союза, подполковник Савелов! – громко сказал генерал и осторожно пожал его забинтованные руки. – К сожалению, особенности нашей службы не дают нам права на церемонию награждения в Георгиевском зале Кремля с фанфарами и юпитерами, но такова уж наша судьба…

На постель к Савелову подсел улыбающийся Николай Степанович, обняв зятя за плечи, воскликнул:

– Вадька, дорогой мой зятек, поздравляю! Поздравляю! Рад за тебя и Маргариту безмерно! Теперь я могу с гордостью говорить, что зять у меня – Герой Советского Союза!

Савелов снова встретился глазами с Ритой.

– Поздравляю, Вадим! – улыбаясь, сказала она, но улыбка ее была несколько натянута. – Теперь тщеславие твоего тестя удовлетворено на все сто!..

– Товарищи! – громко, как на свадьбе, выкрикнул капитан. – Без фанфар и юпитеров в Георгиевском зале обойтись можно, но чтобы по доброй русской традиции не обмыть ордена и погоны – без этого нельзя. Маргарита Николаевна, помогайте! Мы просто не можем обойтись без ваших умелых женских рук! – обратился он к Рите и стал выкладывать из пакетов, привезенных с собой, коньяк, шампанское, икру и прочие деликатесы.

Савелов перевел взгляд на Толмачева.

– Товарищ генерал, разрешите обратиться! – хрипло произнес он.

– Обращайся! – улыбаясь, снисходительно махнул рукой тот.

– Вопрос первый, товарищ генерал: почему выполнение задания государственной важности вы называете успешным, тогда как на самом деле операция провалена. Провалена не по вине группы, а потому, что она была плохо подготовлена. Но, так или иначе, люди погибли, и задание не выполнено. А вы говорите о каком-то успехе, присваиваете мне звание и даете ордена! Почему?

– Я, признаться, ждал этого вопроса! Разумеется, это не подлежит разглашению, но… – Толмачев обвел взглядом палату. – Здесь все свои, поэтому я отвечу на твой вопрос, Вадим. Да, полностью операция не выполнена, но основная ее часть – уничтожение самых непримиримых полевых душманских командиров – выполнена полностью группой под командованием капитана Савелова.

– Громыхнуло там, в афганских горах, Вадим, а аукнулось в Женеве, на переговорах по Афганистану! – вставил Николай Степанович. – Великое дело ты сделал: «духи» в Женеве спесь поубавили! Поубавили!

– Вопрос второй! – Савелов повернулся к Толмачеву. – Почему вы думаете, что «великое дело» сделал именно капитан Савелов, а не…

Не дав ему договорить, Толмачев перебил:

– Даже если оставить в стороне Женеву, сделанное капитаном Савеловым подтверждают лейтенант Шальнов и сам командир группы майор Сарматов…

Рита негромко вскрикнула и, забыв обо всем, подалась вперед. Прижав к себе Тошку, она спросила дрогнувшим голосом:

– Майор Сарматов жив? Он жив, ну, ответьте же!

В палате воцарилась звенящая тишина, которую нарушил детский голосок:

– Мама, мамуля, кто такой майор Сарматов?

Рита не ответила, только крепче прижала к себе сына, продолжая умоляюще смотреть на Толмачева.

Тот отвел взгляд и наткнулся на колючие глаза Савелова.

– Сарматов действительно жив? Он вышел к нашим? – хрипло спросил тот.

– Вы неправильно поняли! – после паузы ответил Толмачев. – Я имел в виду донесение майора Сарматова, где он подробно описывает начальную стадию операции и дает высокую оценку действиям капитана Савелова. А что касается судьбы Сарматова… Тут много еще неясностей, требующих уточнения…

Прижав к себе мальчугана, Рита отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

– У тебя есть еще вопросы, подполковник? – спросил Толмачев Савелова, отвернувшегося к стене палаты.

– Больше вопросов нет, товарищ генерал-лейтенант! – подавив спазмы, сжавшие горло, ответил тот.

– Товарищи! – попытался разрядить атмосферу Николай Степанович. – Мы уже решили, что обойтись без юпитеров и фанфар в Георгиевском зале можно, но не обмыть ордена и погоны по старинному русскому обычаю никак нельзя! Поэтому предлагаю начать!

– Прошу вас! – поддержал его порученец, успевший к этому времени умело сервировать стол.

Савелов попытался встать на ноги, чтобы подойти к столу, но ноги не слушались его, и тогда сообразительный капитан пододвинул стол к кровати. Перекинув через руку белоснежную салфетку, он, как заправский официант, налил в один бокал шампанское.

– Даме, разумеется, шампанского, а мужикам по такому случаю положена водка – один стакан на всех! – затараторил капитан и лихо свернул головку «Столичной».

– Подожди, капитан! – остановил его Савелов. – Направо по коридору кабинет завотделением, попроси у него «шила». Он мужик понятливый, всегда дает, когда очень надо…

– Что такое «шило»? – растерянно посмотрел капитан на Толмачева, надеясь, что тот даст объяснение.

– «Шило» – это спирт. Чистый, как слеза ребенка, спирт, капитан! – пояснил Савелов.

Толмачев кивнул порученцу, и тот, делано вытянувшись перед Савеловым, весело отчеканил:

– Есть доставить «шила», товарищ подполковник!

Когда он скрылся за дверью, Николай Степанович укоризненно сказал:

– Зачем ты, Вадим, неужели нельзя обойтись без этого… без твоего «шила»?!

– Нельзя! «Шило» – великая вещь! Можно, например, врезать пару кружек, а потом десантным тесаком из тела пулю выковыривать…

– Вадим, прекрати, пожалей папу! – укоризненно качая головой, обратилась к мужу Рита. Она уже успела успокоиться, лишь покрасневшие глаза выдавали ее.

– Еще можно, – не обращая на просьбу Риты ни малейшего внимания, продолжил Савелов, – над холмиком из камней выпить по глотку из фляги, остатки вылить на камни, чтобы те, кто под ними, могли там свой отходняк отпраздновать…

– Вадим! – воскликнула Рита, обвивая его шею руками, но Савелов оттолкнул ее руки и продолжил звенящим от безысходности, боли и ярости голосом:

– Великая вещь – «шило»! Со всего грязь смывает: с души, с орденов, погон, но, к сожалению, ненадолго…

– Вадим, такой праздник у тебя и у нас, а ты… – резко обронил Николай Степанович.

– Как оглоблей перепоясанный! – зло усмехнувшись, подсказал тот. – Так у нас говорил сорокалетний капитан Прохоров, у которого погоны капитанские были к плечам автогеном приварены, потому что он смел свое суждение иметь… Нет больше того капитана, дорогой тестюшка!..

С графином, наполненным спиртом, появился порученец и от порога, расплываясь в улыбке, отрапортовал:

– Ваше задание выполнено, товарищ подполковник!

– Не узнаю тебя, Вадим! Тебя вдруг будто подменили! – потемнел лицом Николай Степанович, продолжая наблюдать за тем, как его зять опускает «Золотую Звезду» и орден Ленина в наполненный спиртом стакан.

– Возможно! – усмехнулся Савелов. – Но ты пойми, что то место, откуда я попал на эту койку, чистилищем называется, папаша… Чистилищем!

– Интересно! – поджал губы тесть. – Оттого-то вы и приходите оттуда такими: спичку поднеси – вспыхнет!

– Оттого! – кивнул Савелов, передавая стакан генералу. – По старшинству, Сергей Иванович, не побрезгуйте?!

Взяв стакан, Толмачев встал и глухо произнес:

– Вадим, у нас в управлении сегодня умер один очень старый полковник, чем он занимался, вам знать не обязательно, неважно… Так вот, этот полковник всю свою службу отказывался от орденов, почестей, звезд и генеральских лампасов…

– Он был шизоид? – заинтересованно спросил Николай Степанович.

– Он был гений! – ответил Толмачев. – Он тяжести всей этой боялся… Тяжести почестей, звезд, орденов… Поздравляю, Вадим, что ты прошел чистилище достойно, не сломался!.. Желаю, чтобы и тяжесть погон, наград и почестей не сломала тебя!

– Постараюсь! Но нелегко это будет… – ответил Савелов и отвернулся к окну.

– Почему? – осведомился Николай Степанович.

– Потому… что наша действительность – сплошная помойка! – выдавил Савелов.

– Это у тебя пройдет! Просто ты много перенес, и состояние у тебя сейчас почитай что шоковое. Но время все лечит, залечит и эти раны, – тоном, которым разговаривают с непонятливыми детьми, говорил тесть. – А действительность создаем мы сами…

Савелов криво усмехнулся и перевел взгляд на Толмачева.

– Ну, чтобы елось и пилось, чтоб хотелось и моглось! – бесшабашно воскликнул тот и, выдохнув воздух, не поперхнувшись, отпил полстакана спирта и запил его водой.

– А ты, оказывается, спец, Сергей Иванович! – восхищенно заметил Николай Степанович.

– Между прочим, я свой первый орден, на корейской войне полученный, тоже спиртом обмывал, – ответил тот. – А спирт, надо сказать, у корейцев этих жуть какой крепкий! Мы его гвоздодером называли. По странному совпадению в Корее нашей разведротой командовал лихой один капитан по фамилии Сарматов. Не шучу – Алексей Платонович Сарматов.

Толмачев встретился взглядом с испуганными глазами Риты, которая инстинктивно еще крепче прижала к себе ребенка.

– Погиб тот капитан. Со связкой гранат под американский танк бросился, чтобы мы, желторотые «китайские добровольцы», живы остались, – тихо добавил генерал.

Савелов посмотрел на Толмачева, потом перевел взгляд на Риту, у которой опять подступили к глазам слезы, и, опрокинув в рот остатки спирта, опустил голову.

– Хотели праздника, а получили поминки! – окинув присутствующих осуждающим взором, буркнул Николай Степанович.

Его слова повисли в воздухе.

Пакистан

3 июля 1988 года

Тихо позвякивая удилами, мерно шагали друг за другом верблюды. Качался в такт их шагам над заснеженными вершинами близкого хребта перевернутый серп полумесяца. Таинственно мерцали на аспидно-черном южном небе крупные звезды. Неслись издалека плач и вой шакалов. Шуршала под натруженными мохнатыми ногами верблюдов бесконечная горная тропа, и старый погонщик, раскачиваясь у верблюжьего горба, пел такую же бесконечную, как дорога, жалостливую песню, кидая время от времени сонный взгляд на притороченные к лохматому верблюжьему боку носилки, к которым был привязан забинтованный с головы до пят человек. Иногда старику-погонщику казалось, что человек уже не дышит, но потом он замечал поблескивающие в прорезях бинтов, устремленные к звездному небу глаза и успокаивался.

– Мутталиб-ака, когда же Пешавар? – раздался голос погонщика верблюда, который шествовал позади.

– На повороте – карагач, – прервал пение старик. – От него до города ровно два перехода.

– Завтра я наконец-то увижу новорожденного сына! – радостно воскликнул вооруженный молодой парень, качающийся на соседнем верблюде.

– Если на то будет воля Аллаха! – вздохнул старик и снова завел свою бесконечную песню.

– Мутталиб-ака, а твой забинтованный человек, может, гяур, а? – снова прервал старика сосед.

– Зачем тебе знать, кто он? – ответил старик. – Человек, и все…

– Он всю дорогу молчит, может, он немой? – не унимался молодой.

– Это ты должен молчать! Тебе за это заплатили! – сердито прикрикнул старик. – Услышат твою болтовню люди Али-хана, аскер, отрежут твой глупый язык, вырвут твои бараньи глаза! И ты никогда не увидишь своего сына!..

– О Аллах, не дай случиться такому! – воскликнул в испуге молодой погонщик и замолк.

– Аллахумма! Ля сахля илля ма джа, альтаху сахлян. Уа-нта тадж, ауль-хузна иза ши, та сахлян, – пробормотал по-арабски старик и повторил для аскера, своего послушника, на фарси: – О Аллах! Нет легкого, кроме того, что ты сделал легким. А ты, если захочешь, и горе сделаешь легким.

От его монотонного бормотанья человек на носилках закрыл глаза и постепенно погрузился в дремоту…

…Сквозь морок видится Сарматову знакомая картина давно ушедшего детства.

Солнце стоит в самом зените. Высоко в небе заливается жаворонок, и от его звонкой песни густой полуденный зной кажется еще жарче. Только пропитанный летним хмелем ветерок изредка волнует серебристые пряди степного ковыля.

Внезапно в звенящую степную тишину врывается громкое конское ржание. Черной стрелой вылетает на бескрайнюю зеленую равнину конь. Он не просто бежит по земле, а словно парит над ней. Крепко вцепившись в удила, словно вросши в седло, верхом на коне несется пацаненок. И на много верст оглашает ровную, как стол, степь ликующий детский крик:

– Дава-а-ай! Че-о-ортушка-а-а!..

* * *

– Эй, проснись, – Мутталиб-ака аккуратно потряс за плечо перебинтованного с ног до головы человека. – Нужно тебе поесть что-нибудь, а то я не смогу довезти тебя до Пешавара живым. Тогда Али-хан убьет всю мою семью. Ты ведь не хочешь, чтобы это случилось, правда? Зачем тебе этого хотеть?

Сарматов не понял ни слова из того, что сказал старик, но запах жирной бараньей похлебки говорил сам за себя. Превозмогая боль, майор приподнялся на локте, и старик начал его кормить.

– Вот так, ешь, набирайся сил… – бормотал Мутталиб-ака, наблюдая, как его подопечный с жадностью поглощает горячий бульон, еле пережевывая куски мяса и глотая их почти целиком. – Да-а, где-то хорошо тебе досталось. Другой бы на твоем месте уже давно отпустил свою душу к Аллаху. А ты свою очень крепко держишь. Видно, не все ты еще сделал на этой земле, что тебе на роду написано.

– О чем ты там с ним разговариваешь? – спросил, посмеиваясь, у старика молодой парень. – Он, может, и не понимает ни слова из того, что ты ему говоришь.

– Может, и не понимает… – кивнул Мутталиб-ака. – Но, поверь мне, ты и сам понимаешь меня не больше, чем этот человек. Только он обычаи знает и не смеется над старшим. Так что не мешай мне беседовать с ним, Махмуд.

Махмуд пожал плечами и отошел от старика.

– Ужасные времена, ужасная война… – продолжал рассуждать старик. – Сколько сильных, здоровых мужчин погибло на этой войне. Сколько жен овдовело, сколько матерей потеряло сыновей, сколько детей осиротело… Почему Аллах вообще допускает, чтобы люди убивали друг друга? Разве нельзя, чтоб все жили в мире? Вот теперь мы побеждаем в этой войне, ну и что? Кто может поручиться, что, выгнав с нашей земли гяуров, наши командиры тут же не вцепятся друг другу в глотку, не сумев поделить между собой власть?

Сарматов ел и слушал старика. Он по-прежнему ничего не понимал, но говорил старик таким мягким и спокойным тоном, что Сарматов невольно проникся к нему доверием и уважением.

– Ну, как он? – услышал Мутталиб-ака голос за своей спиной. – Ему не лучше?

Голос этот заставил старика вскочить на ноги и согнуться в подобострастном полупоклоне.

– Нет, не лучше многоуважаемый Али-хан, – скороговоркой пробормотал старик, потупив взор. – Но ему пока и не хуже.

– Может, ты плохо ухаживаешь за этим человеком?! – грозно вскинул брови Али-хан. – Если с ним случится что-нибудь, я просто запорю тебя до смерти, так и знай! Я специально выехал из Пешавара вам навстречу, чтобы справиться о его здоровье. Если этот человек благополучно доберется до Пешавара, я заплачу тебе хорошие деньги, старик.

– Воля твоя, Али-хан… – еще ниже согнулся в поклоне старик. – Но поверь мне, мы и так должны благодарить Аллаха за то, что этот человек жив до сих пор. Разве ты сам не видишь, как тяжело он изранен, как много крови он пролил?..

– Что правда, то правда… – немного помолчав, согласился Али-хан. – Хоть с виду он и не кажется могучим, сил в нем, как я посмотрю, хватило бы на десятерых.

Когда Али-хан ушел, Мутталиб-ака облегченно вздохнул и присел на землю.

На поясе у старика висел старый обшарпанный штык-нож от «калаша». Сарматов пристально смотрел некоторое время на этот нож. Потом, увидев, что старик отвернулся, он попытался дотянуться до него дрожащей рукой. Но сил у Сарматова хватило только на то, чтобы протянуть руку, которая бессильно упала, едва дотронувшись до вожделенного ножа. Как раз в этот момент старик повернулся к раненому и, перехватив его взгляд, удивленно воскликнул:

– Нож?! Тебе уже понадобился нож?! Зачем?! Ты ведь настолько слаб, что даже не сможешь удержать его в руках!

Сарматов тихо застонал от боли и своего бессилия.

– Да, я понимаю, что на войне каждый, даже самый слабый, должен иметь оружие, – Мутталиб покачал головой. – Но ты! Твоя жизнь и так висит на конском волоске, ты не должен сейчас думать об оружии. Оружие очень тяжелое, чтобы этот волосок смог бы выдержать еще и его…

* * *

Между тем моджахеды начали постепенно устраиваться на ночлег. Солнце спряталось за горы, и в небе появился белесый полумесяц луны. То там, то здесь на разные лады зазвучали заунывные молитвы.

– Пора молиться… – тихо прошептал старик. – Ты не волнуйся, я помолюсь за тебя перед Аллахом. Ты, конечно, можешь верить в другого бога, но тут я ничего не могу поделать. Так что я вознесу молитву Аллаху, а уж он там на небе, я думаю, разберется, что к чему. И похлопочет перед твоим богом.

Как сквозь дымку, Сарматов видел старика, который, вынув из-за пазухи небольшой коврик, аккуратно расстелил его, потом снял старые потертые сапоги, быстро ополоснул руки и ноги и стал на колени…

* * *

…Словно часть перерубленного пополам большого медного таза, висел высоко в небе полумесяц. Все небо вокруг него было усыпано мелкой, как соль, звездной пылью.

Сарматов лежал на носилках, стараясь не шевелиться, и смотрел в это черное звездное небо, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху.

Где-то высоко в горах слышалось леденящее душу завывание одинокого, должно быть, матерого волка. «Наверное, он потерял счет времени и до сих пор ищет себе подругу, чтобы продолжить с ней свой волчий род», – подумал Сарматов.

От волчьего воя проснулись верблюды. Один из них шарахнулся в сторону и начал тихо урчать. За ним второй, третий… Через какую-то минуту уже все стадо находилось в диком возбуждении.

– Ну, что еще случилось?! – из палатки выбежал молодой погонщик, тот самый, который разговаривал со стариком утром. Он начал успокаивать верблюдов.

Животные постепенно угомонились и снова заснули.

– Шайтан бы взял этого проклятого волка! – злился парень. – Никак не даст нормально поспать!

Но и он через минуту возвратился в свою палатку.

– Ладно, хватит валяться, надо попробовать встать! – еле слышно прошептал себе под нос Сарматов.

Каждое движение губ, каждый глубокий вздох доставляли майору невыносимую боль. К тому же родной голос, его собственный голос казался Сарматову каким-то чужим, неестественным, стариковским.

Неподалеку на небольшой возвышенности горел костер. Вокруг этого костра сидели двое с автоматами и курили кальян. Даже в темноте было видно, что наркотическая «дурь» уже начала оказывать на них свое действие.

Нащупав в темноте какую-то палку, Сарматов, опираясь на нее, с огромным трудом поднялся на ноги. Сразу закружилась голова, застучала кровь в висках.

– Ничего, ничего, все нормально… – прохрипел он, сцепив зубы от боли. – Все хорошо, прелестная маркиза. Все хорошо, все хо-ро-шо…

Ноги его за те дни, пока он пролежал в повозке, занемели и не хотели слушаться. Но Сарматов заставлял себя делать шаг за шагом, при этом то и дело оглядывался по сторонам.

– Мне ведь совсем не больно. Мне абсолютно не больно, – сипел он, стиснув зубы. – Это же мне только кажется… Все хорошо, прелестная маркиза. Все хорошо, все хо-ро-шо…

И действительно, словно поддавшись его уговорам, боль начала постепенно отступать, только изредка кинжально впивалась в тело, застилая глаза темной пеленой.

Но Сарматов уже не обращал внимания на боль. Он, в общем-то, привык к ней за то время, пока занимался своей нелегкой работой. Поэтому майор продолжал идти, медленно передвигая ноги, настороженно озираясь по сторонам.

Часовые безучастно посмотрели на него мутными глазами и о чем-то продолжили говорить дальше, весело улыбаясь. «Дурь» уже достаточно затуманила их мозги. Сарматов улыбнулся им в ответ и прошел мимо. Охранники сразу же забыли о нем и тут же вернулись к своей «соске».

Лагерь спал. Только изредка какой-нибудь из переминающихся с ноги на ногу верблюдов звенел сбруей или кто-то приглушенно вскрикивал в палатке, должно быть, увидев дурной сон.

Неуклюже продвигаясь между чернеющих в ночи палаток, Сарматов случайно споткнулся о камень и полетел на землю, вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли.

Оставалось каких-нибудь пять секунд на то, чтобы откатиться в кусты. Как только он успел спрятаться за ветками, из палатки вышел человек и настороженно начал озираться по сторонам.

Сарматов узнал его – это был тот самый человек, который о чем-то говорил сегодня со старым погонщиком. И раньше Сарматов тоже его видел. Видел тогда, у блокпоста, перед тем как потерял сознание. Американец еще заплатил тогда этому человеку деньги.

Внезапно Сарматов вспомнил его имя – Али-хан.

* * *

Затаив дыхание, майор следил за этим человеком. Али-хан долго и внимательно вслушивался в ночную тишину. Потом медленно направился в сторону кустов. Остановившись буквально в нескольких метрах от Сарматова, он расстегнул штаны и стал мочиться.

Помочившись, Али-хан еще раз оглянулся по сторонам и медленным шагом направился обратно в палатку.

– Странно… – пробормотал Сарматов. – Что-то здесь не так…

Выбравшись из кустов и уже совсем не обращая внимания на боль, он осторожно подобрался к палатке.

Али-хан сидел на небольшой подушке, скрестив ноги по-турецки, и пересчитывал деньги, то и дело слюнявя толстые заскорузлые пальцы. Доллары мелькали в его пальцах-сардельках с бешеной скоростью, словно карты в руках у профессионального шулера. Али-хан так увлекся своим занятием, что не заметил, как к небольшой щели припал чей-то глаз.

Посчитав деньги, пакистанец аккуратно сложил их в стопку, перетянул ремешком и спрятал в широкий кожаный пояс с множеством кармашков для обойм, какие носили еще в англо-бурскую войну.

Спрятав доллары, Али-хан внимательно оглянулся по сторонам, что-то бормоча на фарси. Сарматов, опасаясь, как бы пакистанец не заметил его, отстранился от щели.

Тем временем над высокими, заснеженными пиками гор уже начинал брезжить рассвет.

Али-хан между тем достал какой-то небольшой блестящий предмет, напоминающий милицейскую рацию. Вынул из металлического коробка несколько проводков и присоединил их к этому предмету. Потом он извлек из ящика маленький черный зонтик.

– Связь?! – пораженно прошептал Сарматов. – Космическая связь?! С кем же это, интересно?

Вынув из-за пазухи бумажник, Али-хан извлек из него маленькую карточку, похожую на кредитку, аккуратно вставил ее в специальное гнездо и нажал на кнопку.

Раздался короткий писк. Пакистанец вздрогнул и снова оглянулся по сторонам. Потом он достал небольшие наушники и подключил их к аппарату.

– Агент… – тихо прошептал себе под нос Сарматов. – Черт меня побери, он же агент. Вот только чей?

Однако узнать это Сарматову не удалось – неподалеку раздались мужские голоса. Майор, стиснув зубы, откатился за небольшой валун и замер, стараясь не дышать.

Оказалось, что это были те самые часовые, которые курили кальян у костра. Теперь они, шатаясь, брели по тропинке и протяжно пели какую-то песню. Им, по всей видимости, было неимоверно весело, поскольку всю округу оглашал их утробный смех.

Один из охранников вдруг сел на валун, за которым прятался Сарматов. Прямо перед глазами майора оказался грязный, местами порванный халат и расстегнутая кобура, из которой торчала рукоятка пистолета…

* * *

– Ну, как ты себя чувствуешь сегодня? Надеюсь, что за ночь ты не умер, – старик Мутталиб-ака нагнулся над своим подопечным и легонько потряс его за плечо.

К его великому облегчению, перебинтованный человек не умер, а спал крепким сном.

– Ну спи, спи… – старик покивал, тяжело вздохнул и наконец поднялся с колен. – Мои двое сейчас тоже спят. Только ты проснешься, когда есть захочешь, а они никогда не проснутся…

Сарматов незаметно открыл глаза и проводил старого моджахеда взглядом. Чем-то он удивительно был похож на того старика Вахида, которого казнил Абдулло. Все старики чем-то похожи друг на друга, подумал Сарматов, будто бы время стирает черты индивидуальности с их лиц, оставляя лишь следы горестей и лишений.

А солнце уже показалось над горами. Из палаток один за другим стали вылезать босые люди. Каждый расстилал маленький расшитый коврик, становился на колени и начинал совершать свой утренний намаз.

Через час караван снялся со стоянки и опять медленно, как огромная сороконожка, пополз вверх по узкой горной дороге…

Москва. Госпиталь имени Бурденко

3 июля 1988 года

Большая, коек на двадцать, палата была набита безрукими, безногими, перетянутыми бинтами и лежащими под капельницами людьми. Все они что-то делали, дабы скоротать тоскливое больничное существование. Одни писали письма, другие резались в домино, третьи читали или травили друг другу анекдоты. Некоторые просто лежали и смотрели в потолок. В углу, рядом с кроватью полностью замотанного в бинты человека, стояла широкая детская коляска для близнецов, внутри которой мирно посапывали два малыша; рядом прикорнула на сдвинутых стульях молодая хрупкая женщина. Человек в бинтах пришел в себя и громко застонал. Женщина мгновенно вскочила со своего импровизированного ложа и склонилась над ним.

– Я здесь, Андрюша! – сказала она. – Что тебе, родной?..

– Пить!

Она намочила в стакане воды жгут бинта и, поднеся его к потрескавшимся от жара губам, виновато сказала:

– Военврач велел только губы мочить.

К ней, опираясь, на костыль, подошел молодой раненый в наброшенном поверх пижамы кителе с сержантскими погонами на плечах:

– Везла бы ты домой сосунков, сестренка, присмотрим мы за лейтенантом!

Закусив губу, та упрямо замотала головой и, схватив стоящую в углу швабру, начала протирать пол палаты.

Сержант отошел к раскрытому окну и стал вглядываться в городскую толчею, просматривающуюся сквозь прутья забора и листву деревьев, окружающих госпиталь.

– Закурить не найдется, земеля? – дотянулся до него костылем здоровенный раненый, лежащий на высокой кровати, с подвешенными на растяжках, забинтованными ногами.

– Ожил, земеля! – улыбнулся сержант, протягивая пачку «Явы». – А вчера из тебя лишь мат с юшкой…

– Блин, я до министра обороны дойду, суки! – глубоко затягиваясь сигаретой, проскрипел зубами тот. – Нас из Герата на «тюльпане»… Ящиков пятнадцать «груза двести» и нас, тяжелораненых, больше ста, всех вперемешку, и салабонов, и «полканов»… Вместо Ташкента в Мары, в Туркмении ссадили. «Тюльпан» на крыло – и назад в Афган, а нас навалом на песок у взлетной полосы… Жара – сорок в тени, ни кустика, до стекляшки аэропорта версты две…

– Вот суки! – вырвалось у сержанта.

– Военврач бегает между нами, что делать, не знает, у самого слезы на глазах… У него ни бинтов, ни йода, блин!.. Кричит: «Погодите, не умирайте – заберут вас скоро!» Ага-а, забрали, блин! Три «газона» с туркменскими ментами подъехали. Менты сытые, из глаз масло льется!.. Смотрят они на нас, как на зверей в зоопарке, смеются: «На все воля Аллаха – вас здесь никто не ждал!» Шесть часов мы на этой полосе загорали. За это время человек пятнадцать тяжелораненых «грузом двести» стали, а остальные поползли по бетонке к стекляшке, а за ними полосы кровавые и мухи их азиатские роем…

– Возьми пачку себе! – сказал сержант и взял прислоненную к спинке кровати, видавшую виды, в солдатских наклейках гитару. Прижав ее культей левой руки к себе, он здоровой правой перебирает струны и поет хриплым голосом, не замечая вошедших в палату Толмачева, Николая Степановича, капитана-порученца и двух военврачей в белых халатах поверх армейских рубашек.

Грохот боя и адская сушь —

У войны лик такой некрасивый!

Белый снег на хребте Гиндукуш —

Опоздавший подарок России!

Повезет – разойдемся со смертью,

Злую память утопим в вине,

Только вы нам не верьте, не верьте —

Мы останемся здесь, на афганской войне!

Раненый с подвешенными ногами толкнул поющего сержанта костылем, показывая ему на дверь. Однако тот, оглянувшись и увидев незваных гостей, только развернулся и еще сильнее прижал культей гитару. В его сузившихся глазах полыхнула злость, и он запел, чеканя слова:

Вам вовек не дождаться возврата

Наших грешных, погубленных душ —

Им блуждать и блуждать под Гератом,

За афганским хребтом Гиндукуш!

Генералам на грудь лягут Звезды,

Ну а нам – седина в двадцать лет!

Птица-юность сгорела под Хостом,

И виновных, конечно, в том нет!

– Уж слишком они себе позволяют! – вскинулся Николай Степанович и ястребом посмотрел на стушевавшегося военврача.

А сержант, прикрыв глаза, словно не было у него больше сил смотреть на тошные лица командиров, продолжил петь с надрывом:

Грохот боя и адская сушь —

У войны лик такой некрасивый!

Белый снег на хребте Гиндукуш —

Опоздавший подарок России!

Исподтишка погрозив раненым кулаком, военврач показал вошедшим на кровать, возле которой приткнулась детская коляска.

– Лейтенант Шальнов, товарищи! – сказал он и вздохнул: – Состояние тяжелое, сделана операция по пересадке кожи…

– У вас здесь госпиталь или детский сад? – перебил его Толмачев, показывая на коляску.

Со шваброй в руках вперед вышла измученная хрупкая женщина.

– Извините, пожалуйста! – покраснев, произнесла она. – У них здесь не хватает нянечек, так что я заодно на общественных началах!.. А их, – показывает она на посапывающих малышей, – деть некуда… Им всего по два месяца, – совсем смутившись, добавила она. – Один мальчик у нас и девочка… Тоже одна… Вот…

– А вы, собственно, кто? – спросил генерал.

– Я?.. Я Лена Шальнова, жена лейтенанта Шальнова.

– Понятно! – улыбнулся Толмачев и наклонился над кроватью: – Лейтенант? Слышь меня, лейтенант? Открой, сынок, глаза, если меня слышишь.

Шальнов открыл затянутые мутной пеленой боли глаза и, мгновенно ослепнув от яркого солнечного света, врывающегося в палату, снова закрыл их.

– Не трогайте его, товарищ генерал! – попросил врач. – Он сейчас один на один с костлявой…

– Мы вот хотели поговорить с лейтенантом! – обратился тот к Лене. – Да не вовремя, видно!.. Подарки вот хотели передать, – кивнул он нагруженному пакетами порученцу, и тот аккуратно поставил их рядом с кроватью. – И вот еще, – сказал Толмачев, вкладывая в откинутую к краю кровати забинтованную руку Шальнова орден Красной Звезды. – А это, дочка, нашьешь на его китель, – протянул он погоны с одним просветом и тремя звездами.

– Спасибо! – зардевшись, ответила она.

Наклонившись к ее лицу, Толмачев подмигнул и спросил:

– Сосунков окрестила?..

– Нет еще! – шепотом ответила она. – Ребята из их группы хотели после возвращения оттуда… – Она всхлипнула. – Они все хотели, чтобы крестным отцом был Игорь Сарматов. А о нем ничего не известно?

Толмачев нахмурился, покачал головой и, обведя взглядом палату, стремительно направился к выходу… Николай Степанович удивленно посмотрел ему вслед и, повернувшись к Лене, сказал:

– Я, собственно, тесть… э-э… капитана Савелова… У меня большие возможности, может, я могу что-нибудь сделать для вас с лейтенантом?

– Нет, нет, спасибо, у нас все есть! – торопливо ответила женщина.

– Эй ты, тыловая крыса, если у тебя большие возможности, не мог бы мне новую руку сделать?! – зло спросил лежащий у окна сержант и показал свою культю.

– Не забывайтесь, молодой человек! – вспыхнул тот и под насмешливые ухмылки раненых так же быстро покинул палату.

Ближнее Подмосковье

3 июля 1988 года

…Стремительно бегут навстречу черной «Волге» заросшие сурепкой подмосковные поля, задумчивые березовые рощи и неказистые деревеньки. Водитель Трофимыч бросил встревоженный взгляд на сидящего на соседнем сиденье, задыхающегося от жары и гнева Толмачева и участливо произнес:

– Эко вас перевернуло, Сергей Иванович!.. Мало раненых, безногих и безруких на своем веку видели, что ли?..

– Много, Трофимыч, ох, много! – закашлялся тот. – А теперь вот сам вроде бы как подбитый!..

– Сердце прихватило?

– Хуже! – обронил Толмачев и отвернулся к открытому окну машины.

Павел Иванович Толмачев встречал брата у ворот двухэтажной, обнесенной бетонным забором дачи в компании красавца-сеттера и угрюмого бладхаунда.

– Это, брат, ко мне! – бросил он начальнику охраны и под локоть повел генерала в стоящую на отшибе оранжерею.

Среди экзотических деревьев в кадках и не менее разнообразных дивного вида цветов был сервирован небольшой стол. Сергей Иванович взял с него графин с коричневой жидкостью и, понюхав ее, спросил:

– А у тебя «шила» не найдется, брат?

– Чего? – удивленно вскинул тот брови.

– Спирта. Чистого, как слеза ребенка, спирта, брат!

– Понесло! – усмехнулся Павел Иванович и снял трубку с примостившегося на столике телефона.

– Ага, понесло. С утра еще! – криво усмехнулся генерал. – В госпитале погоны и Звезду Савелову вручал. Тесть его был, Николай Степанович.

– Ну и что? Клюнул Николай Степанович?

– Еще как!..

– А Савелов, этот зять его?

– Поперхнулся было, но проглотил… Правда, он малый с мозгами, что к чему, просек сразу, но принял погоны и Звезду.

– Слава богу, что не дурак! – удовлетворенно заметил Павел Иванович. – Дело-то у тебя какое?

Генерал протянул ему три паспорта с готическими буквами на корочках.

– Ксивы, как ты просил, готовы! – сказал он. – Все подлинные! Можешь выбрать любой, но лучше возьми все три, мало ли что…

Павел Иванович раскрыл паспорта, некоторое время внимательно их разглядывал, удовлетворенно улыбаясь.

– Ни одна спецслужба не подкопается! – гордо заявил Сергей Иванович и продолжил: – По поводу забугорной собственности я ввел в курс моих людей, и они готовы приступить к ее выявлению – ждут приказа. Сначала займутся Европой, а потом всем остальным…

– На днях дам я тебе наводку, и отдавай приказ. Думаю, что, чем раньше мы легализуем своих людей за бугром и развернемся, тем быстрее будет отдача и для государства, как говорится, и для человека. Так что с богом!

– Еще… мои люди подобрали на твой выбор несколько замков и вилл. Теперь дело только за тобой. Может, посмотришь?

– На твое усмотрение. Ты ведь все в лучшем виде сделаешь, я знаю!

– Хорошо, тогда в Баварии… Не поверишь! – возбужденно сказал Толмачев-младший, протягивая ему цветную фотографию старинного замка с тяжелыми каменными стенами, уходящими в вышину, и грозными бойницами. – Эта крепость продается за одну дойчмарку, каково?! Но, разумеется, на определенных условиях…

– Разумно! – пожал плечами Павел Иванович. – В ремонт этих камней надо вложить несколько миллионов марок, а уж отремонтированный замок сохранится для истории их фатерланда! Ну что ж, коли свою историю растоптали, давай позаботимся о немецкой.

– Человек для этого у меня уже есть. И в экономике разбирается, и по-немецки от рождения говорит…

– Ладно, хватит дифирамбы петь! Кто он?

– Герой Советского Союза подполковник Савелов, – сказал Сергей Иванович, наблюдая за реакцией брата.

– Разумно! – кивнул Павел Иванович. – Державник. Из прекрасной семьи: отец – виднейший философ-марксист, ты его наверняка знаешь, с немецким языком и немецкой жизнью знаком от рождения, а на радиоразведке собаку съел. С какой стороны ни смотри – все «за»!

– Ты уже ознакомился с его делом? – поинтересовался Сергей Иванович. – Как оно к тебе попало?

– Позволь уж мне не отвечать на твой вопрос! – вертя в руках рюмку, промолвил Павел Иванович. – Но скажу, что мне не нравится… По моему мнению, есть в нем, этом Савелове, какая-то червоточина, но по делу его, по оперативной информации стукачей, я ее так и не нащупал…

– Тогда с этим к старому еврею Фрейду! – усмехнулся Сергей Иванович. – Копаться в их семейных простынях не стоит, тем более Николай Степанович сегодня мне уже звонил и предлагал дружить…

– Против кого?..

– Чует, старый лис, откуда ветер дует…

Сергей Иванович некоторое время разглядывал массивную фигуру брата, всматривался в его стальные непроницаемые глаза и неожиданно спросил:

– Брат, как ты думаешь, дьявол в аду – фигура положительная?

– Безусловно! – отрезал тот. – Скажи только, с чего это вдруг тебя такие вопросы волновать стали?

– Хочу разобраться, что в нас с тобой от бога, а что от него – лукавого.

– Зачем? – удивился Павел Иванович.

– Может, ты прав, брат! – подумав, кивнул Толмачев-младший. – В каждом из смертных столько всего намешано, что и старик Фрейд не разобрался бы…

В ответ на его слова Павел Иванович саркастически усмехнулся и неожиданно спросил:

– С шефом своим по поводу наших планов разговора не имел?

– Нет, а что?

– Да так просто. Какой-то он странный в последнее время…

После несколько затянувшейся паузы первым нарушил молчание Сергей Иванович:

– Кстати, в Пешаваре, в офисе ЦРУ, объявился полковник «X», но вначале он засветился у Хекматиара вместе с каким-то пехотным майором.

– С каким майором?

– Личность не установлена пока, к тому же есть сведения, что тот майор к этому времени уже мог скончаться от ран.

– Тогда к чему мне твоя информация?

– Так, брат, на всякий случай…

Пакистан

5 июля 1988 года

Солнце поднимается над заснеженными горными вершинами огромным огненным диском. Высоко в небе кружит ястреб, высматривая добычу. Несколько десятков мохнатых верблюдов нехотя шаркают по извилистой горной тропе, распугивая выбравшихся змей и ящериц, вылезших погреться на раскалившуюся тропку. Погонщики нехотя понукают верблюдов. Кто-то протяжно напевает тоскливую песню. Эта безыскусная колыбельная, жара и выкуренный гашиш действуют на моджахедов убаюкивающе. Почти все они, кроме дозорных, дремлют. А кое-кто и вообще спит, громко храпя.

Спал и старик Мутталиб-ака, уронив голову на впалую грудь. Он что-то бормотал во сне, то и дело вздрагивая и тяжело вздыхая.

Сарматов лежал на повозке и наблюдал за происходящим. Его верблюд шел в караване четвертым. Десять спереди и еще три сзади. Всего на верблюдах ехало двенадцать человек плюс один верблюд для поклажи. Тихо, стараясь не шуметь, Сарматов достал из-за пазухи пистолет и, вынув из него обойму, пересчитал патроны.

– Десять, – вздохнул он, вставив обойму обратно. – Плюс один в стволе. Даже если каждого с первого выстрела, все равно не хватит… Интересно, а что же все-таки за птица этот их начальник?..

И вдруг Сарматов вздрогнул оттого, что над самым ухом услышал ломаную английскую речь.

– Как ты себя чувствуешь, шурави?

С трудом повернув голову, Сарматов увидел, что рядом с ним на своем вороном жеребце едет сам Али-хан.

– А как может себя чувствовать человек в моей ситуации? – вопросом на вопрос ответил Сарматов. – Хуже некуда.

– Хуже как раз есть куда… – ухмыльнулся пакистанец. – Хуже, когда уже ничего не чувствуешь.

– Ты уверен, что это хуже? – Сарматов за пазухой сжал рукоятку пистолета.

– Не знаю. Пока не пробовал! – Али-хан вдруг засмеялся. – А когда попробую, вряд ли смогу кому-нибудь рассказать.

Смеялся Али-хан громко и заразительно. Только глаза его оставались холодными и колючими. И это не ускользнуло от внимания Сарматова.

– Куда меня везут? – слабым голосом спросил майор.

– Как, разве твой американский друг не сказал тебе, куда вы направляетесь?

– Когда мы виделись с ним в последний раз, нас сильно достали русские вертолеты, от которых мы и пытались отстреляться, – ответил Сарматов.

– Русские вертолеты… – Али-хан удивленно вскинул брови. – А сам-то ты кто? Может, ты таджик? Или афганец? Но, знаешь, что я скажу, не похож ты ни на того, ни на другого.

– Я русский, если ты об этом хотел спросить, – ответил Сарматов.

– Как раз не об этом, – снова засмеялся Али-хан. – Я хотел спросить тебя: как случилось, что ты, русский, оказался на другой стороне? Только не говори, что заблудился, все равно не поверю.

– Нет, не заблудился, – Сарматов тихо, чтобы не услышал Али-хан, снял пистолет с предохранителя. – Разве американец не рассказал тебе, как это произошло?

– Рассказал. Но я хотел бы услышать эту историю еще раз из твоих уст. Знаешь, у нас не очень-то любят людей, которые меняют хозяев.

– Ну, во-первых, у меня никогда не было хозяев. А во-вторых, я думал, что у вас на Востоке… – Сарматов попытался подобрать нужные слова. – Ну, что Восток…

– Дело тонкое? – ухмыльнулся Али-хан. – Да-да, нам этот фильм специально показывали во время учебы для того, чтоб мы представляли, что вы о нас думаете. Только тут вы как раз немного ошибаетесь. Даже на Востоке никто не хочет иметь дела с людьми вроде тебя. Кстати, группой, которая похитила американца, тоже командовал майор. Тебе не кажется это странным?

Сказав это, Али-хан медленно достал из ножен длинный, блестящий на солнце кинжал. Любуясь вязью, оплетающей отполированное лезвие, он тихо проговорил:

– Американец заплатил мне десять тысяч долларов за то, чтобы я довез тебя до госпиталя в целости и сохранности. И обещал еще дать, если ты останешься жив. Но мне кажется, ты стоишь дорого. Почему этот янки так заботится о тебе? Сомневаюсь, что он так дорожил бы твоей жизнью только из-за того, что ты помог ему бежать. Скажи, может, мне отвезти тебя в контрразведку, и мне заплатят больше?

Сарматов молчал, пристально глядя в глаза Али-хану.

– А может, я ошибаюсь, и ты ничего не стоишь? – продолжил тот. – Тогда мне легче убить тебя, как собаку, прямо здесь.

Где-то вдалеке, за горами, послышался шум вертолетных винтов.

– Да, сейчас ты в моих руках, – кивнул Али-хан. – И только поэтому ты еще жив. У меня пока есть время, чтобы решить…

– Что решить? – вдруг спросил Сарматов. – Кто больше заплатит?

– Что ты сказал? – вздрогнул Али-хан.

– Тс-с-с, не кричи… – Сарматов приложил палец к губам. – Еще хоть звук, и я вышибу тебе мозги.

И только тут Али-хан заметил, что из-за пазухи майора прямо ему в переносицу глядит пистолетное дуло.

– Я, конечно, могу не попасть, – продолжил Сарматов. – Но ты ведь не будешь рисковать, правда?..

– Только попробуй выстрелить… – лоб пакистанца покрылся испариной. – Тебя разорвут на куски.

– Конечно, разорвут, не сомневаюсь, – улыбнулся Сарматов. – Только ты этого уже не увидишь.

– Ну и что ты хочешь, чтоб я сделал? – тихо спросил Али-хан, стараясь незаметно расстегнуть кобуру.

– Ну, для начала… – Сарматов приподнялся на носилках. – Для начала постарайся достать свой пистолет как можно медленнее. Двумя пальцами, как в кино. Договорились?

Али-хан тихо зарычал от злости, но послушно достал пистолет.

– Вот, молодец… – майор отнял у Али-хана оружие и спрятал его за пазуху. – А теперь то же самое сделай со своим ножом. Очень уж он мне понравился.

Разоружив Али-хана, Сарматов быстро перебрался из носилок на спину верблюда.

– А теперь я попросил бы тебя пересесть ко мне. Я думаю, что на верблюде тебе будет удобнее, чем на коне.

– Что ты делаешь? Зачем? – Али-хан начал осторожно перебираться на спину верблюда, то и дело косясь на пистолет в руке Сарматова.

Тем временем издалека донесся нарастающий гул приближающегося вертолета.

– Хорошо, а теперь мы возле вон того кустика просто свернем с тропинки и зайдем с нашим верблюдиком вон за тот камень, – спокойно сказал Сарматов, уткнув дуло пистолета в затылок Али-хана. – Хорошо?

– Хорошо, – тихо ответил пакистанец. – А дальше?

– А дальше посмотрим.

Поравнявшись с большим высохшим кустом, Али-хан остановил своего верблюда. Остальные мирно продолжали следовать за вожаком. Когда они скрылись за поворотом, Сарматов облегченно вздохнул:

– Ну вот, около получаса я уже выиграл. Теперь нужно наращивать преимущество.

– И как ты собираешься это делать? – угрюмо бросил Али-хан.

Но ответить Сарматов не успел, потому что из-за скалистого выступа, за которым только что скрылся караван, раздались возбужденные голоса.

Сарматов резко ударил Али-хана по шее, и тот, обмякнув, повалился на землю.

– Ох, помоги, господи… – морщась от боли, майор сполз со спины верблюда и, схватив Али-хана за ноги, потащил за камни.

Как только он успел спрятать потерявшего сознание Али-хана и укрыться за камнями сам, на тропинке показались люди…

Москва

5 июля 1988 года

Сидя за своим столом, генерал Толмачев перелистывал бумаги в толстой папке. Внимательно вчитываясь в каждый листок, он то ухмылялся, то вдруг становился чрезвычайно серьезным. Рядом с ним на столе стоял в подстаканнике стакан крепкого чая и лежала начатая плитка шоколада.

– Да-а, майор, если бы ты из этой проклятой заварухи живым вернулся, быть бы тебе «полканом», не меньше. И Героя бы схлопотал. А теперь…

Вздохнув, Толмачев захлопнул папку и швырнул ее в нижний ящик стола. Отпив несколько глотков чая, он отломил было кусочек шоколада, но, подумав, бросил его обратно.

Перед ним на столе лежала еще одна папка, намного тоньше. Это было дело Савелова. Толмачев нехотя взял ее и начал в который раз просматривать. Теперь лицо его уже не выражало ничего, кроме скуки.

– Да… Это не Сармат…

Долистав папку до конца, генерал аккуратно отодвинул ее на край стола.

Часы на стене показывали половину восьмого вечера.

Сняв с вешалки плащ, Толмачев нажал на кнопку селектора и усталым голосом произнес:

– Машину к подъезду.

– Слушаюсь, товарищ генерал! – откликнулся вечно бодрый адъютант.

Накинув плащ, генерал уже открыл дверь, чтобы выйти, как вдруг тихую скрипучую тишину кабинета разорвал звонок телефона.

Толмачев вздрогнул от этого зуммера и застыл на пороге кабинета. Какая-то невидимая сила удерживала его, не подпуская к телефону.

Наконец генерал взял себя в руки, решительным шагом вернулся к столу и резко сорвал трубку:

– Толмачев слушает!

– Сергей Иванович, это вы? – спросил глухой женский голос.

– Да, это я. А кто беспокоит?

– Это из госпиталя, – ответили на том конце провода.

– Из госпиталя? – Толмачев удивленно вскинул кустистые брови. – Что-нибудь случилось? Или, может, требуется что-нибудь?

– Нет, ничего не требуется, – холодным голосом ответила женщина. – Но вы, когда у нас были, просили держать с вами связь напрямую…

– Ну, не тяните, – генерал нервно схватил со стола кусок шоколада и стал вертеть его в руках, не замечая, что шоколад начинает таять. – Что-нибудь серьезное?

– Товарищ генерал, двадцать минут назад в душевой комнате пытался покончить с собой капитан Савелов.

– Подполковник… – машинально поправил генерал, еще не до конца осознав смысл услышанного. – Что сделал?..

– Перерезал вены бритвой… – пояснила женщина. – Его обнаружил дежурный врач. Очень большая потеря крови, но есть надежда…

– Как? Как это надежда?! Постойте, тут какая-то ошибка! – генерал вскочил со стула. – Этого не может быть. Я же с ним только вчера…

– В тумбочке нашли записку, – спокойно, будто описывая нечто совершенно обыденное, продолжала женщина. – Вам прочесть?..

– Читайте, – генерала охватила безумная нервная дрожь.

– «Не хочу больше занимать его место», – тихо начала читать женщина.

– Это все?

– Да, все.

– …Родственников оповестили? – упавшим голосом спросил генерал после длинной паузы.

– Так точно.

– Дурак! – вырвалось у генерала.

Помолчав еще немного, он положил трубку и только после заметил, что пальцы у него испачканы растаявшим шоколадом…

– Дерьмо! – со злостью пробормотал он, вытирая руки носовым платком. – Вся жизнь – дерьмо!..

* * *

Руки дрожали и не хотели слушаться. Мушка пистолета гуляла так, что почти невозможно было поймать на прицел белую чалму одного из моджахедов. Сарматов на мгновение закрыл глаза, стараясь собраться, выровнять дыхание.

Вертолет гудел уже совсем рядом.

Моджахеды еще ни о чем не подозревали. Глазели по сторонам, громко переговариваясь о чем-то на фарси.

Потом один из них нехотя слез с верблюда и направился за камни, расстегивая на ходу штаны.

– Ну, иди, иди, дорогой… – прошептал майор, доставая из-за пазухи отобранный у Али-хана кинжал.

Все произошло почти мгновенно: «дух» повалился на землю, даже не успев вскрикнуть. Зажав ему рот ладонью, Сарматов выдернул кинжал из залитой кровью шеи, и моджахед, два раза дернув ногой, затих навсегда.

Майор аккуратно вытер нож о его потрепанный халат и снял с плеча убитого автомат Калашникова:

– Вот теперь повоюем! Теперь…

Но майор осекся на полуслове, потому что, подняв глаза, он наткнулся на взгляд старика, того самого, что кормил его вчера, рассказывая о каких-то своих бедах.

Мутталиб смотрел на раненого даже не с испугом, а с каким-то удивлением. А рука его тем временем машинально тянулась к притороченному к седлу карабину.

– Не надо, дед… – прошептал Сарматов, завороженно наблюдая за рукой старика.

Выстрел, повторенный тысячу раз горным эхом, поднял в небо сотни птиц. Старик вздрогнул, будто пугаясь чего-то в последний раз в жизни, и, успев бросить удивленный взгляд на неугомонного раненого человека, так похожего на его сына, медленно осел на землю. Губы его что-то шептали: быть может, молитву, а может, он просто хотел спросить этого чужого человека, которому он не сделал ничего дурного, зачем он отнял у него жизнь?

А дальше начался ад. Стреляли со всех сторон. Пули крошили камень и, звонко отскакивая от алмазно-твердых скал, высекали искры. Сарматову только изредка удавалось высунуться и пустить очередь в ответ.

– Шурави, сдавай! – кричали моджахеды, коверкая русские слова. – Быстра сдавай!

– Ага, сейчас! – высунувшись на мгновение, Сарматов выпустил короткую кинжальную очередь, которая вышибла мозги из головы одного из нападавших. – За всех получите! За Сашку Громыхалу получите!.. А это за Аланчика! За всех угощу!

Ярость переполняла майора, удваивала, утраивала, удесятеряла его силы. Сарматов встал в полный рост и повел прицельный огонь, даже не пригибаясь, когда стреляли по нему.

И пули странным образом обходили этого человека, словно боялись его. Моджахеды испуганно переговаривались между собой, видимо, посчитав странного человека шайтаном.

Тут автомат, выплюнув последние патроны, затих в руках майора. Сарматов отбросил его в сторону и выхватил пистолеты.

– Давай выходи, померяемся, чья кишка тоньше!

Из-за валуна высунулся совсем молодой «дух», глядя на майора переполненными ужасом глазами, он выпустил по нему очередь. Одна из пуль все же обожгла плечо Сарматова, но майор даже не заметил этого. Он стрелял с двух рук, и «дух» полетел на землю. Пуля попала ему в живот, и парень корчился на земле в страшных муках.

– Давайте, давайте, где же вы?! – кричал Сарматов.

Он даже не заметил, что пистолеты уже не стреляли, а лишь щелкали, как игрушечные. Майор видел только, что из-за камней один за другим начали вылезать душманы.

– Сдавай, шурави… – громко прокричал кто-то. – Патроны йок.

– Ну, давай подходи, кто смелый… – уже выбиваясь из сил, прохрипел Сарматов и бухнулся на колени. Пистолеты выпали из его дрожащих от напряжения рук. – Давайте подходите, занимайте очередь… – Сарматов медленно вынул из-за голенища тот самый узорчатый нож. – Ну, кто первый кишки наружу будет выпускать?..

Сначала раздался один робкий смешок. Потом второй, потом третий, четвертый… Через минуту хохотали уже все моджахеды. Они покатывались со смеху, тыча пальцами в Сарматова.

– Шурави аскер! – кричали они. – Урус аскер!

– Ну, что же вы?! – продолжал хрипеть Сарматов. – Давайте берите меня! Что же вы, сволочи?!

* * *

И вдруг земля вокруг Сарматова словно ожила. Взлетает в воздух, гудит, полыхает пламенем, поглощая душманов одного за другим. Начинается огненная буря. И только один маленький островок в самом центре этого урагана остается спокойным – там, где стоит на коленях оглушенный, истекающий кровью русский майор.

Сарматов не верит своим глазам. А потом его глаза застилает кровавый туман, и он, потеряв сознание, валится на землю.

Последнее, что он видит, так это месящие маслянистый полуденный воздух лопасти краснозвездного советского вертолета, который, выпустив свой смертоносный заряд, скрывается за вершинами охристых гор и, описав круг, возвращается обратно…

* * *

…А в бездонно-голубом небе величаво плывут облака, похожие на сказочные белопарусные фрегаты. И кажется Сарматову, будто с древнего оплывшего кургана строго смотрит на него странная скифская баба и над старым, поросшим травой степным шляхом пластается в неукротимом беге темно-гнедой аргамак с пацаненком на спине, вцепившимся в белую развевающуюся гриву. Пестрым ковром стелется, летит под копыта степное буйное разнотравье, свистит настоянный на емшан-зелье хмельной весенний ветер, высекая слезы из глаз мальчишки.

– Быстре-е-е, Че-ортушка-а-а!.. Еще-о-о шибче-е! А-а-а! – в ошалелом восторге кричит мальчуган.

Пущенной из тугого лука стрелой летит над степью белохвостый, белогривый аргамак, сечет копытами мокрые от утренней росы ковыльные космы…

– Чьи вы?.. Чьи вы? Чьи вы? – тревожно вопрошает из поднебесья чибис.

Без ответа остается его вопрос.

А Чертушка птицей выносится на древний курган, и открывается пацаненку излучина Дона-батюшки, вековечной реки казацкой радости и печали.

– Чертушка! – задыхаясь от несказанного счастья, кричит мальчонка и направляет коня к речной крутояри.

И несется над Доном Чертушка, и сливаются в одно-единое бешеный степной аргамак и прильнувший к его гриве маленький всадник.

Торопливо уводит свой выводок с их пути пестрая перепелка. Хлопая крыльями, с шумом взлетает цветастая дрофа и, приземлившись в траву, в панике мчится прочь. А торчащий столбиком суслик, растерявшись при виде летящего на него вихря, едва успевает юркнуть в свою нору.

И тотчас ее накрывает копыто Чертушки… Конь с размаху опрокидывается через голову, но тут же вскакивает и, дрожа крупной дрожью, виновато косит фиолетовым глазом в сторону отлетевшего вперед мальчугана. На смятой постели из духмяных трав лежит тот без единой кровиночки в лице. Склонив к нему лебединую шею, гордый аргамак тычется в лицо мальчишки мягкими бархатными губами, слизывая шершавым языком соленые слезы с его щек…

Content

Александр Звягинцев
Стабильное неравновесие

Москва. Аэродром «Жуковский» 10 июня 1988 года

Восточный Афганистан 12 июня 1988 года

Подмосковье. Завидово 12 июня 1988 года

Восточный Афганистан 25 июня 1988 года

Восточный Афганистан 26 июня 1988 года

Ливан. Бейрут 6 октября 1986 года

Восточный Афганистан 27 июня 1988 года

Вологда Весна 1982 года

Восточный Афганистан 29 июня 1988 года

Восточный Афганистан 30 июня 1988 года

Восточный Афганистан 1 июля 1988 года

Средний Дон 14 сентября 1985 года

Москва 14 сентября 1985 года

Ангола 15 сентября 1985 года

Восточный Афганистан 1 июля 1988 года

Москва 3 июля 1988 года

Москва. Госпиталь имени Бурденко 3 июля 1988 года

Пакистан 3 июля 1988 года

Москва. Госпиталь имени Бурденко 3 июля 1988 года

Ближнее Подмосковье 3 июля 1988 года

Пакистан 5 июля 1988 года

Москва 5 июля 1988 года