Арсений Замостьянов

Сталинская гвардия. Наследники Вождя

Кадры, которые решали все

1

Пик Коммунизма, который до 1962-го назывался пиком Сталина, переименован. Теперь он носит имя древнего эмира Исмаила Самани. В Кремлевском Дворце съездов, где они заседали, с кресел сорвали красную обшивку. Отныне кресла там голубые, как кровь аристократа. Подозреваю, после ремонта мы больше не увидим серпа и молота на занавесе в Большом театре. Никого не удивила первоапрельская идея одной газеты – покрасить в белый цвет стены и башни Кремля. Это, конечно, очень наваристый, откатоемкий проект, но есть в нем и идеологический смысл. Хотят перечеркнуть эпоху, пред святынями которой Симонов писал:

Полночь бьет над Спасскими воротами,

Хорошо, уставши кочевать

И обветрясь всякими широтами,

Снова в центре мира постоять.

Можно снести памятники, поменять красный цвет на голубой, но советскую цивилизацию на хромой козе не объехать. Освоение Урала и Сибири, нефть и газ – это СССР. Из доверия к щиту и мечу КГБ выросла массовая популярность Путина – и это тоже советская ценность. Когда Трудовую улицу хотят переименовать в Станичную, а Краснофлотскую – в Набережную реки Амур (так происходит в современном Благовещенске), это не просто шалости некогда юных историков. Это симптомы срамной болезни – декоммунизации. Декоммунизация – бичевание советской власти как незаконной и преступной. Это борьба с советской этикой и эстетикой, с коммунистической идеологией и с образом жизни. Историческим примером здесь служит немецкая денацификация, и, значит, декоммунизаторы стремятся уравнять преступные режимы: гитлеровский и советский – от Ленина до раннего Горбачева. В перспективе – ущемление в правах сотен стариков с боевыми наградами на пиджаках и новые внешнеполитические атаки на Россию как на правопреемницу СССР. Один публицист сказал: «Декоммунизация – путь к национальному согласию!» Звучит, как «Анархия – мать порядка».

Поехали! Разломали и сдали в утиль Ту-154, стоявший на ВДНХ, возле павильона «Космос». Теперь намереваются сломать и ракету «Восток». Наших военных баз на Кубе и во Вьетнаме давно нет, потоплена и орбитальная станция «Мир»… Флагманы советского флота продаем азиатским странам. Когда в 1892 году британцы продали немцам на утиль «Разящий» – флагманский корабль Нельсона, – хорошие стихи написал Артур Конан Дойл:

Вам не понять, корыстолюбцы:

Не все на свете продается…

Когда-то Валерия Новодворская вопрошала: «Может быть, мы сожжем наконец проклятую тоталитарную Спарту? Даже если при этом сгорит все дотла, в том числе и мы сами». Они преуспели: вместо Спарты мы становимся пародией на вороватый Афинский морской союз.

Директор Института экономики РАН Руслан Гринберг – далеко не коммунист и отчаянной ностальгии по СССР не подвержен. Но однажды он разоткровенничался: «Нам осталось 5—7 лет, в течение которых все, что было наработано в советские времена, сойдет к нулю. Полностью деградирует созданный тогда научно-технический потенциал. Специалисты, высококвалифицированные рабочие просто вымрут». Вертится на языке вопрос: стоило ли ломать страну, оплевывать ее идеологические святыни, уничтожать экономическую систему, чтобы через 25 лет разбазарить все, что было наработано, не создав нового?.. А президент Медведев недавно сказал еще откровеннее: «Престиж Отечества и национальное благосостояние не могут до бесконечности определяться достижениями прошлого, ведь производственные комплексы по добыче нефти и газа, обеспечивающие львиную долю бюджетных поступлений, ядерное оружие, гарантирующее нашу безопасность, промышленная и коммунальная инфраструктура – все это создано большей частью еще советскими специалистами, иными словами, это создано не нами». Герои этой книги создавали потенциал, которого хватило на четверть века смуты после того, как сталинское поколение ушло с политической сцены.

Что было после них? Среди завоеваний постсоветской России особенно популярны свобода слова и свободный выезд из страны – для путешественников и востребованных на Западе специалистов. Право свободно путешествовать по Парижам и Мальдивам – это, конечно, неплохо. Только по мне это право не стоит одного дельного чертежа, не стоит одного приличного профтехучилища. История учит, что о благополучии и цивилизационном успехе России можно судить по успехам армии, науки и добывающей промышленности, а уж никак не по успехам предпринимателей и правозащитников. Армия для России – великая инстанция! А.И. Куприн, вернувшись в Россию из эмиграции, воскликнул после воинского парада: «Сыны народа, сама армия меня простила!» Армия простила – вот кульминация патриотизма.

Хватило дуновения финансового кризиса – и стерлась позолота амбициозных буржуазных проектов, разлетелась по ветрам бижутерия сваровски… Куда ни посмотришь – до советского рубля девяти гривен не хватает. И поэтому мы изучаем СССР. И не устаревает советская тема.

2

Каждый год 7 ноября на Красной площади устраивали лучший в мире военный парад, после чего начиналась демонстрация трудящихся. Почти всегда утро выдавалось прохладным, с дуновением зимы. Пожилые люди, собравшиеся на трибуне Мавзолея, были одеты в тяжелые пальто и маршальские шинели. Все как на подбор – в меховых шапках, преимущественно – в ушанках, но встречались и архаично респектабельные «пирожки», «москвички». В более теплые деньки они появлялись в одинаковых старомодных шляпах, которые закупал в Нью-Йорке Громыко. Церемониал политической жизни был разработан от приветствий с трибуны Мавзолея до строгих костюмов, черных отечественных лимузинов, визитов в цеха и на полевые станы. Как только не называли брежневское Политбюро – бессмертный гарнизон, кремлевские старцы… Свою почти сорокалетнюю вахту во главе государства они выстояли, передав преемникам сверхдержаву со сверхдостижениями и сверхпроблемами.

Шапка Мономаха тяжела, это исторический факт, а не поэтический образ Пушкина. Среди правителей России не было долгожителей. Дольше всех жил Брежнев – неполных семьдесят шесть лет. Да и он последние восемь лет был инвалидом. Поколение выдвиженцев Сталина работало на износ, выжимало из себя масло под прессом неподъемной ответственности. К шестидесяти пяти годам, несмотря на внимательное медицинское обслуживание, они становились глубокими стариками. Силу тяжести шапки Мономаха можно измерить так: сравните среднюю продолжительность жизни отставленных Хрущевым участников «антипартийной группировки» – Молотова, Кагановича, Маленкова, Шепилова со средней продолжительностью жизни брежневиков, работавших, не считаясь с пенсионным возрастом – Косыгина, Устинова, Андропова, Громыко, Суслова. Отставники жили лет на 15 дольше!

Систему, которую они строили и охраняли, называют казарменным социализмом, рассчитывая уколоть, унизить таким определением. Но разве сравнение с казармой уничижительно? Казарма всяко лучше притона. С казармы начинаются победы. Да, это был не идеальный социализм, а всего лишь оптимальный для эпохи великих войн.

В России дышит все военным ремеслом,

И ангел делает на караул крестом…

В этих строках, приписываемых Пушкину, можно прочесть не только издевку, но и уважение к воинской державе.

Мы живем в век рейтингов, мы любим выстраивать по ранжиру – полководцев, писателей, музыкантов, ученых. Кого назовут эксперты, кого выберет «широкая общественность» для писательского пьедестала? Думаю, кандидаты предсказуемы – Пушкин, Лев Толстой, Достоевский, Чехов. Из полководцев назовут Суворова, Кутузова, Жукова, Рокоссовского, может быть, героев древности – Александра Невского и Дмитрия Донского. И можно не сомневаться, что в любом списке лучших русских дипломатов рядом с Горчаковым будет стоять имя Андрея Андреевича Громыко, в любом списке лучших правительственных управленцев рядом с графами Киселевым и Витте мы поставим – на первое место! – Алексея Николаевича Косыгина. А среди величайших организаторов военной промышленности рядом с Демидовым самое место неутомимому Дмитрию Федоровичу Устинову.

Ни одно поколение в истории России не дало столько эталонных государственных деятелей, организаторов промышленности.

Именно это поколение может с полным правом сказать о себе: «Нас вырастил Сталин». Сталин не оставил преемника. Но он оставил поколение выдающихся управленцев, которых готовил на смену старым соратникам. Молотов, Каганович, Ворошилов, даже Жданов, Микоян, Берия, Маленков, Хрущев были именно соратниками Сталина, его боевыми товарищами, которые, конечно, сформировались под влиянием вождя. Но их выдвинул не только Сталин, их выдвинула революция! Думаю, именно по Косыгину, Громыко и Устинову мы в наиболее полной мере можем судить о сталинском управленческом стиле. Поколения Молотова (старые большевики) и Хрущева (молодые большевики времен Гражданской) могли Сталина уважать или ненавидеть, а Косыгин с Устиновым – это произведение Сталина, его политические дети. И, объективно говоря, лучшие управленцы в истории России. Сталинские победы – индустриализация, коллективизация, культурная революция – были для этих людей воздухом, почвой. Другой России они и не знали. Это их кредо Сергей Михалков и Габриэль Эль-Регистан сделали строками гимна: «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил!»

Их приход начался уже в предвоенные годы, они выдержали напряжение войны, а на XIX – последнем сталинском – партсъезде власть фронтового поколения была окончательно закреплена. С капитанских мостиков они не сходили до середины 80-х.

Сталин подбирал их скрупулезно – зернышко к зернышку. Предпочитал представителей большинства – по социальному происхождению, по национальности, по культурной принадлежности. Тех, кто кровно, корнями и фундаментом связан со страной, кто не предаст ее. Для элитариев Родина там, где почести. А плебей где родился, там и пригодился. Выдвиженец Сталина – профессионал, как правило, инженер, строитель индустриальной державы. Как правило – холодный прагматик. Не ценилось краснобайство, в чести было умение смирять страсти. В цене – хладнокровная целеустремленность. Да, Сталину по душе пришлись «люди-винтики» – железные, надежные. Не только исполнительные, но и решительные, способные принимать решения на свой страх и риск. Личности, полководцы! Но – и солдаты.

Ученики Сталина оставили преемникам могущественную державу, о которой даже враги писали почтительно. Не сыскать большего антисоветчика, чем Александр Солженицын. В «Письме вождям Советского Союза» (1973) он утверждает: «Запад на коленях» и пишет о грандиозных международных успехах Сталина и его преемников: «Внешняя политика царской России никогда не имела успехов, сколько-нибудь сравнимых… Россия часто оказывалась исполнителем чужих задач, вовсе не своих… от всех этих слабостей с начала и до конца избавлена советская дипломатия. Она умеет требовать, добиваться и брать, как никогда не умел царизм. По своим реальным достижениям она могла бы считаться даже блистательной: за пятьдесят лет, при всего одной большой войне, выигранной не с лучшими позициями, чем у других, – возвыситься от разоренной гражданской смутой страны до сверхдержавы, перед которой трепещет мир. Некоторые моменты особенно поражают сгромождением успехов… Нисколько не меньше сталинских успехов надо признать успехи советской дипломатии последних лет: Западный мир как весомая сила перестал противостоять Советскому Союзу, да даже почти перестает и существовать». Руководители европейских держав «будут идти на любые уступки за одну лишь благосклонность» Брежнева, Косыгина и Громыко. Единственную угрозу Советскому Союзу, по Солженицыну, представлял маоистский Китай – тоже, в известной степени, сталинская система. Все прагматические аргументы, доступные Солженицыну, говорят об успехе правления «сверхреалистов». Что может противопоставить Солженицын советским достижениям? «Нравственную кашицу», кошмары из истории уже прошедших первых тридцати лет истории СССР. Факты, твердая почва – за Политбюро. Но Солженицын шел в психическую атаку, намереваясь сменить сильную, успешную систему на неудачливую, никчемную, но более чистенькую в нравственном отношении. Трудно представить объективного гражданина СССР, который, при таком раскладе, в семидесятые годы сделал бы выбор в пользу Солженицына, а не Политбюро.

«В России выросло поколение, у которого в отличие от старших позднесоветских поколений нет идиосинкразии к насилию как средству решения общественных проблем», – говорит социолог Леонид Блехер, убежденный антикоммунист. И это – после перестроечной критики сталинизма с морализаторских позиций. Критиковали «палачей и кровопийц», строили церкви, мечети и синагоги – а в результате «нет идиосинкразии к насилию». Вообще в политической жизни назойливое обращение к нравственным категориям – плохой признак. Политик не может быть чистоплюем в белой ризе. Как правило, в этом случае перед нами – демагог и ханжа, и его действия прямо противоположны красивым округлым словам. Куда надежнее полагаться на здравый смысл и систему контроля, которая не допускает безответственности. Увы, здравого смысла в постсоветской политической жизни немного, куда больше эпатажного эстрадного шика-блеска.

Военная промышленность и армия; ТЭК, освоение и добыча ресурсных месторождений; система Просвещения, от начальной школы до академических институтов – вот три кита, на которых суждено стоять России, от Кронштадта до Владивостока. Положение этих трех систем – главный критерий цивилизационного успеха. Когда демагогам удается увести нас в сторону от этой магистральной дороги, выдвигая на первый план другие ценности, – мы начинаем деградировать. Ведь частная инициатива, свобода слова, конкуренция олигархических телеканалов, многопартийность – все эти ценности, право, не стоят одного хорошо отлаженного ПТУ. Какие бы красивые слова ни звучали – если не развивается ТЭК и ВПК, если менее массовым и организованным становится школьное образование, если теряет авторитет армия – значит, мы маршируем к тупику. А сталинские выдвиженцы были лидерами воинской державы – и по корневой системе, и по жизненной закалке.

Из членов классического брежневского Политбюро – сталинских выдвиженцев – только у двоих были отцы с высшим образованием. Правили нами выучившиеся сыновья рабочих и крестьян – представители победившего большинства. В последние годы интеллигенты «не в первом поколении» стали лелеять в себе презрение к пролетариям. А история СССР доказывает, что «кухаркины дети» получше аристократов умеют управлять огромной страной. Аристократы столь часто перебегали от одного сюзерена к другому, что так и не научились преданно служить государству, а, получив вольность вместо обязанностей, превратились и вовсе в более или менее очаровательную никчемность. Сталинские выдвиженцы доказали, что простой русский Иван может быть рачительным хозяином страны, расчетливым политиком, дотошным профессионалом. Простецкие замашки, орфоэпические ошибки, на которые любят указывать снобы, не мешали им побеждать утонченных лидеров западного мира. У нас сложилось народное, плебейское государство. Люди эгоцентрического склада, эстеты и снобы в советской системе не приживались, трудновато им было…

Председатель Совета министров А.Н. Косыгин – народный премьер. От С.Ю. Витте до М.Е. Фрадкова, В.А. Зубкова и В.В. Путина на этом посту побывало немало ярких политиков и опытных управленцев. Под стать им были и министерские столпы более далеких времен, формально не бывшие главами правительств: М.М. Сперанский, П.Д. Киселев, А.А. Абаза, И.А. Вышнеградский… Яркой личностью был и П.А. Столыпин. Но в этой представительной компании сын питерского рабочего выглядит первым среди равных. Столыпин говорил: «Дайте мне только двадцать спокойных лет – и вы не узнаете России». У выдвиженцев Сталина было свое отношение к реальности и мечтам. Когда Косыгин ночевал на эвакопункте Ледовой дороги первой фронтовой зимой, у него складывались другие представления о покое, чем у Петра Аркадьевича… И после Победы обстановка не стала оранжерейной. Разруха, «холодная война». К виску страны приставлено атомное дуло. Позже – балансирование на грани ядерной войны. Не было ни покоя, ни дня расслабления. И никто не требовал спокойных лет, работали, не жалуясь на судьбину.

Это было поколение победителей. Каждый из них был счастлив 9 мая 1945 года. Годы правления фронтовика Брежнева стали лучшими в биографии сталинских выдвиженцев, детей 1937-го и Победы.

Брежнев – человек образцовой советской биографии. Нарочно не придумаешь: он был полноправным участником всех важнейших свершений сталинской державы, при Хрущеве оказался рядышком с Королевым и Гагариным. Из этого жизнелюба, приглянувшегося Сталину, попытались сделать вождя, который выражает коллективную волю Политбюро. Задумано было неплохо, но ставка не оправдалась. Подвело здоровье. Брежневу не удалось победить инсульт, полученный на одиннадцатом году правления. Пышные славословия беспомощного, больного человека укрепляли скепсис, который распространялся и на рассказы о воинском пути Брежнева. Врачам время от времени удавалось приободрить кремлевского пациента, и зарубежные комментаторы поражались: вчера еще он увядал на глазах, а сегодня браво вышагивал навстречу гостям, осмысленно улыбался, реагировал на реплики… Говорили и о двойниках, и о чудесах советской медицины. Но это были временные победы эскулапов. Именно тогда важнейшим словом советской пропаганды стало слово «Возрождение». Так называлась одна из мемуарных книг Брежнева, а также – документальный фильм с одноименной песней. Возрождение страны из послевоенной разрухи не было фикцией. А вот здоровье вождя не возродилось после нокаута. Ослабела воля, окрепло пристрастие к успокоительным таблеткам. Современная пресса уделяет этой слабости генсека повышенное внимание, но не от таблеток угасал Брежнев. Шапка Мономаха раздавила его. В первое десятилетие своего правления он всерьез взялся за вожжи. А после болезни эпикуреец победил в нем комиссара. Охота, улыбки женщин, награды…

Наблюдая за организованным уходом на пенсию вождей Китайской Народной Республики, трудно обуздать чувство зависти. Как четко они проводят смену караула! А советское поколение фронтовиков, любившее говорить о «славной смене», не сумело расстаться с властью. А ведь шансы на благополучное развитие были! Вспомним, какая пропагандистская кампания встряхнула вторую половину семидесятых? Слово из трех букв – БАМ – звучало отовсюду. Бамовцев мало-помалу награждали, их чествовали на Красной площади в дни праздничных демонстраций. Едва ли не каждый член Союза композиторов написал в те годы хотя бы одну песню о БАМе. Даже ветеран жанра Покрасс расстарался. И никто из дельных бамовских руководителей не был приближен к Ореховой комнате, к ареопагу ЦК КПСС. А ведь более удобной ситуации для формирования вождя трудно представить. Увы, постаревшим брежневикам не хватило сталинской большевистской смелости. Система власти потеряла темп. Аккурат под песню Пахмутовой и Добронравова «Темп – наш современный чародей». Потеря темпа – это необоснованное возвышение аппаратчика средней руки К.У. Черненко. Это назначение престарелого Н.А. Тихонова председателем правительства. «Пока Черненко оставался в тени Брежнева, аппаратное искусство было сильной его стороной. Но когда он начал перевоплощаться в самостоятельного политического деятеля, оторванность от жизни в целом сослужила ему худую службу», – толково сформулировал Егор Кузьмич Лигачев.

В 1975-м все было готово для прихода молодых руководителей, преданных советским идеалам. И в 1980-м еще не поздно было двумя-тремя смелыми ходами исправить ситуацию. Поставить молодого премьера – такого, как Маслюков, Бакланов или Рыжков. Сделать кандидатом в члены Политбюро какого-нибудь сорокалетнего бамовского начальника. А министр геологии Козловский, которого ценил Косыгин? Готовый глава правительства, да и глава государства. Энергичный руководитель в ореоле небывалого успеха отрасли, мировая величина… Таких нужно было выдвигать не позже восьмидесятого! Выдвигать управленцев мирового уровня из военпрома, из КГБ, из металлургии, из энергетики… Почему в 1985-м никем не уважаемый и больной Черненко посещал завод «Серп и молот» в качестве вождя, а крепкий и талантливый В.И. Долгих сопровождал его, оставаясь лишь секретарем ЦК, когда ему самое время было возглавлять правительство? Проклятые вопросы.

В одном из разговоров Чуева с Молотовым за 1981 год читаем: «Никто не подтягивает молодых, – говорю я. – Тот же состав Политбюро». – «Это очень плохо, – соглашается Молотов. – Горбачева вытянули, а что он такое – неясно».

А потом поезд ушел. И смена поколений прошла лихорадочно, с идиотским оплевыванием прошлого, с самонадеянными филиппиками против «застоя». Началась смута, а в смутные времена властителями дум становятся не созидатели, но брехуны. Журналисты и фарцовщики получили свободу, для них началась потеха. Домохозяйки получили двухсотсерийную бразильскую Марианну, их мужья – дешевую водку из круглосуточного ларька, подростки – порнографию и варево шоу-бизнеса. А для индустрии, для армии, для дипломатии, для науки началась эпоха застоя – в мертвом 1992 году это стало окончательно очевидным. Да-да, подлинная эпоха застоя началась в 1992 году, когда Россия быстро превращалась в заштатную периферию. Наверное, это и называется «весь пар ушел в свисток». Да, сталинские выдвиженцы отстояли свою вахту достойно. Их вина в одном: сильные отцы не решились вовремя бросить в холодную воду сыновей – и однажды править балом стали избалованные, издерганные, ненадежные внуки сталинских выдвиженцев.

Насмотревшись программу «Взгляд», начитавшись «Огонька», пенсионер Лазарь Моисеевич Каганович так ответил новым правым – перестройщикам: «Эх, вы! Видали ли вы когда-нибудь сталь, видали ли вы когда-нибудь блюминг, знаете вы, что такое блюминг, который мы освоили на Ижорском заводе при Сталине? Знаете ли вы, что такое прокатный стан, что такое мощные доменные и мартеновские печи? Этого вы ни черта не знаете!». Перестроечная идеология, перечеркнувшая труды и дни сталинских выдвиженцев, была пронизана нравоучительными спекуляциями, интеллигентскими моралите. Коренные задачи – экономическое развитие, просвещение, государственная безопасность – подменялись лукавым призывом к покаянию, охами-вздохами, демагогией в белых перчатках. Сорвавшийся с цепи интеллигент, которому позволили вариться в собственном соку, – это тридцать три несчастья на празднике непослушания. Легко быть чистоплюем, осуждая других, осуждая прошлое. Когда перестроечная интеллигенция получила свою власть, уж ее-то она готова была защищать и танками, и политической юриспруденцией, и подтасовками. Проницательный старик Каганович четко увидел, где проходит линия фронта. Когда в идеологии господствует борьба с тоталитаризмом, разоблачения ужасов ГУЛАГа, атака на коллективизм с позиций лучезарных сверхчеловеков, которые никому не должны, и маленьких принцев, напоенных воздухом свободы, – о блюминге забывают. Патетика производства, технократии чужда воинствующим гуманитариям. Им не понять, что бывают «фонари прекрасней звезд в Баку». Вот и навязали обществу архаику «Москвы златоглавой», а главное – рафинированное офисное лакейство перед Западом, перед моральными ценностями с приставкой «евро». Современное московское благополучие зависит от экспорта нефти, газа и металлов. А какие профессии пропагандирует телевидение, какие профессии престижны? Юрист, финансист, аналитик, продюсер. Но – не технолог, не горный инженер, не металлист, не геолог. В этом противоречии – стиль эпохи и ее срам. Формируется элита, привыкшая к замку из слоновой кости, далекая от российской реальности, умеющая только брюзжать, поругивая «немытую Россию», «быдлорашку». Прав Каганович: «Эх, вы!»

Именно поэтому сегодня полезно приглядеться к портретам выдвиженцев Сталина – политиков, которые управляли советской державой в пиковые годы ее развития.

Алексей Николаевич Косыгин

Пристальный взгляд инженера

Его воспитывал отец – классический питерский рабочий, человек серьезный и вдумчивый. Усач, квалифицированный токарь. В пожилые годы – классический седоусый рабочий из советского кино. Жили в достатке. Дед водил Алексея в Эрмитаж: он надолго запомнил ту экскурсию и постарался досконально повторить ее в зрелые годы, путешествуя в прошлое по следам детства… Отец держал дома, на специальной потаенной полке над дверью, десятки разных поллитровок, шкаликов и мерзавчиков. Была у Николая Косыгина традиция: под Новый год и к важным датам – таким как день рождения сына – он откладывал «на черный день» бутылку беленькой. Такая коллекция – самый верный признак того, что в доме Косыгиных водочку пили умеренно. Во время войны старших Косыгиных эвакуировали из Ленинграда, а Алексей Николаевич как представитель правительства часто бывал в родном городе, по мере сил спасал Ленинград. Отец написал ему: зайди в квартиру и загляни в полку над дверью. В пустой блокадной квартире Косыгин обнаружит водочный склад. Там была и царская водка, и новоблагословенная рыковка, и прославленные сталинские сорта… Косыгин долго угощал товарищей водкой из отцовских запасов. Водка в России – это валюта, это фундамент бюджета. Работая в правительстве, Алексей Николаевич в этом убедится.

Помните знаменитое рассуждение о пьянстве Анастаса Микояна из триумфальных предвоенных лет? «Но почему же до сих пор шла слава о русском пьянстве? Потому, что при царе народ нищенствовал, и тогда пили не от веселья, а от горя, от нищеты. Пили именно, чтобы напиться и забыть про свою проклятую жизнь… Теперь веселее стало жить. От хорошей и сытой жизни пьяным не напьешься. Весело стало жить, значит, и выпить можно, но выпить так, чтобы рассудок не терять и не во вред здоровью». Микоян сыграет в судьбе Косыгина не последнюю роль. В то самое время, когда жить стало лучше и веселее, именно Анастас Иванович приметил в Ленинграде молодого расторопного управленца, который с ходу вникал в сложные городские проблемы и профессионально разбирался в нюансах легкой промышленности.

Личность Косыгина притягивает. Сегодня его заслуженно называют величайшим русским управленцем. Сам Алексей Николаевич, в отличие от многих соратников, не говоря уж о преемниках, старательно ретушировал свою роль в грандиозных и героических свершениях страны. Даниил Гранин, записавший беседу с Косыгиным для «Блокадной книги», спервоначала получил от председателя Совета министров условие: поменьше упоминать его личные заслуги, не выпячивать персону Предсовмина. «Все мероприятия проводились совместно с Военным советом и городскими организациями». Да, Косыгин не любил славословий, не способствовал появлению собственных патетических биографий. От него остались дела, документы и легенды, которые и помогут нам оживить образ этого незаурядного человека.

Давным-давно пришло время вспомнить человека, память о котором кажется неброской. И все-таки, если мы хотим дать оценку толковому, знающему свое дело специалисту, въедливому и предусмотрительному, чувствующему себя в собственном хозяйстве как рыба в воде, мы говорим: «Обстоятелен, как Косыгин». Глядя на «публичных политиков» и кандидатов в «спасители Отечества» последних десятилетий, трудно представить себе, что возможен политический успех таких чистых людей, как А.Н. Косыгин.

Говорят, Россия – это безудержная удаль, это сильные чувства, не подчиненные разуму, это Емеля, желающий стать королевичем «по щучьему велению». Поверхностные мнения о русской душе формируются под влиянием именно этого образа. Но Косыгин – иной тип русского человека, не менее важный для нашей культуры. Это рачительный хозяин, сметливый и смиренный, умеющий терпеть и идти к своей цели, высоко ставящий интересы государства и общества. Не мечтатель, а практик, человек созидающий. Противники хотят видеть Россию в пьяных слезах ухаря-гуляки, отвыкшего от регулярной работы, но была, есть и будет Россия тружеников, Россия Косыгина. На таких людей и делал ставку Сталин.

Краткое изложение биографии Алексея Николаевича Косыгина напоминает развернутую энциклопедическую статью. Статью о крупном русском советском партийном и государственном деятеле, многолетнем главе исполнительной власти. Но прикосновение к материалам трудов и дней А.Н. Косыгина, более подробное изучение его жизни показывает нам живого человека, совершившего немало подвигов. Я горжусь, что мне довелось видеть Алексея Николаевича, еще живого, на телеэкране, довелось родиться в годы его правления, его – одного из незабвенных отцов Отечества, о которых Россия помнит тысячелетиями. Ведь и впрямь некого поставить рядом с Косыгиным из управленцев России. Ни Витте, ни Столыпин не сравнятся с ним масштабом, результатами и длительностью служения.

Председатель Совета министров СССР Алексей Николаевич Косыгин остается одной из немногих вечных ценностей, существовавших на наших глазах, остающихся не только нашим прошлым, но и памятью о настоящем. И не случайно, что начало всенародной славы Косыгина пришлось на дни войны, когда наш народ, наше государство доказывали свою состоятельность, огнем и трудом завоевывая право на продолжение истории России. Косыгин был среди тех героев, что ковали меч победы в тылу; и в нашей истории остался одним из немногих спасителей Отечества.

Отрицание советского периода истории – страшная ошибка, вызванная паническим, самоубийственным отношением к нашему прошлому и настоящему, отношением, на котором можно воспитать капитулянта, но не победителя. Изучая наследие советского периода истории нашей страны, мы находим подлинных героев, среди которых одним из первых является А.Н. Косыгин.

Мысли А.Н. Косыгина о нашей экономике, о принципах существования современной цивилизации и сегодня воспринимаются как точные и актуальные. И это несмотря на то, что в речах и трудах советского Предсовмина мы видим отшлифованную по требованиям этикета большой политики, дистиллированную часть косыгинского мировоззрения. И в новые времена, когда, казалось бы, для публикации экономических и социологических тезисов нет запретов, никто не сказал точнее о развитии отечественной науки, о необходимом для существования нашей экономики всестороннем режиме экономии, о научно-технической революции – обо всем том, без чего Россия попадает в унизительную, чреватую страшными последствиями политическую зависимость, а самым «престижным» будущим для поколений наших соотечественников становится будущее эмигранта. При этом нужно помнить, что, в отличие от многих сладкоголосых теоретиков от экономики, Косыгин не увлекался рассуждениями, оторванными от практики, от реальности. Он, как истинный труженик, защищал экономическую и политическую независимость Родины – порой в смертельной опасности.

Родился будущий Предсовмина в 1904 году, учился в Петровском реальном училище, а в 1919-м, когда «вихри враждебные веяли над нами», ушел добровольцем в Красную Армию. Пятнадцатилетнего Алешу Косыгина зачислили в 7-ю армию. Он строил укрепления, постигал солдатское ремесло. Этот шаг предопределил будущую партийную принадлежность Косыгина и, хотя длинный путь Алексея Николаевича в жизни нашего государства был связан с экономикой и производством, а не с партийной карьерой, в хрущевском и брежневском ЦК Косыгин имел вес человека образцовой большевистской биографии, которую начал красноармейцем. Да и мировоззрение «технократа» Косыгина включало в себя целый ряд типично коммунистических принципов, о которых речь впереди. В целом, определяя идеологию Косыгина, можно сказать, что он впитал в себя человечность и патриотизм русской православной идеи, демократизм и рационализм коммунизма, а также деловитость и дисциплинированность советской элиты сталинского образца. Отразились в Косыгине и редкостные лучшие традиции русских деловых кругов, восходящие к миру нашего купечества, сочетавшего старообрядческую суровость с замоскворецкой удалью.

В те годы великого раскола России Косыгин оказался в числе тех, кто безоговорочно принял революцию, служил ее идеалам, а позже, в самые трудные годы, сохранил ей верность. Раскол нашей страны, былой Российской империи, на белую и красную – это процесс, полный исторического драматизма. Сейчас мы должны признать, что и среди белых, и среди красных были талантливые сыны и дочери многонациональной России, которых разделила политика, которых подмяла под себя буря нашей смуты. Но у белых не было ясной идеи, а большевики собирали страну под красные знамена. Косыгин был из тех, кто начал строить новый мир.

Смута – это самое страшное испытание для общества, но с ее окончанием опомнившийся народ возвращается к принципам созидания, к принципам укрепления государства, в правильности которых лучше всего убеждаешься именно в годы смут. Конечно, этот процесс тоже проходит болезненно – так было в Советском Союзе 1929—1941 годов, так будет в ближайшем будущем и в нынешней России. Алексей Николаевич Косыгин был, может быть, лучшим представителем генерации наших управленцев-созидателей, сменивших на руководящих постах управленцев-разрушителей – бывших революционеров, погоревших на сталинских процессах.

Комсомолец Косыгин увлекался греблей, с удовольствием тренировался на реке, как и многие молодые ленинградцы – как и первый наш олимпийский чемпион по гребле Юрий Тюкалов, переживший блокаду. Это спортивное пристрастие Косыгин сохранит на всю жизнь.

Косыгин окончил кооперативный техникум, потом работал в Сибири, в системе потребкооперации. «Кооперация – путь к социализму!» – писал Ленин. Наверное, эти слова вдохновляли Косыгина.

В те годы авторитет молодого специалиста Косыгина был подкреплен очень важным для советской эпохи политическим авторитетом. Бывший красноармеец, выходец из пролетарской среды, был активным комсомольцем, а в 1927 году вступил в партию и раз и навсегда женился на любимой Клавдии Андреевне. Косыгин работал в Новосибирске, затем – в Киренске. Это был романтический период молодости будущего правителя, но именно в те годы начал складываться и профессионализм Алексея Николаевича, его деловая хватка.

На всю жизнь он полюбил Сибирь. На фотографиях тех лет мы видим счастливого, жизнерадостного человека в меховых унтах…

В 1930 году подающего надежды молодого члена правления Ленского союза кооператоров отправили учиться – в родной Ленинград, город, который в сороковые годы Косыгину доведется спасти от гибели. В тридцать один год коммунист Косыгин окончил Ленинградский текстильный институт.

К тому времени он уже был опытным хозяйственником, неплохо знавшим нашу необозримую, такую разнообразную и таинственную Россию. Ни безграмотность, с которой необходимо было бороться, ни морозы не были для молодого Косыгина загадкой. После окончания института карьера молодого инженера развивалась с головокружительной быстротой, и в этом судьба Алексея Николаевича напоминает судьбы других наших талантливых управленцев того времени: Микояна, Устинова, Байбакова (первый был на девять лет старше Косыгина и относился к поколению, выдвинувшемуся в начале двадцатых, но именно Микоян был тогда самым молодым наркомом). Первое поколение советских управленцев исчезало в черных воронках, освобождая кабинеты для таких преданных Сталину профессионалов, как Косыгин.

Русская история знает и такие явления, как «молодые друзья императора» периода «дней Александровых прекрасного начала», как «молодые реформаторы», бывшие в России у власти в 1997—1998 годах и получившие миллионные гонорары за свои ненаписанные сочинения. Нужно признать, что и Косыгин, и Устинов, и Байбаков авансовые надежды общества оправдали, находились на капитанских мостиках нашей экономики несколько десятилетий – и это было не худшее время в истории Отечества и, как тогда говорили, «народного хозяйства».

Дипломированный инженер, Косыгин начал ленинградскую карьеру мастером, а затем – начальником цеха текстильной фабрики имени Желябова, но не прошло и трех лет, как его назначили директором текстильной фабрики «Октябрьская». «Он уважать себя заставил» за молодую деловитость, за способность сочетать решение глобальных задач, ставившихся перед предприятием руководством, с заботой о каждом сотруднике, о каждом рабочем. В руководстве ценили Косыгина; кроме всего прочего, он казался надежной альтернативой ставшим «врагами народа» выдвиженцам Г. Зиновьева, старой большевистской элите Ленинграда. Отмечали чистоту в фабричных цехах, четкую работу с перевыполнением плана.

В 1938 году Косыгин становится заведующим промышленно-транспортным отделом Ленинградского обкома, этот пост стал для него трамплином в управленческую элиту. Меньше трех месяцев он пробыл на партийной работе с промышленным уклоном, а в октябре был избран председателем исполкома Ленинградского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Он стал третьим человеком великого города – после Жданова и Кузнецова. При этом – жил вместе с отцом, который, выйдя на пенсию, работал сторожем. По сути, Косыгин возглавил правительство Ленинграда. Он изучал экономику большого города, познавал ее нюансы, как управленец-хозяйственник. Знание Ленинграда пригодится ему в годы войны, когда он, уже будучи представителем центральной власти, занимался спасением блокадного города. Ленинград стал для Косыгина высшей управленческой школой, но он проработал руководителем исполкома лишь один год. С ним познакомился Микоян, инспектировавший снабжение Ленинграда. Микоян умел разглядывать в людях деловые качества. Он приметил, запомнил Косыгина.

1 января 1939 года глава исполкома Ленсовета не отдыхал на горнолыжном курорте, не развлекался со звездами шоу-бизнеса. Начинался обыкновенный рабочий день. Его срочно вызвали в Москву. В одном купе с ним ехал артист ленинградского Пушкинского театра Николай Черкасов. Черкасов галантно поздравил Косыгина с новым назначением: он уже видел «Правду», в которой был опубликован указ о назначении Косыгина наркомом текстильной промышленности СССР. Сам Алексей Николаевич убедится в этом только на Ленинградском вокзале, когда сам купит и прочитает газету. Это Микоян предложил Сталину кандидатуру Косыгина. С поста наркома Косыгин начинает свою сорокалетнюю работу в союзном правительстве. На XVIII съезде КПСС делегат А.Н. Косыгин был избран членом ЦК. Это был еще один поворотный момент в судьбе Косыгина: молодого наркома заметил Сталин. Да, Косыгин соответствовал складывавшимся в сталинском мировоззрении представлениям об идеальном министре: компетентный в производственных вопросах, опытный, но молодой; без амбиций политического вождя, но с идеальной биографией коммуниста; природный русак, представитель стержневого народа империи; интеллигент, но рабочего происхождения… И Сталин Косыгину доверял – а это сулило череду новых, ответственных заданий, чреватых, между прочим, и опасностью утратить доверие вождя… Ведь доверие Сталина было материей взрывоопасной!

Когда Европа уже пылала в огне Второй мировой, а Советский Союз чувствовал дыхание агрессора, Сталин подтверждает свое отношение к Косыгину как к надежному и перспективному руководителю, назначает его заместителем Предсовнаркома и председателем Совета по товарам народного потребления. По расчетам Сталина, Косыгину предстояло сыграть важную роль в проведении социальной политики в военные годы. Испытание? Безусловно, испытание – и сложнейшее. И летом сорок первого «момент истины» для Советского государства и его руководителей настал.

Суровое время потребовало людей энергичных, отважных, преданных Родине. Иногда нападение Гитлера на громадный Советский Союз представляют чуть ли не как безумную авантюру! При этом забывается, что ни в Германии, ни в Великобритании, ни в США не верили в крепость Советского государства. Казалось, что сталинская империя, отягощенная внутренними противоречиями, рухнет под ударами извне, как это произошло с Российской империей в Первую мировую. Казалось, что после первого удара немецких войск централизованная Россия исчезнет, единой экономики не будет… Война оказалась вызовом не только нашей армии. Проверку на прочность проходили управленцы, политики. В первые часы войны Косыгина назначают заместителем председателя Совета по эвакуации при советском правительстве. Председателем комиссии был не слишком активный Шверник. А. Косыгин работал решительно и самоотверженно. Возвращаясь из прифронтового Харькова в Москву на автомобиле, Косыгин чуть не угодил к немцам. Враг наступал. «Цепь эвакопунктов протянулась на тысячи километров – от прифронтовых железнодорожных станций юга и запада страны до Восточной Сибири, Казахстана, Средней Азии», – писал Косыгин. До первой фронтовой зимы удалось эвакуировать 1523 предприятия! И в хаосе, в адской суматохе трагических первых месяцев Великой Отечественной заводы переезжали на Восток и с колес начинали работу, необходимую фронту.

Косыгин занимался и обеспечением Красной Армии саперными и инженерными средствами – наладить это производство было неподъемной задачей. В армии имя Косыгина было синонимом надежности. Офицеры и генералы верили в Косыгина, в его неутомимость и профессионализм.

В конце августа 1941-го в Ленинград вылетела комиссия во главе с Молотовым: Маленков, Берия, Косыгин… В районе Мги попали под бомбежку. В беседе с Даниилом Граниным Косыгин вспоминал: «Вышли из вагона, укрылись в кювете, впереди зарево, горят станция, склады, поселок. Пути разбиты. Сидим. Я говорю Кузнецову – пойдем посмотрим, что делается впереди. Пошли. Кое-где ремонтники появились, еле шевелятся. Стоит какой-то состав. Часовые. Мы к ним: что за эшелон? Красноармеец матом нас шуганул. Представляете – наркома и меня, заместителя Председателя Совнаркома! – Он благодушно удивился. – Мы потребовали вызвать командира эшелона». Они все-таки добрались до Ленинграда. Встретились со Ждановым, с Ворошиловым. Они должны были ответить на вопрос: можно ли удержать город? И решить, оставлять ли Ворошилова на посту командующего. Косыгин инспектировал предприятия города. Вскоре комиссия отбыла в Москву, но Алексей Николаевич остался в Ленинграде. Сталин поручил ему организовать эвакуацию ленинградских предприятий и специалистов. А еще нужно было эвакуировать детей. Скоро весь Советский Союз узнает слово, от которого до сих пор веет холодом смерти – блокада.

В той же беседе с Граниным Косыгин подробно рассказывал о первых месяцах войны: «Память у него сохраняла фамилии, количества продуктов, машин, названия предприятий. Поразительная была память. Думаю, что рассказывал он про это впервые. Так свежо было удовольствие, которое он испытывал, вспоминая. Бесстрастный голос его смягчался, его уносило в какие-то отступления, которые вроде и не относились напрямую к нашей теме. Но они были интересны ему самому. Одно из них касалось октябрьских дней 1941 года в Москве, самых критических дней войны. Москва поспешно эвакуировалась, в Куйбышев отбыл дипломатический корпус, отправили артистов, Академию наук, наркомов… Из руководителей остались Сталин, Маленков, Берия и он, Косыгин. Между прочим, организуя отправку, Косыгин назначил Николая Алексеевича Вознесенского главным в правительственном поезде. Вознесенского такое поручение рассердило, характер у него был крутой, его побаивались, тем более что он пребывал в любимцах у Сталина. Сталин его каждый вечер принимал. Вознесенский пригрозил Косыгину, что пожалуется на это дурацкое назначение. Следует заметить, что Вознесенский был уже кандидатом в Политбюро, а это много значило.

– Я не отступил, и Вознесенский вскоре сдался: черт с тобой, буду старшим. А я не боялся, мы с ним друзья с ленинградских времен…». В те страшные дни Сталин положился на Косыгина. В беседе с Граниным вспомнил Косыгин и о критическом дне прифронтовой Москвы: «Одну за другой выкладывал он интереснейшие подробности о том, как шестнадцатого октября здание Совнаркома опустело, – двери кабинетов настежь распахнуты, валяются бумаги, шуршат под ногами, и повсюду звонят телефоны. Косыгин бегом из кабинета в кабинет, брал трубку, алекал. Никто не отзывался. Молчали. Он понимал: проверяют, есть ли кто в Кремле. Поэтому и носился от телефона к телефону. Надо, чтобы кто-то был, пусть знают…

Тут я вставил про нашего лейтенанта, который, прикрывая отход, бегал от пулемета к пулемету, стрелял очередями, как будто мы еще сидим в окопах». Вот так, бегая от телефона к телефону, Косыгину подчас приходилось подменять собою весь Совнарком. Да, этот подвиг сродни военному.

1 января 1942-го. Недолгий отдых в кинозале. И снова – новогоднее назначение, ключевое в судьбе Косыгина, который вошел в историю Великой Отечественной прежде всего как уполномоченный Государственного Комитета Обороны в блокадном Ленинграде. Эта миссия Косыгина была поистине героической. В осажденном Ленинграде оставалось 2116 тысяч жителей. За январь умерло больше 80 тысяч. Косыгину предстояло организовать работу ледовой трассы через Ладожское озеро и вывезти из города полмиллиона человек. Прибыв в Ленинград, Косыгин немедленно занялся «Дорогой Жизни». Из Москвы Косыгин привез 40 автобусов и 200 грузовиков, загруженных продовольствием и запчастями. Еще 260 грузовиков обещали прислать из Горького и Ярославля. Каждое колесо – на счету. Машин не хватало. От безысходности Косыгин предлагает пустить по льду троллейбусы, но до этого дело не дошло. Изголодавшихся, больных людей поездом подвозили к Ладоге, а там – по ледовой дороге в автобусах и открытых грузовиках перевозили на восточный берег озера. Там работали пункты питания, дежурили медики. Не раз на эвакопункте Косыгин подходил к людям, помогал ослабевшим, подбадривал. Желал доброго пути и предупреждал, что дорожный паек следует экономить. Дальше – холодные вагоны спасительного поезда и – на восток, на восток…

Соратник и товарищ Алексея Николаевича, Анатолий Болдырев, вспоминал: «Зима 1941/42 г. была необычайно суровой. Морозы достигали 35 градусов, дули пронизывающие северные ветры. «…» Алексей Николаевич Косыгин каждые два-три дня наведывался на станцию Борисова Грива, объезжал по кольцевым маршрутам все пункты приема и отправки людей, грузов, пункты ремонта автомеханики и защиты «Дороги Жизни» от авиации противника».

«Дорога Жизни» была предметом постоянных забот Алексея Николаевича; он выстрадал эту дорогу, ночуя в холодных пристанционных избах, под угрозой обстрела. И старания уполномоченного ГКО не пропали даром: к февралю «Дорога Жизни» превратилась в образцовое хозяйство, спасительное для родного косыгинского города. На Ледовой дороге работало двадцать тысяч человек – героев, которые сменяли убитых и раненых и продолжали великое дело снабжения блокадного Ленинграда и эвакуации ленинградцев. В леденящую стужу, на оцепеневшей дороге, Алексей Николаевич возле одного из домиков, оборудованных для регулировщика и санчасти, встретил эшелон с ранеными в бомбежку ленинградцами. Метель занесла пути, и трассу расчищали. Уже стемнело, а уполномоченный ГКО с утра ничего не ел. Его ждали неотложные дела, нужно было спешить, но он на минутку остановился в избе, чтобы перекусить. Булка хлеба (по-ленинградски – именно булка, а не батон) да вскипяченный здесь же чай – вот и весь обед. Но, услышав стон раненых женщин, он приказал отдать хлеб им – весь, до последней крошки – и первым по еще не вполне готовой дороге умчался к своим бесконечным заботам. Ленинградцы и сейчас помнят, как Алексей Николаевич спас мальчика, которого все уже считали мертвым. Он нашел его среди коченевших трупов – и заметил, что мизинец ребенка шевелится, подрагивает. Человек, привыкший внимательно относиться к цифрам и к любой работе, оказался спасительно внимательным и к человеку… Мальчик остался жив, его спасли. Алексей Николаевич лично проследил за лечением спасенного ребенка, а потом – после войны, когда можно было покрасоваться подвигом перед телекамерами – никогда публично не вспоминал об этом. Жив ли он сейчас, тот блокадный мальчик? Сколько было таких маленьких подвигов в тогдашней жизни будущего премьера! Но именно из маленьких подвигов состоит жизнь большого героя. Ему неловко было публично вспоминать об этом, дух саморекламы чужд серьезным трудягам. Сделано – и забыто. К чему хвастать?

Военные дни, полные нечеловеческого – иначе и не скажешь – напряжения сил, проходили под звуки фронтовых песен, в которых Алексей Николаевич всегда умел находить отдохновение. И потом, в памяти, он часто повторял строки «Солдатского вальса»:

И, чуть загрустив, солдатский мотив

Припомним мы мирной порой,

Споем о боях, о старых друзьях,

Когда мы вернемся домой.

С нашими песнями, с нашей армией, с нашим народом, с такими управленцами, как Косыгин, страна не могла не выстоять. Противники Советской России просчитались, а Алексей Николаевич верил в свой народ, верил в победу с первых дней войны. Тот же Болдырев вспоминал, как им с Косыгиным пришлось ночевать в Жихареве, на восточном берегу Ладоги, за блокадным кольцом. «Поздно вечером мы собрались спать. Небольшого роста Карпов улегся на короткую кровать, Алексей Николаевич – на обычную. Пока он раздевался, я вышел в коридорчик и вернулся с двумя полушубками, которые начал раскладывать на полу. Алексей Николаевич, приподнявшись, некоторое время смотрел на мои приготовления, а затем тоном, не терпящим возражения, сказал: – Вы что это надумали? На полу дует, кровать у меня широкая – марш ко мне.

Я начал было отговариваться, но он решительно подвинулся к стене, положил рядом со своей подушкой вторую, и я бочком примостился рядом». Так и проспали руководитель и подчиненный на одной кровати – несколько часов беспокойного военного сна, которые не забываются.

Испытание войной Косыгин прошел так, что заставил вспомнить о своих предшественниках – спасителях России. Именно военные испытания сформировали оставшиеся в памяти поколений образы гражданина Минина и князя Пожарского. В условиях ХХ века нашим полководцам были необходимы такие энергичные организаторы хозяйства, как Косыгин.

В военные годы Косыгину поручались самые ответственные задания – заготовка топлива, эвакуация заводов и населения, снабжение освобожденных территорий. И Алексей Николаевич не оплошал, а только укрепил свой авторитет. И в шестидесятые, и в семидесятые годы конкуренты Косыгина в сложной политической борьбе, неизменно сопутствующей высшим руководителям, только разводили руками перед памятью о военных подвигах Косыгина, неустанного организатора нашего тыла в 1941—1945 годы.

Автомобильная «Дорога Жизни», конечно, не была единственным достижением Косыгина на военной Ладоге. Когда в апреле таял ладожский лед, Алексей Николаевич получил поручение проложить по дну Ладожского озера трубопровод. И Ленинграду, и фронту не хватало топлива, трубопровод был необходим. Его постройка, осуществленная под руководством Косыгина в невероятно короткие сроки, проходила под огнем противника, в условиях вечной нехватки ресурсов… Трубы и насосы Косыгин, по указанию ГКО, нашел в Ленинграде. За несколько месяцев сорок второго года Косыгин восстановил судоходство по Ладоге и вдохнул жизнь в разбитые ленинградские заводы и фабрики, которые к концу сорок второго уже, как могли, обеспечивали нужды ленинградцев и нужды фронта. Случилось невероятное, может быть, еще большее чудо, чем будущий прорыв блокады: ленинградская промышленность выстояла в огненном кольце. Не безумные планы, а весьма трезвый расчет противника раскололся о трудолюбие и талант Косыгина и его соратников. Алексей Николаевич вникал в подробности быта рабочих и инженеров, лично устанавливал нормы усиленного питания для больных дистрофией, устраивал судьбы тяжелобольных, открывал столовые. Везде, где была беда, появлялся этот худощавый человек с сомкнутыми губами терпеливца и внимательным взглядом ученого. Мы уверены: Ленинград никогда не забудет своего великого сына, не позволившего родному городу умереть.

В 1943 году Косыгин, оставаясь заместителем Сталина в Совнаркоме СССР, возглавляет правительство крупнейшей республики Советского Союза – непокоренной врагом РСФСР. На этом посту приходилось заниматься и работой нетронутых немцем предприятий Сибири и Урала, и устройством освобожденных нашей армией территорий России. На освобожденных территориях быстро восстанавливались колхозы, Косыгин распоряжался о доставке тракторов, плугов, горючего. И, как было у него заведено, везде должен был побывать, походить, руками потрогать стены восстановленных амбаров и ферм. Восстановление телефонно-телеграфной связи и даже «вопросы ликвидации остатков вражеских войск» – это тоже входило в обязанности Косыгина.

Окончилась война. В день Победы Косыгин бросил курить. Наверное, хотелось как-то подчеркнуть, что закончилось время самых страшных испытаний, подчеркнуть великий рубеж. Правда, один раз он попросит закурить. Уже будучи главой правительства он приедет в Грузию принимать новую табачную фабрику. Он попросил сигарету у директора. Когда грузинский товарищ протянул Косыгину американскую пачку – Косыгин повернулся и отменил визит на фабрику. Такова легенда…

В 1946 году, на мартовском пленуме ЦК, Косыгина выбирают кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б). Этот ход Сталина резко повышал статус Косыгина среди других хозяйственных руководителей, не снискавших подобной чести. Говорили, что Сталин приблизил к себе молодого «любимчика»; в 1948 году Косыгина принимают в Политбюро. Перед этим, летом 1947 года, генсек и генералиссимус оказал Косыгину и высшую честь – пригласил в собственную резиденцию в Ливадии и на морскую прогулку. Чета Косыгиных и Сталин, в окружении детишек, провели несколько часов за дружеской беседой, во время которой вождь очаровывал своего любимого сотрудника откровенностью и хлебосольством. Сталин рассказывал о побеге из Туруханской ссылки, рассуждал о семейной жизни, говорил, например, что «грузинские женщины грубоваты на вид, но они умеют быть верными женами». Косыгины тоже вспоминали о молодых годах, о Сибири и Ленинграде. Узнав, что жена Косыгина работала в Кронштадте, в корабельных мастерских, Сталин улыбнулся: «Значит, вы, Клавдия Андреевна, морячка?». Под этим предлогом женщину взяли на борт крейсера «Молотов».

В газетах вышла фотография: Сталин, Косыгин и адмирал Октябрьский на «Молотове». Это был знак сталинской милости.

В А.Н. Косыгине видят сталинского фаворита, будущего премьера.

После войны Косыгин сохраняет пост заместителя Председателя советского правительства, теперь называемого Советом министров СССР, кроме того, в 1948 году он возглавляет Министерство финансов, в 1948—1953 годы – Министерство легкой промышленности, затем, уже после смерти Сталина, Косыгин получит портфель министра промышленных товаров широкого потребления.

Но государева милость – явление переменчивое. В те же послевоенные годы над головой Косыгина прогремела гроза: печально знаменитое ленинградское дело могло до срока завершить его служение Советской России. Кто был заинтересован в устранении ленинградцев? Прежде всего – тройка влиятельных политиков – тогдашних союзников, видевших себя преемниками Сталина: Маленков, Берия, Хрущев. Расстрелян Вознесенский. Расстрелян видный ленинградский руководитель А.А. Кузнецов, родственник Алексея Николаевича. Клавдия Андреевна Кривошеина была двоюродной сестрой Зинаиды Дмитриевны Воиновой. В замужестве первая стала Косыгиной, вторая – Кузнецовой. На допросах следователи получили показания против Косыгина; Алексею Николаевичу приходится защищаться. Проверяли каждый шаг Косыгина с 1937 года вплоть до ограблений Гохрана в бытность Косыгина министром финансов. Косыгин возглавлял РСФСР, его вполне могли обвинить в намерениях создать российскую компартию – вместе с земляком Вознесенским. Маленков подготовил постановление «Об антипартийной группе Кузнецова, Попкова. Родионова и других», в которой Косыгин обвинялся в неправильном поведении, в отсутствии бдительности. Но Сталин, за войну особенно высоко оценивший способности Косыгина, разрядил обстановку знаменитым «царским» обращением, как бы между прочим брошенным Косыгину: «Работай, Косыга, работай! Ты еще поработаешь». Царедворцы трактовали эту фразу как охранную грамоту: Косыгина Сталин пощадит. Хрущев не без зависти вспоминал, как Сталин порой признавался, что видит в Косыгине «нашего будущего премьера». Косыгин уцелел – пожалуй, единственный из высокопоставленных ленинградцев. И все-таки ленинградское дело не прошло для Косыгина бесследно, да и не могло пройти. В 1952 году Политбюро (Президиум) значительно расширяют, но в его составе не находится места для Косыгина… Статус Алексея Николаевича понижают, его снова избирают лишь кандидатом в члены Президиума.

В 1953 году, по своеобразной инерции падения, под властью Маленкова и Хрущева Косыгин лишается и кандидатства, на четыре года выбывая из партийной элиты. Косыгину определенно не доверяет и новый партийный руководитель – Н.С. Хрущев. После таких ударов немногие успешно продолжали политическую карьеру, но в Косыгине нуждалось наше государство, нуждались и власти.

После смерти Сталина в марте 1953 года Косыгин на несколько месяцев лишился поста заместителя Председателя Совета министров СССР. Его назначают министром легкой и пищевой промышленности. Но уже в декабре он вернулся в свой кабинет, став заместителем Г.М. Маленкова, а затем нового премьера – Булганина. В 1956 году Косыгина переводят на работу в Госплан, первым заместителем Председателя, а с 1957 года он снова становится заместителем главы правительства. В 1958 году правительство возглавляет успевший убедиться в профессионализме Косыгина Хрущев – первый секретарь ЦК КПСС и безусловный глава Советского государства с 1953 года. После разгрома «антипартийной группировки» Молотова сотоварищи (Косыгин тогда, как и большинство членов ЦК, поддержал Хрущева) Хрущев подумывал даже о назначении Косыгина новым предсовмина – вместо Булганина. Но все-таки решил самолично возглавить правительство.

Статус правительства, а вместе с ним и Косыгина, поднимается. В 1960 году Косыгина – к тому времени уже Председателя Госплана СССР – делают первым заместителем Хрущева. Если Хрущев был харизматическим лидером правительства, то Косыгин с этого времени является его техническим руководителем. Он держит в руках все нити многообразного советского хозяйства и со скромностью, но и не без чувства собственного достоинства, называет себя «главным инженером Советского Союза», то есть – главным инженером одной из двух мировых сверхдержав. Именно Косыгин, как правило, председательствует на заседаниях Президиума Совета министров. Высочайший статус Косыгина в тогдашнем советском руководстве подкреплялся и его возвращением в Политбюро (Президиум) ЦК КПСС. Теперь Косыгин стал полноправным членом партийного ареопага, занимавшегося, конечно, и общегосударственными вопросами. В те годы журналисты не составляли рейтингов влиятельности политиков, но Косыгин, безусловно, уже входил в руководящую пятерку, а по вопросам экономики и вовсе был первым среди равных. Осенью 1964 года ЦК КПСС принял отставку Н.С. Хрущева с его постов. Отметим легитимную форму этого процесса, стремление к коллективному руководству страной. Л.И. Брежнев стал вождем партии, Н.В. Подгорный – Председателем Президиума Верховного Совета, а Алексей Николаевич – главой правительства, Председателем Совета министров.

Косыгин не участвовал в «заговоре против Хрущева», в длительной подготовке революционного пленума. Когда в августе Шелепин и Семичастный рассказали ему об антихрущевских планах, Алексей Николаевич сперва осведомился о настроениях в КГБ. Узнав, что площадь Дзержинского выступает против Хрущева, полностью поддержал идею отставки Хрущева и согласился возглавить правительство.

На расширенном заседании Президиума перед пленумом ЦК, которое проходило 13—14 октября 1964 года, секретарь Компартии Грузии генерал Мжаванадзе упомянул Косыгина в ряду незаслуженно обиженных Хрущевым. Действительно, в сентябре, в отсутствии Косыгина, Хрущев грубо и необоснованно критиковал своего заместителя за недочеты по сбору хлопка. Почти все выступавшие непреклонно критиковали Хрущева. Оговорки позволил себе только молодой председатель ВЦСПС В.В. Гришин и старый соратник Хрущева Микоян. Микоян предложил вариант, который мог показаться компромиссным: «Неправильное отсечь. Хрущева разгрузить, должен оставаться у руководства партии». То есть оставить Хрущева на посту первого секретаря партии или – если воспринимать формулировку Микояна расплывчато – по крайней мере, оставить Никиту Сергеевича в составе Президиума ЦК. В своих воспоминаниях Микоян пишет, что предлагал оставить за Хрущевым пост Председателя Совмина. Видимо, было и такое предложение, но на совещании 14 октября Анастас Иванович предлагал не освобождать Хрущева именно от партийной должности. Хладнокровно и решительно возразил Микояну не Брежнев и не Суслов, а Косыгин: «Удовлетворен ходом обсуждения. Линия правильная. Полумерами не удастся решить. Стиль Хрущева – не ленинский. XXII съезд – два доклада на себя взял. Все сам, все сам. Письма льстивые рассылает, а критические – нет. Противопоставили себя Президиуму ЦК и ЦК. Ни с кем не считаетесь. Интриговали. Доклад Суслова – сначала хвалил, потом хаял. Власть на вас давит. Вам нравятся овации. Записки и единоличные решения о пятилетке и восьмилетке. Военные вопросы – монополизировал. Созвать пленум, ввести пост второго секретаря. Вас освободить от всех постов». Микоян рассказывал Хрущеву: «Я еще предлагал учредить для тебя должность консультанта Президиума ЦК, но мое предложение отвергли». Кто отверг? Снова Косыгин. Отповедь Брежнева еще оставляла Микояну пространство для маневра, но Косыгин был непреклонен и полностью исключал присутствие Хрущева в политической жизни.

В народе события октября 1964-го восприняли с воодушевлением – как отказ от хрущевской смуты, как возвращение к сталинским нормам. С газетных страниц на советских людей смотрели два портрета. Два новых лидера. К одному из них привыкли за последние годы, он неизменно присутствовал на главных государственных церемониях. О втором знали, что в годы войны он был опорой Сталина в тылу, и эта устойчивая слава была стратегическим багажом новой власти. Гуляла по кухням частушка:

Будет все по-прежнему! —

Сказал Косыгин Брежневу,

И рабочий будет пьян,

Поставил точку Микоян.

А в новогоднем «Голубом огоньке» знатный артист-частушечник, в недавнем прошлом – любимец Хрущева Павел Рудаков вместе со своим новым партнером Станиславом Орловым пели:

Сократили в храме штаты,

Упразднили звонаря.

Говорят, что маловато

Прихожан у алтаря.

Эх, снег-снежок, белая метелица,

Вообще-то звонари сейчас уже не ценятся!

Веселый получился «Огонек». Многие верили, что пришел конец пустозвонству. Новые лидеры были популярны, на них надеялись.

Назначение Косыгина – человека, всю жизнь занимавшегося экономикой и невоенной промышленностью, – символизировало установку на повышение уровня жизни в СССР. Начался новый период в жизни страны и в судьбе Косыгина – период, который почему-то назвали «застойным», игнорируя успехи Советского Союза в экономике и внешней политике, трудно дававшиеся победы в бескровных и кровавых сражениях «холодной войны». Именно в эти годы Советский Союз достиг паритета с США по современным видам вооружения, в эти годы в нашей стране производились не только лучшие в мире ракеты и балерины, но и специалисты различных отраслей технических и гуманитарных наук. Страна становилась все образованнее, но… от великих знаний – великие печали. Коммунистическая идеология уже не удовлетворяла наших интеллектуалов, они искали опоры в иных идеологических установках, зачастую противоречивших патриотическим ценностям. Но за идеологию Алексей Николаевич не отвечал… Он отвечал за экономическую реформу.

Журнал Newsweek в 1964 году представлял американским читателям кремлевского премьера: «Косыгин – новый тип советского руководителя, не столько идеолог, сколько практик… Человек такого типа мог бы возглавлять крупную корпорацию вроде «Форда» или «Дженерал Моторс», но не кажется способным руководить политической партией. Он, возможно, будет рассматривать проблемы с точки зрения фактов, прагматически и логически… Косыгин поднялся наверх главным образом благодаря своей абсолютной преданности любому делу, которым он занимался, начиная с работы на ленинградской текстильной фабрике… Пристрастие Косыгина к логике будет, несомненно, полезно для русской экономики…».

К тому времени Косыгину стало ясно, что мобилизационная экономика, позволившая нашей стране сделать индустриальный рывок перед войной и выстоять в годы фронтовых испытаний, себя исчерпывает. Индустриально развитой сверхдержавой невозможно было управлять как замкнутой сплоченной корпорацией, как гарнизоном осажденной крепости. Энтузиазм и принудительность – два кита индустриальной революции – нужно было дополнить новыми стимулами, от непосредственной материальной заинтересованности до улучшений условий труда, быта. В условиях то обостряющейся, то «разряжающейся» «холодной войны» выполнить эту задачу было непросто. К реформированию экономики нужно было подойти с осторожностью, по русской пословице «Семь раз отмерь, один раз отрежь».

Все, кто работал с Косыгиным, отмечают его склонность к многократному взвешиванию каждого решения – наедине с блокнотом, в кулуарах Совмина, на консультациях со специалистами… В кругу директоров, главных инженеров и экономистов Косыгин чувствовал себя как рыба в воде: здесь ловили каждое его слово, и он умел приветить каждого работника, который и за тысячи километров от Москвы чувствовал дирижерскую палочку Косыгина. Он был их лидером. Воспоминания советских технократов о Косыгине красноречивы: «Поразило то, что он разговаривал совсем по-домашнему, т. е. простым человеческим языком, а не как в кинохронике. Он показал себя живым, умным, цепким, въедливым, строгим, точным, требовательным и одновременно с этим чутким и юмористичным собеседником, который проявлял действительный интерес и к своему

визави, и к обсуждаемой теме, какой бы на первый взгляд мелкой она ни казалась. В каждом эпизоде, в каждой фазе общения он безошибочно определял ее психологическую подоснову, настрой собеседника. Его реакции, реплики и жесты были безукоризненно выверены и точны. Благодаря этому он добивался такого положения, что собеседник как бы забывал и с кем он говорит, и в какой обстановке он говорит. Несмотря на то, что в этих актах общения участвовало много народу, у собеседника Косыгина была полная уверенность, что они разговаривают наедине. Интимно». С такими преданными кадрами он начал реформу.

Судьба реформы

В России ее называют косыгинской реформой, на Западе – реформой Либермана. Профессор Евсей Григорьевич Либерман, несколько лет проводивший исследования и эксперименты на харьковских машиностроительных предприятиях, 7 сентября 1962 года опубликовал в «Правде» статью «План. Прибыль. Премия». Публикация в «Правде» – не фунт изюма. Началась дискуссия государственного масштаба. В заглавии статьи Либермана бросалось в глаза ключевое, спорное понятие – прибыль. Либерман направил в ЦК свои предложения «О совершенствовании планирования и материального поощрения работы промышленных предприятий». Альтернативную реформу разрабатывал академик В.М. Глушков, набросавший целый фантастический роман с информатизированной системой гибкого планирования, когда система вычислительных центров недалекого будущего, разбросанных по всей стране, превращала экономику в единый оркестр. Косыгина привлекли простота и четкость предложений Либермана. Либермана поддержали самые авторитетные экономисты – академики Немчинов и Струмилин. Косыгин (еще будучи заместителем Хрущева) на совещаниях и в личных беседах «прощупывал» работников министерств и директоров предприятий.

Сначала, в порядке эксперимента, на новые методы планирования и экономического стимулирования перевели несколько фабрик и заводов из разных отраслей хозяйства. Среди них были знаменитые московские предприятия группы «Б» со славной многолетней историей – конфетный «Красный Октябрь», обувная «Красная заря» и табачный «Дукат», а также костюмная «Большевичка», на глазах улучшавшая сервисное обслуживание в новом магазине-салоне. Выходили в свет статьи ученых-экономистов, готовивших реформу. За ходом эксперимента следили внимательно и беспристрастно – и результаты первых месяцев воодушевляли. Реформа «заработала», а общество привыкало к новым реалиям. Косыгин был сторонником умеренной децентрализации экономики – но не допускал «реформ ради реформ», ставя во главу угла эффективность. Он давал предприятиям больше свободы в распоряжении средствами, но не отказывался от плана, сутью которого теперь была стоимость выпускаемой продукции, востребованной на рынке. Во второй половине шестидесятых годов у Советского Союза были наилучшие экономические показатели. Вникая в детали, в мелочи, Алексей Николаевич вел массивный советский пароход между Сциллой экономики казарменной и Харибдой бесконтрольного рынка.

В 1965 году все больше предприятий переводили на рельсы эксперимента. Их работу отныне оценивали не по произведенной продукции, не по валу, а по реализованной продукции и ее стоимости. Новые предприятия на несколько лет освобождались от платежей. Участник того эксперимента В.К. Гусев – тогдашний главный инженер Энгельсского комбината химического волокна – пишет: «Стало выгодно улучшать уже имеющееся оборудование. Причина простая: плата за модернизированный станок или усовершенствованную машину оставалась прежней, а продукции (денег) они приносили больше. Предприятиям было разрешено создавать фонды развития производства».

Реформатор должен учитывать хитрости директоров, которые были готовы перевыполнять заниженные планы. Косыгин пытался сделать выгодным напряженный план, чтобы руководители предприятий были заинтересованы в работе на пределе сил и со строгой экономией.

Нередко приходится слышать такую трактовку экономической реформы: Косыгин-де намеревался десоциализировать Советский Союз, сломать пресловутую «командно-административную систему», но партократы, напуганные Пражской весной 1968-го, реформу свернули и придушили. Это подслеповатый штамп, факты говорят о куда более сложной расстановке сил и обстоятельств. Над реформой Косыгин начал работать еще при Хрущеве. Но сразу после отставки Хрущева Косыгин занялся ликвидацией чудесатых хрущевских экономических нововведений. Борьба с реликтами «волюнтаризма» занимала значительное место в косыгинской реформе первых трех лет после отставки Хрущева. Наконец, от экспериментов Косыгин перешел к масштабной перекройке системы. Старт реформы объявили на сентябрьском пленуме 1965-го. Речь Косыгина кремлевский зал слушал во все уши и аплодировал вполне искренне, неформально. Пленум принял постановление «Об улучшении управления промышленностью, совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства» – официальный, а не теоретический, документ реформы. Таких постановлений ЦК и Совмина в ближайшем будущем будет немало. Активный период реформы завершился в 1969-м постановлением «О совершенствовании планирования и капитального строительства и об усилении экономического стимулирования строительного производства». Что же потом – реформу придушили? Да нет, экономика развивалась с учетом достижений «золотой пятилетки». Просто реформа не радикализировалась, как этого бы хотелось слишком страстным поклонникам леди Частная Собственность… К 1969 году на косыгинскую систему планирования перешло большинство предприятий СССР, дававших 77% промышленной продукции. Чего же больше? Реформа, как и было запланировано, завершилась вместе с очень успешной пятилеткой. А потом, в 1977-м, в новой Конституции появилась статья, закрепившая наработки реформы: «Руководство экономикой осуществляется на основе государственных планов экономического и социального развития, с учетом отраслевого и территориального принципов, при сочетании централизованного управления с хозяйственной самостоятельностью и инициативой предприятий, объединений и других организаций. При этом активно используется хозяйственный расчет, прибыль, себестоимость, другие экономические рычаги и стимулы». Косыгинский язык внедрился в советский обиход. Предприятия, оставаясь под контролем Совмина и Госплана, получили возможности для маневра, для самостоятельной экономической деятельности. Для людей это – кооперативные квартиры (и предприятия нередко оплачивали паи для сотрудников), дома отдыха, детские учреждения, дополнительные доходы в виде премий. Косыгину удалось реализовать, пожалуй, единственную в нашей истории масштабную реформу без шоковой терапии. Реформа не ударяла по кошелькам. Уровень жизни в 1965—1969 годах повышался. Об этом невыгодно вспоминать тем, кто создает миф о несостоявшейся, половинчатой реформе Косыгина.

Реформу действительно не раз критиковали на заседаниях Политбюро – и Подгорный, и (в меньшей степени) Брежнев. В то же время Брежнев курировал подъем сельского хозяйства, и Косыгин не раз вставал на пути колоссальных капиталовложений в аграрный комплекс. Как известно, есть три основных способа разориться. Самый приятный – женщины, самый быстрый – рулетка, самый надежный – сельское хозяйство.

Но не экономические разногласия омрачили взаимоотношения Брежнева и Косыгина! Судьбу реформы не следует связывать с похолоданием их отношений. Политические маршруты Брежнева и Косыгина разошлись не в 1968—1969-м, а несколько позже – в 1973—1975-м, когда сторонники Брежнева сумели значительно увеличить влияние своего шефа и даже затеяли спектакль «малого культа» личности генсека. Политические позиции Косыгина ослабли, он стал еще более зависим от ЦК и уже не мог действовать сообразно собственной стратегии. С этим, вероятно, и связана полная разочарования реплика, брошенная в разговоре с премьер-министром ЧССР Л. Штроугалом: «Все кончено…». Речь здесь, конечно, идет не о реформе, условно говоря, Косыгина – Либермана, а о самостоятельной политике Совмина после реформы.

В 1970-е заявили о себе еще два важнейших фактора экономической и социальной жизни. Первый – форсированное освоение важных месторождений в Сибири и на Дальнем Востоке требовало солидных капиталовложений в инфраструктуру этих территорий, но и, разумеется, приносило прибыль. Второй фактор – программа Гречко, Устинова, Горшкова предполагала колоссальные «оборонные» затраты. Ситуация сильно изменилась по сравнению с шестидесятыми. СССР больше, чем в прежние годы, тратил на поддержку своих союзников в Африке и Южной Америке. Добавим к этому социальные программы того времени, увеличившие уровень жизни миллионов граждан СССР. Вот вам и целый блок объективных причин уменьшения темпов роста валового национального продукта и национального дохода. Не иллюзорный «подрыв реформы», а слоновье увеличение нагрузки на экономику. Рассмотрим показатель за три косыгинские пятилетки: в первую, золотую, когда реформа активно претворялась в жизнь, среднегодовой рост национального дохода составлял 7,7%. Впечатляющий результат. В следующую пятилетку рост сократился до 5,5%, а в последнюю косыгинскую пятилетку (1975—1979) – до 4,4%. Да, шло падение. Но такие показатели при увеличении расточительности экономики говорят и об устойчивости экономической системы, созданной Косыгиным.

Косыгинская реформа совершенствовала плановую экономику, но не уничтожала социализм. И руководители предприятий, и инженеры, и рабочие получили стимул для качественной работы. Разумеется, в новом экономическом порядке нашлись лазейки и для махинаторов. ОБХС без работы не оставался. Критики косыгинской реформы замечают, что косыгинская децентрализация не пошла на пользу гигантам тяжелой промышленности. Современный автор, критик Косыгина и преданный апологет Брежнева, Михаил Антонов пишет: «Допустим, выпуск дамских шляпок нельзя планировать по количеству и фасонам, потому что тут действует мода, которую нельзя предугадать. Значит, тут производство должно быть поставлено на рыночные основы, равняться на соотношение спроса и предложения.

А Калужский турбинный завод производит мощные силовые установки. Тут и производитель, и потребитель связаны планом и договором, никакие изменения моды в этой области не предвидятся и на производство влиять не могут. Зачем же ставить их производство на те же основы, что и выпуск дамских шляпок?». И все-таки переход от прямого управления экономикой к государственному регулированию предприятий при усилении материальной заинтересованности трудящихся был необходим. И Косыгин его совершил.

Главными противниками реформы в 1965—1970-м были так называемые «софэсты» – экономисты и математики, разрабатывавшие систему оптимального функционирования экономики, сокращенно – СОФЭ. СОФЭ занимались все видные экономисты Советского Союза – в том числе и входившие в комиссию Косыгина. У противоположных сценариев развития экономической системы были общие корни – например, академик Немчинов, умерший в 1964-м, успел благословить и косыгинцев, и софэстов. Оппонентами косыгинской реформы софэсты стали не сразу, но уже после пленума 1965 года можно было говорить об «экономической оппозиции». В СОФЭ цены определялись уравнениями линейного программирования. Они верили, что кибернетика отрегулирует систему планирования. Руководил проектом академик Н.П. Федоренко, участвовали экономисты С.С. Шаталин, И.Я. Бирман. Их поддерживал вхожий к Брежневу Георгий Арбатов. Косыгин, смотревший на ситуацию глазами ушлого хозяйственника, производственника, а не кабинетного экономиста, считал их проект авантюристическим, слишком далеким от устоявшейся, работавшей системы. Они предлагали не усовершенствование, а слом системы. Косыгин опирался на практиков – на директоров и инженеров. Косыгинская реформа делала ставку на их профессионализм и инициативу. Софэсты же смотрели на практиков свысока. Политически они подчас нападали на Косыгина с позиций охранителей социализма, утверждали, что СОФЭ поможет Советскому Союзу одержать победу в исторической битве с капитализмом, а Косыгин, Байбаков, Либерман берут на вооружение чуждый нам буржуазный инструментарий. Но в сущности идеи «софэстов» были куда более рыночными и по-настоящему опасными для основ социализма. «Если «косыгинская реформа» ставила своей целью глубокое эволюционное реформирование отечественной экономики через ее децентрализацию, то СОФЭ предлагала ее ультрареволюционное разрушение по принципу «до основанья, а затем». Реализация СОФЭ поставила бы экономических гуру над производственниками, над директорами и главными инженерами. Диктатура ученых-экономистов, как известно, хуже моровой язвы, и Косыгин это понимал. Бурная политическая деятельность «софэстов», по мнению многих ныне здравствующих экономистов, катастрофически повлияла на социально-экономическое развитие страны, ускорив ее переход в фазу застоя», – пишет Анатолий Салуцкий.

Была и еще одна – может быть, решающая – причина, делавшая невозможной реализацию СОФЭ. Кибернетическая система затрудняла маскировку военных расходов, оборонной промышленности. Значительная часть индустрии была засекреченной, и Госплан научился хитроумной конспирации. Эксперты из КГБ резонно считали СОФЭ опасной затеей, «находкой для шпионов». В 1970 году состоялось расширенное заседание Госплана, на котором проект СОФЭ отвергли. Точка зрения Косыгина и Байбакова возобладала. Правда, к тому времени завершилась и косыгинская реформа.

Косыгинская реформа не была «шоковой терапией». Ее удалось реализовать на фоне повышения уровня жизни – не элитарного, а самого массового. Косыгин считал, что экономикой нужно управлять, приноравливаясь к меняющейся ситуации. Тактику государства следует осторожно менять, чтобы она была целесообразной. Умело менял тактику в экономической политике учитель Косыгина – Сталин.

В этом опасном экономическом плавании Косыгин рассчитывал на свой хозяйственный опыт и на науку. Соратник Алексея Николаевича, его заместитель и председатель Госплана СССР Николай Байбаков так определил отношение советского премьера к умственному труду: «План по науке и технике, считал он, должен стать важной составной частью народнохозяйственного плана и пронизывать все его разделы». Он не имел научных званий и, может быть, в теоретической подготовке уступал иному кандидату наук. Но почему-то в девяностые годы пришедшие к власти кандидаты и доктора наук отнеслись к науке безжалостно, за что и были наказаны провалом собственной работы. Косыгин провалов не знал: не все получалось, многие начинания уходили в песок, но и в блокадном Ленинграде, и в роли премьера могущественного Советского Союза он не капитулировал.

Правительство Косыгина

После 1970-го возникло ощущение, что модернизация «буксует», что противоречия между правительством и ЦК задушили косыгинские преобразования. В народе пересказывали колкость Брежнева, косвенно брошенную и в премьер-министра: «Реформы, реформы!.. Что за реформы? Работать надо лучше – вот и все реформы». И все-таки Совет министров работал и решал важнейшие государственные задачи.

Алексей Николаевич возглавлял советское правительство без малого шестнадцать лет. Если лаконично характеризовать косыгинское правительство, выделяя его главные отличия от российских предшественников и преемников, то мы увидим, что прежде всего это было правительство профессионалов и правительство людей осмотрительных, осторожных, умеющих беречь зыбкую стабильность в обществе. Ведь они знавали военное лихолетье и послевоенную разруху, они знали цену риску, авантюризму. Это было правительство мужчин с ранней сединой. Огромный опыт Алексея Николаевича позволял ему подходить к экономическим

реформам с хирургической осторожностью… Этот руководитель умел находить для своей страны, для своего живого хозяйства методы лечения помимо шоковой терапии. В правительстве Алексей Николаевич делал ставку не на «преданных», а на компетентных. Новиков, Байбаков, Дымшиц, Патоличев, Славский, Ломако несколько десятилетий упорного труда посвятили возрождению послевоенной страны, они были командой Косыгина. Их дополнял узкий круг министров членов Политбюро, подчинявшихся непосредственно руководству ЦК, лично близких Брежневу, но тоже входивших в правительство Косыгина: А.А. Громыко, Д.Ф. Устинов. У Косыгина были непростые отношения с этими яркими, способными людьми. Но, конечно, и они формировали климат правительства – климат, способствовавший серьезной работе.

После отставки Хрущева Брежнев и Косыгин беседовали с участниками новой команды Косыгина, начиная с Байбакова, которого, после хрущевской опалы, снова поставили во главе союзного Госплана. В правительстве Косыгина работали легендарные, эталонные руководители. Одним из старейших был Е.П. Славский – воевавший в Конармии Буденного, сталинский директор завода, в команде Косыгина он был атомным министром. П.С. Непорожний – министр энергетики и электрификации – станет крестным отцом уникальной единой энергосистемы, включавшей СССР и страны Восточного блока, сперва апробированной в Египте, где побывал и Косыгин. Непорожний был автором программы строительства гидроэлектростанций – Куйбышевской, Волгоградской, Саратовской, Усть-Илимской, Саяно-Шушенской, Нурекской… Министерские совещания проводил на фоне цветной схемы, которая показывала сравнительное развитие советской и американской энергетики. СССР значительно опережал соперника по темпам электрификации. Из мирового арьергарда на лидирующие позиции вывел советскую газовую промышленность министр А.К. Кортунов. Для химической промышленности легендарной фигурой был и остается министр Л.А. Костандов, вытянувший отсталую отрасль на лидирующие позиции в Европе, на второе место в мире. Именно он нарушил официальную обстановку на косыгинском юбилее, появившись… с двумя пластмассовыми стульями советского производства! Это был драгоценный подарок. В 1975 году Косыгин выдвигает на министерский пост молодого талантливого геолога Е.А. Козловского. Хваткой руководителя он не уступал выдвиженцам Сталина. Козловский поднялся на волне неоспоримых достижений советской геологии. Экономность, расчетливая прижимистость Косыгина нашла своего агента в председателе Госснаба Дымшице.

Список выдающихся соратников Косыгина можно продолжать долго. Никогда – ни до, ни после – у России не было столь квалифицированного и талантливого правительства.

Многие отмечают, что А.Н. Косыгин был «белой вороной» в брежневском Политбюро. Он не стремился к неформальным, дружеским отношениям с другими партийными вождями, не любил подковерных политических игр. «Главный инженер Советского Союза» был уверен в востребованности своего собственного подхода к государственным делам – подхода экономиста-практика. Независимое поведение Косыгина было следствием его здоровой уверенности в себе. Будучи главой правительства, он стремился оставаться профессионалом, а не играть «на публику». Но народ привечал Косыгина и без популизма… Зарабатывать доверие руководства велеречивыми тостами он не любил, дружил с теми, к кому лежала душа, а не с «полезными» политическими союзниками. Сейчас принято много говорить о противоречиях, осложнивших отношения Косыгина с генеральным секретарем, но нужно признать, что связка Косыгин – Брежнев продуктивно работала в течение целого десятилетия, формируя жизнь великой державы. Внук Косыгина, профессор А.Д. Гвишиани утверждает: «А мне представляется, что личные взаимоотношения Брежнева и Косыгина были хорошими. Они очень долго работали вместе – как первое и второе лицо государства. Сделали для страны много полезного. Но между двумя политическими деятелями всегда возникают противоречия – посмотрите примеры других стран! Мне иногда кажется странным, что их взаимоотношения подаются в негативной окраске. Но заметьте, Брежнев и Косыгин были на «ты», что непозволительно было для других. Кроме Косыгина, так обращался к Генсеку еще только Подгорный, остальные – на «вы». А когда Косыгин умер, будучи уже два месяца в отставке, его похоронили со всеми почестями, положенными главе правительства: с пушечным лафетом, митингом, почетным караулом… А Брежнев, Андропов и Тихонов сами закладывали урну с его прахом в Кремлевскую стену. Так не хоронили никого из тех, кто уходил в отставку.

Брежнев и Косыгин испытывали друг к другу взаимное уважение. Однажды я был с дедом в отпуске в Пицунде. Дед позвонил Брежневу, но помощник ответил, что Леонид Ильич занят. Дед не придал этому особого значения. Через три часа Брежнев перезвонил. Как оказалось, в момент звонка он просто смотрел фильм, а узнав, что звонил Косыгин, отчитал своих помощников: «Почему не соединили? Что я – не мог прервать свое кино?».

Кино – это, конечно, пустяк. И ревность, и конкуренция – все было во взаимоотношениях Брежнева и Косыгина. Они были противоположностями по темпераменту. На пышных брежневских церемониях Косыгин угрюмо посматривал на часы, всем своим видом демонстрируя, что он привык к работе, а не к церемониям.

Именно тогда заговорили о «человеческом измерении» в политике, об ответственности вождей, принимающих «судьбоносные» решения. Да, советская экономика была милитаризирована, но в «холодной войне» речь шла о жизни и смерти государства, народа, самобытной культуры. И при этом Алексей Николаевич приспосабливал экономику к удовлетворению растущих потребностей общества. Холодильники, стиральные машины, телевизоры, наконец, личные автомобили вошли в жизнь громадной империи, еще недавно по уровню жизни отстававшей от ведущих капиталистических стран на целый век! Тепло и свет приходили к нашим гражданам, живущим и на севере, и юге, бесперебойно. Достижение? Теперь мы видим, что достижение, и немаловажное. О глубоком понимании Косыгиным и его соратниками самой сути российской жизни говорит и лозунг «Экономика должна быть экономной», подписанный Брежневым, сформулированный Бовиным, но выстраданный всем тогдашним руководством. Да, экономика бывает экономной и расточительной. И мы погибнем, если не выберем экономию! Только бережливое отношение к ресурсам, только аккуратный учет и введение косвенных, не являющихся непосредственно звонкой монетой, материальных стимулов, позволит нам жить достойно. И Косыгин все время твердил об экономии, не боясь очевидной непопулярности этого лозунга.

Известен случай: как-то на подмосковной автостраде сломалась машина Предсовмина. Пока водитель копался в моторе, Косыгин внимательно смотрел на проносящиеся мимо грузовики и что-то записывал в блокнот. Вскоре уже правительственные головы размышляли: как избавиться от порожних рейсов, говорили об «обратном грузе» и «тонно-километрах»… Грузовики-то по шоссе мчались пустые! В будничной работе цепкий ум премьера проявлял себя без сбоев. Строители помнят, как быстро Косыгин вник в необходимость внедрения профилированного настила из тонкого оцинкованного железа. Как настаивал на производстве эластичных перчаток для монтажников – вместо неудобных рукавиц.

Переговорщик

Интересные воспоминания о Косыгине оставил Виктор Суходрев, знаменитый советский переводчик и дипломат, сопровождавший Алексея Николаевича во многих поездках. В воспоминаниях Суходрева Косыгин предстает мужественным, любознательным и находчивым человеком, компетентным политиком. Косыгин любил пешие прогулки, совершал их во всех городах – и советских, и заграничных. В канадской столице, на прогулке с премьер-министром Трюдо, нашему герою пришлось в полной мере продемонстрировать истинно русский характер, полный самообладания. Суходрев вспоминает: «Вдруг каким-то боковым зрением я заметил, как что-то черное мелькнуло справа, с той стороны, где шел Косыгин. Тут же я ощутил довольно сильный удар в правое плечо. И увидел, что к Алексею Николаевичу сзади тянутся две руки. Они обхватили его и вцепились в лацканы пиджака. Человек в черной кожаной куртке явно пытался опрокинуть Косыгина на землю. Я услышал крик: «Свободу Венгрии!». Инцидент длился, вероятно, не более нескольких секунд. Сразу же среагировал старший охранник Косыгина, а также сопровождавшие канадцы. Схватили человека и повалили его на землю. Охрана моментально сомкнулась вокруг Трюдо и Косыгина, и я, естественно, оказался в самой гуще. Все были в шоке. Особенно разволновался Трюдо. Но Алексей Николаевич оставался невозмутимым. Он первым делом осмотрел свой пиджак и с досадой произнес:

– Надо же, пуговицу оторвал…».

Виктор Суходрев отмечал косыгинское «умение спокойно, без всякой суеты выходить из затруднительных положений». В историю вошли встречи Косыгина с Линдоном Джонсоном, с Насером, с Чжоу Энлаем, визит в Лондон. В 1967 году, во время и после Шестидневной войны, в жестком послании президенту Джонсону и в ооновской речи Косыгин изложил позицию СССР, которая, возможно, предотвратила большую войну в бурном регионе. Кризис потребовал многоплановой, маневренной тактики. Как только Израиль начал боевые действия, Косыгин воспользовался «горячей» телеграфной линией Кремль – Пентагон, проложенной после Карибского кризиса. Американцы спешно продлили линию от Пентагона до Белого дома, и начались переговоры Косыгина и президента Джонсона. «Мы предлагаем вам потребовать от Израиля, чтобы он безоговорочно прекратил военные действия… За невыполнение этого будут приняты необходимые акции, включая военные», – заявлял Косыгин, а на Политбюро выступал против прямого военного вмешательства. В итоге шестидневных переговоров и американские, и советские корабли взяли курс в сторону от боевых действий, и большой войны не случилось.

В июне 1967-го Косыгин прибыл в Нью-Йорк на заседание Генеральной Ассамблеи ООН, спешно созванное по требованию Советского Союза. Бурно, пылко обсуждалась резолюция по Шестидневной войне. Не удалось избежать перепалки с представителями Израиля: Косыгин даже упомянул «Бердичевские базары», а знавший русский язык Иосиф Текоа – «подвалы Лубянки». Голос Косыгина в Нью-Йорке звучал грозно. Он требовал вывода израильских войск с территории Египта, Иордании и Сирии, требовал защиты палестинского арабского государства, провозглашенного ООН еще в 1947-м. Западные державы сопротивлялись. Только в ноябре Совет Безопасности примет резолюцию с требованием к Израилю о выводе войск с оккупированной территории. Главным защитником арабских стран на международной арене стал в тот кризисный год именно Косыгин.

Тогда же, в июне 1967-го на полпути из Нью-Йорка в Вашингтон (чтобы никто из переговорщиков не выглядел гостем или паломником), в провинциальном Гласборо прошли весьма напряженные переговоры Косыгина с Линдоном Джонсоном. Косыгин проявил неуступчивость, когда впервые в истории прозвучала тема сокращения стратегических вооружений. Быстро реагировал на любое предложение – как на привычном производственном совещании. Никакой эйфории от «встречи на высшем уровне» этот опытный нарком не испытывал, обращался с главами государств уважительно и сноровисто, как повар с картошкой.

Косыгин применял во внешней политике методы воздействия на людей, утвержденные им в руководстве производством. В первые годы после отставки Хрущева, когда власть генерального секретаря еще не стала единоличной, во внешней политике на высшем уровне Советский Союз представлял Косыгин. На Западе его считали человеком дела, умеющим принимать решения, и искали встреч на высшем уровне именно с ним. Был у Косыгина и свой внешнеполитический триумф, вошедший в славную историю российской дипломатии.

Январь 1966 года, Ташкент, урегулирование индийско-пакистанского конфликта, перераставшего в страшную войну. Несколько месяцев Косыгин готовил эту встречу, предлагая конфликтующим сторонам пойти друг другу навстречу под гарантии советского премьера. И вот Айюб Хан и Шастри протягивают друг другу руки, а наш Алексей Николаевич смотрит на них, как радушный хозяин, примиривший гостей. В трудных переговорах с лидерами воюющих стран Косыгину пригодилась выдержка военных лет: он ставил рекорды по марафонским беседам, словом действовал до тех пор, пока не добивался своего. Выносливость Алексея Николаевича поражала видавших виды дипломатов. В дебюте переговоров Косыгин выделил вопросы, по которым Пакистан и Индия зашли в тупик неразрешимых разногласий. Советский Предсовмина предложил отложить рассмотрение этих проблем, но договариваться там, где точки соприкосновения есть. Этот принцип, отразивший железный рационализм Косыгина-управленца, и привел переговоры к успеху. Война была предотвращена: 10 января Шастри и Айюб Хан подписали Ташкентскую декларацию. С тех пор отношения Пакистана и Индии не стали безоблачными, но войны, большой войны, на пороге которой стояла Азия, не случилось. Посредником великого азиатского примирения стал А.Н. Косыгин – неопытный дипломат, но государственный муж, привыкший к ответственности. Будем помнить о той ташкентской встрече: даже в истории великих держав случаи подобного успеха в примирении народов нечасты. Многолетние безуспешные старания американской дипломатии не привели к миру ни в Персидском заливе, ни на Балканах. В истории современной России подобных дипломатических успехов также не было. Может быть, мы мало учились у Косыгина? Невнимательно изучали его биографию? Ведь, забывая обо всей судьбе Алексея Николаевича, понять природу ташкентского триумфа невозможно. В этой внешнеполитической истории на авансцену вышел человек, познавший цену миру на «Дороге Жизни», а роль компромисса – в ходе восстановления разрушенной советской промышленности. В период, предшествовавший Ташкентскому соглашению, в дни переговоров и в последующие годы талант А.Н. Косыгина переживал пору зрелости, золотую пору политика. Выдвиженцу Сталина было по плечу остановить войну. Никогда специально не изучая дипломатию, Косыгин в международных делах опирался на авторитет страны и на собственный авторитет талантливого и честного руководителя. Такая же дипломатия, основанная на личном таланте и преданности державе, была эффективной в Российской империи в исполнении Потемкина, Суворова, Кутузова. Косыгин развивал традицию великих государственных мужей России.

Косыгинский темп работы выдерживали не все. В ночь после подписания ташкентских соглашений в номере Виктора Суходрева раздался телефонный звонок: «Вставай! Шастри умирает!». Суходрев подумал, что секретарь советской делегации слишком старательно отметил успех переговоров – и теперь развлекается странными шутками. Но это была не шутка. Косыгин немедленно прибыл в индийскую резиденцию. Он застал лучших ташкентских кардиологов колдующими над Шастри. Надежды не было. Из Ташкента Косыгин направился в Дели, куда доставили и тело Шастри. Там он присутствовал на похоронах и, как водится, провел несколько важных встреч – например, с Индирой Ганди.

Брежнев и Громыко постепенно оттеснили Косыгина от внешней политики. В 1970-е годы Предсовмина, как правило, ограничивался экономическими переговорами. Но на заседаниях Политбюро настойчиво выступал за нормализацию отношений с Китаем. 11 сентября 1969 года, возвращаясь с похорон Хо Ши Мина, Косыгин сделал остановку в Китае для встречи с главой Госсовета КНР Чжоу Энлаем. Они начали разговор за завтраком в пекинском аэропорту. Более трудной ситуации для переговоров и вообразить нельзя: это случилось сразу после кровопролитного конфликта вокруг острова Даманский. Косыгин снова был там, где критическое положение. Зашивал, где порвалось. Они беседовали четыре часа, в результате – агрессивные действия Китая на границе с СССР прекратились. Косыгин приберег для китайцев афоризм в восточном вкусе: «Если все прошлое завязать в один узел и этот узел выбросить, то тогда, может быть, будет проще и легче найти подход к обсуждению проблем». Чжоу Энлай не был готов к такому повороту: «Старое сразу выбросить невозможно». Другой аргумент Косыгина китайцы приняли: «Империалисты хотят путем столкновения СССР и КНР кардинально решить свои дела». Чжоу Энлай ответил: «Наши народы не хотят этого». Они решили возобновить дипломатические контакты, вернуться к постоянным консультациям по вопросам международной политики. Говорили о перспективах торговли. Увы, великий кормчий китайского народа в 1969-м не был готов поворачиваться лицом к советским ревизионистам… И все-таки встреча Косыгина с Чжоу Энлаем стала зацепкой для будущих переговоров, прологом улучшения советско-китайских отношений в 1980-е годы.

Индустриальные битвы

Профессионализм Косыгина вызывал доверие и на внутренних, и на внешних рынках. Наши партнеры из социалистических стран, из Италии, Франции смело шли на совместные проекты с правительством Косыгина, потому что знали, что в правилах этого человека вкладывать каждую копейку в дело. В шестидесятые и семидесятые годы построены наши гиганты машиностроения – КамАЗ, ВАЗ, переоборудованы гиганты белорусского автопрома, автомобильный завод в Ижевске.

В хрущевские годы считалось, что массовое производство легковых машин нашей стране не нужно. Сначала – тяжелая промышленность, наконец, общественный транспорт, а уж потом эти игрушки для автолюбителей. Косыгину удалось отстоять проект строительства завода в Тольятти в сотрудничестве с итальянскими фирмами «Фиат» и «Пирелли». А сколько предприятий в смежных отраслях удалось модернизировать в связи с потребностями ВАЗ! Станкостроительные, шинные заводы, нефтепереработка… Даже автозаправочные станции нового типа стали строить по всей стране. В 1966-м представители СССР и Италии ударили по рукам. Новый завод задумали на волжском берегу, в городе, названном в честь лидера итальянской компартии Пальмиро Тольятти – поближе к Куйбышевской ГЭС. На партийном съезде было сказано: завод должен давать продукцию уже в 1970-м. И 19 апреля первые шесть машин ВАЗ-2101 увидели белый свет. На открытие завода поехал Брежнев, ревниво поглядывавший на успехи Косыгина. К 7 ноября 1970-го удалось выпустить больше 10 000 новеньких «Жигулей». В 1973-м был выпущен миллионный автомобиль, и скоро завод вышел на планируемые ритмы – 650—700 тысяч автомобилей в год. Уже в 1970-м Косыгин подал идею полноприводного автомобиля «для тружеников села». Конкурс выиграли конструкторы ВАЗа. Вскоре появился первый в СССР гражданский внедорожник, завоевавший популярность на мировом рынке – «Нива».

Частенько бывал Предсовмина и на московском АЗЛК. В 1966—67-м, в соответствии с постановлениями правительства, появились самые популярные модели «Москвичей» – М-408 и М-412. В 1970—71-м, когда было налажено массовое производство на ВАЗе, завод АЗЛК, по существу, был заново построен. В новых цехах к середине 70-х уже производили по 150—180 тысяч «Москвичей» в год.

Нефтегазовая промышленность, строительство, металлургия не давали забыть и о грузовом автомобилестроении. В миллиард долларов обошелся стране КамАЗ. Завод, рассчитанный на 150 тысяч грузовиков и 250 тысяч дизельных моторов в год, начал работать в 1976-м. А для крупных самосвалов модернизировали Минский завод. Белорусские машиностроители многим обязаны Косыгину, поверившему в их конструкторский талант и производственные возможности. В 1975-м вышел на трассы крупнейший в мире самосвал «БелАЗ» грузоподъемностью в 110 тонн. Это был не последний рекорд БелАЗа. Минский конструктор М.С. Высоцкий предложил идею массового выпуска первых в СССР магистральных автопоездов мирового уровня. Опытные образцы он готов был пригнать из Минска в Москву. Чтобы наладить производство, необходимы капиталовложения. Косыгин поверил Высоцкому и не ошибся. Получилась машина, нужная хозяйству.

Итак, к 1972 году практически с нуля выросла отрасль – автомобилестроение. Ежегодно Советский Союз экспортировал триста-четыреста тысяч легковых автомобилей – и не только в братские и отсталые страны, но и в Великобританию, Францию. А еще – грузовики, самосвалы, трактора, троллейбусы… Вот такой застой по-косыгински.

Алексей Николаевич находил новые подходы к развитию алмазодобывающей промышленности. Именно в годы правления Косыгина Советский Союз вышел на второе место в мире по добыче алмазов. Первое традиционно занимала ЮАР. В воспоминаниях Владимира Николаевича Новикова сохранилась атмосфера тех великих государственных дел, в которых проявился сметливый характер главного инженера СССР. Позволю себе длинную цитату, отлично иллюстрирующую работу косыгинского правительства и, несомненно, вскрывающую проблему, весьма злободневную и в ХХI веке:

«Шло заседание Президиума Совета министров. Выступал Ломако:

– Товарищ Косыгин, мы остановили добычу алмазов в Якутии (их разработку тогда вело Министерство цветной металлургии).

– Почему остановили? – У нас нет мельниц. – Как нет мельниц? Почему никто не поднимал этот вопрос? – Видите ли, туда отправили наши мельницы, но они не работают. – Кто делал? – Сызранский завод. – Ну и что ты предлагаешь? – Надо закупить в Японии четыре таких машины. Они по 15 миллионов стоят».

Вроде бы и не так много, 60 миллионов, но дело не в этом. Я-то знал, что мы сделали для Якутии четыре мельницы, и был там всего полгода назад, сам видел, что машины пришли, но жалоб оттуда не поступало. А уже наступила зима. За Ломако вступился Байбаков:

«Да, Алексей Николаевич, надо закупать, иначе у нас с алмазами срыв будет».

Байбакова поддержал Тихонов, он тогда уже первым заместителем Косыгина был. Я выступаю и говорю: «Техника эта не сложная, хорошо работают машины и нашего производства, в том числе и на алмазах. Я не вижу никакой причины закупать их в Японии. В Якутии и наши мельницы есть, и одна японская, все работают нормально. Дайте мне семь дней, чтобы разобраться в этом деле».

Я послал в Якутию человек пять-шесть министров и представителя Комитета по науке на три дня. Возвратились они и говорят:

– Все сызранские машины лежат нераспакованными, их никто и не пробовал запустить.

Я снова выступаю на Президиуме Совмина: «Все наши машины лежат под снегом, их даже не пытались запускать в работу. Зачем же закупать японские, когда отечественные не хуже? Не понимаю позиции Госплана, товарища Байбакова, ни позиции Тихонова, первого заместителя. Что, валюту девать некуда?»

Опять они все трое – закупать да закупать. Косыгин тогда говорит:

«Ну ладно, раз такие авторитетные товарищи настаивают, давайте купим».

Я – вне себя, но молчу. Однако Косыгин постановления так и не подписал…».

Алексей Николаевич уже давно отлично понимал, что иногда нужно согласительно кивнуть ошибающимся, но на деле потворствовать ошибкам нельзя. Мельницы у японцев мы не закупили. Это бы противоречило ставке Косыгина на развитие нашего производства и установке на экономию. Но путь косыгинского правительства не был гладок. С первой половины семидесятых годов на мировом рынке росли цены на нефть, и спрос на советское «черное золото» тоже увеличился. Мы взвинтили темпы добычи, поставив нефтедобывающую промышленность на небывалую высоту. Но у этого отрадного явления были и отрицательные последствия. «Нефтедоллары» ударили по отечественной легкой промышленности; теперь мы многое закупали у социалистических стран Европы, у Финляндии, а то и у «китов» империализма… Косыгин, не обладая высшей партийной властью, успешно бороться с этими процессами не мог. Популизм переигрывал рачительных хозяев.

Очень поучителен и другой пример управленческой реактивности Косыгина. Вспоминает Николай Егорычев, предшественник Гришина, Ельцина и нынешнего Лужкова на посту столичного градоначальника:

«Как-то, кажется году в 1965-м, в январе долго стояли сильные морозы. Тепловые станции Москвы оказались практически без топлива. Давление газа упало, запасов мазута оставалось на полтора дня, да и использовать его было почти невозможно, так как он загустел при низкой температуре. Эшелоны со смерзшимся в монолит углем стояли на подступах к ТЭЦ, их можно было разгружать только вручную, разбивая уголь ломами или отбойными молотками. Тысячи солдат были заняты круглосуточно на этой работе. Министерство экономики и электрификации СССР оказалось неготовым к подобной ситуации. Положение казалось

безнадежным, однако рядовые москвичи даже не догадывались об этом, так как теплоснабжение города обеспечивалось нормально». Это – главное, а что касается наказаний виновных, то и этим Косыгин занялся: «На экстренном заседании Совмина А.Н. Косыгин был беспощаден в оценке действий министерства, а его предупреждение министру было сделано хотя и в корректной форме, но могло стать для того последним, повторись подобная ситуация». Вспомним нынешние жалобы наших всесильных акционерных обществ разных уровней на снег (тающий и нетающий), холод и ветер – и научимся ценить опытного управленца, умело подключившего бесплатную рабочую силу (солдат) в форс-мажорной ситуации. Если найдется сноб, осуждающий эти действия Косыгина как нерыночные, то пускай упреком ему будет тепло в домах москвичей 1965 года, память о том тепле. Косыгин умело использовал возможности социалистического хозяйства, и верно, что в послеприватизационных условиях слаженная работа армии и собственников невозможна.

В конце XIX века вся газовая промышленность России была меньше газовой промышленности одного Берлина. В 1945 году СССР добыл 2,6 миллиарда кубометров газа – в 25 раз меньше, чем США. В 1964-м Косыгин рапортовал о 90-миллиардной годовой добыче и заявил, что «Разведаны колоссальные запасы в Тюменской области». Была поставлена задача – выйти на лидерские позиции в мире по добыче газа. И за десять лет удалось добычу утроить, а к началу восьмидесятых выйти на первое место в мире. Мудрейшие из мудрейших, современные модернизаторы скептически оценивают газовую отрасль. Она-де превращает нас в «сырьевой придаток», ведет к отсталости. Какая может быть модернизация вокруг газовой трубы? А. Косыгин сознавал, что добыча и доставка газа – это сложное современное производство, которое поможет реализовать прорывные технологии. Респектабельные модернизаторы считают современным производством джинсы и Deep Purple. А. Косыгин понимал, что и компьютерные технологии могут развиваться не по щучьему президентскому велению, а по логике большой технологической цепочки, локомотивом в которой является ТЭК. Контракт века – соглашение с ФРГ о поставках в СССР труб большого диаметра – немцы под давлением США бойкотировали в 1962—1969-м. За шесть месяцев производство труб, необходимых для газопровода, наладили на Челябинском трубопрокатном заводе. 1 октября 1973-го советская газовая труба пришла в Западную Европу. На открытие нового газопровода СССР – ФРГ в баварский городок Вайдхаус прибыла советская правительственная делегация во главе с министром газовой промышленности СССР С.А. Оруджевым. Через пять лет СССР и ФРГ связывал уже крупный газопровод «Союз», протянувшийся от Оренбурга. К 1974-му были готовы и два нефтепровода «Дружба». Немало новых технологий потребовал проект. Академик Б.Е. Патон рассказывал биографу Косыгина Виктору Андриянову: «Во время разговора в кабинете А.Н. с горечью сказал, что видел, в каких тяжелых условиях работают сварщики, сваривая так называемые неповоротные стыки на морозе в 40—50 градусов». Вскоре из лаборатории Патона пришел проект машины контактной сварки стыков, которая в любую погоду передвигалась внутри трубы. Производительность труда возросла в 10 раз. Лицензия на эту машину продана в США. Вот что значит – проблема была на карандаше у Косыгина. По планам Косыгина, сырьевые суперпроекты должны были поднять индустрию, в том числе – наукоемкое производство. Да, подчас Советское государство было вынуждено гнаться за быстрым барышом, быстро увеличивать объемы продаж нефти и газа. Планы по развитию переработки сырья приходилось откладывать.

Человек

Советские телезрители отмечали вечную угрюмость, сосредоточенность Косыгина. Он не подчинялся канонам официозного поведения. Сразу было видно: независимая личность, крепкий характер. Ведет себя так, как привык, как считает нужным. Взгляд его смягчался, проступала открытая улыбка, когда на демонстрациях пионеры повязывали ему красный галстук. В ответ он, как и соратники по «бессмертному гарнизону», отдаривался конфетами.

Как известно, коммунистом и главой семьи Косыгин стал почти одновременно – в 1927 году. Тихий Киренск с удивлением наблюдал за комсомольской свадьбой молодого сотрудника потребкооперации. Работа и семья существовали для Косыгина в разных измерениях: на службе он преклонялся перед точностью, дома – перед Клавдией Андреевной. Он восхищался тем, как непринужденно она беседовала со Сталиным о женской доле, когда он назвал ее «морячкой», а в итоге Клавдия Косыгина поразила вождя-вдовца чеканным определением: «Жена – это судьба». Дома Косыгин был куда менее привередлив, чем в работе. Тарелка овсяной каши каждое утро, да чай из раскаленного самовара… Квартира Косыгиных на улице Грановского, а позже – на Воробьевском шоссе была гостеприимным домом для старых друзей и знатных гостей, которых умела приветить Клавдия Андреевна. В доме бывали М.А. Шолохов (с ним все Косыгины были «родными по духу», как говорила дочь писателя), А.И. Хачатурян, Т. Н. Хренников, М.В. Посохин, академики Келдыш, Челомей и Александров… Болезнь Клавдии Андреевны заставила премьера оборудовать рабочий кабинет в больничной палате, рядом с женой. О трагедии Косыгин узнал, стоя на Мавзолее: шла первомайская демонстрация. Свою Клавдию он вспоминал каждый день, вплоть до последних дней в больничной палате…

Служба свела главного инженера страны и с главным антисоветчиком. А.И. Солженицын записал на одной из хрущевских встреч с интеллигенцией: «…И в какой-то особой удрученно-ослиной позе, не разделяя этого сборища и не касаясь его, сидел Косыгин. Глава правительства – сам был здесь раб безысходный, комический, хотя ждали его дела поважнее… Косыгин сидит, все так же уныло ссунувшись плечьми между рук, показывая, что он тут ни при чем, не участвует, такой глупостью он не стал бы заниматься».

Пройдут годы, Косыгин прочитает «Пир победителей». Пьеса возмутит Алексея Николаевича: такой клеветы на самое святое, на Победу, он не мог снести. Наконец в 1973 году на стол Председателя Совета министров СССР легли увесистые тома «Архипелага ГУЛАГ». И снова – жестокие строки о Великой Отечественной, прославление власовцев и бандеровцев… Великий педант Косыгин с ужасом вчитывался в солженицынскую цифирь: как ловко этот талантливый писатель подменяет документ своей пылкой фантазией! На заседании Политбюро, посвященном солженицынскому вопросу, Косыгин был настроен решительнее всех. Он уже видел в писателе врага, который готов без сожаления разрушить все то, что страна выстрадала и построила за шесть советских десятилетий: «Несколько лет Солженицын пытается хозяйничать в умах нашего народа. Мы его как-то боимся трогать, а между тем все наши действия в отношении Солженицына народ приветствовал бы. Если говорить об общественном мнении, которое создастся за рубежом, то нам надо рассуждать так: где будет меньше вреда – или мы его разоблачим, осудим и посадим, или мы будем ждать еще несколько месяцев, потом выселим в другую страну. Я думаю, что для нас будет меньше издержки, если мы поступим сейчас в отношении его решительно и осудим по советским законам. Очевидно, статьи о Солженицыне в газетах надо дать, но серьезные. Солженицын куплен буржуазными компаниями, агентствами и работает на них. Книга Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» – это махровое антисоветское произведение. Я беседовал с тов. Андроповым по этому вопросу. Конечно, капиталистические страны Солженицына не примут. Я за то, чтобы попытаться тов. Андропову прозондировать в капиталистических странах вопрос, какая из них может его принять. Но, с другой стороны, нам нечего бояться применить к Солженицыну суровые меры советского правосудия. Возьмите вы Англию. Там уничтожают сотни людей. Или Чили – то же самое. Нужно провести суд над Солженицыным и рассказать о нем, а отбывать наказание его можно сослать в Верхоянск, туда никто не поедет из зарубежных корреспондентов: там очень холодно. Скрывать от народа нам нельзя. Статьи в газетах надо поместить». Столкнулись два максималиста, два патриота России. Один – писатель с амбициями идеолога, сторонник патриархальной Руси, ослепленный ненавистью к советской системе. Другой – администратор, созидатель, видящий свою страну передовой и модернизированной. Им не приходилось ждать друг от друга пощады. Косыгин защищал свой выбор семнадцатого года, защищал память миллионов павших за советскую Родину в священной войне, о которой Солженицын писал с неприятным презрением. Сможет ли история рассудить двух талантливых и трудолюбивых людей – администратора и писателя? Сегодня мы не видим конца этому спору. Но ясно, что созидателю – Косыгину – было что защищать от Солженицына. Это никчемным мечтателям вольно, отшатываясь от «ужасов сталинизма», уничтожать систему, страну.

Интересно рассказал о Косыгине инженер Ф. Вергасов: «Собеседник после самого короткого общения с ним отходил в сторону с каким-то необыкновенным просветленным выражением лица. Я это наблюдал и не переставал удивляться. Это не зависело от контекста и логики беседы, от полярности (положительный или отрицательный) ответа Косыгина. Собеседник получал урок правды, настоящей выстраданной правды. Такой урок правды, например, есть в фильме «Летят журавли», крутой разговор дяди-хирурга со своим племянником-музыкантом. Я думаю, что ради этого разговора и был поставлен фильм. Он тому почти кричал в лицо: для того чтобы ты тут играл, кто-то из твоих сверстников должен идти на фронт, погибать, терять руки, ноги! Такая правда есть во многих песнях Владимира Высоцкого, в его Жеглове из всенародно любимого фильма «Место встречи изменить нельзя». Безусловно, сказывался авторитет Косыгина. Но главным все же была сила его внутренней убежденности в своей правоте. Чтобы убеждать других, надо сначала быть самому убежденным. Интеллект Косыгина в актах общения проявлялся открыто и как бы доверительно, сильно, мощно, но не громко. Косыгин собеседника не подавлял. Он как бы приглашал на свой уровень общения и пытался помочь собеседнику подняться на этот уровень».

Косыгин по-суворовски относился ко времени. Время становится другом и помощником для решительных, быстрых. Те, кто бывал у Косыгина с докладом, знают его присказку: «Ты мне не говори, что есть. Ты мне скажи, что будет». Он жил в будущем, просчитывал следствие каждого поступка, считал на много ходов вперед. О тех министрах и директорах, которые шагу не могли сделать без консультаций с расторопным заместителем, Косыгин презрительно говаривал: «Этот без костыля ходить не может!». Сам Алексей Николаевич был в курсе тенденций зарубежного делового мира. Языков он не знал, но постоянно заказывал переводы авторитетных зарубежных источников.

Косыгин работал бескорыстно, был неисправимо неподкупен. Даже от подарков в виде редких в сороковые годы авторучек он с гневом отказывался. Не случайно именно Косыгину в послевоенное время Сталин поручил ревизию слишком роскошного (по нынешним меркам, разумеется, просто монашеского) снабжения членов Политбюро. Самые невинные попытки подкупа вызывали приступы ярости у этого всегда сдержанного человека. Однажды, войдя в свой кабинет, он заметил на рабочем столе новый письменный прибор – роскошный, точно из дворца какого-нибудь шейха или султана. Косыгину доложили, что эту роскошь прислал в подарок ответственный работник NN, руководитель одного из южных регионов страны. Подарок был возвращен дарителю со строгим выговором. В другой раз влиятельный министр, ходивший в фаворитах у генерального секретаря, попытался вручить Алексею Николаевичу ключи от «Мерседеса». И этому временщику пришлось покинуть кабинет Косыгина чуть ли не в слезах, с понурой головой…

Вмешательство партийных лидеров и руководства спецслужб в экономическую сферу вызывали сдержанное раздражение Косыгина. Он мрачно одергивал их на заседаниях Политбюро.

Не раз ему приходилось перекраивать планы из-за неожиданной «братской помощи», на которую были так щедры Брежнев и не экономивший на идеологии Суслов. Глава правительства должен был время от времени показывать конкурентам со Старой площади, кто в доме хозяин. В воспоминаниях М.С. Горбачева «Жизнь и реформы» есть любопытный эпизод. Будущий Президент СССР был в 1979 году самым молодым секретарем ЦК и отвечал за сельское хозяйство. Косыгин устроил ему выволочку прямо на банкете: тогда чествовали космонавтов Рюмина и Ляхова, совершивших рекордный 175-суточный полет. Горбачев требовал дополнительных поставок техники для уборки зерновых. Косыгин демонстративно обратился к Брежневу и Горбачеву, нарушая благостный тон праздничного вечера: «Вот тут нам, членам Политбюро, разослали записку сельхозотдела. Горбачев подписал. Он и его отдел пошли на поводу у местнических настроений, а у нас нет больше валюты закупать зерно. Надо не либеральничать, а предъявить более жесткий спрос и выполнить план заготовок». Подобные выволочки не обходятся без последствий в стиле «схватки бульдогов под ковром». Однажды в кругу близких сотрудников Косыгин бросит: «Эх, погубят меня эти украинцы…», имея в виду Тихонова, Кириленко, Щербицкого… Был у Косыгина любимец среди солистов Большого театра – тенор Владислав Пьявко, которого он приметил чуть ли не с самого дебюта. Каждый раз, если Косыгин бывал на концерте, он просил Пьявко исполнить «Песню Леньки» из оперы Хренникова «В бурю». А нравилась она ему из-за строк, слушая которые, всегда серьезный Предсовмина не сдерживал улыбки:

«Конь заржал тихонечко:

– Ты слезай-ка, Ленечка…»

Вот так отводил душу председатель правительства, когда его отношения с партийным вождем «подкисли».

Косыгин редко вмешивался в идеологическую политику, практически не взаимодействовал с ведомствами Суслова и Андропова. Но когда в 1979 году Косыгин не дал убедить себя в необходимости ввода войск в Афганистан – это стало событием мирового масштаба ореховой комнаты. Не менее веско звучал его голос в декабре 1969 года на заседании Политбюро, когда обсуждался щекотливый вопрос «реабилитации Сталина». Косыгин (и в этом его поддержал Суслов) настоял на публикации уважительной статьи к 90-летию Сталина, вступив в дискуссию с Подгорным, Пельше, Кириленко. Из диссидентских кругов и от «оттепельной» интеллигенции последовали письма протеста, в том числе и на имя Косыгина. Линия на мягкую реабилитацию Сталина, вполне устраивавшая Косыгина, воплотилась и в киноэпопее «Освобождение» (1968—1972). В то же время Косыгин берет под свою защиту поэму «Братская ГЭС» (1965), которую написал, пожалуй, самый популярный и громогласный антисталинист шестидесятых годов – Е.А. Евтушенко. Романтика строительства коммунизма в броской поэтической форме показалась главному инженеру Советского Союза полезной. Закономерно, что Косыгин одобрял драматургию А. Гельмана с его правдолюбами-бригадирами в острых производственных конфликтах. А любовь Косыгина к искусству Людмилы Зыкиной даже порождала экстравагантные для пуританских семидесятых слухи… Молодежи ХХI века непросто понять, что значила для косыгинского поколения народная песня: она пронизывала быт, с детства воспитывала душу.

Простые люди уважали Косыгина за его упрямую верность памяти Сталина. В годы, когда из разоблачений сталинских перекосов бывшие соратники «отца народов» формировали ораторский стиль, Косыгин – и это передавалось из уст в уста – почтительно сохранял обстановку сталинского кабинета, любил ставить в пример бережливое отношение Сталина к неприкосновенным резервным запасам даже в самые трудные годы. Конечно, сейчас такое пристрастие Косыгина кажется несовместимым с его образом «самого интеллигентного» члена брежневского Политбюро (нелюбимый либеральной интеллигенцией Суслов стал после смерти Сталина куда большим антисталинистом), но наш герой просто был верен человеку, у которого, как управленец, многому научился, и не желал предавать того, с кем когда-то, в 1947 году, в Ливадии, преломил хлеб. А к культу личности, к вождизму, Косыгин, конечно, относился отрицательно, сам не терпел возвеличивания руководителей и память о безвинно репрессированных коллегах чтил. Сталин был для Косыгина идеалом управленца, несгибаемого и в кульминационные месяцы войны. Когда Даниил Гранин в беседе с Косыгиным позволил себе легкую иронию по адресу Сталина – Косыгин сорвался, ударил кулаком по столу: «Не вам судить о товарище Сталине!». Интеллигенция постаралась не заметить косыгинского упрямства, а народ оценил ее как принципиальность.

Ценили человеческие качества и знающие «блеск и нищету» своей профессии крупнейшие политики того времени – Шарль Де Голль, В.М. Молотов, Индира Ганди, Линдон Джонсон. Старик Молотов уважительно говорил о Косыгине: «Замечательный человек. Работяга хороший. И вообще организатор оказался хороший». И добавил очень важные слова: «Косыгин – честный человек, глубоко партийный. Лучше других». Косыгин не участвовал в политическом «клубке змей», он работал на совесть, как настоящий герой России, а попав в историю, он перешел в пантеон отцов Отечества.

Алексей Николаевич рано овдовел. В 1967 году немногие самые верные его соратники – среди них Байбаков, Новиков – пришли проститься с Клавдией Андреевной. Оставшись в одиночестве, в своей печали Косыгин обрел философское спокойствие человека, познавшего бренность мира. Он продолжал отдавать все силы и талант обществу, продолжал руководить правительством, но сохранять в себе бойцовские качества не мог. Вечная борьба наскучила Косыгину. Он продолжал проводить отпуска на водах, на Северном Кавказе, занимая в доме отдыха общедоступные люксовские номера, а не отдельные охраняемые коттеджи. Продолжал рыбачить, охотиться и старался не чувствовать себя стариком. И страшная болезнь пришла к Алексею Николаевичу, как приходит она к молодым, крепким людям: в перевернувшейся байдарке. Это случилось летом 1976 года, на Москве-реке, в Архангельском. Несколько месяцев Алексей Николаевич болел, но после снова включился в работу.

Однажды он спросил Байбакова: «Скажи, а ты был на том свете?». Председателю Госплана стало жутковато: «Нет, не был». «А я был, – сказал Косыгин и добавил: – Там очень неуютно».

На излете семидесятых, за короткий срок Алексей Николаевич перенес два инфаркта. Осенью восьмидесятого года случился второй. Пошатнувшееся здоровье не было секретом для коллег, в октябре Косыгину предложили подать в отставку. Председателем Совмина был назначен Н.А. Тихонов. А 18 декабря Алексея Николаевича не стало. Косыгин ненадолго пережил свое правительство. В последние часы он весь был в работе. В бреду повторял слово «пятилетка», говорил о необходимости выполнять план. Жаловался на отсутствие преемников.

О смерти Алексея Николаевича объявили не сразу: службисты не хотели портить праздник – день рождения Брежнева…

Проститься с Алексеем Николаевичем в Центральный Дом Советской Армии пришли сотни тысяч советских людей – москвичей, приезжих из России, с Украины, с Кавказа и из Средней Азии… Пришли, конечно, и Брежнев с Тихоновым и «другие официальные лица». Траурную церемонию пришлось продлить на несколько часов: поток желающих проститься не редел. И утром, перед похоронами, тысячи людей пришли поклониться Косыгину. Уже тогда многие понимали: этот герой олицетворял здравый смысл России, как Г.К. Жуков в ХХ веке символизировал нашу военную доблесть…

Ходили слухи, что Косыгин – сын императора Николая II, спасшийся цесаревич Алексей Николаевич. Ведь цесаревич, полный тезка Косыгина, и родился почти одновременно с советским премьером – в августе 1904-го… Ну, это из мира сказок. В обществе о Косыгине не говорили дурного: героя уважали и любили. Косыгин с подчеркнутым уважением относился к интеллигенции, к науке – и капризная русская интеллигенция отвечала ему взаимностью. Оставили свой след в нашей науке и близкие Косыгина: дочь Людмила Алексеевна, много лет возглавлявшая Библиотеку иностранной литературы, зять Джермен Михайлович Гвишиани, академик и основатель Института системного анализа АН СССР. Вокруг Алексея Николаевича формировался климат продуктивной научной работы. Александр Шелепин, не скрывавший обиды на Брежнева, в своих воспоминаниях не без злорадства заметил, что «массы» всегда приветствовали Косыгина куда искреннее и веселее, чем партийного вождя. А мы не забудем, как незнакомые, простые люди, встречая главу правительства на кисловодских тропах, приветливо обращались к нему: «Здравствуйте, Алексей Николаевич!». А эхо негромкого голоса, доверительно рассказывающего нам с трибуны об экономических перспективах, еще живет в народном сознании. Мы навсегда запомнили строгий взгляд синих глаз и теплую улыбку главного инженера Советского Союза.

Леонид Ильич Брежнев

Комиссар-эпикуреец

Так и хочется на новый лад переделать Маяковского: «Юноше, обдумывающему житье, решающему – сделать бы жизнь с кого, скажу не задумываясь: делай ее с Леонида Днепродзержинского!»… Ему многое удавалось – комиссару-эпикурейцу, который, к ужасу элегантного Громыко, под старость лет пристрастился к дешевым галстукам на резинке.

Это наша с тобой биография…

Трудно представить более образцовую советскую биографию. Брежнев всегда оказывался в ореоле победы, при этом не был титаном, оставаясь образцовым коммунистом, одним из когорты, не больше и не меньше.

Но по характеру Брежнев резко отличался от других политиков сталинского закала. В советском синтезе он был антитезой требовательным, хладнокровным, исключительно работоспособным аскетам, на которых предпочитал опираться Сталин. Он был жизнелюбив, во многом легкомыслен и своим политическим успехам обязан не столько трудолюбию, сколько обаянию, умению ладить с людьми. Обязан и рабоче-крестьянской смекалке, которая не раз его выручала. Он не стал выдающимся специалистом ни в одной из отраслей народного хозяйства. Не был неутомимым гением самообразования, как Сталин и Андропов. Брежнев – выдающийся политический артист, не более, но и не менее. Наверное, в ряду сталинских выдвиженцев необходим был и такой эпикуреец-комиссар. Но второго Брежнева система отторгла бы: перебор есть перебор.

Воспоминания Брежнева о детстве и юности называются «Жизнь по заводскому гудку». Истинно советское название. Вот таким рабочим ребятам революция дала возможность вершить судьбами мира. «Кто был ничем – тот станет всем». Конечно, Брежнев не писал воспоминания самостоятельно. Но он любил рассказывать о молодых годах, и авторам удалось ухватить брежневскую психологию. «Мне посчастливилось родиться, вырасти, получить трудовую закалку в рабочей семье, в большом рабочем поселке. Одно из самых ранних, самых сильных впечатлений детства – заводской гудок. Помню: заря только занимается, а отец уже в спецовке, мать провожает его у порога. Ревет басовитый гудок, который, казалось мне, слышен по всей земле. Радио не было, часов рабочие не имели, завод сам созывал их на работу. Первый предупредительный гудок давался в полшестого утра, затем в шесть – на смену, потом в полшестого вечера – предупредительный и опять на работу – в шесть. Народу в нашем Каменском, будущем рабочем городе Днепродзержинске, было тогда двадцать пять тысяч, и весь отсчет времени, весь бытовой уклад, привычки, нравы, сам труд людей – словом, вся жизнь шла по гудку».

Заводской гудок именно при Брежневе стал таким же важным символом элегической пролетарской романтики, как Луна и роза в поэзии. Заводы и фабрики при Брежневе не гудели: пришли более современные средства контроля за режимом предприятий. Гудок был для Брежнева памятью о рабочей юности. Во МХАТе шел спектакль «Сталевары», сакральный для рабоче-крестьянской державы и ненавидимый агрессивными элитариями. Там звучала песня о заводском гудке, которую быстро подхватили эстрадные певцы:

Теперь умолкли поезда

И не кричат автомобили

И, между прочим, навсегда

Гудок фабричный отменили.

Такая тишь над городком,

Таким покоем дышат дали,

А мы не время с тем гудком,

Мы с ним судьбу свою сверяли…

Гудки при Брежневе звучали только в памяти старых рабочих. Но в ноябре 1982-го с заводскими гудками страна проводит Брежнева в последний путь.

Политик, обязанный своим взлетом установке на коллективное управление, Брежнев ценил чувство локтя, любил находиться в гуще народной, как комиссар, учился у народных масс, приглядывался к ним. Это учли авторы воспоминаний. Брежнев в них получился истым коллективистом: «Я быстро одевался и босиком, не поев, бежал вслед за отцом. Если он брал меня за руку, я гордо оглядывался вокруг: вот, дескать, какой вырос большой, уже иду на завод, а мне тогда шел пятый год. Из соседних домов, из боковых улочек и переулков выходили другие рабочие, нас становилось все больше, одеты были почти все в потертые куртки и штаны из грубой «китайки». И мне, помню, очень нравилось шагать вместе со всеми».

Когда умер отец, Брежнев служил в армии, в Забайкалье. О нем остались детские воспоминания:

«Отец был помощником вальцовщика, а сварщиком на нагревательных печах стоял старый рабочий Денис Мазалов. Я его хорошо помню: кряжистый, немногословный, настоящий русский мастеровой. Родом он был из Енакиева, работал прежде в Никополе, на наш завод перебрался уже с большой семьей, и обед ему часто приносила взрослая дочь Наталия. Вот здесь-то, у нагревательных печей, у стана «280», молодые люди и познакомились, а год спустя поженились. Отцу было тогда двадцать восемь лет, матери – двадцать.

Что можно еще сказать о своем происхождении? Родословных рабочие семьи, как известно, не вели. Знаю, что отец, Илья Яковлевич Брежнев, поступил на завод в 1900 году. Он пришел сюда из Курской губернии, из деревни Брежнево Стрелецкого уезда. Название деревни, как и фамилия наша, происходило, надо полагать, от прибрежного ее положения, а возможно, и от понятий «беречь», «оберегать», что вполне согласуется с крестьянским бережным отношением к земле-кормилице. Землю ценили, защищали, берегли, веками поливали ее потом и кровью. Но веками же бедность не покидала людей, иначе не пришлось бы отцу уходить на заработки из родных мест».

Д. Волкогонов, служивший референтом начальника Главпура А. Епишева, вспоминал: «Однажды Епишев показал мне личное дело генерала Брежнева, в котором в одном месте рукой Леонида Ильича было написано, что он украинец, в другом – что русский. – Так кто же он на самом деле? – с иронией спросил меня Алексей Алексеевич». Брежнев утверждал, что корни его – русские. Наверное, можно так сказать: украинская семья русского происхождения.

Найти себя на родном заводе в середине двадцатых Брежнев не мог. Индустрия налаживалась медленно, Юг России был более аграрным, нежели промышленным. И Леонид поступает в курский землеустроительный техникум. В Курске встречает Викторию Денисову, студентку медицинского техникума. Поженились они быстро – как в тогдашних рассказах Зощенко. Но оказалось, что на всю жизнь.

В 1927 году потрясенный Брежнев пишет стихи об убийстве советского дипломата Вацлава Воровского и дарит стихотворение другу – И.И. Евсюкову. Заглавие – «На смерть Воровского!» – Леонид Брежнев пишет с восклицательным знаком. Темперамент!

Это было в Лозанне, где цветут гелиотропы,

сказочно дивные снятся где сны,

в центре культурно-кичливой Европы,

в центре красивой, как сказка, страны.

В зале огромном стиля «Ампиро»

у входа, где плещет струистый фонтан,

собралися вопросы решать всего мира

представители буржуазных культурнейших стран.

Бриллианты, монокли, цилиндры и фраки,

(1 строка в рукописи пропущена)

в петлицах отличия знаки

и запах тончайших роскошных духов.

Длинные речи ненужны, и глупы

громкие фразы о добрых делах.

От наркотика лица бессмысленно тупы,

наглость во взоре и ложь на устах.

На двери внезапно устремились всех взоры,

и замер среди речи английский сэр:

в залу с улыбкой под шум разговора

вошел Воровский – делегат С.С.С.Р.

Шокинг! Позорной культуры, нет лака.

В пышном обществе говор и «крик»:

«Как смели сюда вы явиться без фрака?!»

«Он без цилиндра!» «Мужик!»

– Простите! Не знал я, да знать разве мог я,

что здесь это важно решающим столь.

(2 строки в рукописи пропущены).

У нас это проще: во фраке, без фрака,

в блузе рабочей, в сапогах простых…

У нас ведь не нужны отличия знаки:

что нужно, решаем всегда и без них.

У нас ведь совсем не как «денди» одеты —

в блузе рабочей, в простых сапогах,

кофе не пьют там, там нет и шербета,

но дело там делают не на словах.

И замерла зала, как будто невольно;

звонок председателя вдруг прогремел:

«Господа! На сегодня, быть может, довольно.

Пора отдохнуть от сегодняшних дел».

А утром в отеле под фирмой «Астория»

посол наш убит был убийцы рукой,

и в книге великой российской истории

жертвой прибавилось больше одной!

Много лет спустя, когда Брежнев привыкнет к галстукам и добротным брючным парам, авторы воспоминаний генерального секретаря процитируют это стихотворение, но стыдливо припишут его мифической комсомолке. В том же 1927-м Брежнев, окончив техникум, по распределению отправился на Урал. Землеустроитель подготавливал коллективизацию, познавал крестьянский мир неведомого, загадочного Урала. Там же он проходит путь от комсомольского активиста до кандидата в члены ВКП(б) (1929), а в 1931-м, в родном Каменском-Днепродзержинске, становится безоговорочным большевиком, партийным на все сто процентов. Но сельские дела не стали призванием молодого коммуниста, его тянуло в индустрию. В сентябре 1930-го он поступает в Московский институт сельхозмашиностроения, а оттуда переводится на вечернее отделение Днепродзержинского металлургического института имени Арсеничева. Устраивается на завод кочегаром. В 1935-м он защищает диплом уже в качестве парторга института, заведующего рабфаком. Новоявленный инженер становится начальником смены силового цеха. В заводской многотиражке «Знамя Дзержинки» выходит статья о Брежневе – «Имя его – большевик». В официальных биографиях Брежнева, в документальных фильмах эту статью будут цитировать как образец исполнившегося пророчества: «Я не могу себе представить, откуда у этого человека столько берется энергии и трудоспособности. До последнего месяца он работал директором вечернего металлургического рабфака. Нагрузка большая и тяжелая. Он же учится в нашем институте. Он же – лучший группарторг… И он же лучше всех на курсе защитил свой дипломный проект!.. Уйдя на производство, молодой инженер Леонид Брежнев обещает дать многое. И он даст… Потому что он выкован из крепкого металла». И ведь сбылся этот патетический аванс…

А потом тридцатилетнего коммуниста, отца двоих детей, призывают в армию. Служить предстояло в Забайкалье, в Чите. Брежнев осваивает боевые машины, становится политруком танковой роты. Газета Забайкальского военного округа «На боевом посту» писала: «Вот тов. Брежнев Л.И. – коммунист, сын рабочего, сам рабочий из Днепропетровска. Отличник учебы. С первых дней стал одним из организаторов борьбы за отличные показатели боевой и политической подготовки. Личным примером вел за собой других товарищей. Будучи стажером – командиром взвода, добился того, что взвод вторую задачу по стрельбе выполнил на «отлично». За год пребывания в армии получил пять благодарностей и денежную премию. Под его руководством исключительно хорошо оформлена казарма и ленинский уголок».

Отслужил он «на дальнем пограничье» меньше года – и возвратился в Днепродзержинск, где тут же был назначен директором Металлургического техникума. Карьера Брежнева набирала ход: вскоре его назначили зампредом Днепродзержинского горисполкома. Он занимался строительством, хозяйственными вопросами. В 1939-м Брежнев со скромной должности начинает работы в Днепропетровском обкоме. Поддерживал Брежнева его добрый товарищ по институту – Константин Степанович Грушевой, ставший к тому времени вторым секретарем обкома ВКП(б). Уже через год он становится одним из первых управленцев области, секретарем обкома по идеологии. Но Брежнев чувствовал себя инженером, специалистом по индустриальным делам – и, по предложению Грушевого, становится секретарем обкома по оборонной промышленности. Насколько важны были вопросы оборонки в 1940-м – пояснять не нужно. На этом посту и застала Брежнева война. Сообщил Брежневу о начале войны не кто иной, как Грушевой.

Несколько дней Брежнев занимался подготовкой заводов к эвакуации, а потом его направили в действующую армию. Многих партийных работников столь высокого ранга передвинули в тыл. Брежнев – то ли по своей инициативе (как сообщал он в официальных воспоминаниях), то ли волею судеб и командования оказался на фронте. Он начинает боевой путь заместителем начальника Политуправления Южного фронта. Бригадный комиссар Брежнев сработался с комфронтом Р.Я. Малиновским.

В начале 1942-го «За образцовое выполнение боевых заданий на Южном фронте в ходе Барвенково-Лозовской операции» Брежнев получает первый боевой орден – Красного Знамени. В наградном листе сказано: «Тов. Брежнев часто бывает в боевых порядках войск, мобилизуя массы красноармейцев, политработников и командиров на разгром фашистов. Тов. Брежнев – бесстрашный боевой политработник». После неудачного майского наступления Брежнева переводят заместителем начальника Политуправления Черноморской группы войск Закавказского фронта. Командовал группой генерал-лейтенант И.Е. Петров. Для Брежнева это было понижением. Ревизоры Ставки подчас выдавали Брежневу нелестные характеристики. Например, полковой комиссар ПУРККА Верхорубов рапортовал: «Черновой работы чурается. Военные знания т. Брежнева – весьма слабые. Многие вопросы решает как хозяйственник, а не как политработник. К людям относится не одинаково ровно, склонен иметь любимчиков». Полковник ухватил слабые места брежневского характера: черновую работу он всегда выполнял только под давлением.

Весной 1943-го Брежнев становится начальником Политотдела 18-й армии генерала К.Н. Леселидзе. С 18-й армией он пройдет Кавказ, Крым и Украину и дойдет до Чехословакии, где встретит День Победы. С 18-й армией Брежнев примет участие в боях на Малой Земле. Известен эпизод переправы на сейнере «Рица» – под бомбежкой с воздуха, под обстрелом немецких катеров. Сейнер подорвался на мине, полковник Брежнев оказался в воде, под огнем. «И в этом шуме услышал я злой крик: «– Ты что, оглох?! Дай руку! Это кричал на меня, протягивая руку, как потом выяснилось, старшина второй статьи Зимода… Ухватившись за брус, я рванулся наверх, и сильные руки подхватили меня» – так описан этот случай в воспоминаниях Брежнева.

2 ноября 1944-го Брежнев получает погоны генерал-майора, а через несколько дней после Победы становится начальником Политотдела 4-го Украинского фронта. Со сводным полком этого фронта Брежнев пройдет по кремлевской брусчатке на Параде Победы. Всю жизнь он будет беречь саблю, с которой прошел перед Сталиным на параде.

Встречи Брежнева со Сталиным анекдотичны. Генерал Брежнев был на кремлевском торжественном приеме 25 июня 1945 года, когда, после Парада Победы, Сталин чествовал фронтовиков. Наверное, со времен Дмитрия Донского Кремль не знал более радостного приема. Брежнев изрядно разволновался, увидев Сталина. Анатолий Черняев вспоминает, что сам Леонид Ильич любил рассказывать о таком казусе: «Явился, – говорил Леонид Ильич, – на официальный банкет раньше времени. Зал пустоват. Решил подойти поближе к тому месту, откуда должен был выйти Сталин. А когда он вышел, я рванулся и опрокинул столик с бутылками и запасными тарелками. Штук тридцать их, наверное, было. Все – вдребезги. Но сошло». Брежнев вслушивался в слова Сталина, а говорил он в тот вечер великие слова – о великих скромных людях, о «винтиках», о русском народе. На обратном пути возбужденный, разгоряченный, хмельной Брежнев принялся беседовать с Царь-колоколом – с поклонами, риторическими вопросами.

Летом 1946-го Брежнева отозвали из армии. Его избирают первым секретарем Запорожского обкома ВКП(б). Лето выдалось смертельно жаркое, засушливое. Погибал урожай. После войны область лежала в руинах. Непростой фронт работ достался Брежневу. Вторым секретарем обкома был Андрей Кириленко – он станет соратником Брежнева на много лет.

В бытность Брежнева первым секретарем Запорожского обкома Сталин по телефону устроил ему взбучку за низкие темпы восстановления «Запорожстали». Когда восстановленный завод дал первый прокатный лист – Брежнев лег спать. Долго спал, улыбаясь, отключив телефон. Сталин и Хрущев, возглавлявший Компартию Украины, высоко оценят работу Брежнева. Осенью 1947-го он возглавит более важную (и свою родную!) область – Днепропетровскую. Днепропетровск был одним из важнейших в СССР центров оборонной промышленности. И.И. Соболев, бывший в то время первым секретарем Днепродзержинского горкома, в письме историку Рою Медведеву перечислил качества тогдашнего Брежнева: обаяние, доброта, общительность, открытость, дружелюбие. Чуть не подвела Брежнева пресловутая нелюбовь к черновой работе, проявлявшаяся и в пристрастии к парадной стороне партийной работы. В 1948-м Брежнев устроил в Днепропетровске чересчур помпезную выставку достижений хозяйства. Бдительные товарищи сигнализировали в ЦК, в Днепропетровск немедленно прибыла комиссия во главе с самим Маленковым. Только заступничество Хрущева избавило Брежнева от неприятностей.

В 1950-м, по легенде, на приеме по случаю годовщины Великого Октября, Сталин приметил щекастого, бровастого, улыбчивого человека и воскликнул: «Какой красивый молдаванин!». Поскребышев (по другой версии – Маленков) поправил Сталина: «Это не молдаванин. Это первый секретарь Днепропетровского обкома Брежнев». – «Устаревшими сведениями пользуетесь, товарищ Поскребышев. Брежнев – глава Компартии Молдавии». Так или примерно так состоялось назначение в Кишинев. В Молдавии Брежнева ждала куда менее напряженная работа, чем в Днепропетровске, а статус его в партийной иерархии серьезно вырос: он стал хозяином республики, пускай и одной из самых малозначительных в СССР.

На XIX съезде Брежнев испытает головокружение от нежданного счастья: Сталин назовет Брежнева в числе кандидатов в члены расширенного до 25 человек Президиума (Политбюро) ЦК. Более того, Леонида Ильича избирают секретарем ЦК, переводят в Москву, на Старую площадь! Сталин приблизил его, превратил из периферийного партийного лидера в одного из самых перспективных политиков страны. В последний год Сталин болел, был не слишком активен, но успел трижды принять Брежнева. Именно тогда Брежнев получил просторную квартиру на Кутузовском проспекте, в которой будет жить до конца своих дней.

На похоронах Сталина Брежнев рыдал. Позже страна еще не раз увидит слезы Брежнева: он не стеснялся эмоций, не скрывал сентиментальности. Позже вся страна увидит слезы Брежнева, который с борта катера, затянувшись сигаретой, задумчиво смотрел на Малую Землю…

Сразу после смерти Сталина Брежнева исключают и из кандидатов в Президиум, и из секретариата ЦК. Партию возглавил Хрущев, который по работе на Украине мог считать Брежнева своим человеком. Но Брежнева, возвышенного Сталиным, переводят на унизительно скромную должность заместителя (!) начальника Главного политуправления армии и флота. Хрущев, конечно, вспомнит о Брежневе и назначит его вторым секретарем Компартии Казахстана. Конечно, этот пост был значительно ниже секретарства ЦК, которым наградил Брежнева Сталин. Но Казахстан был ареной новой экономической и пропагандистской программы, которую можно определить одним словом, которое в те годы было на устах у всего СССР. Это слово – целина. Первым секретарем был Пантелеймон Пономаренко, еще недавно ходивший в преемниках Сталина. Пономаренко – требовательный, с крутым нравом, Брежнев – мягкий, сердечный. Им предстояло справиться с ответственным партийным заданием: распахивать миллионы гектаров целинных земель. Пресса о целине не забывала. Это был шанс прославиться либо опростоволоситься. Хрущев торопил, рубил сплеча, форсировал. В чистом поле, в степи сваливали разнообразную сельскохозяйственную технику, привлекали на целину толпы энтузиастов и строго спрашивали с руководства: «Даешь зерно!». И целина давала зерно. Брежнев тогда слыл хорошим оратором, умел вдохновлять, звал молодежь на трудовой подвиг, и ему верили. Выступал, разумеется, не в комфортабельных аудиториях, а под открытым небом, шагая в сапогах по хлябям. В засушливое лето 1955-го урожай разочаровал Хрущева. Пономаренко ответил за все – и в первую очередь – за свою ершистость. Брежнев, уже нашедший в Казахстане друзей, стал первым секретарем КП Казахстана. Хрущев формировал новую партийную элиту, и человек с украинским прошлым, да еще и герой целины, пришелся кстати. После ХХ съезда, в 1956 году, Брежнев снова становится секретарем ЦК и кандидатом в члены Президиума.

Хрущев поручает секретарю ЦК Брежневу курировать военную промышленность и освоение космоса. У него сложились дружеские отношения с академиком Королевым, с членами Государственной комиссии – Устиновым, Неделиным. Все чаще он общался со всесильным Никитой, тот считал его верным, безопасным.

В июне 1957-го против Хрущева взбунтовался Президиум ЦК. Молотов, Каганович, Маленков, а еще – Ворошилов, Шепилов, Сабуров потребовали отставки Хрущева. Хрущева поддержали военные и чекисты: Жуков, Конев, Серов. Но Хрущев опасался делать на них ставку, опасался придавать политический вес силовым структурам и их лидерам. Поддержал Хрущева Суслов – но не преминул указать на личные недостатки Никиты Сергеевича, проявил самостоятельность… Тут-то и пригодился верный партиец Брежнев, активно помогавший Хрущеву переломить Президиум ЦК с помощью пленума ЦК. И это – несмотря на «инфаркт миокарда», который перенес в те дни отнюдь не хладнокровный Леонид Ильич. Победивший Хрущев тут же принимает Брежнева в Президиум. Брежнев стал третьим по значению политическим деятелем СССР – после Хрущева и Микояна и безусловным лидером нового поколения управленцев. Взошли космические победы, вдохновлявшие, придававшие высокий смысл советскому строю – и Брежнев заслуженно грелся в лучах славы Спутника, Гагарина, Титова. Тогда-то и стало ясно: Хрущева должен заменить человек, который ассоциируется с космическими победами. В партийной элите таким человеком был Брежнев.

В 1960-м Брежнева избирают председателем Президиума Верховного Совета СССР. Должность удобная, с пышными церемониями, поближе к наградам, к космонавтам и ученым, к артистам и героям труда, которых Брежнев радушно чествовал. Минимум черновой работы. Народ привыкал к улыбчивому южанину – теперь уже официально второму человеку в государстве. Но в июле 1964-го, когда уже складывались контуры заговора против Хрущева, Брежнева отставляют с поста советского «президента». Он становится секретарем ЦК. Должности «второй секретарь» не существовало, но негласно именно Брежнев был вторым. Он вел заседания Политбюро в отсутствие Хрущева, а отсутствовал он часто и подолгу.

Об участии Брежнева в смещении Хрущева мы можем судить по нелояльным к Леониду Ильичу воспоминаниям Семичастного, Шелепина, Егорычева. Они показывали колебания Брежнева, желание переложить ответственность на Семичастного, даже на Суслова, поддержавшего заговорщиков в самый последний момент. Его малодушие – вплоть до трусливого предложения устроить Хрущеву авиакатастрофу. Слишком карикатурный получается образ. Когда нужно было вызывать Хрущева из Пицунды в Москву, по воспоминаниям Шелепина, «Брежнев дрожал, заикался, у него посинели губы…». Так или иначе, дело удалось провернуть, и 14 октября, на пленуме ЦК, Хрущева освобождают от всех должностей. Брежнев стал первым секретарем ЦК КПСС, а Косыгин – Председателем Совета министров СССР.

Активное участие в подготовке отстранения Хрущева принял Шелепин. Шелепин, судя по всему, переоценил свои силы и недооценил значение кабинетов и кресел. Брежнева он считал руководителем слабым, неподготовленным к серьезному лидерству. К Шелепину неприязненно относились и реформаторы, и консерваторы. В новой системе, после отставки Хрущева, Шелепину не удалось усилить свои позиции в Политбюро.

Что дальше? Брежнев доверял профессионалам. Это касалось и консультантов генсека, и глав ведомств, и секретарей обкомов. В отличие от Хрущева, он не считал себя корифеем всего и вся, не лез с навязчивыми идеями. В начале знакомства с Бовиным Леонид Ильич огорошил его вопросом: «Ты знаешь, что такое конфронтация? А можешь мне рассказать?». Бовин кивнул. «А знаешь, что такое боровая дичь?». Бовин пожал плечами. И тут Брежнев изложил условия конвенции: «Давай так и будем работать. Ты мне будешь рассказывать про конфронтацию, а я тебе – про боровую дичь». Неплохое начало для сотрудничества политика и советника.

Брежнев воплощал концепцию коллективного руководства. Он действительно прислушивался к большинству Президиума (Политбюро) и корректировал свою точку зрения, если она не совпадала с мнением авторитетных экспертов. Для партийной вертикали Брежнев был удобным лидером, он давал понять секретарям обкома, что является одним из них. Неприязненно относящийся к Брежневу сторонник хрущевских реформ Ф. Бурлацкий писал: «Свой рабочий день Брежнев начинал необычно: один-два часа посвящал телефонным звонкам другим членам высшего руководства, многим авторитетным секретарям ЦК союзных республик и обкомов. Говорил он обычно в одной и той же манере – вот, мол, Иван Иванович, вопрос мы тут готовим, хотел посоветоваться, узнать твое мнение… Можно представить, каким чувством гордости наполнялось в этот момент сердце Ивана Ивановича. Так укреплялся авторитет Брежнева. Складывалось впечатление о нем, как о ровном, спокойном, деликатном руководителе, который ни шагу не ступит, не посоветовавшись с другими товарищами и не получив полного одобрения своих коллег». Да. Он держал руку на пульсе обкомовской жизни: не только звонил, но и немало ездил по городам и весям.

Тактической задачей Брежнева была административная изоляция Шелепина, предотвращение возможного заговора против нового первого секретаря ЦК. С Косыгиным Брежнев работал без серьезных конфликтов и критиковал действия правительства вяло, нечасто. «Реформа? Да что реформа. Работать надо лучше – вот и вся реформа». Брежнев несравнимо уважительнее относился к правительству, чем Хрущев или Горбачев. Разумеется, без сложностей не обходилось. Промышленный отдел ЦК возглавлял Кириленко, ревниво относившийся к деятельности Косыгина и Совета министров. Нередко Кириленко и Косыгин скрещивали мечи на заседаниях Политбюро. Брежнев предпочитал находиться над схваткой, не давал поблажки «своему» секретарю ЦК. И Косыгин до середины 70-х мог жестко отстаивать свою позицию.

Клеймо «застоя», разумеется, было для горбачевских пропагандистов элементарной реализацией самого хрестоматийного принципа: «вали все на предшественника». Разговор о «нефтяном благополучии» брежневских лет возможен только с учетом капиталовложений в нефтяную промышленность, в освоение сибирских месторождений. Именно тогда появилась песенка:

Нам счастье досталось не с миру по нитке,

Оно от Кузбасса, оно от Магнитки.

Нефть на Брежнева не с неба пролилась. Только мобилизовав промышленность, СССР смог стать нефтегазовой сверхдержавой. Разве это – паразитирование на ресурсах? Это кровь и пот, это риск и расчет. Это развитие, а не застой. О некоторых экономических нюансах сибирской эпопеи мы рассказали в главе об А.Н. Косыгине. Но, говоря о Брежневе, нельзя не упомянуть его любимца – летчика, министра гражданской авиации Б.П. Бугаева. За годы правления Брежнева и работы министра Бугаева показатели авиаперевозок в СССР увеличились на 80%. В любви к авиации Брежнев был продолжателем Сталина. Почти в два раза возрос грузооборот гражданской авиации. Только в 2007—2008 годах Россия стала показывать в гражданской авиации результаты, сопоставимые с брежневскими. 30 лет потеряно? При этом все самолеты и вертолеты советской гражданской и военной авиации были отечественного производства. Самолетостроение нынче упало в десятки раз по сравнению с брежневским уровнем. А ведь развитие столь наукоемкой отрасли – это и есть модернизация, о необходимости которой с апломбом рассуждают нынешние политические лидеры. Не прилетишь в модернизацию на «Боинге».

В начале 1981-го иностранный журналист писал: «При Брежневе, за 17 лет, в новые квартиры вселилось 143 миллиона человек. В СССР – один миллион врачей. В 1940 году в СССР добыли 31 миллион тонн нефти, в 1980-м – 603 миллиона. Одна лишь Тюмень увеличила добычу нефти в 111 раз. В 145 раз увеличена добыча газа, в 12 раз увеличено производство стали, в 26 раз увеличено производство электроэнергии». Что это – триумф коллективного правления? Какова роль «лично Леонида Ильича» в достижениях того времени? Один из косвенных ответов дала история: в 1976—1982-м, в годы, когда здоровье Брежнева было измождено болезнями, дела в стране шли куда менее успешно, чем в 1964—1976-м. Значит, энергия Брежнева кое-что значила? Было в этом простодушном хитроване что-то важное, что дополняло управленческий гений Косыгина, интеллект Андропова, политическое мастерство Громыко. Влиятельное трио «Андропов – Устинов – Громыко», казалось бы, по всем статьям превосходило Брежнева. Но в годы их правления при больном генсеке и снабжение ухудшилось, и афганская ситуация превратилась в политический тупик. В годы брежневского расцвета партийные органы, правительство и силовые ведомства работали более слаженно!

Разумеется, дело не только в Брежневе: старело поколение сталинских выдвиженцев, их лучшие годы были позади. Сам дух советской культуры стал соответствовать преклонному возрасту. В моде были фильмы и спектакли о благородных старцах, о любви немолодых людей. Репертуар праздничных концертов тоже подбирался в соответствии с запросами пожилого руководства. Сильное поколение до последнего вздоха не ослабляло хватку. Брежнев вносил в политическую жизнь дух компромисса, уравновешивал движения элит. Стоило Брежневу стать безвольным, сговорчивым стариком – и захлебнулась разрядка, чрезмерно возросли прямые и косвенные военные расходы. Что касается строительства, жилищного и промышленного, темп действительно был набран завидный. В день смерти Брежнева можно было убедиться, что половина жилого фонда СССР построена и заселена в «застойное» восемнадцатилетие. В 1964 году весь Советский Союз застраивался лагутенковскими пятиэтажками. Дешево, быстро, но некачественно. В 1982-м удалось увеличить темпы строительства, повысив и качество, и разнообразие архитектурных решений. Миллионы семей получали бесплатные государственные квартиры. Кооперативные квартиры казались пределом дороговизны, но цена однокомнатной кооперативной квартиры в Москве была равна двум с половиной – трем среднегодовым зарплатам по промышленности. До кризиса в строительстве было далеко: темп сохранялся и даже возрастал вплоть до 1991-го.

Брежнев берет на вооружение лозунг «все для счастья человека». Это было творческое переосмысление хорошо знакомой Брежневу сталинской кампании «Жить стало лучше, жить стало веселее». Брежнев последовательно давал понять, что забота о человеке – его коронная идея, что уж он-то, сентиментальный добряк, больше всех в Политбюро думает о том, чтобы у простого человека было мясо во щах, чтобы вдоволь было хлеба. Хлеб при Брежневе не дорожал. Повсюду строились огромные столовые. Рабочий день стал пятидневным, 8 марта и 9 мая – красными днями календаря (с 1977-го праздничным днем стало и 7 октября – день новой – брежневской – конституции). Пенсию стали выплачивать с 60 лет всем мужчинам и с 55-ти всем женщинам – кроме тех, кому пенсия полагалась в еще более раннем возрасте. В этом смысле советская система была, пожалуй, самой человеколюбивой в мире. Через 15 лет после разрухи это впечатляло. Бесплатные учебники для школьников – это тоже Брежнев, стипендии практически для всех студентов – снова «в этом личная заслуга Леонида Ильича». Программа «Нечерноземье» предполагала большие капиталовложения в сельское хозяйство самых бедных областей России. Увы, быстрых кардинальных изменений к лучшему в жизни Нечерноземья не было, но курочка по зернышку клюет.

Зная толк в сарафанном радио, Брежнев любил разоткровенничаться в разговоре с каким-нибудь офицером охраны или консультантом, признаваясь, что именно достаток простых людей всегда был его главной целью. Сократ отечественной кинодокументалистики Владимир Владимирович Осьминин рассказывал мне, как во время съемок одного из фильмов Брежнев должен был вот-вот приехать на площадь в Новороссийске. Все было готово: цветы в клумбах, чистые мостовые, струи фонтана поблескивали на южном солнце. И только когда Брежнев был уже чуть ли не в кадре, режиссер с ужасом заметил в фонтане валенок. Все-таки не доработали дворники! Леонид Ильич подошел к фонтану, сразу заметил валенок и… радостно улыбнулся: «А в мою молодость такой валенок нипочем не выбросили бы! Смотри-ка, и не дырявый! Да, лучше стал жить народ, товарищи…». Что ж, по самым скромным расчетам, за годы правления Брежнева реальные доходы граждан СССР выросли в полтора раза. Более чем в полтора раза выросло потребление мяса, в два раза – потребление яиц и растительного масла. И это – несмотря на волны дефицита и столовский рыбный день – четверг. Прилавки и впрямь не выглядели изобильно, но каждый рабочий и служащий ежедневно плотно обедал в столовой. В брежневских столовых ежедневно одновременно могли пообедать до 20 миллионов человек! В последний год правления «под Брежнева» подготовили продовольственную программу – комплекс мер по улучшению снабжения. За восемь лет нужно было еще на 12 процентов увеличить потребление мяса и почти в два раза – потребление овощей и фруктов. И вот результат: в 1982-м потребление мяса составляло 62 килограмма на душу населения в год, через три года – 65 килограммов, накануне крушения СССР – 70. Уровень Великобритании. При Ельцине этот показатель сократился более чем на треть. И в 2009-м среднестатистический россиянин в год съел лишь 50 килограммов мяса.

Громыко постепенно приучал Брежнева к большой международной политике. Мэтр американской дипломатии 1970-х, госсекретарь Киссинджер был частым гостем в Москве. Киссинджер был истым антисоветчиком, идеологом союза с Пекином против Москвы. Любил светскую жизнь, позировал с голливудскими актрисами, за что был прозван «Генри-поцелуем». О Брежневе он говорил: «Бог меня за это накажет, но он мне нравится». Они с Брежневым съели пуд соли и, оставаясь идеологическими противниками, превратились в приятелей. Брежнев называл его «наш хитрый Генри». Это означало одно: Леонид Ильич считал, что видит хитреца насквозь, что раскусил его. Он любил, как помещик Троекуров, ради потехи ставить гостя в неудобное, непривычное положение. То неожиданно начинал демонстрировать качества шофера-лихача – и Киссинджер, которому Брежнев отвел роль пассажира, уже прощался с жизнью от эдакой «быстрой езды». То приучал хитрого Генри к охоте на кабанов, доверяя ему важное дело – резать колбасу. Ему удалось произвести на Киссинджера впечатление русского ухаря из старого голливудского фильма. «Он настоящий русский, полный чувств, с грубым юмором», – восторгался ушлый патриций удалым варваром. Госсекретарь удивлялся неукротимому темпераменту Брежнева, который бурлил даже на официальных встречах: «Он почти никогда не вел сам прямые переговоры. У него была одна черта, которая меня обескураживала. Мы обычно встречались в его кабинете. Он говорил что-то, а потом не сидел, ожидая перевода, а отходил, звонил куда-то в другом конце комнаты. А когда переводчик заканчивал и я начинал говорить, он все еще где-то шлялся… Я говорил, а он ходил, и когда я договаривал, он приходил и слушал переводчика… Я бы рад был сказать, что у нас все было сердечно, но, естественно, иногда были и разногласия…». Разногласий было немало – и Брежнев, управляемый коллективным умом Политбюро, оказывался неуступчив, несмотря на широкую душу… Как-то Киссинджер назвал Брежнева великолепным шофером, но слабым политиком. Кто же кого переиграл в семидесятые – на автотрассах, на охотах, за столом? Пока Брежнев юродствовал перед Киссинджером – советские ракеты нависали над Европой.

У радушного Брежнева выработался занятный ритуал: при знакомстве с иностранными послами он дарил им три конфеты. Разумеется, это были отличные шоколадные конфеты московского производства – как правило, фабрики «Красный Октябрь». Подарок был со смыслом, Брежнев приговаривал: «Съешьте одну из них – за вашу страну, другую – за вас, третью – за ваших детей». Это впечатляло. Казенная формула «встреча прошла в теплой, дружественной обстановке» обретала реальное воплощение. Об этой конфетной дипломатии вспоминал индийский дипломат Трилоки Натх Кауль.

В героическом гагаринском ремесле были новые победы над американцами – такие, как выход Алексея Леонова в открытый космос. Лунную гонку – увы – в 1969 году мы проиграли, но подсластили пилюлю «триумфом космической автоматики» – лунным трактором. В 1971 году на орбиту выведена первая в мире станция «Салют-1». Посланцы СССР дежурили на седьмом небе круглогодично, побивая рекорды пребывания в космосе. Символом разрядки было рукопожатие в космосе героев «Союза» и «Аполлона». Символом укрепления братской дружбы народов социализма – совместные полеты с космонавтами из ЧССР, ПНР, НРБ, ВНР, ГДР, СРР, ДРВ, Кубы и даже МНР. Не буду расшифровывать аббревиатуры, пускай в этой книге дружественные страны называются по-брежневски.

Кто назвал восемнадцатилетие Брежнева эпохой застоя? Геологи? Нефтяники? Горные инженеры? Офицеры? Или, может быть, оружейники? Они находили для той эпохи другие определения: «Прорывное было время». Конечно, по сравнению с эпохой Сталина или Петра Великого брежневские прорывы и скачки выглядят не впечатляюще. Зато в 1964—1982 годах Россия продемонстрировала способность к эволюционному развитию без катаклизмов, без крови и штормовой штурмовщины.

Социалистическая система при Брежневе сохраняла (и укрепляла!) внешнюю монолитность. Нефтегазовые достижения СССР сделали надежнее экономические скрепы содружества. Главы государств восточного блока казались не менее «своими людьми» в Кремле и Ялте, чем когорта Политбюро. Гусак, Герек, Живков, Хонеккер, Кадар. Сложнее обстояли дела с капризным и своенравным Чаушеску. Тяжелое наследство получил Брежнев в отношениях с титовской Югославией. К счастью, двум жизнелюбивым маршалам удалось найти общий язык, Брежнев и Тито стали друзьями. Но случались в мире социализма и серьезные политические кризисы. Об одном из них – пражском 1968-го – мы расскажем в специальной главе. Дважды заставила поволноваться Польша. СССР не предпринял военного вмешательства в польские дела, ограничился партийным диктатом и экономической помощью. «Не танками, так банками», – говорили в ЦК. Поляки отвечали каламбуром на каламбур: «Лучше Каня, чем Ваня», имея в виду Станислава Каню, который некоторое время был компромиссным руководителем Польской Объединенной Рабочей Партии. Впрочем, штык и ракета в политике стран Варшавского договора всегда играли не последние роли, они создавали атмосферу содружества. И Станиславу Кане Брежнев сказал в стиле оракула: «Мы не войдем. Но, если возникнут сложности, то войдем». Генштаб СССР контролировал всю территорию Восточной Европы. Но метания Польши, где оппонентами коммунистов стали не «гнилые интеллигенты», а представители рабочего класса, были отчетливым знаком беды.

Кризис идеологии

Рутинная идеология, пронизывавшая быт советского человека от октябрятского возраста, к семидесятым годам начала подгнивать. Коммунистическим идеям пришлось выдерживать конкуренцию с западным глянцем, с холеными джентльменами и сексуальными сиренами «Плейбоя», с индустрией молодежной моды, с изобильной картинкой супермаркета. Политические комментаторы усердно разъясняли преимущества советской системы, говорили о коммунистических перспективах, но картинка западной скатерти-самобранки поражала воображение и все чаще побеждала, овладевала умами. Главные враги советского образа жизни – мещанство, потребительская идеология, частнособственнические инстинкты. При Брежневе (и в этом был его стиль!) борьба с этой чуждой идеологией проходила компромиссно, в духе разрядки. Оказалось, добропорядочный советский гражданин не обязан быть коммунистическим аскетом и фанатиком. Если раньше несвязанные с идеологией развлечения считались сомнительными – как «гражданин Вертинский» в стихотворении Ярослава Смелякова «Любка Фейгельман». Герои кинокомедий – таких, как «Цирк» или «Трактористы» – символизировали победу нового строя. Спортсмены воплощали «готовность к труду и обороне» и своими рекордами тоже утверждали преимущества социализма. А Брежнев сам подавал пример азартного боления с минимумом политических подтекстов. Появилась массовая культура, которая пропагандировала советские ценности менее навязчиво, чем это делалось во времена Хрущева и Сталина. Появилась беззаботность, не свойственная осажденной крепости.

Главной идеологической скрепой брежневского времени была героика Великой Отечественной. Все остальные святыни пожухли, их воспринимали всерьез только пионеры и немногие убежденные большевики. Остальные – в большинстве своем – сохраняли лояльность к советской власти, но «верующими коммунистами» не были. А Победа оставалась настоящей святыней. С героикой Победы была связана каждая семья. Идеологи были правы, соединяя образ Брежнева с историей Победы. Но, увы, они перегнули палку. О воспоминаниях Брежнев подумывал давно. Он был хорошим рассказчиком. Георгий Арбатов вспоминает: «У Брежнева была хорошая память, и он любил рассказывать, подчас довольно остроумно, точно схватывая детали, разные забавные истории. Вспоминал молодость, фронтовые годы, секретарство в Запорожье, работу в Казахстане и Молдавии. При этом часто повторялся, но никто не подавал виду, что это уже известно, – смеялись, выражали одобрение». Он уже подыскивал литераторов для работы над книгой, которую называл непротокольно: «Анкета и жизнь». Но с 1975-го самостоятельно руководить таким проектом Леонид Ильич не мог. В 1976 году за дело взялись Черненко, Замятин и его помощник Игнатенко. Наиболее активным личным пропагандистом Брежнева был шеф ТАСС Леонид Замятин – создатель брежневского культа. Они собрали кое-какие устные воспоминания Брежнева, воспоминания друзей и соратников вождя – и привлекли журналистов. Это были лучшие перья «Правды» и «Известий» – Анатолий Аграновский, Аркадий Сахнин и Александр Мурзин. Фронтовик Сахнин писал о войне, Аграновский – о послевоенном «возрождении», а Мурзин – о целине. Брежнев знакомился с текстами на слух – и давал добро на публикацию. В февральском номере «Нового мира» за 1978 год вышла первая часть воспоминаний – «Малая Земля». За ней последовали «Целина» и «Возрождение». Книжки получились добротные, лаконичные, идеологически ясные и полезные советскому большинству, но их задушили в объятиях и оглушили фанфарами. Отныне Брежнева должны были штудировать школьники и студенты. О ленинской премии по литературе, чтецких программах и театральных постановках нечего и говорить. Авторитет генсека скукоживался, анекдоты становились все злее.

Страсть к наградам дурно сказывалась на репутации Брежнева. Безусловно, у него всегда был этот грешок – любовь к почестям. Но Брежнев впал в бестактный орденской раж, уже будучи инвалидом. Утомленный болезнями и медициной, он разучился контролировать эту прихоть – а соратники с удовольствием использовали слабость Брежнева к наградам. Приглядимся. За первое десятилетие правления Брежнева (даже за двенадцатилетие, но для сравнения с Хрущевым ограничимся десятилетним сроком) лишь раз наградили звездой Героя Советского Союза – к шестидесятилетию. К этому времени он уже был Героем Социалистического Труда: Хрущев вполне справедливо наградил его за космические успехи в 1961-м. Заметим, что сам Никита Сергеевич за десять лет правления наградил себя тремя звездами Героя Социалистического Труда и – к семидесятилетию – звездой Героя Советского Союза. Значит, за десять лет правления Хрущев награждал себя в четыре раза активнее, чем Брежнев! Что касается другой высшей награды СССР – ордена Ленина, здесь расчет еще проще: Хрущев, правивший десять лет, был семикратным кавалером ордена Ленина, а Брежнев, правивший восемнадцать лет, был восьмикратным кавалером. Заметим, что у нескольких соратников Брежнева было – и по заслугам! – больше орденов Ленина. У Патоличева – 12, у Устинова – 11, у Рашидова и Славского – по 10, у Тихонова – 9… Да, начиная с 1976-го, с семидесятилетия, Брежнев потерял и здоровье, и чувство меры. Вторая звезда Героя Советского Союза к 70-летию – это еще куда ни шло. Но через два года, без юбилея и подвига, Брежнев становится трижды Героем Советского Союза – заметьте, не Социалистического Труда, а Советского Союза! Кто толкнул его на это бесстыдство? Ну, а к 75-летию четвертая Звезда героя уже никого не удивляла. А еще – орден Победы, как будто кто-то хотел поссорить Брежнева со столпами Отечества – фронтовиками и боевыми генералами. Чем оправдывал Брежнев этот золотой дождь? Как лидер миролюбивой сверхдержавы, он считал себя маршалом борьбы за мир. Сохранение мира он называл не меньшей победой, чем победа воинская. И с помощью такой софистики фронтовик Брежнев легко договорился с собственной совестью. Но политические ошибки обходятся дорого. Ордена окончательно поколебали авторитет Брежнева, который еще к 1975-му, до необоснованных наград, оставался высоким.

Во многих анекдотах Брежнев предстает находчивым простаком. Это простодушие любимого героя русских сказок. Вот Вилли Брандт на переговорах спрашивает Брежнева: «А что вы скажете по поводу размещения ракет средней дальности в европейской части СССР?». Леонид Ильич отвечает недоуменно: «А каких ракет?». В самолете Громыко говорит Брежневу: «Леонид Ильич, а хорошо вы им ответили – «А каких ракет?». Ну, просто срезали Брандта!» – «А какого Брандта?». Между прочим, авторы этого анекдота неплохо изучили стиль Брежнева. Он любил риторические вопросы и, в нарушение правил этикета, имел обыкновение эффектно отвечать вопросом на вопрос. В Хельсинки, после подписания знаменитой Декларации, Брежнев вышел к журналистам и принялся отвечать на вопросы. В те годы он уже редко прибегал к импровизации, но в Хельсинки почувствовал себя настоящим героем дня. И дважды Леонид Ильич ответил именно вопросом на вопрос. Его спросили о впечатлениях от совещания, Брежнев с обаятельной улыбкой ответил: «А вы как думаете?» и после многозначительной паузы принялся говорить о деле мира. Этим нехитрым приемом Брежнев пользовался умело, обезоруживал простодушием. Сам же Вилли Брандт оставил о Брежневе вполне меткие воспоминания: «В отличие от Косыгина, моего непосредственного партнера по переговорам 1970 г., который был в основном холоден и спокоен, Брежнев мог быть импульсивным, даже гневным. Перемены в настроении, русская душа, возможны быстрые слезы. Он имел чувство юмора. Он не только по многу часов купался в Ореанде, но много говорил и смеялся. Он рассказывал об истории своей страны, но только о последних десятилетиях… Было очевидно, что Брежнев старался следить за своей внешностью. Его фигура не соответствовала тем представлениям, которые могли возникнуть по его официальным фотографиям. Это не была ни в коей мере внушительная личность, и, несмотря на грузность своего тела, он производил впечатление изящного, живого, энергичного в движениях, жизнерадостного человека. Его мимика и жесты выдавали южанина, в особенности если он чувствовал себя раскованным во время беседы. Он происходил из украинской индустриальной области, где перемешивались различные национальные влияния. Больше чего-либо иного на формировании Брежнева как человека сказалась Вторая мировая война. Он говорил с большим и немного наивным волнением о том, как Гитлеру удалось обмануть Сталина…»

В одном анекдоте возникает портсигар. Встретились Картер, Жискар Д’Эстен и Брежнев. Решили закурить. Картер достает серебряный портсигар: «Дорогому Джимми от соратников по партии». Жискар Д’Эстен – золотой, с надписью «Дорогому Валери от Жаннет». А у Брежнева – золотой с бриллиантами и надпись вязью: «Александру Пушкину от князя Вяземского». Однажды в жизни Брежнева и впрямь возник портсигар – и история, с ним связанная, анекдотичнее любого анекдота. Брежнев был отпетым курильщиком, постоянно потягивал «Новость». Врачи требовали ограничиться одной сигаретой в час. Народные умельцы сделали для Брежнева портсигар со специальным счетчиком. Из него можно было извлечь одну сигарету в час. Брежнев похвалялся диковинкой и перед журналистами, и перед иностранными коллегами. Никсон вспоминал: «В начале каждого часа он церемонно вытаскивал выделенную сигарету и закрывал портсигар. Потом, спустя несколько минут, он лез в карман пиджака и доставал другую сигарету из нормальной пачки, которую тоже носил с собой. Таким образом он мог продолжать свое привычное непрерывное курение до тех пор, пока не срабатывал счетчик, и он мог достать заслуженную сигарету из портсигара». Находчивость, артистизм и чудаковатость Брежнева в этой ситуации – подлинно анекдотические. Как ни странно, многие анекдоты были порождены юмором Брежнева: например, он сам иронически воспринимал свое «ленинское» отчество – совсем как в анекдоте «Зовите меня просто Ильич». Личный фотограф генсека Владимир Мусаэльян вспоминает: «Однажды в Ялте Брежнев вышел из машины газировки попить. Народ окружил, здоровается. «Как вы узнали меня?» – спросил он. «По бровям», – пошутила одна женщина. Он рассмеялся. Ему это так понравилось, что он приводил этот случай некоторым коллегам из других стран. Да и сам Леонид Ильич любил рассказывать анекдоты. Часто делал это, например, перед началом большого совещания, чтобы снять напряжение в зале. Не любил только анекдоты о Чапаеве. Говорил: «Надо же, как имя героя Гражданской войны опошлили!».

Появлялись и злые анекдоты, высмеивавшие старческую немощь, болезни… «Я вижу, что Индира Ганди, но здесь написано – Тэтчер!..», «Передаем распорядок дня дорогого Леонида Ильича: в шесть часов утра Леонид Ильич сходил по малой нужде, в семь часов – по большой, в восемь часов наш дорогой Леонид Ильич проснулся».

Брежнев не был ни ритором, ни литератором. Его сильной стороной были «организаторские способности» – насущный хлеб комиссаров. «Моя сильная сторона – это организация и психология», – признавался Брежнев Федору Бурлацкому. И все-таки Брежнев создал официальный язык своей эпохи, который точно выражал ее суть и надолго остался в народной памяти. Именно Брежнев канонизировал обращение «дорогие товарищи». Именно он затер до блеска штамп «с чувством глубокого удовлетворения». Брежнев завел ритуал постоянных встреч на аэродроме, когда прилетали не только сам Брежнев или главы иностранных государств, но и товарищи по Ореховой комнате. В программе «Время» об этом сообщалось неизменными словами: «На аэродроме его встречали товарищи…» – тут шел список товарищей, завершаемый железной формулой «и другие официальные лица». Андропов, придя к власти, тут же отменил этот обряд.

Именно Брежнев стал постоянно говорить о «духовности», которую Глеб Жеглов, наверное, считал «поповским словом», как и «милосердие». Не кто иной, как Брежнев ввел в употребление дружеские поцелуи при встрече официальных лиц – и троекратные, и однократные, продолжительные, взасос. Он целовался с Живковым и Гереком, с Корваланом и Помпиду. Всем запомнился неожиданный, сенсационный поцелуй Брежнева и Картера 18 июля 1979 года, в Вене, после подписания договора ОСВ-2. Картер – не Гусак, не Живков и даже не Помпиду. Администрация Картера, в отличие от команд Никсона и Форда, держала курс на конфронтацию с Советским Союзом. Советская пропаганда относилась к улыбчивому президенту критически, сам Картер не раз «вмешивался во внутренние дела Советского Союза», разъяренно критиковал брежневиков за «нарушения прав человека». Их отношения нельзя было назвать дружескими. Казалось бы, тут не до поцелуев. Брежнев был уже серьезно болен, не мог вполне себя контролировать. Картер первый потянулся к Брежневу с объятиями. Леонид Ильич ответил – и они поцеловались. Потом Брежнев спрашивал Суходрева: «Скажи, Витя, ничего, что я с Картером расцеловался? Но ведь это он первый…». Любопытно, что представители советской делегации в тот день даже держали пари – состоится ли поцелуй лидеров двух противоборствующих систем? Даже поклонник этикета Громыко написал в мемуарах: «Не успели они еще привстать, как я задаю министру обороны СССР Дмитрию Федоровичу Устинову – мы стоим чуть сбоку – вопрос:

– Как думаешь, расцелуются или нет?

– Нет, – слышу в ответ, – незачем целоваться.

– Не уверен, – ответил я. – Хотя согласен, необязательно прибегать к этому жесту.

Но нас обоих в общем приятно удивила инициатива, которую проявил Картер. Договор скрепился поцелуем – в зале раздались аплодисменты».

Освобожденного Корвалана Брежнев поцеловал дважды. После первого поцелуя отступил на пару шагов, вгляделся в лицо чилийского гостя и с восклицанием «Корвалан!» снова бросился на него.

«Леонид Ильич, Корвалан – политик не слишком влиятельный, может быть, не стоило так долго с ним целоваться? – обратился к генеральному Громыко. – Ты прав, политик он – так себе. Но как целуется!» – поцелуйный ритуал обыгрывался во многих анекдотах. Думаю, анекдоты – даже самые ядовитые – не вредили репутации Брежнева, напротив, канонизировали его как «фольклорный элемент». Напомню, что ни о ком в истории не рассказывали столько анекдотов – и весьма злых! – как о церковниках. И церковь осталась самым прочным институтом новой эры. Да, Брежнев был важным героем смеховой, карнавальной культуры ХХ века, и в рассказе о нем обращения к анекдотам неминуемы и уместны. Самая известная пародия на брежневские поцелуи – это, конечно, выходка художника Д. Врубеля, изобразившего поцелуй Брежнева и Хонеккера на разрушенной Берлинской стене в 1989-м. На плакате с этой картиной была подпись: «Господи, помоги мне выжить в объятиях этой смертной любви!» Наверное, в наше время невозможно существование в масскультуре столь страстно целующегося политика без гомосексуального подтекста. Во времена Брежнева эта тема в СССР была настолько маргинальной, что даже в шутках о целующемся генсеке голубых мотивов не было.

Время политических ошибок и упущенных возможностей началось для Брежнева во второй половине семидесятых. Усугубление болезней Леонида Ильича совпало с нелепым, необоснованным возвышением Черненко – добротного партийного аппаратчика, не имевшего ни авторитета, ни управленческого кругозора, ни гуманитарных талантов. Вплоть до своей «безвременной кончины» в марте 1985-го Черненко будет балластом Политбюро. Он окажется честолюбивым: будет издавать в год по книге, красоваться в газетах, будет получать премии и ордена. Все видели необоснованность почестей Черненко. Здравицы в адрес Константина Устиновича звучали особенно лицемерно, уничтожали авторитет партии и государства. Черненко станет генсеком, продержится на посту менее полутора лет, но и за этот срок успеет наградить себя третьей по счету звездой Героя Социалистического Труда. Без юбилея! Не только профессиональных качеств, но и обыкновенного житейского чувства меры не было у этого политика, ставшего пародией на Брежнева.

Отставка А.Н. Косыгина в 1980-м казалась обоснованной: Алексей Николаевич был смертельно болен. Но сменил Косыгина крепкий старик Николай Александрович Тихонов. Правительству была необходима смена поколений – а Брежнев доверил высокий и ответственный пост удобному днепропетровскому товарищу. Тихонов, в отличие от Черненко, был цепким руководителем, вырос и сформировался в заводской инженерной среде. Он был из плеяды героев индустриализации, выдвиженцев Сталина. Трудолюбивый специалист, он честно защитил докторскую диссертацию, честно вгрызался в дела отрасли. Как инженер-металлург дважды получил Сталинскую премию, первую – в военном 43-м. Но во главе правительства уместнее был бы руководитель, способный дать системе народного хозяйства новый импульс развития. Таким был Косыгин двадцать лет назад. В 1980-м таким человеком, возможно, мог бы стать Владимир Иванович Долгих – коллега Тихонова по металлургии, давненько знавший и уважавший Николая Александровича. Но для постаревшего Брежнева назначение Долгих было слишком смелым шагом: Тихонова он знал уже полвека, Тихонов несколько лет был первым заместителем Косыгина – значит, в курсе дела, значит, не подведет. Логика усталого, угнетенного болезнями ума. Тихонову в 1980-м было семьдесят пять лет. Разве можно представить, чтобы Сталин поставил во главе правительства семидесятипятилетнего? На партийном языке это называется так: кадровая политика буксует.

Долгое время Брежнев видел своего наследника в шестидесятилетнем Щербицком. Во-первых, Леонид Ильич, начинавший партийную карьеру в Днепропетровске, симпатизировал и покровительствовал украинским товарищам. Во-вторых, не вызывала сомнений компетентность Щербицкого, умение управлять пятидесятимиллионной, индустриально развитой страной. Владимир Васильевич Щербицкий многим был обязан Брежневу. Он с 1961 года был председателем Совмина Украины, кандидатом в члены Политбюро. Был вторым человеком на Украине после первого секретаря Компартии УССР Подгорного. Но, когда Подгорного перевели в Москву, Украину возглавил не Щербицкий, а Шелест – секретарь Киевского обкома, который и не помышлял о Политбюро. Щербицкий, пожалуй, громче всех из крупнейших политиков СССР критиковал абсурдную хрущевскую реформу, разделившую обкомы на промышленные и сельские. Хрущев не преминул наказать бунтаря: Щербицкого сняли с должности предсовмина Украины. Владимир Васильевич с инфарктом отправился в любимый Днепропетровск, возглавил там «промышленный» обком. Честолюбивый политик получил серьезную травму. Но после отставки Хрущева старые друзья не забыли о Щербицком. Он возвращается в кабинет премьер-министра Украины, работает в связке с Шелестом, снова становится кандидатом в члены Политбюро. Брежнев уже готовил «воцарение» Щербицкого на Украине. В 1972-м Шелеста переводят на работу в Москву – заместителем Косыгина. Для Шелеста эта была годичная синекура перед отставкой. А Щербицкий надолго закрепился на киевском «престоле». Владимир Семичастный, отставленный Брежневым с поста председателя КГБ, долго работал в Совмине Украины. Он имел основания обижаться и на Брежнева, и на верных брежневиков и не скрывал камня за пазухой. Но о Щербицком написал так: «Щербицкий по эрудиции и культуре стоял выше Шелеста… Щербицкий – это служака и холуй, верой и правдой служивший Брежневу. Его преданность доходила до того, что он не возражал ни на одно, даже глупое, предложение Брежнева. Но интриганом Щербицкий не был. На Украине хватало и без него такого сорта людей». При Щербицком Украиной правили днепропетровцы, которые и для Брежнева были земляками. Все министерства, все отделы ЦК на Украине возглавляли днепропетровцы. В нештатных случаях днепропетровец становился первым замом при чужаке-министре. Так было. Щербицкому удавалось отстаивать интересы Украины весьма эффективно. Экономический потенциал республики за 17 лет правления днепропетровцев вырос. Все в республике знали об увлечениях Щербицкого – футбол и голуби. Жена его – директор школы, была настоящим педагогом. В.В. Гришин вспоминал, что в верхах ходили слухи о планах Брежнева, которые мы можем назвать дэнсяопиновскими. Леонид Ильич все-таки собирался на покой, оставив за собой почетную, специально придуманную должность – Председатель ЦК КПСС. А генеральным (или – первым) секретарем, ферзем при короле, он собирался поставить именно Щербицкого.

Кто опасался воцарения Щербицкого? В 1950—1970-е во властных структурах наблюдалось если не засилье выходцев с Украины, то уж точно непропорциональное представительство людей с малороссийскими фамилиями и южнорусским говором. И это не только досужее впечатление. Уровень жизни на Украине превышал российский, украинские областные центры расцветали по сравнению с губернскими городами России. Москва щедро вкладывала народные рубли в Украину. А львиную долю доходов Советского Союза приносила Сибирь. Многие в России осознавали этот перекос как вопиющую несправедливость. В стране назрела необходимость повышения уровня жизни в областях коренной России. Мало кто из секретарей обкомов РСФСР был бы обрадован возвышением Щербицкого. С другой стороны, ярым противником Щербицкого был влиятельный Андропов. Если говорить об интересах державы, определенно, Щербицкий был куда более квалифицированным и деятельным управленцем, чем Черненко. Появление такой сильной фигуры в Москве в роли неофициального второго секретаря ЦК было бы полезным. Но на роль главы партии и государства, на роль вождя потенциальный лоббист Украины не подходил. Значение РСФСР как всесоюзного донора с открытием сибирской нефтегазовой кладовой возрастало. Экономика довлеет над политикой – и в этих условиях украинцам неминуемо пришлось умерить политические аппетиты. Щербицкому не удалось покорить Москву. Но Горбачев долго не решался отправить бывшего конкурента на пенсию. Щербицкий пережил чернобыльскую трагедию и ушел в отставку только в 1989 году. А в 1990 году, когда взбунтовавшаяся Украйна намеревалась расправиться со своим отставленным правителем, Владимир Васильевич не доживет до суда. Насколько добровольным был его уход из жизни – неизвестно.

Передовики брежневской эпохи, новые Стахановы и Ангелины, увы, сегодня полузабыты. А ведь были среди них и двукратные Герои Социалистического Труда – такие, как строитель Николай Злобин, знаменитый бригадир, чьим именем был назван трудовой почин, о котором трубили газеты. Рабочий Злобин, зарабатывавший больше, чем иные директора заводов, был частым гостем не только в программе «Время», но и во всяческих телевизионных «Огоньках».

Наследие Брежнева

В 1978 году в Вашингтоне вышел сборник аналитических материалов о Советском Союзе. Консервативный дух Брежнева резонно интерпретировался как «сентиментальная связь с собственным прошлым, с привычным и знакомым, инстинктивное предпочтение традиций и существующей ортодоксии, страх перед новым, как перед потенциальной угрозой и хаосом».

При Брежневе Советский Союз добился военного паритета с Соединенными Штатами. Переговоры лидеров двух сверхдержав становились событиями чрезвычайной важности. Во время визита президента Никсона в Москву в 1972 году сказался открытый, южный темперамент Брежнева, который встречал гостя с утрированным радушием. Косыгин, Суслов, Громыко, даже Подгорный сдержанно общались с президентом страны, ведущей войну во Вьетнаме – «грязную войну», как говорилось в советских газетах. Брежнев жаловался переводчику Виктору Суходреву на своих излишне строгих товарищей: «Знаешь, Витя, ну и коллеги у меня! Пригласили человека в гости, так хоть улыбайтесь, проявляйте гостеприимство, как всегда бывало на Руси. Так нет же, идут с каменными лицами». В Большом театре, после неизменного «Лебединого озера», Никсон выразил желание отправиться за кулисы, к артистам вместе с Брежневым. Суходрев вспоминает: «Брежнев с каким-то извиняющимся видом обратился к своим коллегам:

– Ну вот, понимаете, президент хочет, чтобы я с ним прошел на сцену к артистам.

Он как бы спрашивал их позволения на это. Косыгин сухо улыбнулся и, как мне показалось, несколько снисходительно промолвил:

– Ну что ж, иди, Леонид, иди…».

Большевик-аскет, не забывающий о противостоянии с мировым империализмом, позволяет комиссару-эпикурейцу эдакую шалость – поякшаться с заморским президентом. С брежневской дипломатией улыбок мы могли бы скатиться в фарватер американской политики. Но Брежнев, к счастью, подчинялся партийной дисциплине, и Косыгин с Громыко своей строгостью уравновешивали красующегося генсека. Вот Горбачев вышел из-под контроля Политбюро – и его желание понравиться западным партнерам стало основным смыслом советской внешней политики. Это был прямой путь к краху. Брежневское «коллективное правление» открывало возможности для маневра, для использования различных дипломатических тактик. Никаких вредных для державы уступок Никсону Брежнев не допустил. Да ему бы этого не позволили те самые коллеги с каменными лицами. Брежнев, допуская откровенность, давал понять американским переговорщикам, что в Кремле есть и «голуби», и «ястребы», что сам он – искренний «голубь мира», но вынужден считаться и с «ястребами».

Самая знаменитая крылатая фраза Брежнева, произнесенная за полтора года до смерти генсека, но растиражированная повсюду – «Экономика должна быть экономной». Авторство этой формулы, скорее всего, принадлежит А. Бовину. Нашлись интеллигентные остряки, готовые высмеять «тавтологичность» лозунга: экономная экономика – да это же «масло масленое»! Увы, у этих языковедов были превратные представления о русской речи. Тавтологический вариант звучал бы так: «Экономика должна быть экономической». Действительно, неэкономической экономики не бывает. А вот неэкономная, расточительная известна каждому из нас. Если живешь «от зарплаты до зарплаты» и приходится каждый месяц занимать «десятку до получки» – это и есть расточительная экономика. Поезжайте на Рублевку – и увидите, что такое апофеоз расточительной экономики. Когда заурядный хоккеист сороковой российской команды зарабатывает сотни тысяч долларов – это тоже расточительная экономика как она есть. Экономика Ельцина, Черномырдина и Чубайса, основанная на долгах, которые, по всем расчетам, невозможно было отдать, – это тоже расточительная экономика. А бывает экономика бережливая, экономная. К ней и призывал Брежнев в 1981-м, когда избалованная элита стала позволять себе «излишества». Социалистическая экономика, как известно, требует особого учета и контроля, ведь руководителям приходится тратить не собственные, а государственные средства. Одного сознательного патриотизма мало, необходим и страх. Поэтому «экономность» экономики можно было насадить только железной рукой. И Брежнев в последние месяцы жизни дал возможность «ястребам» вроде Андропова укоротить неэкономных.

Брежнев дорожил репутацией борца за мир. «Чемпионом мира по борьбе за мир» называли его с иронией. Войну он ненавидел как солдат, как фронтовик. Пожалуй, никто из глав государств, из крупных политиков мира не может похвастать такой фронтовой биографией. Брежнев прошел всю войну, с легким ранением валялся в госпиталях. Был участником Парада Победы, фотографии сохранили молодое сияющее лицо генерал-майора Брежнева на Красной площади.

Брежнев оживал, сбрасывал официозную маску, когда речь заходила о войне. Сохранилась кинохроника: престарелый, кажется, уже подкошенный инсультом Брежнев встречается с фронтовиками. Как он слушает их, как сам уходит во фронтовые воспоминания – без «бумажки», экспромтом. И, не чураясь слабости, признается, что не может вспоминать о фронтовых эпизодах без слез. Почаще бы показывали Брежнева в таком неформальном контексте.

Молодой Брежнев любил во время застолий прочувствованно читать стихи. Знал наизусть Есенина и… Мережковского. Так случилось, что в юности попалась ему книжка этого высоколобого символиста. А уж что смолоду в душу запало – на всю жизнь остается. Однажды огорошил сановитых гостей декламацией стихотворения Апухтина «Сумасшедший», очень популярного у чтецов старой закалки: «Садитесь, я вам рад… Я королем был избран всенародно…». Ему нравилось быть добрым королем.

Эпоха Брежнева стала передышкой для советского народа, уставшего от сверхнагрузок, от военного напряжения, от разрухи. Брежнев осознавал это. В первый день своего правления он заявил: «При Сталине люди боялись репрессий, при Хрущеве – реорганизаций и перестановок. Народ был неуверен в завтрашнем дне… Поэтому советский народ должен получить в дальнейшем спокойную жизнь для плодотворной работы», – это кредо брежневизма запомнил заместитель 9-го управления КГБ М. Докучаев, мемуарист добросовестный. «Разве русский народ хуже тех же чехов или немцев? Он тоже должен сытно есть, удобно спать, чтобы хорошо работать», – сомневаюсь в достоверности этой фразы, известной по воспоминаниям племянницы генсека, но зерно исторической правды здесь есть, Брежнев вполне мог и так рассуждать. Период передышки, «застолья» был неминуем по исторической логике, он был своевременным. При этом Брежнев не сдал завоеваний сталинского века и отстоял свою вахту на капитанском мостике сверхдержавы без поражений. После революционных, чрезвычайных десятилетий государство стало «бережнее» к народу. Закономерно, что политическим лидером этой поры стал рабоче-крестьянский царь, простак на троне, свой человек, ясный и понятный миллионам – как кружка квасу. Демократизм, доступность стали стилем эпохи. Простые дешевые новостройки, простые домики на садовых шести сотках… Простые люди заседали в Верховном Совете – рабочие, колхозники, чабаны. Элита страны! Приглядишься – а у депутата отсутствует передний зуб. Так же, как у твоего соседа-слесаря. Миллионы женщин уходили на пенсию в 55 лет: им хватало пенсии и накоплений в сберкассе. Пенсию стали получать и колхозники. Уже не нужно было вкалывать «через не могу». В квартирах появлялись стиральные машины и магнитофоны, а без телевизоров и холодильников жизнь уже была непредставима. Самую качественную технику приходилось покупать по записи, но, в отличие от дефицитного продовольствия, бытовая техника постепенно становилась все более частой гостьей на магазинных прилавках.

Прав советолог Джузеппе Боффа: «Эта тенденция означает, что наконец достигнуто нормальное положение, и она соткана из многих элементов: гордости за достигнутые после мучительного напряжения результаты прошедших десятилетий; законного желания воспользоваться их плодами, какими бы скромными они ни казались; понятной усталостью от трагических страданий прошлого и судорожных хрущевских нововведений; наконец, страхом, что новые потрясения могут вызвать конфликты, за которые придется дорого заплатить, как уже случалось в прошлом». Боффа описывает консервативное общественное согласие, властвовавшее в Советском Союзе в семидесятые годы. Казалось бы, обстановка благоприятствовала к повышению авторитета государства. Брежнев в Кремле, Григорович «на балете», Рюмин в космосе, Образцов – в Кукольном театре, Трешников – в океанологии, Виктор Тихонов – во главе хоккейной «Красной машины», Бондарчук – на киноэкранах, Злобин – «с колес» строит многоэтажки, Лакомов прокладывает усть-илимские и тайшетские трассы, Александров – во главе науки… Самый сильный человек на земле – Василий Алексеев. На Самотлоре соревнуются в рекордах по бурению бригадиры-нефтяники Геннадий Левин и Григорий Петров. Спокойно, неотвратимо атомный ледокол «Арктика» первым в мире достигает Северного полюса в надводном плавании. Бедуля создает почти коммунистические условия в своем колхозе «Советская Белоруссия»… Идиллии помешал непредсказуемый фактор: тяжелая болезнь вождя. Мы упустили шанс, проиграли с полным набором козырей на руках! Уже в середине семидесятых Леонид Ильич преждевременно стареет, а народ отнесся к речевым и двигательным бедам генсека без пиетета. И – парадокс: мудрые и содержательные речи, актуально звучащие и в XXI веке, речи, которым место в классике политической риторики, были восприняты народом исключительно в анекдотическом ключе. Настоящая трагедия для нескольких поколений советских людей: многолетний труд квалифицированных экономистов, юристов, идеологов пропал втуне из-за болезней несменяемого генсека.

Культ и болезнь

К началу 1960-х вся страна знала Брежнева в лицо. Он выделялся обаянием, нравился женщинам. Больше всего одобряли приход Брежнева к власти в 1964-м те, кто был недоволен нелепым внешним, неказистым видом Хрущева. Хрущев сетовал: «Мало, что он красавец, гроза баб, а как его люди любят… Леониду не надо бороться за власть, люди сами его толкают». Брежнев казался бравым и добродушным фатом. Он был обходителен с женщинами, это бросалось в глаза даже на официальных церемониях. Смотрел на них не мертвым глазом. Если в речах возникал «женский вопрос» (скажем, вполне протокольная ремарка, что необходимо смелее выдвигать женщин на первые места в партийной и хозяйственной работе) – по интонации было ясно, что он искренне симпатизирует слабому полу и знает толк в женщинах. Некоторых смущал налет мужской самовлюбленности. Костюм, галстук, одеколоны, прическа – все это много значило для Брежнева, он стремился к элегантности. Один мемуарист отметил: Брежнев не мог пройти мимо любой полированной поверхности, не полюбовавшись на свое изображение. Не случайно и Сталин в легенде, в которой, несомненно, есть доля исторической правды, назвал Брежнева «красивым молдаванином». Обаяние эпикурейца сыграло ключевую роль в карьере Брежнева!

Своему помощнику, Андрею Александрову-Агентову, Брежнев признавался: «Обаяние – это очень важный фактор в политике». Брежнев любил пофорсить, ввел в моду летние пиджаки-куртки, которые называл «тужурками». Уважал труд фотографов, приблизил к себе фотохудожника Владимира Мусаэльяна. Если нравился себе на фотографии – по-детски радовался, говорил: «Я здесь, как Ален Делон!». Из актеров считал похожим на себя еще и Вячеслава Тихонова. Боялся растолстеть, следил за весом. В 1950 – начале 1960-х он был полнее, чем в старости, когда увлекся плаванием, диетой и ежедневным взвешиванием. Свой вес он чуть ли не ежедневно записывал в дневник. На весах Брежнев не экономил. На даче Брежнева всегда имелись весы новейших моделей. Он часто менял весы, надоевший экземпляр передавал в больницу. Брежневский дневник демонстрирует нам образ истинного простого советского человека, который был заядлым хоккейным болельщиком, любил цирк, игру в домино и отдых у воды: «Завтрак. Бритье. Плавание. Сегодня заснул на качающемся снаряде на берегу», «Забили в косточки с Подгорным», «Днем немного погулял. Потом смотрел, как ЦСКА проиграл «Спартаку». Молодцы, хорошо играли!», «Михаил Евстафьевич прислал синюю рубашку с пуговичками до низу, но не шерстяную».

Была в Брежневе и бацилла мещанства, опасная в социалистическом обществе. В те годы эта бацилла распространилась и на широкие народные массы, увлекшиеся собиранием хрусталя, ковров и книг под цвет обоев. Сам Брежнев говорил на ХХV съезде: «Мы добились немалого в улучшении материального благосостояния советского народа. Мы будем и дальше последовательно решать эту задачу. Необходимо, однако, чтобы рост материальных возможностей постоянно сопровождался повышением идейно-нравственного и культурного уровня людей. Иначе мы можем получить рецидивы мещанской, мелкобуржуазной психологии. Этого нельзя упускать из жизни». В то же время ни в одной стране мира не было такого количества осмысленных, облюбованных домашних библиотек и замечательных коллекций, которые собирали простые советские люди (не миллионеры!), увлеченные стариной, филателией или бабочками… Брежнев не был Павкой Корчагиным, не превращал жизнь в тотальный трудовой подвиг. Любил развлечения – охоту, дружеские застолья, развлекательное кино. Грустил, когда врачи ограничили его рацион, на одном банкете жаловался Виктору Суходреву: «Я здесь есть ничего не могу… Приеду сейчас домой, там и покушаю: съем вареное яичко, две сосиски – вот и весь мой ужин». Любил телепередачи «В мире животных» и «Кабачок 13 стульев». Телевизионный кабачок считался эталоном пошлости и глянца по-советски. Помните, как манерно, по-кошачьи на всю Америку поздравляла с днем рождения президента Кеннеди Мэрилин Монро? Отметим: Брежнев не докатился до такого балагана. Все-таки коммунистическая мораль оказалась сильнее американской пуританской! Мы и представить не можем, чтобы какая-нибудь пани из «Кабачка…» (а все они не уступали Монро ни обаянием, ни броской силой кокетства) публично поздравила Брежнева в развязно эротическом стиле. Брежнев не превращал политику в шоу-бизнес. Хотя «в свободное от работы время» отдавал должное легкому жанру.

Усмирял ханжество Суслова, давая дорогу спорным кинокартинам. «Белорусский вокзал» заставил его плакать. «Кавказская пленница» – хохотать, повторяя шутку про украденного члена партии. «Белое солнце пустыни» восхитило: получше американских вестернов. Брежнев благословил и «Иронию судьбы» – нашу сокровенную новогоднюю сказку. Не попадись эти картины Брежневу – не избежать им нового тура утомительных цензурных правок. Вкус простодушного и жизнелюбивого человека. Это был представитель большинства на троне, тем и ценен. Именно поэтому «брежневская» массовая культура порождала эталонные образцы на 20—30 лет вперед. Это было искусство, сообразное народу в стране, где народу был сообразен генеральный секретарь, живший со смаком. Даже смертельно больной Брежнев, когда его привели на спектакль «Так победим!», громко отметил актрису Проклову: «А она хорошенькая!». Это был почти предсмертный возглас эпикурейца.

В середине семидесятых пропаганда взяла курс на культ Брежнева. Стремление сплотить общество, раздув популярность политического лидера, – это не новость. Даже на пике бюрократических восторгов «лично Леонидом Ильичом» телевидение показывало его не столь настойчиво, как нынешний российский властный тандем. После семидесятилетнего юбилея Брежнева почти ежегодно выходят документальные фильмы о нем – такие, как премированная «Повесть о коммунисте» с диктором Смоктуновским – фильмы патетические и задушевные. Особенно удался фильм, в котором дикторский текст читал Вячеслав Тихонов – любимый актер Брежнева в последние годы. Брежнев восхищался Тихоновым и в «Семнадцати мгновениях весны», и в «Белом Биме, Черное Ухо». Он же, как чтец, выразительно исполнял брежневские воспоминания.

Тогдашнюю программу «Время» стали называть «И это все о нем – и немного о погоде». Такая беда: чем хуже выглядел Брежнев, чем сложнее было ему говорить – тем пышнее были славословия. Недуги одолевали. Скрывать их было нельзя – и Брежнев иногда откровенничал даже с иностранными партнерами. То ли расхолаживал их, накапливая силы, то ли пытался сдружиться. Жискар Д’Эстен относился к советскому вождю с уважением. По его воспоминаниям видно, что Брежнев произвел на француза сильное впечатление: «Мы садимся в громадную черную машину Брежнева, и кортеж неспешно отправляется в Москву. Наши переводчики сидят напротив нас. У меня теперь новый переводчик. Молодая женщина русского происхождения Катрин Литвинова… Она старательно поджимает колени, чтобы не задеть нас. Леонид Брежнев с некоторым удивлением разглядывает ее смазливое личико со светлой кожей славянки… Брежнев сразу же принимается объяснять:

– Я приехал встретить вас в аэропорту вопреки мнению врача. Он запретил мне это. Вам, должно быть, известно, что в последнее время я отказываюсь от визитов. Но я знаю, что вы содействуете развитию добрых отношений между СССР и Францией. Я не хотел бы, чтобы мое отсутствие было неверно истолковано. Вы наш друг.

Он сидит, откинувшись назад, в своем сером пальто. На лбу проступают капельки пота. Он вытирает его платком. Но вот Брежнев снова начинает говорить. Он произносит по-русски какую-то короткую фразу, не напрягая голоса. Переводчик воспроизводит ее почти так же – спокойным и отрешенным тоном:

– Должен признаться, что я очень серьезно болен.

Я затаил дыхание. Сразу же представляю, какой эффект могло бы произвести это признание, если бы радиостанции разнесли его по всему миру. Знает ли он, что западная печать каждый день обсуждает вопрос о его здоровье, прикидывая, сколько месяцев ему осталось жить? И если то, что он сказал мне, правда, способен ли он в самом деле руководить необъятной советской империей? Между тем он продолжает:

– Я скажу вам, что у меня, по крайней мере, как мне говорят врачи. Вы, наверное, помните, что я мучился из-за своей челюсти. Вы, кстати, обратили на это внимание в Рамбуе. Это раздражало. Но меня очень хорошо лечили и теперь все позади.

В самом деле, кажется, дикция стала нормальной и щеки уже не такие раздутые. Но с какой стати он сообщает все мне? Понимает ли он, чем рискует? Отдает ли себе отчет в том, что рассказ об этом или просто утечка информации губительны для него?

– Теперь все намного серьезней. Меня облучают. Вы понимаете, о чем идет речь? Иногда я не выдерживаю, это слишком изнурительно, и тогда приходится прерывать лечение. Врачи утверждают, что есть надежда. Это здесь, в спине.

Он с трудом поворачивается.

– Они рассчитывают меня вылечить или, по крайней мере, стабилизировать болезнь. Впрочем, в моем возрасте разницы тут почти нет!

Он смеется, сощурив глаза под густыми бровями. Потом следуют какие-то медицинские подробности, касающиеся его лечения, запомнить их я не в состоянии. Он кладет мне руку на колено – широкую руку с морщинистыми толстыми пальцами, на ней словно лежит печать тяжелого труда многих поколений русских крестьян.

– Я вам говорю это, чтобы вы лучше поняли ситуацию. Но я непременно поправлюсь, увидите. Я малый крепкий!».

Он не поправился. К 65 годам здоровье Брежнева подорвано по всем фронтам. Счастливчик как будто расплачивался за карьерные удачи, за то, что живым вернулся с войны. Главная причина – переутомление. Даже с зубами ему не везло! Грустно читать Жискар Д’Эстена. Хотя очевидно, что Брежнев играл с ним, все его признания были дипломатическим ходом. Но – не обманным, а правдивым.

До поры до времени Брежнев относился к своей славе с самоиронией. Многие вспоминают, как он вычеркивал из речи, которую подготовили для вождя специалисты вроде Бовина и Арбатова, мудреные цитаты: «Неужели вы думаете, что кто-то поверит, будто Леня Брежнев читал Маркса?». Впервые представ перед соратниками по Битве за Кавказ в маршальском мундире, Брежнев сказал едва ли не извинительно: «Вот, дослужился…»

Брежнев стал героем киноэпопеи «Солдаты свободы», но нужно сказать, что в этом киносериале были увековечены все лидеры стран Восточного блока, даже Янош Кадар и Чаушеску. Роль Брежнева исполнил Евгений Матвеев. Брежнев, просматривая фильм, сказал жене: «Похож. Может быть, это я? Брови точно мои». А в песнях фамилия Брежнева не упоминалась. Даже в знаменитой «Малой Земле» Пахмутовой и Добронравова не прозвучала фамилия вождя. Там даже намека нет на политрука Брежнева:

Малая Земля, священная земля,

Братство презиравших смерть.

И все.

Даже Сергей Михалков – чуткий знаток политеса – написал о Брежневе, не назвав его па фамилии:

Человек партийной чести,

Он полвека был в строю

И вошел со мною вместе

В биографию мою.

Кстати, очень точно ухвачена брежневская суть: быть вместе с современниками, одним бойцом из многих, быть причастным к судьбам Родины, истории, но остаться, по большому – сталинскому – счету, без имени.

Только под конец брежневской эпохи, когда славословия вокруг «Малой Земли» и «Возрождения» хлестнули через край, появилась песня о генеральном секретаре, в которой прослеживался жизненный путь Брежнева. Но – внимание! – и в этой песне не прозвучала фамилия «Брежнев», он лишь назван по должности:

Спасибо вам за ваш великий подвиг,

Товарищ генеральный секретарь!..

Эта песня звучала недолго, мало кому запомнилась и – подчеркну еще раз – в ней был соблюден лицемерный антикультовский запрет на упоминание фамилии вождя. Все равно песня была дифирамбом Брежневу и имела отношение к культу Брежнева!

В последние годы Брежнев стал в известной степени сказочным царем Додоном, который «царствовал лежа на боку». Каганович говорил о Брежневе: это Манилов, но честный человек.

1982-й начался для Брежнева трагически. В феврале умер днепропетровский друг Леонида Ильича, Константин Степанович Грушевой. До войны – партийный работник, с военных лет оставшийся в рядах армии. Брежнев не забывал его, сделал кандидатом в члены ЦК, не раз награждал орденами. На похоронах генерал-полковника Брежнев рыдал. В марте, в Ташкенте, Брежнев решил пойти «в народ» на авиационном заводе, где в сборочном цеху строился космический корабль «Буран». Стропила деревянной площадки не выдержали людского наплыва – и площадка рухнула с четырехметровой высоты на группу товарищей, в которой были Брежнев, Рашидов и их охрана. Охранники несколько минут на весу держали деревянную площадку с людьми, чтобы генерального секретаря не придавило. Пораненный Брежнев хладнокровно воспринял это событие, попросил никого не наказывать.

Леонид Ильич умер после праздника, исправно выполнив мавзолейный ритуал 7 ноября 1982 года, подняв тост за революцию. Накануне даже побывал на охоте. Стрелять Брежнев уже не пытался, просто дышал воздухом охоты, смотрел, как стреляют другие. Чем не смерть эпикурейца? Закончилась эпоха. Как выяснится позже, после смерти Брежнева начался эпилог истории Советского Союза.

Гроб с телом Брежнева опускали в могилу с неожиданным шумом. Вся страна ахнула: «Уронили!». Потом знатоки разъясняли, что это просто прощальный залп салюта совпал с опусканием гроба, но этому мало кто поверил.

Андрей Андреевич Громыко

Человек с синим карандашом

Крестьянский сын, ставший железным канцлером, легендарным «мистером Нет», которого дипломаты всего мира еще сотни лет будут вспоминать с трепетом, ужасом и почтением. Здесь нет преувеличения: он символизирует внешнюю политику одной из самых могущественных держав в истории человечества. Таких мэтров большой политики История не забывает. Дипломаты – люди консервативные (а уж сам Андрей Андреевич был консерватором из консерваторов!), и репутация Громыко среди профессионалов не поколебалась даже в годы агрессивного антисоветизма.

В «Вопросах ленинизма» Сталин говорил о двух качествах, необходимых советскому политику, – и определял эти качества с учительской скрупулезностью:

«а) русский революционный размах и

б) американская деловитость.

Русский революционный размах является противоядием против косности, рутины, консерватизма, застоя мысли, рабского отношения к дедовским традициям. Русский революционный размах – это та живительная сила, которая будит мысль, двигает вперед, ломает прошлое, дает перспективу. Без него невозможно никакое движение вперед.

Но русский революционный размах имеет все шансы выродиться на практике в пустую «революционную» маниловщину, если не соединить его с американской деловитостью в работе…

Американская деловитость является, наоборот, противоядием против «революционной» маниловщины и фантастического сочинительства. Американская деловитость – это та неукротимая сила, которая не знает и не признает преград, которая размывает своей деловитой настойчивостью все и всякие препятствия, которая не может не довести до конца раз начатое дело, если это даже небольшое дело, и без которой немыслима серьезная строительная работа.

Но американская деловитость имеет все шансы выродиться в узкое и беспринципное делячество, если ее не соединить с русским революционным размахом. Кому не известна болезнь узкого практицизма и беспринципного делячества, приводящего нередко некоторых «большевиков» к перерождению и к отходу их от дела революции? Эта своеобразная болезнь получила свое отражение в рассказе Б. Пильняка «Голый год», где изображены типы русских «большевиков», полных воли и практической решимости, «функционирующих» весьма «энергично», но лишенных перспективы, не знающих «что к чему» и сбивающихся, ввиду этого, с пути революционной работы. Никто так едко не издевался над этой деляческой болезнью, как Ленин. «Узколобый практицизм», «безголовое делячество» – так третировал эту болезнь Ленин… Соединение русского революционного размаха с американской деловитостью – в этом суть ленинизма в партийной и государственной работе. Только такое соединение дает нам законченный тип работника-ленинца, стиль ленинизма в работе».

Трудно найти политика, который бы в большей степени соответствовал этому определению, чем Громыко. О его «американской деловитости» мы еще поговорим, а без «русского революционного размаха» он не стал бы лицом великой коммунистической империи, которая не раз перекраивала политическую карту мира, умело осуществляла экспансию, опиралась на целостную идеологию… Разумеется, Громыко был внимательным читателем сталинских «Вопросов ленинизма».

Он родился далеко от столиц Российской империи, в живописной белорусской деревне Старые Громыки, на Гомельщине. По происхождению считал себя радимичем. Всю жизнь интересовался прошлым своей земли: Громыко был любознателен к историко-культурным материям. Отец был сельским пролетарием – бедный крестьянин был вынужден ездить в город на заработки. Воевал и с японцем, и с немцем. Первые политические уроки получил от бабушки. Сам Громыко рассказал об этом в мемуарах:

«Когда я был малышом, можно сказать, еще пешком под стол ходил, услышал я как-то от бабушки необычное слово. Не помню, в чем я провинился, но она мне погрозила пальцем и сказала:

– Ах ты, демократ! Зачем шалишь?

Дело происходило до революции, при царе, и она, знавшая понаслышке, что «демократов» сажают в тюрьмы, ссылают на каторгу, решила и меня припугнуть этим «страшным» словом. Потом, позже часто я слышал, если чуть что было не по-бабушкиному:

– Ах ты, демократ!

Да, он не стал демократом. Всю жизнь предпочитал более надежную почву, чем игра на предпочтениях избирателей. Он умел учиться, умел подчиняться дисциплине, отстаивать интересы корпорации – партии, ведомства, государства. Ненавидел самовлюбленное гарцевание перед телекамерами, всю эту вздорную чепуху, которую так любят вечно шалящие демократы.

С тринадцати лет Андрей Громыко работал на лесосплаве и в поле. Но был и книжным мальчиком, читал все, что мог найти в окрестных деревнях, например, «Живописную астрономию» Фламмариона, труды историка М.Н. Покровского, «Дворянское гнездо» Тургенева… Пленился античной героикой: «Через некоторое время я достал «Одиссею» в переводе В. Жуковского и «Илиаду» в переводе Н. Гнедича. Знал я В.А. Жуковского как поэта и очень удивился, узнав, что он еще к тому же и переводчик. Сотканный из далекой были и легенд мир, населенный героями троянской эпопеи, находится на особом счету у человечества. Сколько бы ни спорили историки и археологи о деталях, относящихся к этой эпопее, творения гениального ахейца с течением времени не только не тускнеют, но светят еще ярче, чем прежде. Поражает энциклопедичность автора «Илиады» и «Одиссеи». Его поэтический дар бросил в наши руки само событие с такой силой красок и блеском граней, что оно и сегодня воспринимается как объемное и четкое». Потом проштудировал Гете, но полюбил «Фауста» только с годами, при повторном прочтении. В тринадцать лет он стал комсомольцем – самым начитанным в округе.

В партию Громыко вступил в 1931-м, студентом борисовского техникума, немедленно стал и секретарем партячейки. Было ему двадцать два года. За плечами – комсомольская работа, споры об индустриализации, о колхозах, наконец, разгром троцкистов и зиновьевцев, который обсуждали юные активисты. В Минске Громыко поступает в Экономический институт. После второго курса он становится директором сельской школы под Минском. Зоотехником в местном совхозе работала его молодая жена Лидия Дмитриевна – единственная на всю жизнь. После института (последние сессии Громыко сдает экстерном) – аспирантура со стипендией в размерах партмаксимума. В 1934-м группу аспирантов из Минска перевели в Москву.

Перед ним открывались политические перспективы, но душа лежала не к партийной работе, а к науке. Он поступает в Экономический институт Академии наук. Из-за этого выбора начала тридцатых Громыко, уже сделавший блестящую дипломатическую карьеру, долго не занимал высокого положения в партийной иерархии. Он никогда не работал в партийных комитетах – и это вплоть до семидесятых годов воспринималось как изъян в биографии одного из самых влиятельных политиков СССР. Комсомолец, рано ставший большевиком (а в 1931 году вступление в партию было делом ответственным, а никак не рутинным обрядом!), Громыко с энтузиазмом воспринимал лозунги эпохи, ее революционные порывы. Но, будучи консерватором, он сочетал большевизм с патриархальной крестьянской закваской. В отличие от многих комсомольцев и большевиков того времени – скажем, от такого же крестьянского сына Суслова – Громыко никогда не был воинствующим безбожником. Не мог отринуть бабушкины уроки.

В начале 1939-го Громыко пригласили в Комиссию ЦК, занимавшуюся подбором молодых кадров для дипломатической работы. Войдя в кабинет, он сразу узнал Молотова и Маленкова. Весной он уже заведовал американским отделом Наркоминдела. Через несколько месяцев его вызвали в Кремль:

«И вот я в кабинете у Сталина. Спокойная строгая обстановка. Все настраивало только на деловой лад. Небольшой письменный стол, за которым он работал, когда оставался в кабинете один. И стол побольше – для совещаний. За ним в последующем я буду сидеть много раз. Здесь обычно проводились заседания, в том числе и Политбюро.

Сталин сидел за этим вторым столом. Сбоку за этим же столом находился Молотов, тогдашний народный комиссар иностранных дел, с которым я уже встречался в наркомате.

Сталин, а затем Молотов поздоровались со мной. Разговор начал Сталин:

– Товарищ Громыко, имеется в виду послать вас на работу в посольство СССР в США в качестве советника.

Откровенно говоря, меня несколько удивило это решение, хотя уже тогда считалось, что дипломаты, как и военные, должны быть готовы к неожиданным перемещениям. Недаром ходило выражение: «Дипломаты, как солдаты».

Сталин кратко, как он это хорошо умел делать, назвал области, которым следовало бы придать особое значение в советско-американских отношениях.

– С такой крупной страной, как Соединенные Штаты Америки, – говорил он, – Советский Союз мог бы поддерживать неплохие отношения, прежде всего с учетом возрастания фашистской угрозы.

Тут Сталин дал некоторые советы по конкретным вопросам. Я их воспринял с большим удовлетворением.

Молотов при этом подавал реплики, поддерживая мысли Сталина.

– Вас мы хотим направить в США не на месяц и, возможно, не на год, – добавил Сталин и внимательно посмотрел на меня.

Сразу же он поинтересовался:

– А в каких вы отношениях с английским языком?

Я ответил:

– Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, хотя процесс изучения сложный, особенно когда отсутствует необходимая разговорная практика.

И тут Сталин дал совет, который меня несколько озадачил, одновременно развеселил и, что главное, помог быть мне менее скованным в разговоре. Он сказал:

– А почему бы вам временами не захаживать в американские церкви, соборы и не слушать проповеди церковных пастырей? Они ведь говорят четко на чистом английском языке. И дикция у них хорошая. Ведь недаром многие русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому методу для совершенствования знаний иностранного языка».

В США он добирался через Геную. Первая поездка за границу – и сразу несколько стран. Он побывал у Везувия, увидел Помпеи. Вместе с Андреем Андреевичем путешествовал восьмилетний сын Анатолий. На пароходе «Рекс» они достигли Нью-Йорка.

В середине 1940-го Громыко проехался по промышленным городам Америки, где стажировались советские специалисты: Чикаго, Детройт, Кливленд, Буффало, Цинциннати, Милуоки, Вустер, Камден. Он и сам многому учился у американской деловой элиты, сохранявшей пуританские традиции. Видел и ужасы капитализма – бедные рабочие и негритянские кварталы. Коммунистические убеждения Громыко в Штатах укрепились. Он чувствовал себя посланцем державы, которой принадлежит будущее. И чудеса американской индустрии и сервиса не колебали этой уверенности.

В мемуарах Громыко есть любопытное наблюдение:

«Когда я приехал в Вашингтон, мне было тридцать.

В то время в Бостоне студент Джон Кеннеди изучал в Гарвардском университете юриспруденцию и механизм деятельности буржуазного государства. Ему было двадцать два.

А на другом конце Америки в Голливуде восходила звезда киноактера Рональда Рейгана. И он только что снялся в фильме «Адская кухня».

Никто из троих тогда, конечно, не думал, что через много лет нам придется повстречаться в ином качестве…». Будущие герои «холодной» войны входили во вкус.

Когда «Киев бомбили, нам объявили, что началася война», Литвинов и Громыко тоже оказались на фронте, на дипломатической передовой. Громыко оказался цепким переговорщиком. Создавались основы антигитлеровской коалиции. Нужно было обязать державы употребить все свои экономические и военные ресурсы для победы над врагом, сотрудничать друг с другом и не заключать сепаратного мира или перемирия с общими врагами.

Завязалась дружественная переписка между руководителями СССР и США. Громыко все чаще беседовал с президентом Рузвельтом, к которому испытывал уважение. Когда связанный с республиканцами миллионер Томас Ламонт, глава банкирского дома Морганов, просил Громыко содействовать сближению Кремля с республиканцами, Андрей Андреевич и пальцем не пошевелил. А в 1943—1945 годах репутация СССР и Сталина была так высока, что поддержка Кремля могла всерьез помочь партии на президентских выборах. В 1943-м Громыко сменяет Литвинова на посту чрезвычайного и полномочного посла СССР в США. Блестящую карьеру сделал молодой книгочей из Старых Громык! Громыко стал одним из творцов советской внешней политики, точнее – одним из главных проводников политики Сталина. Новому послу предстояло в Штатах готовить Тегеранскую конференцию.

Громыко коротко сошелся с Нельсоном Рокфеллером – с этой патентованной «акулой капитализма». Один из разговоров с Рокфеллером надолго запомнился Громыко. В мемуарах он скрупулезно воспроизвел эту беседу, в которой дух политики того времени запечатлелся с многозначительной ясностью:

«– Конечно, США и Советский Союз – разные страны, – говорил Рокфеллер. – Вы – страна социалистическая, а мы – капиталистическая, если придерживаться ваших характеристик. Я бы сказал по-своему: США – страна частной инициативы, а вы – Советский Союз – страна общественной инициативы. Ну и что же? Оставайтесь тем, чем являетесь. Мы же будем самими собой. Наши порядки нас, американцев, вполне устраивают. Революция нам не угрожает.

Сделал небольшую паузу и тут же заметил:

– Сам президент Рузвельт недавно высказал мне эту мысль. Но высказывая ее, он сделал важную оговорку. А именно: «Ни одна из двух стран не должна пытаться навязывать свои порядки другой. Такие попытки принесут только один результат – расстройство отношений. Именно эта философия заставила США сделать свой меч союзником меча советского. Победы еще нет, но она придет. Эти два решающих меча обеспечат победу».

Далее Нельсон Рокфеллер заявил:

– Когда я решал вопрос о сотрудничестве с администрацией Рузвельта, то учел его взгляды. И пришел к выводу, что от сотрудничества двух сильных союзников США получат только выгоды. Широкий слой американского бизнеса не только от этого не пострадает, но, напротив, получит огромный рынок для своих товаров. А Советский Союз будет еще долго испытывать нужду в импорте американского оборудования. Да и товаров легкой промышленности вы будете закупать в Америке немало.

Все это свидетельствовало о том, что он смотрел далеко вперед.

– Конечно, – говорил собеседник, – определенная часть делового мира США будет всегда смотреть на вас с опаской. Для нас вы, как пришельцы из других миров. Но коль скоро мы убедимся в том, что вы не собираетесь совершать революцию в Америке, то все смелее и смелее будем идти на деловое сотрудничество с вами.

Тут же он сделал интересное заявление:

– Тогда не только я, но и вся династия Рокфеллеров будет стоять за добрые отношения с Советским Союзом.

А потом добавил:

– Сейчас я по просьбе президента приобщился к политике. Незадолго до нашего разговора Нельсон Олдрич Рокфеллер, преуспевающий молодой бизнесмен, стал заместителем государственного секретаря США. Я слушал его со вниманием, а он продолжал:

– Но ведь рано или поздно я возобновлю деятельность в бизнесе. И тоже буду получать выгоду от торговли с вами. Конечно, известная настороженность к вашей стране у американцев будет, но она не станет решающим фактором. Поможет делу и то, что выгоды от хороших деловых связей обе страны, по прогнозам американских специалистов, могут извлекать в течение длительного времени. Разрушения, которые причинила война, колоссальны. Следовательно, и восстановительный период у вас будет длительный.

Выслушав Рокфеллера, я сказал:

– Вы изложили очень четкую линию возможного отношения делового мира США к Советскому Союзу после победы над гитлеровской Германией. Уверены ли вы, что у американских бизнесменов не возьмут верх, скажем прямо, идеологические мотивы? Уж очень часто приходится слышать и читать, мягко выражаясь, весьма недружественные высказывания некоторых представителей бизнеса по адресу Советского Союза. Пока звучат они приглушенно. А что будет дальше?

Нельсон Рокфеллер на это ответил:

– Многое будет зависеть от того, какими выйдут из войны и союзники, и Германия. Если по итогам войны между СССР и его западными союзниками не будет серьезных разногласий, то дело должно пойти так, как предполагаю я. Правда, еще не ясно, чем закончится война.

Далее разговор перешел в несколько иную плоскость.

– Что касается моей семьи, – рассуждал он вслух, – то, возможно, не все ее члены придерживаются идентичных со мной взглядов на будущее. Но я не вижу среди них никого, кто занимает недружественную к Советскому Союзу позицию. Ведь из семьи Рокфеллеров я, пожалуй, больше других интересуюсь политикой. Остальные – это люди бизнеса, бизнеса и бизнеса. Поэтому они, возможно, с интересом ожидают расширения сферы взаимной заинтересованности двух крупных стран в развитии их экономического и торгового сотрудничества.

Рокфеллер как бы между прочим затронул и такой вопрос:

– Какой выйдет из войны Германия?

И ответил сам себе:

– То, что она в значительной мере будет разрушена, – не подлежит сомнению. Как с ней быть впредь? От этого вопроса союзники никуда не уйдут.

Подчеркнув, что это его личное мнение, Нельсон Рокфеллер сказал:

– Если Германия восстановит свой экономический потенциал, то в ее лице США будут иметь серьезного конкурента. Опыт прошлого показал, что она способна быстро восстановить свою промышленность. Однако союзники могут подрезать ей крылья. Особенно если будут действовать согласованно».

В 1974—1977 годах Нельсон Рокфеллер был вице-президентом США. Это были годы разрядки. Громыко и через тридцать лет после знакомства удавалось ладить с ним.

После 22 июня 1941-го работы в Советском посольстве прибавилось. Формировались принципы будущего союза великих держав. После первых побед Красной Армии под Москвой была подписана Декларация 26 государств – прообраз Организации Объединенных Наций. Овеянный ореолом воинских подвигов советского солдата, Громыко стал в Штатах популярным человеком: сам Фрэнк Синатра давал ужины в его честь. В своих мемуарах Громыко милостиво называет певческий стиль Синатры «легким, но не пошлым». Ну а Поль Робсон и вовсе был частым гостем в советском посольстве, как и Давид Бурлюк – футурист, эмигрант, которого Громыко называл «патриотом России». Громыко принял у Сергея Васильевича Рахманинова заявление с просьбой разрешить ему вернуться на Родину. Увы, композитор вскоре умер, так и не получив советского гражданства.

Тегеранскую конференцию Громыко пропустил: остался на вахте, в Штатах. А в Ялту прибыл. На конференции Громыко с восторгом следил за Сталиным: «Не помню случая, чтобы Сталин прослушал или недостаточно точно понял какое-то существенное высказывание своих партнеров по конференции. Он на лету ловил смысл их слов. Его внимание, память, казалось, если употребить сравнение сегодняшнего дня, как электронно-вычислительная машина, ничего не пропускали. Во время заседаний в Ливадийском дворце я, возможно, яснее, чем когда-либо раньше, понял, какими незаурядными качествами обладал этот человек». На Громыко произвело впечатление, что Сталин открыто, во всеуслышание отдавал должное стойкости и мужеству немецкого солдата. Ценил Громыко и шутки Сталина – именно от Громыко мы узнали достоверный исторический анекдот: «Помню, как во время выступления Козловского на одном из концертов некоторые члены Политбюро стали громко выражать пожелание, чтобы он спел задорную народную песню. Сталин спокойно, но во всеуслышание сказал:

– Зачем нажимать на товарища Козловского. Пусть он исполнит то, что сам желает. А желает он исполнить арию Ленского из оперы Чайковского «Евгений Онегин».

Все дружно засмеялись, в том числе и Козловский. Он сразу же спел арию Ленского. Сталинский юмор все воспринимали с удовольствием».

Припомнил Громыко и забавную легенду Ливадийского дворца: «В Ялте Сталин похваливал грузинские сухие вина, а потом спросил:

– А вы знаете грузинскую виноградную водку – чачу?

Ни Черчилль, ни Рузвельт о чаче и слыхом не слыхивали. А Сталин продолжал:

– Это, по-моему, лучшая из всех видов водки. Правда, я сам ее не пью. Предпочитаю легкие сухие вина.

Черчилля чача сразу заинтересовала:

– А как ее попробовать?

– Постараюсь сделать так, чтобы вы ее попробовали.

На другой день Сталин послал и одному, и другому в подарок чачу».

У Сталина и Молотова Громыко прошел основательную дипломатическую школу. Тактика Сталина, проявившаяся на конференции держав-победительниц в Потсдаме, навсегда стала эталонной для Громыко. Было чему поучиться у такого монументального переговорщика, как Сталин. Громыко был наблюдателен. Присматриваясь к вождю, отмечал не только явные, но и тонкие, едва уловимые приметы сталинского политического стиля: «Что бросалось в глаза при первом взгляде на Сталина? Где бы ни доводилось его видеть, прежде всего обращало на себя внимание, что он человек мысли. Я никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало его определенного отношения к обсуждаемому вопросу. Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы четко сформулировать мысль.

Глядя на Сталина, когда он высказывал свои мысли, я всегда отмечал про себя, что у него говорит даже лицо. Особенно выразительными были глаза, он их временами прищуривал. Это делало его взгляд еще острее. Но этот взгляд таил в себе и тысячу загадок.

Сталин имел обыкновение, выступая, скажем, с упреком по адресу того или иного зарубежного деятеля или в полемике с ним, смотреть на него пристально, не отводя глаз в течение какого-то времени. И надо сказать, объект его внимания чувствовал себя в эти минуты неуютно. Шипы этого взгляда пронизывали.

Когда Сталин говорил сидя, он мог слегка менять положение, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, иногда мог легким движением руки подчеркнуть мысль, которую хотел выделить, хотя в целом на жесты был очень скуп. В редких случаях повышал голос. Он вообще говорил тихо, ровно, как бы приглушенно. Впрочем, там, где он беседовал или выступал, всегда стояла абсолютная тишина, сколько бы людей ни присутствовало. Это помогало ему быть самим собой». Эти мемуарные строки были написаны через тридцать-сорок лет после встреч со Сталиным. Сталинские выдвиженцы умели крепко запоминать каждое слово, каждое движение вождя. Вот Трумэн, заблаговременно потренировавшись, побаловал своих высоких гостей игрой на фортепьяно. Сталин изрек: «Музыка – хорошая вещь, она из человека выгоняет зверя». И Громыко с Молотовым, переглянувшись, заулыбались: «Каков намек!». О пиетете, который испытывал Громыко к Сталину, вспоминал и О. Трояновский. Во время одной из сессий ООН король Иордании Хусейн пригласил Громыко на беседу. Министр долго сомневался – не унизит ли он достоинство Советского Союза, явившись в гостиницу к королю? Может быть, пригласить Хусейна на чай в наше представительство? Но короли к министрам не ездят. Тогда Трояновский напомнил ему, что во время Тегеранской конференции Черчилль и Рузвельт принимали иранского шаха в своих резиденциях, а Сталин не преминул поехать к шаху. Вспомнив об этом, Громыко тут же решил: едем к Хусейну.

Громыко – без преувеличений, истинный основатель ООН с советской стороны. Именно он представлял СССР на конференции 1944 года в Думбартон-Оксе, где был подготовлен проект устава организации. Тогда Советский Союз добился «принципа единогласия пяти держав» в Совете Безопасности ООН: это было право вето, не позволявшее буржуазному большинству принимать решение вопреки воле Советского Союза. Добился того, что наша страна в ООН была представлена тремя членами: СССР, УССР, БССР. Всю жизнь Громыко будет оберегать авторитет ООН. В апреле 1946 года Громыко становится представителем СССР в ООН и заместителем министра иностранных дел. Он тут же выступил с предложением о всеобщем сокращении и регулировании вооружений. Шла «холодная война», ее первый этап, который в СССР называли «ядерным шантажом».

В августе 1947 года журнал «Тайм» писал: «Как постоянный представитель Советского Союза в Совете Безопасности Громыко делает свою работу на уровне умопомрачительной компетентности». Через пять лет Сталин пошлет его «улавливать ходы изощренной английской дипломатии» – послом в Великобританию. Есть мнение, что это назначение было дисциплинарным наказанием за случайное нарушение субординации в отношениях МИДа и ЦК, допущенное Андреем Андреевичем, – наказанием мягким, но все же ощутимым. Всех секретов Черчилля он не выведал, хотя побеседовали они всласть и не без подтекстов. В апреле 1953-го Громыко вернется на Родину, в кресло первого заместителя министра иностранных дел. Четыре года он был вторым человеком в МИДе. Сначала – после Молотова, потом – после Шепилова. На июньском пленуме 1957-го рухнула карьера Шепилова, «примкнувшего» к группировке Молотова (Шепилов отнюдь не был единомышленником Молотова, Маленкова и Кагановича, но не преминул покритиковать Хрущева, на чем и погорел). Кого поставить во главе МИДа? На Смоленской площади не было более компетентного руководителя, чем первый заместитель Шепилова и Молотова Громыко. Хрущева Громыко устраивал. Его знает и уважает весь дипломатический мир, статус «фундатора» ООН значил многое. В отличие от Шепилова и Молотова, Громыко не был партийным деятелем и не мог влиять на внутреннюю политику. Он и членом ЦК-то стал всего лишь год назад. Бунтарских склонностей не имел, Хрущев мог рассчитывать на громыковскую деловитость и привычку к субординации. Хрущев и не собирался приближать Громыко к партийному ареопагу. За шесть лет работы с Хрущевым он не стал даже кандидатом в члены Президиума ЦК. Хрущев сделал правильный ход: МИД обрел профессионального руководителя. Громыко умело скрывал антипатию к Хрущеву, был вполне исполнителен. Громыко старался сделать извилистую хрущевскую дипломатию осмысленной, целенаправленной. Действовал Громыко и на кубинском направлении. Куба была гордостью советской внешней политики, символизировала успех советской экспансии в подбрюшье врага. Кубинские товарищи, кроме прочего, наградили Громыко свежими политическими анекдотами. Запомнился рассказ Гевары об одном из революционных совещаний:

«Фидель спросил: «Скажите, друзья, кто из вас экономист?»

Тут Че Гевара сделал паузу, улыбнулся и продолжил свой рассказ:

– Мне послышалось, что Фидель спрашивает о том, кто из присутствующих коммунист, и я не задумываясь ответил: «Я». На это Фидель сказал: «Вот тебе и заниматься экономикой».

Громыко пришлось подстраиваться под эксцентричный стиль Хрущева. 12.10.1960 он даже подстукивал кулаками по пюпитру в зале ООН, когда Хрущев проводил самое известное из своих карнавальных выступлений. Консервативный Громыко играл эту роль исподволь, со священным ужасом. Но потом, в кулуарах, то ли в шутку, то ли всерьез объявил, что готов был стучать и ботинком, да не успел развязать шнурки. Эту выходку Хрущева Громыко считал позором советской дипломатии.

Крупнейшая победа Громыко в хрущевские годы – Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой, подписанный 5 августа 1963 года после пятилетних переговоров. Мир узнал невозмутимого мистера Нет – истинного джентльмена дипломатии, который был сдержан, как английский лорд из легенды. И прагматически умел выжимать из любой позиции в худшем случае – гроссмейстерскую ничью. Вот таких русских мир боится! – расчетливых шахматистов, которые так непохожи на безрассудных купчиков с «загадочной русской душой». У Хрущева, который не всегда по-доброму посмеивался над мрачностью Громыко, наготове была родственная кандидатура на пост Громыко – Алексей Аджубей, которого дорогой Никита Сергеевич уже не раз демонстрировал международному сообществу. Хрущев демонстрировал пренебрежение к неулыбчивому министру. В воспоминаниях сотрудника международного отдела ЦК КПСС А.С. Грачёва промелькнула реплика царя Никиты: «Вот скажу я – Громыко, сядь задом на лед – и сядет!». Но даже Хрущев не нашел повода для отставки Громыко.

Когда Брежнев, Семичастный и Шелепин втайне готовили отставку Хрущева, Громыко оставался в стороне. Он не имел отношения ни к партийной, ни к управленческой элите, оставался узким профессионалом в советском истеблишменте. Самым известным в СССР политиком из нечленов Президиума (Политбюро) ЦК. Отставку Хрущева он приветствовал от всего сердца, узнав о ней на решающем заседании ЦК. Если у новых вождей СССР и была идея сменить министра иностранных дел, то Громыко удалось быстро доказать свою незаменимость. МИД под руководством Громыко уже двигался к подписанию будущего Договора о нераспространении ядерного оружия, который станет главным событием международной жизни в 1968 году. Громыко был искренним противником войны: на Великой Отечественной он потерял двоих родных братьев. И не раз говаривал, что лучше десять лет переговоров, чем один день войны.

В 1964—1970-х в СССР правил дуумвират. И Косыгин играл первую скрипку в международных делах, за исключением отношений внутри «социалистического лагеря». В те годы международной политикой в советской империи ведали три инстанции: Косыгин; Международный отдел ЦК и МИД. Сложный узел, неминуемая конкуренция. Громыко понадобилось десять лет, чтобы взять контроль над всеми рычагами советской дипломатии.

МИД был исполнителем воли Политбюро. Министр действовал в соответствии с инструкциями, осуществляя лишь тактическое руководство процессом. Громыко иногда приглашали на заседания Политбюро, выслушивали его как эксперта, но ни членом, ни кандидатом в члены главного органа партийной и государственной власти он не был. Только в апреле 1973-го Громыко становится полноправным членом Политбюро, избежав (единственный из соратников Брежнева!) кандидатского статуса. Брежнев повышал роль Громыко и оттеснял из внешней политики Косыгина. Теперь Громыко прислушивался только лично к генсеку, даже Международный отдел ЦК отныне не был ему указом. Возглавлял Отдел Борис Николаевич Пономарев, старый соратник Суслова, один из немногих аппаратчиков Коминтерна, оставшихся в большой политике к семидесятым. В 1972-м Пономарев стал кандидатом в члены Политбюро. С апреля 1973-го партийный статус Громыко был выше.

На заседаниях Политбюро Громыко чаще всего держался линии генерального. Но бывал и своенравен. В таких случаях переспорить Громыко было непросто. Его считали упрямцем. В. Прибытков вспоминал, как Черненко советовал Брежневу: «Чтобы Андрюша не упирался и не ставил «против», начни голосование с него. Найди подход, уговори».

Громыко гордился, что имеет отношение к ста миролюбивым инициативам Советского Союза. Переговоры о сокращении наступательных вооружений тоже начались по предложению советской стороны.

В ноябре 1974-го, накануне встречи Брежнева с президентом США Фордом во Владивостоке, обсуждение договора об ограничении стратегических наступательных вооружений на Политбюро получилось жарким. Гречко и Косыгин заняли жесткую позицию против уступок американцам. И Громыко не вполне поддержал Брежнева, который стремился к разрядке. Во время переговоров Брежнев сообщил оставшимся в Москве членам Политбюро о новых предложениях американцев. Гречко и Подгорный предложили прервать переговоры, не идти на уступки. Благодаря поддержке Громыко Брежневу удалось благополучно завершить переговоры, на которых были определены принципы сокращения вооружений. А Брежнев именно на тех переговорах, после которых был еще и утомительный визит в Монголию, окончательно подорвал здоровье.

Штаты в 74-м были травмированы Вьетнамом. Американская дипломатическая хватка несколько ослабла. Под Владивостоком Форд и Киссинджер отказались от невыгодного для СССР требования сократить львиную долю тяжелых баллистических ракет. «Открылась перспектива для согласования Договора СНВ-2», – утверждал Громыко.

Двусторонние отношения СССР и США были стержнем мировой политической жизни, и Громыко гордился этим. Другое важное направление – защита завоеваний Ялты и международное признание ГДР. Эту задачу удалось решить к 1975 году, когда был подписан хельсинкский акт. Инициатором Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе был тоже Советский Союз. Третье направление – усиление влияния СССР в третьем мире. Потеряв Китай, мы обрели Индию. За каждым направлением – годы кропотливой работы, тупиковых переговоров. В то же время после 1975-го противники СССР все активнее использовали так называемую «третью хельсинкскую корзину» – напирали на «права человека», «свободу передвижения», «диссидентское движение» и проч.

Осмотревшись в Политбюро, Громыко сближается с Устиновым и Андроповым. Эта тройка, по существу, взяла на себя управление государством в последние годы правления Брежнева.

В брежневские годы стиль Громыко уже вполне сложился и даже стал легендарным. Когда британский министр иностранных дел Джордж Браун попытался установить с коллегой неформальные отношения и во время завтрака обратился к Громыко самым непринужденным образом:

– Андрушка!

Громыко холодно заметил:

– Если хотите обратиться ко мне неофициально и одновременно вежливо, то надо говорить Андрей Андреевич.

Несколько лет назад таких слов не нашлось у президента России, когда Джордж Буш-младший дружелюбно назвал его «Пути-путом».

Многие знали, что такое «обмен мнениями» по-громыковски: это когда вы приходите со своим мнением, а уходите с мнением Громыко.

Брежнев и Громыко, пожалуй, лучше всех в политической истории воплощали сценарий «доброго и злого следователя». Легкомысленный, обаятельный простак Брежнев – и надменный имперский канцлер Громыко. Получалось результативно. Громыко не выносил панибратства, своих сотрудников называл по фамилии, как школьный учитель. Любил выступать на пресс-конференциях. Завидная память позволяла ему на любой вопрос отвечать с учетом нюансов. После переговоров он старался первым выйти к журналистам, первым прокомментировать результаты встречи, интерпретируя их в выгодном для СССР свете.

Легенда Смоленской площади – синий карандаш Громыко. Он признавал только синие карандаши московской фабрики имени Сакко и Ванцетти, не прельщался ни американскими, ни чехословацкими, ни немецкими экземплярами. Не признавал и авторучек – даже самых респектабельных. Андрей Андреевич органически не был способен к предательству, постоянство было его сутью даже в карандашном вопросе. Отточенные синие карандаши всегда должны были быть под рукой – и на рабочем столе, и в поездке.

Виктор Суходрев – наш выдающийся переводчик и дипломат, а также элегантный мужчина – вспоминал об особом консерватизме Громыко, всегда надевавшем темный шерстяной костюм, темный галстук и однотонную белую рубашку. В любую жару он не изменял тяжелому костюму и… егерскому белью. Однажды в Индонезии, при сорока градусах в тени, Суходрев рассмотрел за темной брючиной те самые егерские шерстяные кальсоны… При этом он сохранял спокойствие, выглядел молодцом. На Кубе, когда в жаркую погоду Фидель пригласил советских друзей на ужин под открытым небом, Суходреву стоило великих сил убедить Громыко одеться в неформальном стиле. Правда, неформальность по Косыгину состояла в том, что вместо пиджака он надел плотную куртку, застегнутую до галстучного узла. В таком виде он отправился с Кастро жарить быка на вертеле. Однажды любовь к теплым вещам подвела министра. Это было в середине семидесятых. Громыко выступал с трибуны ООН. И вдруг прервался на полуслове, побледнел… Его подхватили за руки и увели. Врачи быстро привели его в чувство – и он как ни в чем не бывало продолжил выступление аккурат с того места, на котором прервался. Ему устроили овацию. А причиной недомогания был перегрев. В Нью-Йорке стоял теплый сентябрь, и в зале было душно. Говорят, что с тех пор в залах ООН улучшили систему проветривания.

Громыко не любил комиковать, но обладал метким сарказмом. Во многих воспоминаниях осталась такая веселая история. Андрей Андреевич вел переговоры с Киссинджером в Кремле, в пышном старинном зале. Над головой Киссинджера нависала огромная люстра. Госсекретарь выразительно поглядел наверх и закрыл ладонями свои бумаги. Громыко уловил этот ход и посчитал возможным сказать: «Думаете, там спрятана камера? Вы правы. Но не волнуйтесь. Эта аппаратура вмонтирована туда еще во времена Ивана Грозного!».

Громыко в неавральные дни работал по четырнадцать часов в сутки. Сталинская выучка! Была у него манера: в завершение беседы он принимался подводить итоги, пользуясь протокольным бюрократическим языком – и с помощью хитрых формулировок смещал смысл договоренностей в нужную для нас сторону. Суходрев пишет: «Он как бы обрубал, обстругивал их позицию, так что оставался один только остов. И настаивал на том, чтобы этот «остов» был принят в качестве итоговой договоренности. К его чести надо сказать, что по большей части ему это удавалось».

Нельзя и не навести «тень на плетень». Именно в те годы международные дела стали в СССР престижным занятием. В МГИМО поступали едва ли не все дети высшей номенклатуры. Причастность к зарубежью стала первым призом в карьерных гонках. Это признак разложения, гниения. При Сталине дети вождей становились офицерами и инженерами, а тут оказалось, что самые теплые места – поближе к вожделенной загранице… Вслед за вождями к этим коврижкам стремились и неноменклатурные мамаши, стремившиеся пристроить детей в спецшколы с английским или французским уклоном. И это – в стране великих строек и уникальной военной промышленности. Стыдно. Вот от таких симптомов свиного гриппа и рухнет держава. Увы, Громыко не препятствовал, а скорее способствовал усугублению «элитарности» мира советских международников.

Первая половина восьмидесятых для Громыко – время регалий и ошибок. В 1982-м он получает Ленинскую премию. После смерти Брежнева Громыко наряду с Устиновым воспринимается как ближайший соратник нового генсека – Андропова. Теперь он не только возглавляет МИД, но и становится первым заместителем Председателя Совета министров Тихонова. В 1984-м к Ленинской премии добавляется Государственная – за труды по экономике, изданные под псевдонимом. С тех пор, как Брежнев утратил способность к самостоятельной деятельности, от международной разрядки мало что осталось. Жесткая политика Громыко, вошедшая в клинч с не менее жестким стилем администрации Рейгана, привела к новой – последней – битве «холодной войны». Никарагуа, Сальвадор, Гондурас. Польша. Афганистан, Пакистан. Гренада. Горячие точки «холодной войны». Можно вспомнить и фильмы тех лет – Рембо, наше «Одиночное плавание». Противостояние накалялось.

В сентября 1983-го в Мадриде проходила встреча министров иностранных дел государств – участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Гвоздь программы – беседа Громыко с госсекретарем США Шульцем. Тут-то и подоспела новость о сбитом южнокорейском самолете. Штаты нагнетали волну возмущения этой агрессией «империи зла». В американской печати прозвучал ультиматум: Шульц откажется от встречи, если Громыко не принесет извинений за сбитый самолет. Громыко через Суходрева предупредил американцев, что вопрос об инциденте с корейским самолетом обсуждению не подлежит. Американцы согласились.

Шульц и впрямь заговорил не о самолете, а об отказниках из числа «еврейской эмиграции» – о тех, кого не выпускали из Советского Союза. Громыко исключил возможность послаблений в отношении отказников и говорил резко: «Мы никогда не будем идти на поводу у Запада, не допустим вмешательства во внутренние дела СССР». Шульц сдержал слово: в беседе один на один тема сбитого «Боинга» не прозвучала. Зато за круглым столом, на переговорах, вопроса о лайнере было не избежать. Громыко заверил присутствующих, что ответит на эти вопросы – но в конце переговоров, а сначала необходимо, как и предполагалось, обсудить весь круг советско-американских отношений. Шульц настаивал, что начинать следует именно с «Боинга». Полчаса переговорщики бескомпромиссно стояли на своем. Громыко, кажется, единственный раз за свою дипломатическую карьеру хлопнул кулаком по столу: «Если вас не интересуют глобальные вопросы, от которых зависит мир во всем мире, и вы хотите заниматься провокациями – разговора не будет!» Шульц тоже ударил кулаком по столу: «Значит, его не будет!» Раскрасневшиеся дипломаты с ненавистью смотрели друг на друга. «Значит, будем считать, что Соединенные Штаты не желают обсуждать вопросы мира. Вы не хотите их обсуждать?» «Нет, мы хотим обсуждать и признаем их первостепенное значение!» – сказал Шульц, и это означало победу Громыко. «Тогда давайте обсуждать». И беседа состоялась по сценарию советской стороны. Про «Боинг» поговорили в конце, не превращая встречу в обсуждение поведения проштрафившейся советской стороны. Громыко хладнокровно, с презрением к дешевым сенсациям, изложил официальную точку зрения.

Громыко оставил наследникам мир двух сверхдержав, начавших напряженный «женевский» переговорный процесс, к которому должны были подключиться Рейган и Черненко.

В марте 1985 года Громыко допустил ошибку – пожалуй, самую досадную за все годы безукоризненной службы. Он стал повивальной бабкой нового генсека – Михаила Сергеевича Горбачева. Почему Громыко выбрал именно Горбачева? Он осознавал, что череда престарелых вождей скверно сказывается на международном имидже СССР. Нужен был молодой, энергичный глава государства, который сможет тягаться с лидерами мирового «правого поворота» – с Рональдом Рейганом, с Маргарет Тэтчер, с Гельмутом Колем – как Брежнев и Косыгин в шестидесятые… Громыко не ошибся, оценив обаяние Горбачева, быстро очаровавшего западную аудиторию. Кто мог предвидеть, что все эти дивиденды Горбачев использует только в личных интересах, пренебрегая интересами державы? Он оказался антиподом равнодушного к персональным почестям коллективиста и государственника Громыко. Распознав в Горбачеве политического павлина, обменявшего на погремушки половину завоеваний советской дипломатии, Громыко скептически взирал на перестроечные маскарады. Горбачев не пускал «советского президента» в большую политику, он и не думал прислушиваться к мнению Громыко! Когда, представляя Горбачева на пленуме ЦК, Громыко сказал о «железной хватке», иностранные журналисты перевели это в более залихватском духе: «У этого человека улыбка ангела, но зубы дракона». Для Андрея Андреевича эти слова оказались пророческими.

А ведь Громыко уже имел возможность оценить горбачевскую легкомысленность. Знаменитый горбачевский визит в Лондон в ранге секретаря ЦК и кронпринца вызвал восторги в западной прессе. Посол СССР в США Анатолий Федорович Добрынин направил в МИД аж две телеграммы о том, как американская пресса благосклонна к Горбачеву. По воспоминаниям Горбачева, Громыко устроил Добрынину нахлобучку:

– Вы же такой опытнейший политик, умудренный дипломат, зрелый человек… Шлете две телеграммы о визите парламентской делегации! Какое это вообще может иметь значение?

Громыко не ценил дипломатию улыбок. Действительно, какой смысл в политическом флирте, если никакого политического результата для государства вояж Горбачева не принес и не мог принести! И все-таки, получив известие о смерти Черненко, Горбачев и Громыко, при посредстве активного секретаря ЦК Лигачева, условились о приватной встрече незадолго до заседания Политбюро. Горбачев вспоминает о той встрече, на которой Громыко был суховат, немногословен, но многозначителен:

«– Андрей Андреевич, надо объединять усилия: момент очень ответственный.

– Я думаю, все ясно.

– Я исхожу из того, что мы с вами сейчас должны взаимодействовать».

И Громыко поспешил начать заседание Политбюро такими словами: «Скажу прямо. Когда думаешь о кандидатуре на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Когда заглядываем в будущее, а я не скрою, что многим из нас уже трудно туда заглядывать, мы должны ясно ощущать перспективу. А она состоит в том, что мы не имеем права допустить никакого нарушения нашего единства. Мы не имеем права дать миру заметить хоть какую-либо щель в наших отношениях. Хочу еще раз подчеркнуть, что Горбачев обладает большими знаниями, значительным опытом, но этот опыт должен быть помножен на наш опыт. И мы обещаем оказывать новому Генеральному секретарю ЦК КПСС всевозможное содействие и помощь».

Любители острых политических блюд поговаривают, что, если бы в тот день первым взял слово Тихонов или Гришин – не быть Горбачеву генсеком. А так почтенные вожди, согласно традиции, изобразили единодушие. Каждый согласился с Громыко, каждый нашел добрые слова о Горбачеве. Даже Тихонов, Гришин и Романов.

Несколько часов спустя, на пленуме ЦК снова первым выступал Громыко. Он от имени Политбюро предложил кандидатуру Горбачева на пост генерального секретаря. Громыко говорил без шпаргалки, без записей. У присутствовавших в кремлевском зале было ощущение исторического момента.

Новый генеральный (в скором будущем – минеральный) секретарь не замедлил показать, кто в доме хозяин. Громыко пришлось оставить кабинет на Смоленской площади, как и кремлевский кабинет заместителя Предсовмина. В мемуарах Горбачев пишет: «Почему надо было менять министра иностранных дел? Предстояло радикально реформировать внешнюю политику, и ясно было, что это затронет многочисленных наших партнеров в международных делах – и союзников, и нейтралов, и противников, с которыми надо было искать формулу примирения. Крутой поворот в этой сфере был невозможен без обновления во внешнеполитическом ведомстве. Для Громыко такая задача была уже не по силам.

Он рассчитывал выдвинуть на этот пост кого-то из дипломатов. Говорил о Корниенко, назвал и сам же отклонил Воронцова, в то время посла во Франции. Упоминалась и кандидатура Добрынина, хотя он его не жаловал, видимо, понимал, что тот во многом ему не уступает, а может быть, и превосходит.

Когда я спросил Андрея Андреевича: «Как вы смотрите на Эдуарда Шеварднадзе?» – первая его реакция была близка к шоку. Ожидал чего угодно, только не этого. Однако в считаные секунды справился с собой, стал рассуждать, взвешивая «pro и contra».

– Вижу, вы не воспринимаете Шеварднадзе, – сказал я, – что ж, давайте подумаем, кто лучше.

И вдруг слышу: «Нет-нет, это ведь, как я понимаю, ваше выношенное предложение».

Даже этот пристрастный рассказ показывает, что только партийная дисциплина помешала дипломатичному Громыко напрямую осудить кандидатуру Шеварднадзе. Он дал понять Горбачеву, что возглавлять МИД должен опытный дипломат. Горбачев, как всегда, предпочел проигнорировать совет профессионала. Начиналось время дилетантов, время самоупоенных болтунов. Они так безобидны с виду, эти златоусты. Но после них остаются безобидные руины…

Громыко получил формально высочайший пост Председателя Верховного Совета СССР. Разумеется, остался в составе Политбюро. Горбачев пишет: «Крупный политик и дипломат, умудренный опытом человек, – словом, личность незаурядная. Он стремился к контактам со мной, подчеркивая готовность лояльно сотрудничать.

Правда, Громыко рассчитывал сохранить за собой монопольное влияние на сферу внешней политики. Но уже скоро убедился, что это для меня неприемлемо. Как он реагировал? Спокойно. Умения адаптироваться к ситуации ему было не занимать, в этом состоял его талант, секрет непотопляемости». Здесь Михаил Сергеевич слукавил. Громыко не был спокоен, когда политика перестройщиков стала авантюристической. Он быстро разгадал тайну перестройки – катастройки, как назовет ее Александр Зиновьев. 27 октября 1986 года, когда только-только обозначалась антисталинская пропагандистская кампания, Громыко взял слово на заседании Политбюро:

«Нужно действовать прежде всего силой убеждения и разъяснения. Но все же нельзя проходить мимо того, что у нас не перевелись люди, которые хотят, чтобы мы вернулись к переоценке прошлого, снова поставили бы под вопрос Сталина, индустриализацию, коллективизацию. Это просто недопустимо…

Я согласен, что, видимо, жестковато поступили в свое время с Ахматовой, Цветаевой, Мандельштамом. Но нельзя же, как это делается теперь, превращать их в иконы. Ленин вообще умел работать с интеллигенцией, и нам надо у него учиться. Можно напомнить, как, например, мудро Ленин учил Горького, доказывая ему, что мы не можем быть добренькими. И мы, конечно, не можем быть добренькими. Тут сомневаться нечего…

Видимо, члены Политбюро недавно читали разосланный нам документ, в котором т. Никонов предлагает реабилитировать русских буржуазных экономистов А.В. Чаянова, Н.Д. Кондратьева, А.Н. Челинцева и Н.П. Макарова. Разве можно это делать? Это были махровые защитники кулачества, против которых выступал Ленин. Хотя они утверждали, что их идеи использовались при разработке нашего кооперативного плана. Мне самому, когда я преподавал политэкономию, приходилось разоблачать этих горе-теоретиков, выступавших главным образом под флагом защиты кулачества и свободного хуторского хозяйства. А теперь нам предлагают, видите ли, реабилитировать этих буржуазных лжеученых. Естественно, на это идти нельзя. И вообще в решении таких вопросов мы должны быть предельно осторожны и сдержанны. Надо уметь правильно оценивать прошлое».

Здесь Громыко несколько сбивчиво прошелся по болевым точкам перестройки, по точкам слома советской идеологии. Интеллигенции был навязан комплекс вины за поруганных поэтов, который быстро перешел в желание мстить бесчеловечному режиму. Всех остальных привлекали кулацкие ценности. От самых модернистских (джинсы, битлы, греческая смоковница) до самых исконных-посконных (землица, золотишко).

Надо ли говорить, что к словам Громыко Горбачев не прислушался. Он свысока смотрел на «ретрограда» и «догматика», защищавшего авторитарное прошлое. Прошло полтора года. Разоблачения сталинизма и брежневского застоя оставляли от советской идеологии выжженную землю. Было ясно, что продолжение курса на гласность и перестройку – это путь к пропасти. Появление супротивников перестройки было неминуемо. 13 марта 1988 года, когда Горбачев пребывал в Югославии, советские охранители организовали публикацию статьи Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» в «Советской России». Да, это был манифест антиперестроечных сил, первый опубликованный манифест честных охранителей, не желавших мириться с уничтожением державы. В отсутствие Горбачева на заседании Политбюро председательствовал Лигачев – и он предложил коллегам обсудить статью ленинградской большевички. Сам Лигачев не скрывал, что солидарен с идеями Андреевой. Члены Политбюро высказывались с жаром – и все поддерживали Андрееву. Воротников, Чебриков, Соломенцев. Дельная, правильная, своевременная статья! Слово взял и Громыко. Осторожный, избегавший конфликтов с руководством Громыко четко высказался в поддержку статьи Нины Андреевой. Он тоже не мог поступиться принципами… Они долго терпели художества Горбачева и вот, наконец, решились на противодействие. Громыко видел, что большинство обитателей Ореховой комнаты одобряют публикацию Андреевой – значит, это не оппозиция, это воля большинства, а Брежнев перед ней всегда пасовал. Они не намеревались снимать с должности Горбачева, как Молотова сотоварищи в июне 1957-го. Но Громыко рассчитывал, что Горбачев не пойдет против большинства, в котором числились и второй человек в партии Лигачев, и энергичный, влиятельный Воротников, и он, Громыко, старейшина партийного ареопага. Одобрив статью Нины Андреевой, они надеялись на корректировку курса, на приведение реформ в андроповское или, если угодно, дэнсяопиновское русло. На политдне в Доме политпросвещения – и еще в десятках таких домов по всему Союзу – андреевскую публикацию официально назвали директивной. 23 марта заговорщики встретились с Горбачевым в кулуарах съезда колхозников. Лигачев уверенным тоном хвалил статью Андреевой. Воротников, Громыко давали понять генеральному, что большинство уже решило вопрос, и ему выгоднее присоединиться – может быть, с оговорками, со взаимными компромиссами, но присоединиться! Горбачев дал им высказаться. И как ни в чем не бывало сказал, что статью в «Советской России» он читал и она ему не понравилась.

Воротников выдал общую эмоцию – удивление, разочарование, крах надежд, – воскликнув:

– Ну и ну!

Горбачев презрительно на него посмотрел: «Что – ну и ну? Я вижу дело куда-то не туда заходит. Расколом пахнет. Что «ну и ну»? Статья против перестройки, против февральского Пленума. Я никогда не возражал, если кто-то высказывает свои взгляды. Какие угодно – в печати, письма, статьи. Но до меня дошло, что эту статью сделали директивой. Ее в парторганизациях уже обсуждают как установочную. Запретили печатать возражения этой статье… Это уже другое дело.

А на февральском Пленуме я не «свой» доклад делал. Мы его все обсуждали и утвердили. Это доклад Политбюро, и его Пленум утвердил. А теперь, оказывается, другую линию дают… Я не держусь за свое кресло. Но пока я здесь, пока я в этом кресле, я буду отстаивать идеи перестройки… Нет! Так не пойдет». С тех пор он то и дело попрекал Воротникова этим «ну и ну». Ни Лигачев, ни Громыко, ни Воротников не могли представить, что Горбачев уже готов переместить центр власти из Политбюро в новый парламент и президентские структуры. Политбюро было для него «вчерашним днем». Лигачев предупреждал: это путь к безвластию, к анархии. Сломав систему партийного управления, мы потеряем контроль над индустрией, над финансами, над снабжением. Так и произошло – уже в девяностом году. Но Горбачев ошибок не признавал.

Андрей Андреевич Громыко похоронен на Новодевичьем кладбище. Он был на пенсии, но оставался членом ЦК. Семья отвергла предложение похоронить Андрея Андреевича у Кремлевской стены. Единственный из нибелунгов брежневского Политбюро, он лежит на Новодевичьем. Глава государства не удостоил своим присутствием похороны великого политика, еще недавно считавшегося главой Советского государства.

Анатолий Андреевич Громыко, сын Андрея Андреевича, часто выступает в прессе с воспоминаниями об отце. Главный урок, который можно извлечь из этих воспоминаний, – Громыко не любил дипломатию улыбок, рукопожатий, ни к чему не обязывающих встреч на высшем уровне, от которых остается только броская телевизионная картинка. Громыко стоял за результативную дипломатию, главный закон которой – каждый компромисс, каждое движение переговорщиков должно быть закреплено соглашениями, должно стать документом международного права. Все остальное – шоу-бизнес.

Международный статус современной России в значительной степени завоеван дипломатией Громыко. Скоро пройдет четверть века после отставки Громыко – а мы все еще транжирим его политический капитал. Ни сам Громыко, ни мы не намерены преувеличивать роль личности министра иностранных дел. За понятием «дипломатия Громыко» стоит кропотливая работа сотен мидовцев, а еще – ядерная мощь Советского Союза, партийная дисциплина, великая тень Сталина… Но и личность министра заслуживает доброй памяти. В истории останется невозмутимость Громыко, его умение микроскопическими шажками неотвратимо продвигаться к намеченной цели – как медленный гидравлический пресс. Его способность сквозь узкую щелочку видеть путь из политического тупика. Плетью обуха не перешибешь, но капля камень точит.

Дмитрий Федорович Устинов

Военно-промышленный маршал

Он – первый в своей профессии, величайший организатор оборонной промышленности в истории России.

Историю вершат спорные фигуры. Но даже у самых отчаянных антисоветчиков руки коротки вычеркнуть Дмитрия Федоровича Устинова из истории российской военной промышленности. Здесь спору нет. Споры вызывает политическая деятельность Устинова, лоббистская активность «отъявленного милитариста». Поэтому историческое осмысление личности Устинова не лишено конфликтности.

Россия – страна оружейников. Быть организатором оборонной индустрии в нашей стране – важная миссия, государствообразующая. Масштаб деятельности маршала Устинова превосходит старания Петра Великого и Демидовых в этой области. Влияние Устинова – созидателя, лоббиста, управленца – и сегодня, через четверть века после смерти маршала, ощущают инженеры и рабочие оборонки. Надолго ли еще хватит устиновского багажа?

…Родился Дмитрий Устинов, как и положено советскому вождю, в семье рабочего, в семье многодетной, небогатой. В красивейшем волжском городе – Самаре. Окончил церковно-приходскую школу, потом начал работать, одновременно посещая вечерние курсы. От поволжского голода семейство Устиновых бежало в Среднюю Азию. Они поселились в Самарканде. Рано остался сиротой, в четырнадцать лет будущий маршал был принят в состав части особого назначения. Он стал комсомольцем. Чоновец Устинов принял участие в борьбе за советскую власть в Туркестане. Через год молодой боец уже вовсю сражался в отрядах Красной Армии против басмачей – в 12-м Туркестанском полку. Это был пролог биографии маршала, а в эпилоге – тоже азиатская война, против афганских душманов.

Империи, которая принялась строить социализм в режиме осажденной крепости, необходимы новые технократы – квалифицированные специалисты без старорежимных и революционных замашек! Инженерный диплом был облюбованной целью лучших комсомольцев с безупречным происхождением и красноармейским прошлым – таких, как Устинов. В 1923-м вместе с матерью он переезжает в Макарьев, где заканчивает профессионально-техническую школу. В молодые годы Устинов неплохо изучил географию России… Некоторое время он работал в Горьковской области на Балахнинском целлюлозно-бумажном комбинате. Учебу продолжил в Иваново-Вознесенске, на механическом факультете местного политеха. Там Устинов зарекомендовал себя как комсомольский вожак, державшийся сталинской линии во время дискуссий с оппозиционерами. Вскоре активного комсомольца перевели в московское Бауманское училище, откуда группу студентов перевели в Ленинград. Дмитрий Устинов окончил Ленинградский военно-механический институт – и остался на всю жизнь сильнейшим лоббистом своей альма-матер. Став наркомом, он будет свысока относиться к артиллерийским КБ, в которых заправляли представители других школ – этим объясняли, например, противостояние Устинова с любимцем Сталина конструктором В.Г. Грабиным, который окончил «всего лишь» Военно-техническую академию имени Дзержинского.

В 1934-м дипломированный инженер-конструктор был принят в Ленинградский артиллерийский научно-исследовательский морской институт. Вот это был настоящий университет! Устинов восхищается ученым старой закваски, великим кораблестроителем Алексеем Крыловым. Всю жизнь он нередко о нем вспоминал, посвятил ему и самые душевные строки в мемуарах:

«Глубокий след в моей памяти оставили, в частности, консультации и встречи в институте с известным кораблестроителем академиком А.Н. Крыловым. Алексей Николаевич обладал способностью быстро разбираться в сложнейших вопросах, находить пути их решения. Он щедро делился новыми идеями, подталкивал нас к их разработке.

Общение с А.Н. Крыловым давало нам наглядные уроки деловитости и организованности. Он охотно помогал в поисках нового, в решении сложных задач и не любил тех, кто боялся ответственности. Как правило, после каждой консультации он писал лаконичные и ясные выводы и рекомендации, умещавшиеся на одном листочке, расписывался под ними и вручал исполнителю. Некоторые пытались получить такую подпись у Крылова, чтобы потом прикрыться ею как щитом за возможные просчеты и ошибки. Он быстро разгадывал подобные хитрости и пресекал их с присущей ему прямотой.

Бывали и такие случаи, когда Алексей Николаевич внимательно выслушивал вопрос, подробно расспрашивал о трудностях, встретившихся при его решении, и откровенно говорил:

– Делайте это сами. Вы лучше меня тут разбираетесь.

Крылов нередко задерживался в институте, чтобы поглубже разобраться в какой-либо разработке, подзадоривал исполнителей: «Давайте, давайте, и я подучусь у вас».

Чувства юмора Крылову было не занимать. Он любил умную шутку, ценил ее, рассматривал как помощницу в работе, а порой – и как средство выхода из затруднительного положения.

Как-то на одном из совещаний разгорелся спор между конструкторами и заказчиками. Речь шла об излишках в весе вооружения на одном из строящихся кораблей. Излишки были не очень значительными, но заказчики настаивали, чтобы вес был снижен, так как это якобы повлияет на некоторые характеристики корабля. Конструкторы возражали, доказывая, что этого сделать невозможно, не теряя нужных качеств вооружения. Страсти разгорелись. А.Н. Крылов молча слушал доводы сторон, но потом, улучив минутку, подал голос:

– Какова численность экипажа?

Все умолкли, настолько странным и даже неуместным казался этот вопрос: численность экипажа была общеизвестна, так зачем же уточнять ее. А потом, при чем тут экипаж, какое это имеет отношение к предмету спора?

Но раз вопрос задан, на него надо ответить. Назвали цифру.

– Xopoшо! – заметил Алексей Николаевич. – А теперь скажите-ка, каждого человека будут принимать на корабль по весу?

– Нет, разумеется.

– Конечно, конечно незачем. А учитываете ли вы, что команда в течение суток будет менять вес по естественным, так сказать, соображениям? Так вот, доложу вам, колебания в весе экипажа составят… – И академик назвал цифру, сопоставимую со значением излишнего веса вооружения, вызвавшего споры.

Обстановка разрядилась, спорщики заулыбались».

Свое кораблестроительное прошлое Устинов не забудет. Он не согласится с хрущевским пренебрежительным отношением к флоту. Тогдашний министр обороны, маршал Жуков говаривал: «Что в первую очередь предпринимает Россия, когда начинается большая война? Проводит мобилизацию? Нет! В первую очередь Россия топит свой флот!». Вместе с адмиралом Горшковым в 1970-е Устинов сумеет создать самый мощный флот в истории России.

Пытливость молодого инженера была вознаграждена: вскоре Устинов становится руководителем направления, и ему предстоит заняться важными исследованиями.

Через три года, когда репрессии открыли немало вакансий, его переводят в КБ завода «Большевик» (бывший Обуховский сталелитейный). Уже в марте 1938-го он станет директором этого уникального завода, снабжавшего Красную Армию надежными орудиями. Такое вот доверие оказал Устинову партийный вождь Ленинграда А.А. Жданов, в первом же долгом разговоре заявивший, что до сих пор завод работал плохо, несколько лет срывал план. В тот год на заводе внедряют проекты полевой артиллерии большой и особой мощности. Устинов реконструировал цеха, менял не справлявшихся, безынициативных (как правило, они увлекались «бюрократией») начальников, находил новые технологические ходы: «Мы приняли решение отделить сборку от крупномеханического производства. На результатах работы отрицательно сказывалось то, что они были объединены в одном цехе». Решительно шел на рискованные меры и добивался успеха.

Государственный план удалось перевыполнить. Дебютный год молодого директора признали успешным: 116 заводчан, включая самого Устинова, были награждены орденом Ленина. Стало ясно, что этот тридцатилетний директор еще взлетит высоко. В 1939-м он направился на XVIII партсъезд. «Я ощутил всепоглощающую заботу о родной стране, ответственность за ее судьбу. Возникло это ощущение с первых же минут после того, как на трибуну поднялся И.В. Сталин, выступивший на съезде с Отчетным докладом ЦК ВКП(б). Его негромкий, чуть глуховатый голос властно овладевал вниманием, и все, что он говорил, укладывалось в сознании прочно, плотно, почти весомо…» – с трепетом вспоминал Устинов через много лет после ХХ и ХХII антисталинских съездов.

Репрессии против старых большевиков устиновская плеяда восприняла без обременительных рефлексий: молодые самоуверенные профессионалы всегда жестоки к «морально устаревшим» предшественникам. А вот среди позднейших «врагов народа» был Вознесенский, которого Дмитрий Федорович преданно уважал до конца своих дней. Будучи сталинистом, Устинов приписывал явно незаконные послевоенные расстрелы интригам Берия, Хрущева, Маленкова.

Успехи директора «Большевика» были очевидны. Устинов с гордостью отмечал: «На многих крупных предприятиях страны была освоена и разработанная группой инженеров-металлургов «Большевика» – А.И. Антоновым, Ф.Л. Куприяновым (кстати, он более 30 лет успешно руководил одним из крупнейших научно-исследовательских институтов), Г.М. Хаютиным и другими – новая технология мартеновского процесса по выпуску стали с меньшим содержанием остродефицитных ферросплавов при сохранении и даже улучшении ее качества. Это дало заводу четыре миллиона рублей экономии в год. Нужно ли говорить о важности этого новшества, особенно в предвидении возможной войны?».

Назначение Устинова наркомом вооружения в начале 1941-го воспринималось как подготовка к войне, которую Сталин предполагал выигрывать с послушным молодым поколением управленцев через год-другой. Это было первое полноценно советское поколение. Обещали государство рабочих и крестьян – и вот выучившиеся отпрыски городских и сельских пролетариев пришли к власти. Как позже выяснилось, поколение кухаркиных детей оказалось крепким и надолго задержалось на капитанских мостиках. Не только Устинов, но и Косыгин, Патоличев, Байбаков вершили судьбы советской индустрии лет по сорок. По выправке и манерам этих людей надежнее всего судить о вкусах Сталина. Усердие, дисциплина, славянская терпеливость, никакой избалованности, никакого декаданса. Кроме деловых качеств, Сталин ценил «простецкую» и ладную внешность и повадки, которые не раздражали народ невольным высокомерием. В этом отличие устиновского поколения от предыдущих российских и советских элит. Это они пришли на смену «переставшим существовать людям двадцатых годов с их прыгающей походкой». К переверченному нервному Ежову определение «железный нарком» не подходило, а в подтянутых сталинских выдвиженцах закаленного металла хватало.

Ранним утром 22 июня 1941 года молодой нарком вооружения был разбужен телефонным звонком. На проводе – Николай Вознесенский, председатель Госплана СССР. Нетрудно догадаться, о чем он сообщил Устинову. Начиналась война, и ее смертельное напряжение окажется по плечу наркому. У Сталина не было неприкасаемых, зарекаться от сумы, а особенно – от тюрьмы не приходилось. Но опыт руководства оборонной промышленностью в годы войны «всю оставшуюся жизнь» придавал Устинову особый ореол.

Сталину нравилось само наименование устиновского наркомата. Агитаторы повторяли афоризм вождя времен Гражданской войны: «Для того чтобы победить, нам нужны три вещи: вооружение, вооружение и еще раз вооружение». И вождь сурово дрессировал и испытывал молодого наркома вооружения, закалял его на огне страха. В войну этот изнурительный стиль работы оказался резонным. Даже косвенные, туманные угрозы Верховного звучали так веско, что дважды повторять не приходилось. По одной из легенд, однажды разгневанный Сталин заставил Устинова на коленях выползти из кабинета. Это байка, а в реальности еженощно Сталин ждал Устинова с докладом, а еще подхлестывал работу телефонными звонками – и нужно было отчитываться о каждой винтовке, не говоря о гаубицах. Сталин внимательно глядел в глаза докладывающему наркому. Когда не удалось выполнить ежесуточную норму выпуска винтовок – и Устинов честно назвал цифру: 9997 вместо 10 000, Сталин вкрадчиво заметил, что, если товарищ Устинов еще раз повторит такой доклад – вопрос о перспективе нашего молодого наркома будет решен… Разумеется, точность устиновской статистики перепроверяли проверенные товарищи, которым тоже полагалось работать круглосуточно. И втирать очки Верховному Устинов не решался даже в дни производственных неудач. В те месяцы добрая половина центров военной промышленности была оккупирована, а Ленинград погибал в блокаде. Но Устинову и его коллегам удавались чудеса: так, на Горьковском заводе № 92 конструктор Грабин и директор Елян наладили поточное производство пушек.

Случались и казусы. Устинов в те годы любил погонять на мотоцикле. Между прочим, в послевоенные годы именно Дмитрий Федорович наладил производство мотоциклов (а позже – и легковых автомобилей) на Ижевском заводе. Однажды он попал в аварию, сломал ногу. Пришлось ему проводить заседания коллегии наркомата в больничной палате. Он готовился к суровому наказанию за мальчишество. Явившись в Кремль, на заседание Совнаркома, услышал от Сталина такие слова: «Идет война, каждый человек на счету, а некоторые наркомы по собственной глупости ломают ноги. Товарищ Устинов, что, разве вам не выделили машину? Я распоряжусь на этот счет». Это означало, что наказания не последует. Сталин высоко ценил «русского самородка».

13 мая 1946 г. Совет министров СССР принял решение о создании Специального комитета по реактивной технике во главе с Г.М. Маленковым. Устинова назначили заместителем председателя. Именно он – профессионал – взял на себя основную нагрузку и ответственность за все дела комитета. В фильме «Укрощение огня» есть персонаж – товарищ Логунов, неизменный правительственный куратор всех разработок и испытаний в ракетостроении и делах космических. Эту роль играл актер Театра Советской Армии Андрей Попов. Прототипом Логунова был Устинов. Здесь нет преувеличений. Ни один из ракетных успехов СССР не обошелся без Устинова. Работал он и с прославленными академиками Королевым, Глушко, Янгелем…

Устинов стал частым гостем на полигоне в Капустином Яре. На легендарном первом пуске ракеты Р-1 18 октября 1947 г. Устинов был заместителем председателя государственной комиссии. В 1949-м удалось довести до ума крупную баллистическую ракету Р-5, она перешагнула тысячекилометровый барьер дальности полета. На ее модификацию Р-5м, испытанную в 1955 г., удалось установить ядерный заряд. Межконтинентальная многоступенчатая баллистическая ракета Р-7, пуск которой состоялся в августе 1957 года, тоже создавалась под контролем Устинова. Эта ракета поразила мир: мощность двигателей – свыше 20 000 000 лошадиных сил, скорость полета – 28 тыс. км/ч. Устинов добивался, чтобы ракета как можно быстрее поступила в армию. 7 ноября 1957 года ее провезли по Красной площади на параде. Это впечатляло. В том же году Устинов стал крестным отцом первой советской атомной подводной лодки. Их он пристально курировал до своих последних дней, принимал и АПЛ третьего поколения, которые и сегодня на службе. В начале шестидесятых настало время внедрения уникальных комплексов противовоздушной обороны. С-75, С-125, С-200. С-300 – все эти проекты были ежедневной заботой министра оборонной промышленности Устинова, который все сделал для того, чтобы реальностью стали стихи Сергея Михалкова:

Оборона – наша честь,

Дело всенародное.

Бомба атомная есть,

Есть и водородная.

Две звезды Героя Соцтруда он получил отнюдь не «в связи с юбилеем»: первую – от Сталина в 1942-м, вторую – от Хрущева, в 1961-м, за «космические» заслуги. Только единственную звезду Героя Советского Союза Брежнев преподнес своему Велизарию к семидесятилетию. Он вполне мог получить звезду и к шестидесятилетию – в 1968-м, и к семидесятипятилетию – в 1983-м, но считал нетактичным, вредным столь раннее превращение в «трижды» и «пятижды» героя. Устинов, в отличие от Хрущева, Брежнева и Черненко, не утрачивал прагматического отношения к регалиям. Он трудился и не оглядывался. Даже в начале восьмидесятых всем было известно, что рабочий день Устинова никогда не бывает короче двенадцати часов.

Должность Устинова при Хрущеве могла называться по-разному – министр оборонной промышленности, заместитель и первый заместитель Председателя Совета министров, председатель ВСНХ. Суть оставалась неизменной: он курировал оборонную промышленность.

В 1963 году Устинов добился создания современного научного центра, который стал головной организацией СССР по микроэлектронике. Под новый научный центр в Подмосковье заложили молодой город – Зеленоград. Зеленоградцы должны были заниматься микроэлектроникой от первых исследовательских озарений до выпуска изделий в серийное производство. Разумеется, Зеленоград работал, главным образом, на оборону.

Советский Союз был страной армейской. Каждое утро из всех многоэтажных домов выходили люди в военной форме с коричневыми портфелями и шли на службу, отдавая друг дружке честь при встрече. Дети постоянно их встречали по дороге в школу и ощущали армейский дух державы. Военный вкус преобладал во всем: в сентиментальности духовых оркестров и напоре спортивных игр, в казарменной архитектуре спальных районов и магазинных атаках на дефицит. Люди, которых воротит от казарменных порядков и задушевной командирской интонации, в СССР чаще всего становились изгоями. Неприятие казармы объединяло диссидентов, снобов и воров. Для остальных звучали марши и готовился сухой паек. Сегодня армейские порядки редки даже в армии: повсюду «лакеи носят вина, а воры носят фрак», офицерский говорок сменила блатная истерика. И мало кого интересуют стерильные подворотнички, выступающие на полтора миллиметра. А в те времена министр обороны был не только воинским начальником, но и лидером своеобразного советского среднего класса – офицеров и работников оборонки. Всякий раз, рапортуя о новых успехах оборонной промышленности, Устинов, по советской традиции, благодарил сперва политическое руководство, затем – научных работников, а в финале – инженеров и рабочих. Работники «почтовых ящиков» – всякого рода оборонных гигантов и конструкторских бюро – являлись элитой советского общества. Им хватало самоуважения: они осознавали, что, в отличие от коллег из других отраслей, выпускают продукцию мирового уровня. По аналогии со «львами Британии» (так назвала Тэтчер штрейкбрехеров) военно-промышленные «медведи СССР» были оплотом лояльности и опорой строя, пока М.С. Горбачев законом о кооперации за несколько недель не обессмыслил их привилегии и сберкнижки. Но это случилось уже без Устинова.

После отставки Булганина партия приучила армию к министрам военной косточки, да еще и с легендарным боевым военным прошлым. Жуков, Малиновский, Гречко… А Устинов продолжал руководить военной промышленностью – два десятилетия с портфелем министра, а позже – в Секретариате и Политбюро ЦК. К началу семидесятых его властный авторитет в империи ВПК уже был непререкаем.

Устинов был близок к Брежневу. Удивительное дело: им удалось обойтись без конфликтов даже при Хрущеве, когда оба курировали военную промышленность и космос. Может быть, дело в том, что трудоголик-максималист Устинов, в отличие, скажем, от Суслова, не был сухим педантом. Устинов умел пошутить, любил народный юмор, без ханжества. После 1964-го хорошие отношения с Брежневым пригодились. У Устинова сложились доверительные отношения с заместителем Косыгина, председателем Военно-промышленной комиссии Л.В. Смирновым. Если нужно было на высшем уровне «протолкнуть» научно-исследовательские работы, новый конструкторский проект или внедрение новейшего вооружения в армию – Устинов шел к Брежневу, а Смирнов – к Косыгину. Известно, что, уже будучи первым секретарем ЦК КПСС, в 1965-м Брежнев лично спускался в кабинет к Устинову, чтобы поздравить того с новым назначением. Устинов тогда стал секретарем ЦК и кандидатом в члены Политбюро (Президиума).

С маршалом Гречко властный, упрямый Устинов не ладил. Гречко приписывают фразу: «Пусть этот рыжий со Старой площади не суется в мои дела». Устинов в ответ называл его «кавалеристом». Кавалерист – значит, ретроград. Гречко и Устинов разошлись во взглядах на ракетный комплекс СС-20. Эта подвижная установка с тремя разлетающимися боеголовками со временем стала грозой всей Европы. А сначала был проект молодых конструкторов во главе с А.Д. Надирадзе. Им удалось найти поддержку только у «оборонного» секретаря ЦК Устинова. Устинов «пробил» уникальный комплекс, преодолев скепсис министра обороны и некоторых маститых производственников.

После смерти маршала Гречко Брежнев рискнул отдать арбатский кабинет индустриальному генералу – и армия не без скрипа, но приняла это назначение. Брежневизм сделал для армии немало, и генералы, чувствовавшие себя любимцами партии, не посмели бунтовать против полуштатского министра. На одном заседании Политбюро – 27 апреля 1976 года – Брежнев выдвинул Устинова в министры обороны («человека опытного, прошедшего школу партийной работы, хорошо знающего вопросы обороны страны. Конечно, 40-летнего товарища ставить на такой участок было бы нецелесообразно» – так аттестовал его генсек), а Устинов в ответ предложил присвоить Брежневу звание маршала. Сам новоиспеченный министр с военных времен носил погоны генерал-полковника, а генерала армии получил на том же заседании 27 апреля. Производство в маршалы Советского Союза стало делом ближайших месяцев. Брежнев заявил: «Очень хорошо, что на Министерство обороны приходит человек с «гражданки». С точки зрения разрядки напряженности это тоже будет воспринято правильно. Тов. Устинов знает и конструкторские бюро, ведущих конструкторов, знает оборонные заводы». Что касается разрядки – здесь Брежнев погорячился. Устиновская стратегия была куда более опасной для Запада, чем самые смелые планы любого боевого маршала.

Устинов взялся за дело решительно. Изменилась военная доктрина. Во времена Гречко армия готовилась к «неядерному конфликту высокой интенсивности», в котором решающую роль играли бронетанковые войска и авиация. Устинов стал идеологом «евростратегической» доктрины, которая предполагала резкое усиление ядерного потенциала. На вооружение были приняты новейшие ракетные комплексы РСД-10, ОТР-21 и ОТР-23. В современной войне (и ее предотвращении!) именно они должны были играть первую скрипку. Ядерные удары должны были поддерживать наступление группы войск в Германии в предполагаемом конфликте с НАТО. Межконтинентальные баллистические ракеты «Тополь» и «Воевода» были разработаны тоже при Устинове, под его руководством. Но Устинов усиливал ракетные войска не в ущерб остальным. При нем армия получила танки Т-80 с турбореактивным двигателем, новейшие боевые машины пехоты БМП-2 и БМП-3, самолеты Су-27, МиГ-29, Ту-160. Воздушно-десантные войска получили БМД – боевую машину десанта, способную десантироваться вместе с экипажем. Флот впервые получил авианесущие крейсера. И это – только самые знаковые, всем известные машины.

Вот лишь один из многих эпизодов: мобильный, высокоточный оперативно-тактический ракетный комплекс «Ока» – ОТР-23, разработанный в Коломенском КБ под руководством С.П. Непобедимого – выдающегося конструктора, которому Устинов доверял. Он, как и другие великие проекты, оставался в сфере устиновского внимания почти десятилетие. Разработка началась в 1975-м, первые пуски на полигоне Капустин Яр – в 1976-м. Государственные испытания, на которых присутствовал Устинов, продолжались до 1979-го. Комплекс обрастал новым оборудованием. В 1980-м комплекс приняли на вооружение. Производство наладили на Воткинском машиностроительном заводе – опять-таки под небюрократическим наблюдением Устинова, державшего руку на пульсе.

Устинов был министром эпохи научно-технической революции, когда технические науки и индустрия для армии были не менее важны, чем военное искусство и спорт. В Генштабе опорой устиновской империи были последние мощные умы нашей армии – маршалы-конкуренты Огарков и Ахромеев. Именно Устинов поставил Огаркова во главе Генштаба – вместо маршала В.Г. Куликова. Первым заместителем министра обороны стал готовый к неутомимой работе маршал С.Л. Соколов – талантливый организатор учений, боевой подготовки войск. Да, он ценил профессионалов и умел разглядывать в людях профессионализм, но многим генералам пришлось стерпеть и жесткий устиновский стиль управления с публичными взбучками провинившихся генералов, невзирая на заслуженные седины.

Мы запомнили его уже в маршальском мундире. На глянцевых страницах армейских журналов отретушированный образ министра напоминал лубочных богатырей: больно торжественно он выглядел при всех регалиях. Две звезды Героя Социалистического Труда, одна – Героя Советского Союза; Ленинская премия, наконец, 11 орденов Ленина. По орденам Ленина за всю историю Устинов уступал только куда менее влиятельному любимцу фортуны Патоличеву. Даже у наградолюбивого Брежнева их насчитывалось восемь. Разве было в Советском Союзе дело важнее оборонки? Сорок пять лет Устинов пребывал на руководящей работе в самой престижной, элитарной, успешной советской отрасли. «Горе тому, кто станет жертвой столь медленных челюстей», – говорили о Сталине. Эту хватку переняли у вождя молодые наркомы военных лет, умевшие неотвратимо, как бронепоезд, двигаться из точки отправления в точку назначения, сметая все преграды.

Так сложилось, что многие руководители брежневской поры надолго олицетворили общее представление об эталоне и норме. Устинов во главе армии – такое же коренное явление брежневизма, как Виктор Тихонов «на хоккее», Григорович – во главе балета или верховный главнокомандующий куклами Сергей Образцов, который достиг вершин еще при Сталине, но именно при Леониде Днепродзержинском получил образцово-показательный театр с волшебными часами. Все как на подбор – фанатики своего дела и прирожденные лидеры, внушавшие трепет и уважение. Ритуальные славословия генсеку Устинов произносил органично и деловито, без карикатурного подобострастия, но неизменно именно он становился инициатором очередного награждения Брежнева.

На парадах, за которыми в те годы следили затаив дыхание, и не только в СССР, Устинов держался, может быть, без гусарской удали Андрея Антоновича Гречко, но все-таки выглядел молодцом. Глядел из-под очков чрезвычайно серьезно, говорил с чувством, толком и расстановкой, честь отдавал браво. Муляжи ракет двигались по Красной площади весьма грозно.

Устинов был ближайшим другом Брежнева из титанов Политбюро (из Черненко получился лишь дженерик политического титана). «Как и Брежнев, Устинов был довольно далек от всякого рода культурных проблем… Устинов, как и Брежнев, был человеком общительным, доброжелательным, оптимистом по натуре», – вспоминает Александров-Агентов. Только куда меньше было в Брежневе металлического трудоголизма. Работать с восьми утра до часа ночи и позже, снимая стружку в порядке четкой очереди с разных генералов, академиков, конструкторов, оружейников, – таким был стиль Устинова. А выходных он не признавал. На заседаниях Политбюро Устинов никому не позволял вмешиваться в оборонные вопросы: окатывал надменностью, не считаясь с чинами. Он старался не пускать посторонних в свою епархию, одергивая любые поползновения со стороны хоть Косыгина, хоть Кириленко. И властного маршала опасались, несмотря на свойственные ему добродушно простецкие интонации развеселого «Лихача Кудрявича». В своей области этот кадр хотел решать все.

В воспоминаниях Устинов не откровенничал: получился гладкий коллективный труд литконсультантов и стареющего маршала, напоминающий слог директив и селекторных совещаний. Но некоторые намерения и пристрастия маршала просочились в цельнометаллический текст. К середине восьмидесятых вполне вероятной идеологической перспективой была реабилитация сталинской системы. Приметы этой неосуществленной кампании, задушевной, как календарик с генералиссимусом на железнодорожной станции Гори: возвращение партбилета пенсионеру Молотову, фильм Евгения Матвеева по роману Чаковского «Победа», демонстративно бурные аплодисменты после упоминания заслуг И.В. Сталина в речи Горбачева 9 мая 1985 года. Устинов, в отличие от авиаконструктора Яковлева, воздерживается от развернутой апологии Сталина, но реплики Верховного вспоминает с явным благоговением. Сталинское умение вникать в нюансы военного производства так и осталось для поседевшего наркома идеалом управленческой манеры: «Сталин обладал уникальной работоспособностью, огромной силой воли, большим организаторским талантом. Понимая всю сложность и многогранность вопросов руководства войной, он многое доверял членам Политбюро, ЦК, ГКО, руководителям наркоматов, сумел наладить безупречно четкую, согласованную, слаженную работу всех звеньев управления, добивался безусловного исполнения принятых решений. При всей своей властности, суровости, я бы сказал, жесткости, он живо откликался на проявление разумной инициативы, самостоятельности, ценил независимость суждений… Он поименно знал практически всех руководителей экономики и Вооруженных Сил, вплоть до директоров заводов и командиров дивизий, помнил наиболее существенные данные, характеризующие как их лично, так и положение дел на доверенных им участках» (Устинов Д.Ф. «Во имя победы»).

Шершавое слово «работоспособность» для бессонного наркома – ключевое. Толковый и работоспособный руководитель знает по именам сотни подчиненных, готов работать сутки-другие без сна, на глазах рабочих лично проверяет работу новых станков, спускается в глубокие ангары, резво залезает на «верхотуры». Это уже не про Сталина, это про Устинова. Он ловил одобрительные взгляды рабочих и, как артист, рассчитывал на сильное впечатление. То, что сегодня окрестили харизмой руководителя, в те времена называли трудовой закваской, которую, как говорил Устинов, рабочие сразу чувствуют в начальнике.

Генерал Волкогонов в устиновские годы служил заместителем начальника Главпура, а после перестроился как никто другой, слыл одним из идеологов Новой России, обнаружив весьма либеральные взгляды. Стал советником Ельцина, принялся разоблачать советские мифы. Уж тогда ему было вольно вспоминать об Устинове в критическом ключе. И все-таки Волкогонов признал: «То был человек, способный в военной промышленности и невозможное сделать возможным». Но добавил: «Это был, пожалуй, последний министр обороны, готовый раздеть страну донага, но сделать СССР самой мощной военной державой». И это тоже правда, хотя именно старания Устинова позволили России и после нулевого военного бюджета девяностых годов прошлого столетия сохранить боеспособность армии. Невероятная энергия Устинова нуждалась в строгом руководстве, если угодно, в комиссарском укороте. А после болезни Брежнева, отставки Косыгина и выдвижения унылого Черненко управленцы, сосредоточившие в своих планшетах реальную власть, почувствовали себя всесильными. Пьяный воздух свободы сыграл злую шутку с самыми энергичными и способными из наркомов сталинской выучки… Бесконтрольность в политике – это соблазн, превращающий самых талантливых людей в наиболее опасных.

С болезнями Брежнева усиливалось влияние триумвирата «Андропов – Громыко – Устинов». Ответственность за ввод войск в Афганистан ложится именно на этот треугольник. Дипломатия чувствовала поддержку могущественной армии и разведки – и не могла воздержаться от экспансии, приглушив инстинкт самосохранения.

После смерти Андропова Устинов стал, пожалуй, самым влиятельным человеком в СССР. Но это продолжалось недолго. Ведь он уже перенес две операции из-за злокачественной опухоли… Болезни не лишили маршала работоспособности, он до последних дней держал в руках управленческие нити.

Смерть Устинова накануне нового года, 20 декабря 1984 года, воспринималась как эпилог к великой эпохе. Через несколько месяцев умер и Черненко, потом прошел знаменитый Апрельский пленум, а еще через три года заседания Политбюро стали походить на совещания пожарной команды в погорелом городе. Меньше трех лет город оружейников – Ижевск – носил имя Устинова. Ушла плеяда хозяев положения – кадров, которые решали все. А наша военная промышленность до сих пор движется за счет импульса от большого устиновского толчка. Чтобы с чистой душой забыть об Устинове, нужно хотя бы в чем-то превзойти сталинского наркома и брежневского вельможу. А на таких условиях мы вряд ли когда-нибудь его забудем.

Судилище истории

За что критикуют Устинова теоретики и практики перестройки? Некоторые ниспровергатели просто ненавидят, демонизируют промышленного маршала. Устинова справедливо считают ярым сторонником милитаризированной экономики, лоббистом военной промышленности. Есть мнение, что именно колоссальные затраты на оборону привели Советский Союз к кризису, мешали повысить уровень жизни, связывали руки Госплану. Можно ли быть военной сверхдержавой в условиях товарного дефицита, когда во многих областях РСФСР продукты распределялись по карточкам? Устиновский военно-промышленный комплекс называют «государством в государстве», которое истощило страну. Скажем, академик Николай Шмелев окрестил Устинова «самым разрушительным для страны человеком». Чем мог бы ответить на упреки Устинов? Да, ВПК был промышленной империей, в этом смысле сталинский СССР продолжал традиции Петра Великого в масштабах ХХ века. Есть такой афоризм: «Что полезно для Дженерал Моторз – то полезно для Америки». Пожалуй, лозунг «что полезно для ВПК – то полезно для России» еще более справедлив. Такова российская специфика, что техническая модернизация и развитие науки в нашей стране возможны только вокруг военной промышленности. Пример истории США (в особенности – последних тридцати лет) показывает, что именно военная мощь этой страны позволяет ей укреплять лидерские позиции в финансовом мире, в международной торговле, не говоря уж о политической жизни. Пока армия Соединенных Штатов остается мощной – никакие долговые ямы Вашингтону не страшны. Кроме того, устиновский ВПК создавал конкурентоспособную продукцию, которой можно успешно торговать на международных рынках. Особенно споро идет торговля оружием, когда страна доминирует во влиятельных военных союзах, когда военная экспансия державы выражается в базах по всему миру… Устиновский ВПК создавал в СССР многомиллионный средний класс – образованный, уважаемый, профессионально амбициозный, относительно благополучный материально. Еще раз подчеркну – это был многомиллионный класс, а не узкая элитарная прослойка. Это – ученые, инженеры, рабочие. Добавьте к ним офицерский корпус, добавьте близких родственников – и получится большинство населения России. Разве большинство может быть балластом? С устиновской военно-промышленной гигантоманией боролись под флагом конверсии. Конечно, нужно было приспосабливать военные предприятия к производству важной гражданской продукции – скажем, дефицитной бытовой техники. Но военную промышленность уничтожали размашисто и безапелляционно, ее душили. В результате утрачиваются традиции, развеян по ветру тот самый военно-промышленный средний класс… Другой вопрос – недостаточная (очень мягко говоря!) оснащенность российской армии современным отечественным вооружением. И это – в условии войн, которые Россия сама себе придумывает с 1994 года. Устиновская политика соответствовала задачам сверхдержавы, она, кроме прочего, застраховывала нас от сепаратизма, от всего того, что случается с государством по старому закону: «Слабых бьют».

Нельзя снимать ответственность с Д.Ф. Устинова за начало афганской кампании. В Афганистане мы встретились с серьезным противником. Самым геополитически проблемным азиатским государством был для СССР Пакистан – страна с агрессивным военным лобби. Напомню, что сегодня Пакистан – более населенная страна, чем Россия. Отрезать Пакистан от противников афганской революции не представлялось возможным.

Историки и мемуаристы предпринимали попытки отделить от ответственности за начало афганской кампании всех, кто мог в 1979-м принимать решение – Брежнева, Андропова, Громыко, Устинова. Предсовмина Косыгин действительно был в стороне от проработки этого решения и относился к введению войск в Афганистан скептически. Его мы смело можем исключить из списка «ястребов войны». Но каждый из тройки «Громыко – Андропов – Устинов» был по разным причинам заинтересован в «маленькой победоносной войне». И при том, что ситуация в Афганистане и ее оценка в Москве быстро менялась, именно эти три ведомства были инициаторами военной кампании. Еще в марте 1979-го Андропов и Громыко выступали против введения войск в Афганистан, говорили о невыгодной для СССР реакции в исламском мире на такое дружественное вторжение. Но обсуждение афганской проблемы на заседаниях Политбюро продолжалось. И уже в ноябре влиятельная тройка отстаивала идею военной помощи революционным силам в соседней стране, с которой у Советского Союза была граница в две тысячи километров. СССР оказывал Афганистану серьезную материальную помощь с весны 1978-го. Из Кабула постоянно приходили новые просьбы – в том числе и о военной подмоге. Недавний лидер Апрельской революции Амин уже считался врагом СССР, и в Ореховой комнате сделали ставку на Бабрака Кармаля и военное вмешательство в дела Афганистана.

В оппозиции оказался Генштаб. Даже Косыгин именно в Генштабе искал поддержку своим сомнениям. Тогда, осенью 1979-го, произошел окончательный разрыв между двумя маршалами – Устиновым и Огарковым. А ведь не кто иной, как Устинов был инициатором назначения Огаркова на пост начальника Генштаба… Обсуждая афганские перспективы, маршалы говорили на повышенных тонах, Устинов открыто раздражался, Огарков, не нарушая дисциплины, упрямо гнул свою линию.

Генерал Варенников вспоминал: «Огарков пригласил Ахромеева и меня к себе в кабинет, дал нам ознакомиться с докладом министру обороны, в котором был дан анализ обстановки в Афганистане и вокруг него, а также изложены наши предложения, и подписать его. Помню, в докладе говорилось, что Генеральный штаб считает: от ввода наших войск на территорию суверенного Афганистана можно было бы воздержаться, что соответствует ранее принятому по этому вопросу решению руководства СССР и позволит избежать тяжелых политических, экономических, социальных и военных последствий. Мы тоже подписали этот доклад и пошли к министру обороны. Когда мы вошли в кабинет Устинова, начальник Генерального штаба сказал, что мы вместе подготовили документ на его имя, и вручил ему доклад.

Дмитрий Федорович начал медленно читать, делая на полях пометки. Я думал, что его реакция будет бурной, но Устинов внешне был спокоен, хотя интуитивно мы чувствовали его внутреннее напряжение. Закончив читать, министр взял у себя на столе какие-то корочки и вложил туда два листа доклада. Затем расписался вверху на первой странице, проговорив: «Это вам для прокурора». Потом закрыл корочки, спокойно вернул доклад Огаркову и сказал: «Вы опоздали. Решение уже состоялось».

Огарков попытался снова возразить: «Дмитрий Федорович, но Генштабу ничего по этому поводу не известно. Ведь наши действия во всем мире могут быть расценены как экспансия».

«Еще раз вам говорю, что решение о вводе войск состоялось. Поэтому вам надо не обсуждать действия Политбюро, а выполнять это решение», – нервно добавил Устинов и дал понять, что разговор окончен».

Выступая на заседании Политбюро, маршал Огарков изложил свою точку зрения и аналитику Генштаба. Огарков и Косыгин проиграли, войну было не остановить. Не будучи военным человеком, Устинов, увы, воспринимал афганскую войну как полигон для испытания оружия.

Запись итогов декабрьского заседания Политбюро «К положению в А» гласит:

«1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А. Разрешить в ходе осуществления этих мероприятий им вносить коррективы непринципиального характера. Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно выносить на Политбюро. Осуществление всех этих мероприятий возложить на тт. Андропова Ю.В., Устинова Д.Ф., Громыко А.А.

2. Поручить тт. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф., Громыко А.А. информировать членов Политбюро ЦК о ходе выполнения намеченных мероприятий».

Намеченные мероприятия – это, вероятно, устранение Амина и ввод войск в Афганистан. Даже этот краткий протокол, составленный Черненко, показывает, кто был инициатором кампании. Снова – три фамилии…

Амин поддержал идею советской военной помощи. Советский посол, разумеется, не открыл ему того, что в планах СССР не нашлось места для самого Амина. СССР не мог простить Амину убийства политика, олицетворявшего Апрельскую революцию – Тараки (к которому, впрочем, у Политбюро тоже были претензии) и опалы Бабрака Кармаля. Амину не доверяли, считали его опасным.

Несомненно, Советский Союз действовал бы в Афганистане в более умеренном духе, кабы не некоторые геополитические обстоятельства того времени. Напомним, что апрельская революция в Иране произошла именно в 1979-м. В Москве опасались усиления исламского фундаментализма. С другой стороны, противников афганской революции – моджахедов – поддерживали США, с переменным успехом старавшиеся превратить Пакистан в свой форпост против Ирана и не допустить превращения Афганистана в советскую вотчину. 1979-й, как и 1968-й, был годом войн и агрессии. Войска Вьетнама воевали с армией Пол Пота в Камбодже. Вьетнамцам пришлось столкнуться и с китайскими войсками. Именно в 1979-м ФРГ и США приняли решение размещать на территории Германии «першинги». Советский Союз воспринимал это как агрессию.

28 декабря из Кабула пришла весть о создании в Афганистане Революционного совета во главе с Бабраком Кармалем и о формировании нового правительства Афганистана, во главе которого также встал товарищ Кармаль. Советские войска занимали позиции в Афганистане, не встречая сопротивления. К январю в Афганистане действовал пятидесятитысячный советский контингент «воинов-интернационалистов». При помощи советских офицеров формировались части армии Афганистана и верные Кармалю органы безопасности. Это был спокойный пролог кровопролитной войны, в которой противниками Советской армии будут моджахеды, усиленные основным политическим соперником СССР по «холодной войне».

Пожалуй, Андропов и Устинов лучше других осознавали, что кампания предстоит серьезная, но считали ее пользительной для Советского государства, для мира социализма, наконец, для армии.

Устинова называют технократом. Сам он считал этот термин неприменимым для советских реалий. Технократы, считал Устинов, находятся вне политики, они просто исполняют заказ капитала. А он с комсомольских времен считал себя строителем коммунизма, а военную промышленность – тем звеном, схватившись за которое, нужно по-бурлацки тянуть вперед. Пожалуй, именно Устинов – невероятно энергичный, талантливый инженер из пролетарской русской глубинки – как никто другой соответствовал сталинским представлениям об истинно советском руководителе. Который если не идеален, то оптимален.

Михаил Андреевич Суслов

Вахтенный идеологии

Каждый из нас в детстве вычитал из Дюма: «После короля и господина кардинала имя г-на де Тревиля, пожалуй, чаще всего упоминалось не только военными, но и горожанами. Был еще, правда, «отец Жозеф»… Но его имя произносилось не иначе как шепотом: так велик был страх перед «серым преподобием», другом кардинала Ришелье». А потом «серым кардиналом» стали называть Михал Андреича Суслова. Что общего у него с отцом Жозефом? Только монашеская аскеза, которой отличался Суслов в партийной среде. Отец Жозеф был капуцином, Суслов – истым большевиком. Оба считались непримиримыми к идейным противникам. Но Суслов был более компромиссным человеком, крестовых походов избегал. Отец Жозеф опирался на доверие кардинала всесильного Ришелье, отсюда и его влияние. Суслов не сближался с властителями, держал дистанцию и не был ничьим доверенным лицом, ни с кем не был связан личными отношениями.

Суслову больше других досталось на орехи в годы перестроечных разоблачений застоя. Оно и понятно: писали-то бойцы идеологического фронта, рыцари блокнота и шариковой ручки. А уж для них страшнее Суслова зверя не было. Вот и обливали грязью и презрением самого безопасного противника – мертвого, да еще и олицетворявшего властную элиту прошедшей эпохи. Вот и превратили Суслова в пугало, в коммунистического инквизитора, который душит все живое. Живым, разумеется, считается только интеллигентский междусобойчик, а все прочее – гори синим пламенем. Адвокатом Суслова неожиданно стал М. Ненашев, бывший при Суслове замзавотделом пропаганды ЦК и главным редактором «Советской России»: «Суслов был, по-моему, человеком подготовленным и квалифицированным. Мне очень импонировало, что с нами, журналистами, он всегда был предельно прост. Я не помню, чтобы он на кого-то покрикивал или что-то в этом роде. Он как раз говорил очень тихо, своим хрипловатеньким тенорком, но его всегда очень хорошо было слышно. Обычно чем выше начальник, тем тише он говорит. Суслов был из таких. Мне импонировало и то, что он был большой педант. Работа Секретариата всегда шла достаточно четко».

Несколько десятилетий он отвечал за идеологию в однопартийной сверхдержаве. Его опрометчиво называли партийным диктатором. Реальный статус Суслова был по-своему уникален, но диктаторских амбиций у образцового аппаратчика не было. Суслов всю жизнь – больше пятидесяти лет – работал в аппарате партии, считался специалистом по идеологии.

В классическом Политбюро прошедшей эпохи выходцев из образованных семей было не больше, чем в первом отряде космонавтов. Кажется, их было двое – сын харьковского инженера Николай Тихонов и загадочный восточный барин Динмухаммед Кунаев. И если деловой стиль эпохи рифмовался со строго сжатыми губами аккуратного Косыгина, над идеологическими ритуалами витала непослушная седая прядь Михаила Андреевича Суслова.

Образ политиков в шляпах и черных отечественных лимузинах до сих пор воспринимается как эталонный. Комиссары в тужурках и френчах оказались слишком экзотичными, а молодые реформаторы в ярких галстуках, с первыми мобильными трубками в руках – недостаточно монументальными. А Суслов был народным типом.

С происхождением все в порядке: сын крестьянина-бедняка из села Шаховского Хвалынского уезда Саратовской губернии. Жили далеко не зажиточно, просто бедно. Отец – Андрей Андреевич – с 1904 года, когда поиски заработка забросили его на Бакинские нефтепромыслы, симпатизировал революционерам. За ним наблюдала полиция. После 1917-го вступил в РКП(б), заседал в советах и укомах. Михаил Суслов вступил на политическое поприще уже в 1918-м, когда Будущий главный идеолог партии стал активистом-комсомольцем до окончания Гражданской войны, а в девятнадцать лет вступил в партию и отправился в Москву учиться. Рабфак, МИНХ имени Плеханова, наконец, Институт красной профессуры подготовили перспективного работника для ЦК – из числа кадров, которые решали все. Студент Суслов завел в своей комнатке картотеку ленинских высказываний по актуальным темам политики и экономики. А. Рыбаков вспоминал: «Как-то Сталину срочно потребовалось для доклада суждение Ленина по одному узкому экономическому вопросу. Расторопный секретарь Сталина, Мехлис, вспомнил о Суслове, своем однокашнике в ИКП. Кинулся к нему, тот мгновенно нашел требуемое. Сталин, хорошо знавший теоретический «потолок» Мехлиса, спросил, как ему удалось так быстро найти цитату. Мехлис рассказал о Суслове. С этого и началось возвышение Михаила Андреевича». Это, конечно, легенда, московский слух. Может быть, есть в этой легенде и зерно исторической правды. Во всяком случае, Суслов был склонен к начетнической марксистско-ленинской учености. Прилежный «красный профессор» читал курс политэкономии в Московском университете и в Промышленной академии, где учился в то время будущий глава государства Хрущев. В 1931-м, по весне, сталинский ЦК принял решение направить товарища Суслова на работу в Центральную контрольную комиссию и Рабоче-крестьянскую инспекцию. Это была влиятельная система, объединявшая партийный и правительственный органы. Обычно ее обозначают двойной аббревиатурой – ЦКК-РКИ. На стол Суслова легли персональные дела проштрафившихся большевиков и апелляции исключенных из партии. Во главе ЦКК стоял Каганович, именно он курировал большую чистку в 1933—1934-м. Суслов был командирован на Урал и в Чернигов – посланец Москвы инспектировал местные парторганизации, помогал «чистить» партийные ряды. Что и говорить, нервная работенка. В 1934-м ЦКК упразднили. Суслов продолжил работу в суровых контрольных органах Совнаркома и партии.

Сталин, Молотов, Каганович были довольны работой Суслова. В 1937-м ЦК бросает Суслова на живую работу: он получает должность зав. отделом в Ростовском обкоме, а чуть позже там, на Дону, становится секретарем обкома. Москва не забывает перспективного работника. В 1939-м Сталин выдвигает Суслова на пост первого секретаря Орджоникидзевского крайкома. До 1943-го Ставропольский край носил имя Серго Орджоникидзе. Суслов стал самым могущественным партийным руководителем юга России. Его позиции в партийной иерархии значительно укрепляются. На XVIII партсъезде Суслова избирают членом Центральной ревизионной комиссии. На XVIII партийной конференции Михаил Андреевич становится полноправным членом ЦК.

К 1941-му он был состоявшимся, хватким хозяином Ставрополья. Во всех партийных кабинетах края работали люди, многократно перепроверенные бдительным Сусловым. Во время Великой Отечественной Суслов не оплошал, работал вдохновенно, неутомимо, изобретательно. С удовольствием перечитываю его выступления военных лет, это – высокий класс пропаганды:

«Все злодеяния прошлого бледнеют перед тем, что творят сейчас на нашей земле кровожадные двуногие фашистские звери… У убитого фашистского выродка Шульца, который носил Железный крест (высшая награда в Германии), в сумке оказалось 120 золотых и платиновых зубов. В кармане убитого лежало письмо, полученное из Берлина. В письме его друг – зубной врач – писал: «Дорогой Шульц, получил твою посылку. Удивительные скоты эти украинцы. Вероятно, они до сих пор не понимают цены золота. Мне трудно поверить, что ты все эти зубы достал у крестьян. Побольше очищай их поганые рты от благородного металла».

Это из доклада на собрании краевого партактива от 24 сентября 1941 года. Суслов работал несколько дней без сна и отдыха – и получился на редкость обстоятельный и боевой доклад, четко объяснивший ставропольцам, что такое священная война. Разумеется, он вселял веру в победу, говорил о несокрушимой силе советского народа, рассказывал о немецких планах, об авантюризме Гитлера. Разъяснял, что это война на уничтожение народов СССР: «Головорез Гитлер и его банда хотят славянские народы частью перебить, частью изгнать в Сибирь, чтобы освободившиеся места прибрать в свои руки, а оставшихся превратить в подневольных рабов, лишенных государственной самостоятельности и собственной культуры». Суслов цитировал Алексея Толстого и Твардовского, вдохновлял: «Мы все, как один, пойдем громить подлого врага, сделаем все для того, чтобы постоянно и неустанно помогать нашей доблестной Красной Армии!». Вскоре враг пришел в Ставрополье. Во время годичной оккупации Суслов возглавлял Ставропольский краевой штаб партизанских отрядов. Работал жестко, работал в связке с органами НКВД. Выявлял скрытых врагов, теснил явных. После освобождения Ставрополья выявлял немецких пособников.

Он был одним из лучших фронтовых партработников. О политработе на войне нередко рассуждают с высокомерием. Зато противник – немцы – четко осознавал, насколько важны для СССР коммунистические жрецы и старался уничтожить именно идеологию. Во многом именно благодаря их деятельности Россия стала для захватчиков не овчарней, а псарней. Страна, казалось бы, сотканная из противоречий, не разошлась по швам, не развалилась под ударом.

В конце 1944-го Красная Армия вытеснила гитлеровцев с территории Литовской ССР. С давних, еще досоветских подпольных пор партийную организацию Литвы возглавлял А.Ю. Снечкус. Ситуация в Прибалтике была проблемной. Коммунистам пришлось столкнуться с массовым сопротивлением советизации этих маленьких, но стратегически важных приморских стран. Сталин командирует в Литву Суслова с чрезвычайными полномочиями в качестве председателя Бюро ЦК ВКП(б) по Литовской ССР. Снова – работа для железного человека, для партийного лидера, знающего специфику контрразведки, умеющего карать. Даже непоколебимый красный профессор с трудом выдерживал прибалтийский накал. Некоторые горячие дискуссии с местными товарищами заканчивались эпилептическими припадками Суслова. Неблагонадежные прибалты отправлялись глубоко в Сибирь. Карали их с перехлестом, чтобы уж наверняка советизировать маленькие и уютные прибалтийские республики, в которых Суслова памятливо ненавидели десятилетиями и ненавидят до сих пор.

Вождь СССР приметил, что испытание каленым железом Суслов выдержал, не спекся. Война показала, что Суслову можно доверять, и Сталин приблизил его. В 1947 году его переводят в Москву, а на Пленуме ЦК избирают секретарем ЦК. Суслов начал заведовать Отделом агитации и пропаганды. Так он заступил на идеологическую вахту после работы в Ставропольском обкоме, в Военном совете Закавказского фронта, после суровой службы в Прибалтике. Застегнутый на все пуговицы человек в футляре не был похож на привычных пролетарских Дантонов того времени. И принцип Беликова «как бы чего не вышло» осторожный Суслов, как мы увидим, считал резонным.

Сталин Суслову доверял, хотя случались и эпизоды недовольства. В январе 1948 года именно Суслову было поручено от имени ЦК ВКП(б) сделать доклад на траурном заседании, посвященном 24-й годовщине со дня смерти Ленина. В 1949-м Суслов становится еще и главным редактором газеты «Правда». Из секретарей ЦК, занятых идеологической работой, Суслов становится первым после Сталина. Начиналась кампания по борьбе с космополитами, навсегда поссорившая с советской властью мировое еврейство и большую часть либерально настроенной интеллигенции. Суслов с жаром бросился на борьбу с низкопоклонством перед Западом, с преклонением перед «иностранцами-засранцами» – именно так, если верить восхищенному Симонову, рифмовал Сталин. Эта кампания проводилась с перехлестом, с перегибами, но история показала ее необходимость. Сталинская прививка патриотизма – не только государственного, но и культурного, языкового – помогает нам и ныне оставаться независимым, самобытным народом. Вот в Швеции, даже в Германии эмблемой, символом национальной культуры в ХХ веке стали… песни на английском языке. Это знак тупика, культурного гниения. Сталин, при помощи инициативного Суслова, на много лет вперед застраховал нас от такого поражения. Русская культура остается суверенной. Борьба с низкопоклонством не только приучила нас к слову «вратарь» вместо чужеродного «голкипер». Советский народ приучили уважать российскую науку, гордиться ею. Подготовили к космическим победам.

Рой Медведев называет Суслова «последним фаворитом Сталина». Он считает, что именно Суслова Сталин выдвигал в преемники в 1952—1953-х, возвысив его над старой партийной элитой в обновленном Президиуме. На этот счет есть сомнения. В начале 1950-х перед СССР стояли две задачи: преодоление послевоенной разрухи и подготовка к новому противостоянию миров. Во главе государства должен был встать опытный индустриализатор, организатор промышленности или партийный лидер с серьезным опытом руководства большой областью или республикой. У Суслова был опыт руководства Ставропольским краем, но по своей сути он был идеологом, аппаратчиком – и Сталин это понимал. Вряд ли бы он доверил ему государство. Но государственную идеологию – доверял.

Из перестраховки он говорил про запрещенную книгу: такое можно будет напечатать лет через триста. До последних дней щеголял в старомодных калошах, десятилетиями носил одно пальто и предпочитал передвигаться по Москве на персональном ЗИЛе со скоростью не выше шестидесяти км в час. В разношенной одежде тепло и комфортно, а от быстрой езды – недалеко до беды… Суслов пропитал партийную идеологию духом осторожности, это была главная примета его стиля. Прочитывалось и «как бы чего не вышло», и «не навреди». А ведь, пока Суслов не стал играть в идеологии первую скрипку, у нас не стеснялись шараханий, взаимоисключающих кампаний, опасных резких поворотов на высокой скорости. Суслов отвергнет лихорадочный и, как казалось, архаичный динамизм Сталина, Жданова и Хрущева.

Брежнев Суслова опасался и уважал, доверив ему вопросы идеологии и сотрудничества с зарубежными компартиями. Брежнев говорил Александрову-Агентову: «Если Миша прочитал и одобрил – я спокоен». Суслова вполне устраивало положение владетельного князя идеологии.

О чудачествах этого коммунистического динозавра рассказывали разное. Например, однажды у Суслова разболелись зубы, он пришел к стоматологу, расположился в кресле. Когда доктор попросил его раскрыть рот, отреагировал раздраженно: «Простите, а нельзя ли как-нибудь обойтись без этого?!» Сусловское кредо диктовало: рот нужно раскрывать как можно реже. И только для проверенных, апробированных мыслей. Всяческую эксцентрику Суслов ненавидел: она раздражала его даже в исполнении вождей, Хрущева и Брежнева, а уж в искусстве…

Однажды он увидел киноплакат: на нем был нарисован странный, диковатый человек, это актер Сергей Юрский изображал снежного человека в комедии Эльдара Рязанова. Суслов надолго изберет фильм «Человек ниоткуда» мишенью для критики: очень уж не понравилась эксцентричная физиономия. Непорядком считал Суслов и стремление партийных функционеров получать академические регалии. Поскромнее, товарищи, поскромнее – и в искусстве, и в ЦК. Скромность украшала и в командировках, когда Суслов оставлял столбики медных и серебряных монет, расплачиваясь за комплексные обеды. Кстати, он мог бы растиражировать такие эпизоды по сарафанному радио, но популярность Суслову была ни к чему. Не афишировалась и привычка Суслова ежемесячно переводить крупные суммы из личных доходов в Фонд мира, и его помощь в строительстве Пискаревского мемориала. Сентиментальный, как многие флегматики, он не забывал поддерживать трудовым рублем и сельские библиотеки родной Саратовской области. Секретаря ЦК вполне удовлетворял уровень жизни простого служащего, а излишки он не копил. Лишь иногда сусловский аскетизм находил неожиданных поклонников, раздраженных барскими аппетитами новой элиты. Сохранилась запись: в 1969 году Андропов допрашивает младшего лейтенанта Виктора Ильина, который обстрелял кортеж Брежнева у Боровицких ворот. Оказалось, что Ильин считает партийного вождя перерожденцем и видит на его месте подлинного коммуниста – Суслова. Андропов намотал на ус этот психологический компромат против возможного конкурента – и сторонник Суслова отправился в казанскую психиатрическую лечебницу…

Излюбленный прием Суслова – одновременная борьба с противоположными идейными направлениями. Главные речи против Мао, Энвера Ходжи, Ким Ир Сена написал и произнес именно он. Но и антисталинскую линию в советской культуре после 1965 года, к ужасу шестидесятников, прикрыл Суслов. «Не нервничайте, товарищ Твардовский. Делайте, как советует Центральный Комитет», – классический ответ политика поэту. Вот вам диалектика и архетип… Интеллигенция – хозяйство прихотливое, как колхоз-миллионер. Одни фыркали, что кругом насаждается патриотизм фольклорных хороводов, а официозные голоса с умилением повторяют слово «Россия». Другие тосковали по генералу Корнилову и опасались, что масоны из Политбюро, вырабатывая «новую историческую общность – советского человека», уничтожат все русское. Суслов урезонил последних руками Александра Яковлева, чья грозная статья «Против антиисторизма» получилась ортодоксально марксистской, хотя и с западнической лукавинкой. Националистам тогда пришлось солоно. А потом и Яковлева убрали из идеологии, а либеральных снобов напугал в меру мудрый Сталин из киноэпопеи «Освобождение». И песня Вано Мурадели «Россия – Родина моя» неумолимо звучала на всех советских праздниках. Почти одновременно Суслов ударил по русофильскому журналу «Молодая гвардия» и пригрел художника Илью Глазунова, который даже написал парадный портрет самого хмурого из секретарей ЦК. Суслов был уверен, что интересы партии и государства требуют симметричной борьбы с либералами и националистами, в которой, кроме экзекуций, хватало и пряников.

Был в истории классического брежневизма год, который принято связывать только с одной географической точкой – с Прагой. А ведь смысл чехословацкого кризиса невозможно уловить без двух других бурных перекрестков того года – без Парижа и Сонгми. Во Вьетнаме «холодная война» перешла в жестокую бойню, и царившее в СССР фронтовое поколение насторожилось. В такой ситуации нельзя было уступать стратегическому противнику ни клочка земли – и с чешской крамолой Суслов боролся, может быть, излишне бдительно. Выигрывая важный плацдарм в противостоянии систем, брежневики пожертвовали популярностью в западных левых кругах.

Свои молодые бунтари в СССР наличествовали. Рубали в щепки мещанскую мебель, «шагали по Москве», «любили читать Хемингуэя». Для послевоенной молодежи городская гитара стала важнее поселкового баяна. Старики это терпели, но, разумеется, вздыхали: «Не тот пошел боржом». В брежневском эдеме балом правили крепкие фронтовики пятидесяти-семидесяти лет, которых к 1968-му внуки еще не успели приучить к ритмам «Битлз». Преобладала очень взрослая массовая культура, а к волосатым, бородатым, дерзким нигилистам относились, как к «язве общественной жизни». Руководитель сусловского Гостелерадио Лапин говаривал: «Мужчина без галстука – все равно, что женщина в брюках». Советская пропаганда вряд ли была способна возглавить студенческую революцию, но выигрышно использовать всемирный всплеск левацких настроений молодежи вполне могла. Ведь революция готова была переместиться и в Центральный парк Нью-Йорка, да и бурлила уже по всему миру… Суслов считался докой в международных коммунистических делах. Он понимал и уважал Мориса Тореза, с которым немало взаимодействовал в годы освобождения африканских народов. В 1964-м на кладбище Пер-Лашез саратовский крестьянин произнес одну из лучших речей памяти французского коммуниста. Совсем другое дело – Париж 1968-го, где витал дух сексуальной революции, которую консервативные фронтовики принять никак не могли: к тому времени сложился аскетически бесполый канон советской культуры, и расшатывать эти основы Суслов не собирался. Брежневики пошли на компромисс: во Вьетнаме империалистам окажут мощное и успешное сопротивление, а в Париже продолжатся рукопожатия с респектабельными партнерами, а не с волосатыми бунтарями. Суслов предполагал, что судьба мировой революции решится не среди священных камней старой Европы, в которой слишком тесно и душно от изысканных бунтарей и буржуа. Он считал заслугой своего поколения коммунистов распад колониальной системы, появление новых очагов революции в Америке и победы во Вьетнаме. А французские студенты не слишком походили на любезных сусловскому сердцу простых тружеников с берегов Сены («И пусть я, право, не богат: я токарь фирмы «Ситроен»…» – была такая песня). Не с жиру ли бесятся непривычно лощеные Гавроши в своих люксембургских садах? Может быть, это – не классовые бои, а детские шалости? Студенческий опыт Суслова относился к раннесоветскому времени, когда он, как дисциплинированный молодой большевик, чувствовал себя опорой существующего строя, а не бунтарем. Психологию вольнолюбивой университетской молодежи он не понимал. Как ни странно, сусловское отношение к «Красному маю» смыкалось с известным парадоксом Пазолини, который и в стихах, и в прозе объяснял, почему он сочувствует полицейским, а не студентам в уличных стычках. Полицейские – настоящие жертвы буржуазной системы, а бунтующие «маменькины сынки» вот-вот повзрослеют, заматереют, да и примутся преумножать отцовский бизнес. Такое вот было у Суслова и Пазолини социальное чутье. Элитарная идея свободы входила в противоречие с интересами угнетенных классов…

Даже на пятидесятилетии Коминтерна в своей речи Суслов ни словом не обмолвился о молодых европейских левых. И это в 1969 году! «Революции бесплодны, если они не скреплены пером в школах и плугом на полях», – Суслов любил этот образ Хосе Марти. Революций с оттенком молодежного нигилизма секретарская душа не принимала. Он ведь и русские события 1917—1920 гг. воспринимал в хвалынском провинциальном ракурсе. Красному Дани Кон-Бендиту в мае 1968-го не было и двадцати пяти лет, вряд ли Суслов мог воспринимать его как самостоятельного вождя. Со времен Сталина московская номенклатура разучилась всерьез воспринимать «сосунков» за исключением функции «Партия сказала: «Надо!» – комсомол ответил: «Есть!». Позже в кампаниях борьбы за мир и против нейтронной бомбы советская идеология хоть и робко, но войдет в союз с волосатыми молодыми людьми. Суслов повторял: «Социализм стучится в дверь, время работает на социализм». Дискутируя с Мао, Суслов подчеркивал важность рабочего движения ведущих капиталистических стран и вовсе не ограничивал понимание современной классовой борьбы национально-освободительным движением беднейших народов. В некоторых речах он почти повторял идеи «Ситуационистского Интернационала», заклиная, что Запад с его товарным изобилием уже подошел к порогу революции. Но, когда дело дошло до баррикад, по-человечески понять и принять новое поколение европейских левых он не умел.

Внешне он походил на киношного комического бухгалтера – тощий сутулый очкарик, нелепый, готовый по-профессорски «дать петуха», далекий от военно-спортивной выправки. Слыл трезвенником, во всем ценил умеренность, молодецкими забавами (охота, баня, женщины) не увлекался. Свой день расписывал по минутам, вплоть до обязательного стакана чаю с лимоном в 13.00. Искренне расцветал во время советских праздников, когда пионеры прикалывали на лацкан его ветхого пальто красный лоскут. Неискренний коммунист не назвал бы единственного сына Револием. Суслов назвал. Излюбленной темой народных праздничных мистерий были эпизоды 1917-го и первых пятилеток. Революционная романтика была ему по сердцу, просто Суслов был уверен, что время чистого энтузиазма и чистого насилия прошло. Теперь аппарат – коллективный разум партии – должен был авторитетно организовать энтузиазм и ограничить насилие. То было время, когда последовательный марксист в СССР перерождался в охранителя, защищая устои Советского государства: единство партии, дружбу народов, отсутствие частной собственности. Сравнивали повадку Суслова и с совиными крылами Победоносцева. Двух идеологов сближал дух охранительства, каждый из них стремился сберечь палладиум государства, которому был по-аракчеевски «без лести предан». Как и Победоносцев, Суслов презирал демократическую процедуру, ненавидел демагогию публичной политической борьбы, предпочитая авторитаризм ответственных и подотчетных чиновников. Оба были врагами прогрессистов, которым от века суждено раскачивать всевозможные лодки.

Ему было удобно с догмами, со стандартами этикета. Очень уж хотелось победить хаос и смуту респектабельными штампами в дикторском исполнении: «На аэродроме его встречали… И другие официальные лица…» Никаких мемуаров. Никакой отсебятины. «Воспоминания и размышления» Жукова (не говоря уж о надиктованных завиральных воспоминаниях Хрущева) показались Суслову святотатством: не нужно выпячивать собственную персону из железной партийной шеренги! С этих бастионов он сноровисто атаковал китайского кормчего. Казалось, что только коллективный ум партии исключает возможность ошибки. Это вело к средневековому догматизму. Суслов по-жречески был убежден, что приверженность ритуалу важнее пытливости, а цитаты из классиков превыше любого новаторского творчества. Худой мир лучше доброй ссоры, а скучный мир порой предпочтительнее ренессансного веселья – и тоскливая сусловская система не допускала как настоящего энтузиазма (сначала завизируй – потом импровизируй), так и большой крови. Ловил мышей страж сусловского телевизионного сада Гесперид Лапин, бросивший как-то в разговоре с Евтушенко: «Что вы все заладили: «Свобода! Свобода!» – как глухари на току. Да ваша свобода пахнет кровью!» Когда пульсировал накал взаимных угроз «холодной войны», а 85 копеек с рубля уходили в армейские расходы, очень непросто обойтись без кровопусканий. И не будем преуменьшать заслуги зануды-политрука, охлаждавшего порывы командиров.

Суслов не любил пересматривать однажды затверженные истины и пристрастия. Строго соблюдал субординацию и не любил «самодеятельности», не любил инициативных выступлений «не по чину». Не менее важна для него была и иерархия цитат с ленинскими кирпичами на вершине пьедестала. С юности воспитанный на богоборчестве, он и в послевоенные годы непреклонно участвовал в антирелигиозных кампаниях. Суслов был фактическим автором постановления 1948 года «О мерах по усилению антирелигиозной пропаганды». Формулы того постановления долго были руководящими, их вариации переходили в новые постановления: «Некоторые члены партии из факта победы социализма и господства социалистической идеологии в нашей стране сделали ошибочный вывод, что теперь можно не вести антирелигиозную пропаганду и что религия будет отмирать сама собой… Нельзя успешно решать задачу коммунистического воспитания трудящихся, не ведя борьбы против религиозной идеологии. Задача преодоления религиозных предрассудков и суеверий имеет в период перехода от социализма к коммунизму важное значение». Суслов был мотором хрущевской антирелигиозной кампании. Но в брежневские годы, когда власть Суслова над идеологией была безмерной, государство стало относиться к Русской православной церкви с большим уважением. Сохранилась легенда, что и Суслов однажды дал телефонное указание заняться реставрацией церкви Иоанна Богослова, что стоит между Бронной и Тверским бульваром, на маршруте сусловских прогулок. Правда, храм этот при советской власти так толком и не отреставрировали.

Куда противоречивее оказался «сталинский вопрос». Сталин ценил Суслова за марксистско-ленинскую начитанность, за умение аргументировать каждый политический шаг с точки зрения классиков. При Хрущеве Суслову пришлось с помощью тех же цитат критиковать Сталина. Правда, он предпочитал не козырять фамилиями, чаще говорил о нарушениях принципа коллективного руководства. Хрущеву этого было мало. Ф.М. Бурлацкий пишет: «Почему Хрущев так долго терпел в своем руководстве Суслова, в то время как убрал очень многих своих оппонентов? Трудно сказать – то ли он хотел сохранить преемственность со сталинским руководством, то ли испытывал странное почтение к мнимой марксистско-ленинской учености Михаила Андреевича, но любить он его не любил. Я присутствовал на одном заседании, на котором Хрущев обрушил резкие и даже неприличные нападки на Суслова. «Вот, пишут за рубежом, сидит у меня за спиной старый сталинист и догматик Суслов и только ждет момента сковырнуть меня. Как считаете, Михаил Андреевич, правильно пишут?» А Суслов сидел, опустив свое худое, аскетическое, болезненное, бледно-желтое лицо вниз, не шевелясь, не произнося ни слова и не поднимая глаз. Тот же Бурлацкий вспоминает, как Хрущев на февральском пленуме 1964 года намеревался расправиться со сталинизмом устами Суслова. Бурлацкому и Белякову поручили составить речь. «К утру речь была готова, аккуратно перепечатана в трех экземплярах, и мы отправились к Михаилу Андреевичу. Посадил он нас за длинный стол, сам сел на председательское место, поближе к нему Беляков, подальше – я. И стал он читать свою речь вслух, сильно окая по-горьковски и приговаривая: «Хорошо, здесь хорошо сказано. И здесь опять же хорошо. Хорошо отразили». А в одном месте остановился и говорит: «Тут бы надо цитаткой подкрепить из Владимира Ильича. Хорошо бы цитатку». Ну я, осоловевший от бессонной ночи, заверил: цитатку, мол, мы найдем, хорошую цитатку, цитатка для нас не проблема. Тут он бросил на меня первый взглядец, быстрый такой, остренький, и сказал: «Это я сам, сейчас сам подберу». И шустро так побежал куда-то в угол кабинета, вытащил один из ящичков, которые обычно в библиотеках стоят, поставил его на стол и стал длинными худыми пальцами быстро-быстро перебирать карточки с цитатами. Одну вытащит, посмотрит – нет, не та. Другую начнет читать про себя – опять не та. Потом вытащил и так удовлетворенно: «Вот, эта годится». Цитатка, заключает Бурлацкий, и впрямь оказалась что надо.

В те же пиковые годы антисталинизма Суслов приветил самого Солженицына. «В кинозале подошел к нам высокий, худощавый, с весьма неглупым лицом человек и уверенно протянул мне руку, очень энергично стал ее трясти и говорить что-то о своем крайнем удовольствии от «Ивана Денисовича», так тряс, будто теперь ближе и приятеля у меня не будет», – этот порыв на хрущевской встрече с интеллигенцией объясняется просто. В 1962-м Суслов считал позицию Солженицына полезной для партии и Советского государства. Следующие книги покажутся вредными – и никакого снисхождения к Солженицыну Суслов не потерпит. Суслов – фигура не ностальгическая. Слишком уж кислую репутацию создали ему комментаторы эпохи, да он и сам никогда не был артистом-популистом. Творческая интеллигенция самолюбива и обидчива: а Суслов плавал в ее акватории исключительно, чтобы карась не дремал. К нему нельзя было обращаться с позиций «художника», зато в формате «как коммунист с коммунистом» Суслов общался запросто и даже задушевно, без спеси. Вот писатель Лев Сергеевич Овалов – автор «Майора Пронина», посаженный по клеветническому доносу в 1941-м, а при Хрущеве реабилитированный с восстановлением партийного стажа. Овалов был убежденным большевиком – и на аудиенциях у Суслова, что называется, «находил понимание». Речь шла, конечно, не о выбивании квартир и загранвояжей, а о творческих вопросах – о чем можно и нужно писать романисту-коммунисту?

При Хрущеве Суслов (всем обязанный Сталину!) активно участвует в критике «культа личности» с излюбленных радикально коллективистских позиций. Однако идеолог понимал, что перечеркивать тридцатилетний героический период истории СССР нельзя. Он был куда менее радикальным критиком Сталина, чем такие высокопоставленные ученые марксисты, как секретарь ЦК П.Н. Поспелов или главный редактор хрущевской «Правды» А.М. Румянцев, которых после отставки Хрущева Суслов низвергнул с высоких постов. Но Суслов в 1957-м поддержал Хрущева, стал основным докладчиком на пленуме, разоблачившем «антипартийную группировку». Он хладнокровно предал своих учителей и коллег по сталинскому ареопагу – Кагановича, Молотова, Маленкова. Каганович, выдвигавший Суслова во время чисток 1930-х, на пенсии придумывал ему нелестные прозвища. Не простил ревизионизма и Молотов, кратко охарактеризовавший многолетнюю работу Суслова на идеологическом фронте: «Мало понимал». В книге Феликса Чуева «Сто сорок бесед с Молотовым» есть и свидетельство сталинского первого секретаря ЦК Компартии Грузии Акакия Мгеладзе: «Мгеладзе рассказывал и о Суслове. Позвонил Сталин: «Приедет лечиться Суслов, обрати на него внимание, он туберкулезник, прими его получше». Я хорошо его принял. А он столько говорил о Сталине: «Пойми, ведь только благодаря Сталину мы все так поднялись, только благодаря Сталину все у нас есть. Я никогда не забуду отеческое внимание Сталина ко мне. Если бы не Сталин, я бы умер от туберкулеза. Сталин меня вытащил, Сталин меня заставляет лечиться и лечит!» Может, он рассчитывал, что Мгеладзе все это передаст Сталину? Ну а что говорил Суслов о Сталине в хрущевско-брежневские времена, напечатано в газетах…». Суслов критиковал сталинизм, намереваясь построить свой идеальный «реальный социализм». Но Суслова пугали шатания Хрущева, его хаотические попытки расквитаться не только со Сталиным, но и с победами сталинской эпохи.

В заговоре против Хрущева Суслов участия не принимал. Он примкнул к уже сложившемуся антихрущевскому большинству незадолго до развязки. Но впечатляюще сыграл в этой политической драме роль прокурора. В Екатерининском зале Кремля, на октябрьском пленуме 1964 года, он выступил против Хрущева с обстоятельной речью. За что Суслов клеймил Хрущева? За то, что в центральных газетах портреты первого секретаря публиковались в 1964-м в 8 раз чаще, чем в свое время портреты Сталина. За отказ от ленинских принципов коллективного руководства, за стремление выйти из-под контроля Президиума и ЦК. За непродуманные реформы, за нескромное возвышение зятя…

В 1964—1970-х Суслов поддерживал одинаково уважительные отношения с Брежневым и Косыгиным. Позже, когда Косыгина, по сути дела, отстранили от политических вопросов, Суслов остался в брежневской нише, остался вторым секретарем ЦК, всесильным в вопросах идеологии, пропаганды, международного коммунистического движения. Пост «второго секретаря» ЦК КПСС не был официальным, но в иерархии он ощущался. Суслов дисциплинированно избегал острых углов во взаимоотношениях с Брежневым. Но и в личные охотничьи друзья генерального не стремился. Как не стремился в национальные лидеры. Суслова вполне удовлетворяла кабинетная работа. Пожалуй, самым грандиозным сусловским проектом стал ленинский юбилей – столетие, которым жила страна в 1969—1970 годы. Пышный культ Ленина укреплялся, страна обзавелась грандиозным музейным комплексом в Ульяновске. Песни и стихи о Ленине звучали ежедневно, несколько утомляя общественность. Вот уж когда сусловский принцип «На идеологии мы не экономим» воплотился вовсю. Что ж, если даже в начале 90-х социологические опросы показывали, что подавляющее большинство советских людей считает Ленина величайшим политиком и человеком в истории – значит, Суслов не зря ел свой хлеб. Эпизоды канонической биографии Ленина в СССР знал каждый – от дошкольника до старика. Невозможно было оказаться в стороне от этой идеологической кампании. Кепка, вытянутая вперед рука и взгляд с прищуром стали неотъемлемой частью городского и сельского пейзажа.

После отставки Хрущева многим членам ЦК уже можно было не скрывать симпатий к Сталину. К 1969 году, к девяностолетию вождя, готовился пропагандистский проект «реабилитации Сталина». Суслов то поддерживал проект, то дополнял, то притормаживал. Он боялся резкого поворота, боялся дискредитировать теперь уже идеологию хрущевской семилетки 1956—1963 гг. В кремлевской Ореховой комнате на заседании Политбюро завязалась серьезная дискуссия. Сталинские наркомы Косыгин и Устинов были наиболее последовательными сторонниками немедленной реабилитации. Против выступили Подгорный и Пельше. Возобладала осторожная линия Суслова: негласно запретили публикацию антисталинских выпадов, в газетах лаконично написали о заслугах юбиляра. В начале 1980-х станет ясно, что широкая реабилитация Сталина повысила бы популярность партии в массах, особенно среди военных и рабочих. Но придется всерьез ссориться с интеллигенцией. Новая попытка возвращения к сталинизму (лидером которой будет Устинов) оборвется смертью маршала…

Окрестили Суслова «серым кардиналом» с таким высокомерием, как будто публичное самолюбование вождей лучше подковерной службы «верой и правдой».

Он навсегда потерял сознание 21 января 1982 г., во время просмотра траурной передачи о Ленине. После новых польских событий и таинственного самоубийства генерала Цвигуна ему было все сложнее опираться на испытанную логику осторожного компромисса. Хоронили его у Кремлевской стены, рядом со Сталиным. Хоронили с невиданным размахом. Брежнев искренне прослезился, речь его была малоразборчивой, но душевной: он взывал к ушедшему товарищу. А велеречивый академик П.Н. Федосеев сказал: «Вся многогранная деятельность товарища Суслова являла живой пример ленинской партийности в идеологии и высокой политической бдительности… Многочисленные кадры советской интеллигенции высоко ценят заботу Михаила Андреевича Суслова о развитии науки и культуры, о научно-техническом и культурном прогрессе нашей социалистической Родины». Закончилась вахта.

И моя прабабушка резонно заметила: «Суслов вовремя умер».

Юрий Владимирович Андропов

От Лубянки до Кремля

Любимое журналистское определение – человек-тайна – так и напрашивается в заглавие очерка об Андропове.

В фильме «ТАСС уполномочен заявить», снятом под патронажем КГБ во время недолгого правления генерального секретаря ЦК КПСС Андропова, есть любопытный эпизод. Черный лимузин выезжает с площади Дзержинского, маневрирует на пустой Старой площади и по улице Куйбышева заезжает в Кремль. Эти кадры любят включать в документальные фильмы о политической жизни семидесятых. Лучше всего они иллюстрируют судьбу Юрия Владимировича Андропова. Он работал и на Старой площади, и на Лубянке, и в Кремле.

Человек-тайна

Происхождение Андропова – тайна из тайн. В официальной биографии было указано: «Родился на станции Нагутская Ставропольского края в семье рабочего-железнодорожника». Никакой крепкой рабочей семьи не было. Было детство в стиле рассказов Горького.

Юра родился в первый год Мировой войны, три года ему было в год революции. Нагутская – казачья станица, по некоторым сведениям, отец Андропова был казаком. Горбачев в своих мемуарах вспоминает, что Андропов знал наизусть десятки казачьих песен и пел их во время ночных посиделок у костра в Железноводске. Андропов писал об отце: «Работал дежурным по станции, затем начальником станции Нагутинская Северо-Кавказских железных дорог. В 1915 (или 16) году отец переезжает на станцию Беслан, где работает ревизором (или контролером) движения. Отец происходит из донских казаков. Его отец (мой дед) или учитель, или инспектор училищ (точно не знаю, никогда его не видел)». В другой автобиографии Андропов добавил: «Отец учился в Институте путей сообщения, но был оттуда исключен за пьянство. Имел 2-х дядей в городе Ростове-на-Дону (по отцу). Сам я их никогда не видел. По рассказам матери – оба служили на железной дороге. Сейчас оба умерли».

В 1916-м (по другим данным – в 1919 году) Владимир Константинович Андропов умер. В анкете Андропов писал, что остался без отца в двухлетнем возрасте. В 1923-м не стало и матери. В 1928-м четырнадцатилетний Андропов, не желавший висеть на шее у отчима, ушел в самостоятельную жизнь. Работал грузчиком, подвизался на телеграфе, был помощником киномеханика…

Отца Андропова, по-видимому, трудно считать полноценным пролетарием. Он учился в железнодорожном институте – то ли в Харьковском, то ли аж в Московском.

Еще более загадочная личность – мать Андропова, Евгения Карловна. В девичестве она носила фамилию Флекенштейн. Андропов утверждал, что в дом Флекенштейнов она была подброшена. Так или иначе, воспитание она получила в небедной еврейской (по другой версии – финско-немецкой) семье. Всю жизнь она преподавала в школе. Отчим нашего героя – Виктор Александрович Федоров – был железнодорожным рабочим, помощником паровозного машиниста, санитарным смотрителем на станции Моздок. Потом Виктор Александрович принялся учить слесарному делу мальчишек из фабричной семилетки, в которую поступил и семилетний Юра.

Возможно, мать Андропова была еврейкой. Внешность Юрия Владимировича свидетельствует о том, что без южных кровей здесь не обошлось. Можно предположить еврейских предков, а можно – греческих, армянских, грузинских или осетинских… Но круг, в котором воспитывался Юрий – отчим, работники Моздокской типографии, друзья по Рыбинскому техникуму, – был далек от еврейской культурной традиции. Он не считал себя евреем, не чувствовал себя «инаким» в русской среде и очень не хотел евреем прослыть. Не хотел брать на себя политический груз еврейства, которому искренне был чужд.

Работник ЦК, советник Лигачева Владимир Легостаев (один из самых резких разоблачителей «генсека с Лубянки, гэбиста магнетического» в последние годы) вспоминал о догадке, которая поразила его на похоронах Андропова: «В мозгу вспыхнула удивительная догадка, что человек, чье лицо в круге яркого света лежало сейчас перед мной на гробовой подушке, при жизни, вне всяких сомнений, был евреем. Это показалось мне тогда настолько неправдоподобным, что я невольно замедлил перед гробом шаг, стараясь получше рассмотреть открывшуюся взору картину…». При таком серьезном отношении товарищей по партии к еврейскому вопросу имело ли смысл сироте Андропову не драпировать возможное происхождение матери?

У Андропова было два имени – Григорий и Юрий. Еще одна загадка! Две фамилии – одно время он носил и фамилию отчима, «Федоров». Столь темное происхождение – подарок для любителей сложных разведопераций, для конспирологов. Может быть, некие могущественные силы внедрили Андропова в ряды комсомола и наделили «Моздокской» легендой, в которой все концы обрублены и сам черт не разберется, кто есть кто? Может быть, Андропов – англо-американский засланец? И такая версия звучала в девяностые годы. Столь эксцентрические сенсации, конечно, доверия не заслуживают.

Четырнадцатилетний сирота наметил поступить в Рыбинский речной техникум. По собственному признанию, географию он тогда знал скверно и был уверен, что Рыбинск расположен неподалеку от Моздока (хотя, как мы увидим, текст заявления противоречит этому утверждению). Будущий глава государства написал заявление:

«От помощника киномеханика Андропова Юрия-Григория.

Заявление

Прошу принять меня в техникум речного судоходства на отделение судоводительное или судостроительное. В настоящее время я работаю помощником киномеханика, рабочий стаж имею 2-годичный. Отца я лишился, когда мне было 2 года, отец работал телеграфистом на железной дороге, мать умерла год назад. В настоящее время я живу у отчима и работаю при железнодорожном клубе на станции Моздок. Прошу ввиду дальнего расстояния точно сообщить то время, когда я должен буду прибыть в техникум. Прошу также обеспечить меня общежитием и стипендией, так как средств к дальнейшему существованию не имею.

Соответствующие документы прилагаю.

Мой адрес: станция Моздок

Северо-Кавказской железной дороги

Вокзал, жилой дом № 24

Андропову Юрию

22 марта 1932 г.».

Так начиналась карьера «человека 1983 года» по версии журнала «Тайм».

Советская система просвещения не давала рабочим паренькам пропасть. Андропова без экзаменов принимают на судоводительское отделение техникума. Видимо, в годы учебы Андропов поработал матросом. Часто цитируют запавшие в память будущего вождя слова бывалого волжского боцмана: «Жизнь, Юра, это мокрая палуба. Чтобы не поскользнуться – передвигайся не спеша. И каждый раз выбирай место, куда поставить ногу». Под конец учебы он был комсомольским вожаком Рыбинской судоверфи. Да, он всерьез заинтересовался политикой. Борьба с оппозиционерами ожесточалась. Кресла комсомольских и партийных функционеров освобождались. В 1937-м он становится комсомольским секретарем горкома, а уже в 1938-м Андропов становится персеком Ярославского обкома комсомола.

Комсомольский вождь был магнетически обаятелен. Поэтесса Екатерина Шевелева посвятила ему стихи:

Отбросив русый вихрь со лба,

Стоит мой век, моя судьба,

Моя судьба на съезде комсомольском…

Всю жизнь она преклонялась перед Андроповым, воспевала его, сотрудничала с органами, которые Андропов возглавлял. И даже после смерти Андропова, на писательском съезде, Шевелева патетически зачитывала стихи самого Юрия Владимировича.

Почитаем «Личный листок по учету кадров», заполненный Андроповым 7 сентября 1938 года: «В других партиях и в оппозиции не состоял. В революционном движении не участвовал и репрессиям за революционную деятельность не подвергался. В войсках или учреждениях белых правительств не служил. Образование среднее техническое, специальность – техник по эксплуатации речного транспорта… Отношение к военной службе в настоящее время: снят с военного учета».

Путь к вершинам комсомольской карьеры не был гладок. Предшественник Андропова сигнализировал: «Отец Андропова служил в белой армии, мать происходит из купеческой семьи». Разбираться в Ярославль из Москвы приехал бдительный товарищ – инструктор ЦК комсомола Капустина. Началось серьезное следствие с командировками, допросами и очными ставками.

В январе 1939 года Капустина доложила: «Я поставила этот вопрос перед секретарем Ярославского обкома ВКП(б) тов. Шахуриным, проверила в партколлегии, где знакомилась с его делом при приеме в партию. В беседе со мной и секретарями Ярославского обкома ВКП(б) тт. Шахуриным и Ларионовым Андропов категорически отрицал принадлежность отца к белой армии и происхождение матери из купеческой семьи. Мною был послан для проверки на место рождения и жительства семьи тов. Андропова работник Ярославского обкома ВЛКСМ тов. Пуляев, а по приезде в Москву мною лично был проверен материал, касающийся социального происхождения матери тов. Андропова. Установлено следующее: Отец тов. Андропова, инженер-путеец, умер в 1919 г. от брюшного тифа. В белой армии не служил. Дед Андропова (по отцу) работал в Ростове в качестве инспектора реальных училищ. Мать Андропова с 17-летнего возраста работала учительницей. Воспитывалась в семье (куда была подкинута грудным ребенком) Флекенштейн, финляндского гражданина, временного купца 2-й гильдии, который умер в 1915 г. Бабка после его смерти жила своим трудом, сейчас получает пенсию. По словам приемной бабки Андропова Флекенштейн, у Андропова живет не его тетка, а его няня, что никаких сведений о родной бабке Андропова они не имели и не знают, кто она. Из этого становится ясным, что тов. Андропов дал неправильные сведения о социальном происхождении своей матери. Я считаю необходимым потребовать у тов. Андропова объяснение причин, побудивших его дать эти неверные сведения».

Судьбой Андропова занялись кадровые органы ВЛКСМ в Москве и обкома в Ярославле. Тогдашний второй секретарь обкома Алексей Ларионов считал Андропова человеком дельным и излишнюю подозрительность укоротил. Андропову пришлось отбиваться – пером и делом:

«По Вашему требованию присылаю автобиографию и объяснение к ней. Мать моя младенцем была взята в семью Флекенштейн. Об этой семье мне известно следующее: сам Флекенштейн был часовой мастер. Имел часовую мастерскую. В 1915 году во время еврейского погрома мастерская его была разгромлена, а сам он умер. Жена Флекенштейна жила и работала в Москве. Прав избирательных не лишалась. Родная мать моей матери была горничной в Москве. Происходила из Рязани. О ней мне сообщила гражданка Журжалина, проживающая у меня. Журжалина знает мать с 1910 года, живет у нас с 1915 года. Прежде она была прислугой в номерах (Марьина роща, 1-й Вышеславцев переулок, дом № 6). Моя мать – родственница Журжалиной по ее мужу. Все это записано мною со слов Журжалиной. Тетка или не тетка мне Журжалина? Не тетка. В анкете Журжалина указана мною как тетка потому, что я просто затрудняюсь определить степень родства (как и она сама). В этом я ничего плохого и предвзятого не видел и не вижу. Как случилось, что я не знал, что дед мой – купец 2-й гильдии? Я и сейчас об этом не знаю, а попытки, чтобы узнать, делал: я перед вступлением в ВКП(б) просил отчима как можно подробнее рассказать мне о родителях, так как о последних я знаю очень мало. Он ответил мне письмом (оно у тов. Ларионова), в котором ни слова не говорит о том, что Флекенштейн был купец. Сама Флекенштейн в 1937 году, когда я брал у нее документ (справку о нелишении прав), ничего мне о «купцах» не говорила». Насколько убедительно звучат такие объяснения – судить трудно. Безусловно, у проверяющих товарищей были основания считать происхождение Андропова сомнительным. В критической ситуации Андропов вел себя уверенно, достоинства не терял. Под давлением не становился безвольным паникером. Этот навык поможет ему в международных делах.

Объяснениям не было конца: «При вступлении в ВКП(б) партком верфи запрашивал на мою родину и в Беслан, и в Моздок. Парткому подтвердили, что дед мой (то есть Флекенштейн) торговал, но что был купцом, да еще 1-й или 2-й гильдии, не говорили. Исходя из этого при вступлении в ВКП(б) и на пленумах я также говорил о торговле, а не о купечестве. Свою биографию я знаю со слов Журжалиной и Федорова, с которыми жил и сталкивался, с их слов и рассказывал ее. Вот все, что мог я сообщить. Прошу только как можно скорее решать обо мне вопрос. Я чувствую ответственность за организацию и вижу гору дел. Решаю эти дела. Но эта проклятая биография прямо мешает мне работать. Все остальное из моей биографии сомнению не подвергалось, и поэтому я о нем не рассказываю».

Почти полгода Андропов исполняет обязанности областного комсомольского вожака, а Москва не торопится с утверждением его кандидатуры. Только в апреле 1939-го назначение окончательно одобрили. В тот год главная забота Андропова – вербовка молодых энтузиастов для строительства каналов, гидроузлов.

Тем временем первым секретарем обкома партии становится Н.С. Патоличев – в будущем министр внешней торговли при генсеке Андропове и его предшественниках, крупный партийный и государственный деятель, оставшийся в истории, между прочим, и как рекордсмен по числу награждений орденом Ленина. К концу жизни орденов Ленина у Патоличева было 12! Сравним: известный орденоносец Л.И. Брежнев был лишь восьмикратным кавалером ордена Ленина, Андропов – четырехкратным. В 1939 году, до истечения кандидатского срока, Андропов становится членом ВКП(б). Решение бюро подписывает Патоличев.

Запутанной (особенно – по сравнению с коллегами из брежневского Политбюро) была и семейная жизнь Юрия Андропова. В Рыбинске он женился на подруге по техникуму Нине Енгалычевой. У них было двое детей – Евгения и Владимир. В 1940 году, в Петрозаводске, Андропов встречает свою вторую жену, Татьяну Филипповну. В новом браке у него тоже будут сын и дочь. Он решится на развод. И развод, и темное происхождение – все это могло дурно сказаться на карьере молодого партийца, если бы Андропову не удалось добиться истинно уважительного отношения руководителей Карело-Финской республики. Сын Андропова Владимир не унаследовал отцовскую основательность. В юности дважды находился под судом. Пьянствовал, умер в Тирасполе в 35 лет. Эпизодически переписывался с отцом, наверное, ждал от него помощи. Но Юрий Владимирович от первой семьи отгородился, если и помогал – то изредка.

После финской «зимней» войны Сталин создает Карело-Финскую ССР – полноправную советскую республику. Фактическим главой республики был не партийный секретарь, а председатель Верховного Совета – Отто Вильгельмович Куусинен. Первым секретарем ЦК Компартии республики был Геннадий Николаевич Куприянов – выходец из Ленинграда, близкий к Жданову.

Андропов становится сперва комсомольским вожаком Петрозаводска, а потом и всей Карело-Финской ССР. В Петрозаводске Андропов поступает в Университет Карело-Финской республики, но война прерывает учебу. Немцы быстро занимают Петрозаводск. Куусинен, Андропов и их товарищи эвакуируются в тыл. Глава республиканского комсомола становится одним из организаторов партизанского движения в Карелии – под руководством Куприянова. В 1947-м Андропов становится вторым секретарем республиканского ЦК. В январе 1950-го, в разгар «Ленинградского дела», Куприянова засудили за злоупотребления. Андропов поддержал обвинения, блеснув и самокритикой: он-де разделяет с Куприяновым ответственность за невыполнение плана по лесозаготовкам. Куприянов отправится в лагеря, откуда выйдет в 56-м, когда будет реабилитирован. С той поры и до конца жизни он будет директором музейного комплекса в городе Пушкине. Куприянов не даст показания против Андропова – и Юрий Владимирович благополучно переживет пору репрессий.

Отто Вильгельмович Куусинен на долгие годы стал для Андропова доброй феей. С помощью Куусинена, занимавшегося международными делами на высшем партийном уровне, Андропова привлекают к работе в ЦК. Это случилось еще при Сталине – в 1950 году. Андропов становится инспектором (инструктором) ЦК по делам северо-западных областей СССР. Он знакомится с Сусловым, который первоначально хорошо отнесся к инструктору Андропову. После смерти Сталина его переводят в МИД. Вскоре Андропов получает высокий ранг чрезвычайного и полномочного посла. Сказалась поддержка Куусинена, который играл одну из первых скрипок в тогдашней внешней политике, имел влияние на МИД. Андропова направляют в Венгрию – на сложный участок мирового коммунистического движения. Решения следовало принимать, ориентируясь на треугольник ЦК, КГБ, МИД, в котором на вершине, конечно, располагался ленинский ЦК…

Андропов, пожалуй, щедрее всех из выдвиженцев Сталина был наделен способностью к самообразованию. Вот и в Венгрии он набросился на книги по истории мадьяр, вник в хитросплетения российско-венгерских отношений, даже попытался выучить (и не без некоторого успеха!) замысловатый венгерский язык.

Венгрия после ХХ съезда, после антисталинской речи Хрущева, наиболее резко из всех соцстран изменила политический курс.

В июле 1956 года Ракоши отстранили от власти. Он нашел приют в Советском Союзе. Вероятно, это было спасением от расправы. Главой партии стал соратник Ракоши, малоавторитетный Эрне Гере. Партия уже не контролировала ситуацию в стране. От требований реабилитации казненных политиков и генералов оппозиционеры быстро перешли к антикоммунистическим лозунгам. Тысячи людей вышли на улицы Будапешта. Им удалось сбросить с пьедестала и обезглавить памятник Сталину, от которого надолго остались одни сапоги.

Неформальным лидером движения был Имре Надь – участник Гражданской войны в России, старый коммунист с разнообразным опытом, еще недавно занимавший пост премьер-министра. Надь считался реформатором «с националистическим уклоном», за что его и устранили из правительства. Надь решился на борьбу с влиянием Москвы. Андропов в Венгрии повел себя как первоклассный политик макиавеллиевского типа. Ему удалось чуть ли не подружиться с Надем (общались они по-русски, без переводчика). Он обещал вождю венгерской революции (она же – контрреволюция), что Москва не станет усмирять венгров военной силой. Одновременно Андропов извещал Москву, что введение войск в Венгрию – насущная необходимость. 24 октября Имре Надя назначают на пост главы правительства. Он отказывается подписать текст обращения к советскому правительству с просьбой о военной помощи «для ликвидации беспорядков». Письмо, по настоянию Андропова, подписывает глава только что отставленного правительства А. Хегедюш. Его отставку и назначение Надя еще не утвердил парламент, и тонкая нить легитимности не оборвалась.

24 октября войска Особого корпуса перешли венгерскую границу и двинулись на Будапешт. Началась операция «Компас». Одновременно в Венгрию прибыли Микоян и Суслов.

Надь перешел на сторону повстанцев и потребовал вывода советских войск. Новый глава партии Янош Кадар вел напряженные переговоры с Андроповым. Надь распускает службу безопасности. 30—31 октября в Будапеште начинаются кровавые антикоммунистические погромы. Коммунистов и сотрудников органов госбезопасности вешали вверх ногами. Погиб секретарь горкома Имре Мезе… Все это происходило на глазах потрясенного Андропова, требовавшего от Москвы немедленного введения войск. В ночь на 1 ноября, под руководством маршала И.С. Конева, началась операция «Вихрь». Были захвачены аэродромы, советские войска взяли под охрану границу с Австрией. Надь вызвал к себе Андропова для объяснений. Советского посла могли и арестовать, и расстрелять – надо отдать ему должное, он сохранил выдержку. На вопросы Надя отвечал уклончиво. Принял ноту протеста. Надь заявил о выходе Венгрии из Варшавского договора и обратился в ООН с просьбой о помощи и защите.

Андропову удалось наладить надежные отношения с Яношем Кадаром (они будут с симпатией относиться друг к другу вплоть до смерти Андропова). Кадар и его сторонники прибыли в Сольнок, в штаб Конева, оттуда слетали в Москву, на заседание Политбюро и вернулись в Венгрию в качестве нового «рабоче-крестьянского венгерского правительства». Новое правительство обратилось к Советскому Союзу с просьбой о военной помощи против «черных сил реакции».

2 ноября, после бессонной ночи небритый Андропов вновь явился к Надю. Но судьба Венгрии уже решалась не за столом переговоров, а на улицах.

В ночь на 4 ноября Конев отдал приказ о наступлении на Будапешт. Начались уличные бои. К 11 ноября сопротивление было сломлено по всей Венгрии.

Андропов оставался послом в Венгрии до марта 1957-го, помогал Яношу Кадару окончательно брать власть в свои руки. Оппозицию жестоко разгромили, казнен был и Имре Надь.

Работу Андропова в Венгрии оценили высоко. И министр иностранных дел Шепилов, и Суслов, и сам Хрущев – все были довольны Андроповым. Он вернулся на работу в ЦК, стал заведовать Отделом по связям с коммунистическими партиями социалистического мира – от Польши до Лаоса. Жена Юрия Владимировича после венгерских потрясений нуждалась в санаторном лечении.

Решение о возведении Берлинской стены в 1961 году было принято не без участия Андропова. В 1962-м Андропов становится секретарем ЦК. В аппарате Андропова уже трудится группа «аристократов духа» (так иронически называл их Андропов) – консультантов из научной и журналистской среды. В разные годы с Андроповым работали А. Бовин, О. Богомолов, Ф. Бурлацкий, Г. Арбатов, Г. Шахназаров. Все они сохранили об Андропове добрые – а иногда и восторженные воспоминания. Что и говорить, он любил «интеллектуальную политическую работу», любил и умел анализировать вопросы агитации и пропаганды. Почти все консультанты Андропова были сторонниками десталинизации. Велико искушение зачислить Андропова в ряды демократизаторов, предшественников перестройки. Думаю, Андропов – политик сталинской школы – не мыслил человеколюбивыми шестидесятническими штампами. Андропов-диалектик любил сложные политические пасьянсы, считал их полезными и для личной карьеры, и для развития страны. Своих словоохотливых советников он то привечал, то вводил в ступор «змеиным взглядом», но никогда не впадал в зависимость от них. Об отношении Андропова к Сталину точнее других сказал Владимир Крючков, сблизившийся с Ю.В. еще в Будапеште, в 1956-м: «Относительно Сталина Андропов твердо придерживался мнения, что обязательно настанет день, когда имя Сталина будет достойно отмечено всеми народами мира. При этом не игнорировал и совершенные ошибки. Но в отличие от Хрущева преступником Сталина не называл». На посту секретаря ЦК Андропов считал полезной идеологическую борьбу с Мао и Энвером Ходжей. Что он будет считать полезным позже – об этом ведала только диалектика… Но не будем забывать, что главный сталинист в системе ЦК, философ Ричард Косолапов, тоже пользовался покровительством Андропова.

С осени 1964-го Андропов приноравливается к новой властной элите. Он не был коротко знаком ни с Косыгиным, ни с Брежневым. Ему удается оказаться в окружении Брежнева, заслужить доверие генсека. Главной кадровой проблемой для Леонида Ильича в те годы была так называемая «группировка Шелепина». Волевой, амбициозный, влиятельный член Политбюро Александр Шелепин в перспективе мог набрать силу, мог претендовать на лидерство в партии. Его опорой был старый товарищ по работе в ВЛКСМ, руководитель КГБ В. Семичастный. В 1967-м нашелся формальный повод для отставки Семичастного – выезд из страны Надежды Аллилуевой. В мае 1967-го, пока Шелепину очень своевременно вырезали аппендикс, Брежнев освобождает от работы Семичастного и ставит во главе КГБ Андропова. Заместителями Андропова стали лично преданные Брежневу генералы КГБ Цвигун и (через три года) Цинев, а управление кадров возглавил днепропетровец Чебриков. Это воспринималось как ограничение возможностей Андропова, но Брежнев подал новому председателю КГБ и знак доверия: Андропова избрали кандидатом в члены Политбюро. После Л.П. Берия руководителей могущественных органов к партийному пьедесталу не допускали. Учитывая важность КГБ, Андропов вошел в десятку наиболее влиятельных политиков СССР.

Брежнев в первое – доинсультное – десятилетие правления был прицельно точен в выборе кадров и назначений. В Андропове он видел аналитика, плюс – человека энергичного, способного к круглосуточной работе без поблажек себе и подчиненным. Не менее важным был и венгерский опыт. Когда в 1972-м Андропов будет создавать подразделение «А» – будущую «Альфу», непревзойденных советских «коммандос», – командиром назначит пограничника майора Бубенина, который проявил себя во время боевых действий вокруг острова Даманский. Андропов резонно считал, что во главе суперподразделения должен стоять обстрелянный человек. И сам Юрий Владимирович, после Будапешта, был для Брежнева обстрелянным человеком, годным для КГБ.

Андропов двойственно отнесся к новому назначению: сын Юрия Владимировича, историк Игорь Андропов, вспоминал, что отец поначалу воспринимал Лубянку ссылкой, считал себя удаленным от большой политики. Надо думать, тогдашние амбиции Андропова простирались в кабинеты Суслова и Пономарева. А тут – щит и меч революции, разведка и контрразведка, воинская дисциплина, воинский корпоративный уклад. Но разочарование было недолгим. Освоившись в лубянском кабинете, Андропов понял, что здесь можно реализовать способности стратега. Работе Комитета Андропов придал системный характер, при нем работа органов развивалась, офицеры чувствовали причастность к великому делу, к современной спецслужбе. Привередливая чекистская элита приняла Андропова. Ему удалось заслужить уважение на площади Дзержинского.

«С приходом на пост Председателя КГБ Ю.В. Андропова медленно, но неуклонно работа разведки становилась более интеллектуальной, более осмысленной. Образно говоря, на место прежних поисков только самородков золота приходила технология горно-обогатительных фабрик, которые готовили концентраты высокой чистоты… – вспоминает Николай Сергеевич Леонов, генерал разведки, профессор МГИМО, возглавлявший аналитическое управление КГБ СССР. – По складу ума Андропов был рожден масштабным государственным деятелем. Мозг его устроен был наподобие быстро решающего компьютера. О своих достоинствах он догадывался и сознавал свое превосходство над всеми другими из числа брежневского окружения», – формулирует Вячеслав Кеворков, один из асов контрразведки, особенно пригодившийся Андропову на западно-германском направлении.

При Андропове была построена резиденция Первого главного управления в Ясеневе – уникальный комплекс. Андропов любил свой ясеневский кабинет, в котором, как правило, проводил не менее одного рабочего дня в неделю.

По предложению Андропова было организовано новое – пятое – управление КГБ – контрразведка «по борьбе с акциями идеологической диверсии на территории страны». Именно это управление занялось разнообразными диссидентами и – эти имена необходимо выделить – Сахаровым и Солженицыным. Способы борьбы с идеологическими диверсантами были разнообразны: аресты, принудительное лечение, перевербовка, выдворение из СССР. Случались и публичные покаяния диссидентов. Андропову и его коллегам из Пятого управления удалось создать в СССР негативное впечатление о диссидентах. Они и впрямь оставались отщепенцами. Газеты со смаком перечисляли их инородческие фамилии. Разумеется, в места не столь отдаленные отправлялись и русские нацисты, и фашисты из союзных республик. Все они не оказывали заметного влияния на общественное мнение. Джинсы, «Битлз» и порнография расшатывали советскую идеологию куда эффективнее всех Галансковых и Подрабинеков, Емельяновых и Марченко… Труднее было объяснить обществу, почему перестают быть советскими гражданами увенчанные регалиями музыканты и мастера балета – такие, как Галина Вишневская и Мстислав Ростропович или Михаил Барышников. Впрочем, объяснение «погнались за длинным долларом» со времен Шаляпина оставалось внушительным.

Как мы знаем, Андропов знал толк в агитации и пропаганде. Говоря дурашливым современным языком – в «пиаре». Книги и фильмы создавали героический образ ЧК – КГБ. Литературную ниву успешно осваивали ветераны органов, известные публике по псевдонимам – Шмелев и Востоков. Загадочны его отношения с Юлианом Семеновым. Сам писатель, возможно, преувеличивал степень своей приближенности к первому чекисту страны. Но именно Юлиан Семенов наиболее успешно разрабатывал чекистскую тему в массовой литературе, был автором сценариев самых успешных советских телесериалов про разведку и контрразведку: «Семнадцать мгновений весны», «ТАСС уполномочен заявить». Семенов был и преданным биографом Железного Феликса, который стал главным героем телефильма о первых днях работы ВЧК «Двадцатое декабря». Столь ответственная работа, разумеется, курировалась КГБ. Андропов был первым зрителем и критиком таких фильмов, как «Семнадцать мгновений весны». Юлиан Семенов рассказывал, что саму идею написания саги о советском разведчике, внедренном в нацистскую верхушку, подал именно Андропов.

Андропов бывал разным, только бюрократической выхолощенности в нем не было. Умел и держаться сугубо официально, а в других случаях легко становился раскованным, доступным. Неизменными оставались только очки: проблемы со зрением преследовали Андропова с юности. Виртуозно дирижировал «мозговыми штурмами» на совещаниях, называл это – погонять мысли.

В 1976 году статус Комитета изменился: вместо КГБ при Совете министров СССР возник КГБ СССР. Андропов получает звание генерала армии. К этому времени тройка «Андропов – Громыко – Устинов» стала основной опорой Брежнева в Политбюро. Влиятельность тройки возросла, эти кадры отныне решали едва ли не все. Андропову удалось стать настоящим профессионалом КГБ, усилившим влияние этой славной организации. Но к началу восьмидесятых настало время думать о постбрежневских перспективах. Оставаясь во главе КГБ, Андропов не мог считаться преемником Брежнева. Нужно было на белом коне вернуться в партийные органы. В этой борьбе у Андропова были два козыря: борьба с коррупцией, «завинчивание гаек», в которой КГБ участвовал, подчас вступая в конфронтацию не только с МВД, но и с республиканскими ЦК. Народная молва приписывала именно Андропову роль идеолога антикоррупционных дел. Председатель КГБ СССР обрел популярность, с которой вынуждены были считаться в ЦК. Второй козырь – ставка на смену поколений в Политбюро, сложная подковерная борьба, в которой хладнокровный аналитик Андропов одолевал товарищей. 25 января 1982 года умирает Суслов – неофициально признанный второй секретарь ЦК КПСС. Роль секретаря ЦК по идеологии берет на себя Черненко, но через полтора месяца и он тяжело заболевает. 22 апреля, в день рождения Ленина, доклад от имени ЦК читал Андропов, а Черненко на торжественном заседании отсутствовал. Тройка (Андропов, Громыко, Устинов) выдвигает своего кандидата на место второго человека в партии – Андропова. В мае 1982-го Андропов прощается с коллегами по КГБ и переезжает в кабинет Суслова. Пока Брежнев лежал в больнице, заседания Политбюро и Секретариата вел Черненко. Брежнев из больницы отдал важное распоряжение: заседание должен вести новый секретарь ЦК Андропов. Леонид Ильич, отбросив личную привязанность, понимал, что Черненко не годится в преемники. В воспоминаниях А.М. Александрова-Агентова, который был советником и Брежнева, и Андропова, сохранилась такая реплика Леонида Ильича: «Мне звонил Чазов. Суслов скоро умрет. Я думаю на его место перевести в ЦК Андропова. Ведь, правда же, Юрка сильнее Черненко – эрудированный, творчески мыслящий?».

Разоблачители Андропова выстраивают схемы осознанного предательства, двойной игры председателя КГБ. Пишут, что он «убирал» с дороги конкурентов (Кулаков, Машеров) и компрометировал других (Щербицкий, Романов, Гришин). Получается демоническая личность, непобедимый паук, всех заманивший в ловушку. Думаю, Андропов, ощущавший себя выдающейся личностью, мог использовать в борьбе за власть самые жесткие средства. Но не в антисоветских целях.

После смерти Брежнева, 10 ноября 1982 года, Политбюро принимает решение: Андропов становится генеральным секретарем, Черненко – секретарем ЦК по идеологии с широкими «сусловскими» полномочиями.

Андропов взял быка за рога, сказав во всеуслышание: «Мы не знаем страны, в которой живем». Это слова исследователя, готового к работе. К 83-му году в министерствах, на заводах, в научных институтах действовало самое образованное поколение в истории России. Таких профессионалов, таких просвещенных инженеров и рабочих у нас не было прежде и не стало в перестроечной кутерьме. Правда, изысканным детям 60—70-х не хватало волевых качеств предшественников, не хватало умения терпеть, преодолевать себя. Андропов попытался использовать потенциал лояльных к советской власти интеллигентов. Именно лояльных. Пришедшему к власти Андропову было шестьдесят восемь лет. Кажется, никто из глав государства Российского не начинал правление в таком почтенном возрасте. Правда, через полтора года рекорд Андропова побьет Черненко.

Еще до смерти Брежнева готовилась рокировка: увольнение Кириленко (болезнь сделала его нетрудоспособным) и выдвижение Алиева. Кириленко был секретарем ЦК, занимался проблемами промышленности. Алиев стал первым заместителем Председателя Совета министров. Гейдар Алиевич Алиев – выходец из КГБ – более десяти лет руководил ЦК Компартии Азербайджанской ССР. Алиев был талантливым, неутомимым управленцем и умел артистически себя преподнести, чем отличался от неулыбчивых трудяг косыгинского поколения. Азербайджанское происхождение ослабляло позиции Алиева в борьбе за кресло генерального секретаря, но возглавить Совет министров СССР Гейдар Алиевич был готов. Хотя… Андропову не по душе был культ личности Брежнева. Уже через месяц после смерти четырежды героя, на торжественном заседании, посвященном 60-летию Октября, Андропов в своей речи ни разу не упоминает Леонида Ильича. В газетных обзорах минувшего 1982 года не говорилось о том, что в этом году советский народ и все прогрессивное человечество понесли тяжелую утрату. Последний осколок брежневского культа – его воспоминания – продолжал публиковать «Новый мир». Прерывать публикацию Андропов не намеревался – и правильно, это уже была бы какая-то хрущевщина. В любом случае славословия Брежневу теперь воспринимались как нечто неуместное, мешающее нашей деловитой модернизации. А Алиев, как назло, всему советскому народу запомнился как радушнейший хозяин, с песнями и плясками встречавший в Баку Брежнева. Это воспоминание ослабляло позиции Алиева. Третье заметное назначение первых андроповских месяцев касалось не Политбюро, а Секретариата ЦК. Секретарем ЦК по экономике был назначен опытный производственник, с недавних пор работавший в Госплане – Николай Рыжков.

Андропов выдвинул прагматическое кредо: «Партия должна ориентироваться на дела, а не на громкие лозунги». Он умерил славословия по собственному адресу и по адресу партии.

Герой А.Н. Островского выдвигал такую популистскую программу: «Для дворян – трагедии Озерова, для простого народа продажу сбитня дозволить!». Началась борьба за укрепление дисциплины, борьба с пьянством на производстве. С пьянством на производстве боролись, а водку сделали дешевле аж на 60 копеек. Поллитровка экономкласса в последние годы правления Брежнева стоила 5,30 – и неизменно дорожала, что нагоняло тоску на широкие народные массы. При Андропове появилась водка за 4,70. Ее тут же окрестили андроповкой, а само слово «водка» остряки расшифровывали как новую аббревиатуру: «Вот он добрый какой, Андропов!» О дисциплине Андропов говорил в разных аудиториях. Например, в цеху московского Станкостроительного завода имени Орджоникидзе. Рабочим он не обещал быстрого улучшения жизни, но гарантировал, что от укрепления дисциплины и порядка выиграем все. И эти слова нравились, Андропов был популярен. Особенно не жаловал Андропов праздно шатающихся в рабочее время. Облавы в магазинах, кинотеатрах и банях запомнились многим.

Старинное правило русских царей: хочешь народной любви – казни взяточников-вельмож и мироедов-купцов. Лучше всего – руби головы, в крайнем случае – бросай в холодные казематы. Андропов считался с этой традицией, впрочем, окоротить страхом аппетиты элитариев не мешало в любом случае. Снят с должности министр внутренних дел Щелоков. Самоубийство главного милиционера СССР народ воспринял не без злорадства – правда, это случится уже после смерти Андропова. Арестован директор Елисеевского гастронома Соколов (через полтора года допросов и судебных заседаний его расстреляют). Застрелился директор гастронома на Смоленской Нониев. Посажен начальник Главторга Мосгорисполкома Трегубов. Полетели головы сотен работников торговли. От этих уголовных дел в дрожь бросило все московское руководство. А молва восторженно пересказывала слухи о новых облавах. Вот он добрый какой, Андропов! Тучи сгущались над хозяином Узбекской ССР Шарафом Рашидовичем Рашидовым, да и вообще – над восточными баями с партбилетами. И эти новости добавляли Андропову популярности.

В июле 1983-го Андропов принимал в Кремле канцлера ФРГ Гельмута Коля и министра иностранных дел Ганса Геншера. Главный вопрос – размещение американских «першингов» в Европе и советский ответ. Андропов был тверд: «Пускай Запад не сомневается. Появление «першингов» в Европе означает, что мы примем ответные меры». «Першинги» и крылатые ракеты в Европе считались сильным ответом США на размещение в европейской части СССР ракет средней дальности СС-20, каждая из которых имела по три боеголовки. Советский Союз быстро заменял устаревшие СС-4 и СС-5 на СС-20. Предстояло заменить 600 старых ракет на новые. Западная пресса утверждала, что 300 ракет СС-20 уже угрожают Европе – а это 900 боеголовок! После этого Брежнев объявил мораторий на установку новых ракет. Но немцы, французы и англичане уже говорили о размещении «першингов-2» в Западной Европе.

Европа становилась заложницей противостояния сверхдержав. В ответ на размещение «першингов» Андропов выдвигает ближе к берегам США атомные подводные лодки. Начинается подготовка к размещению ракет на Чукотке, они за 7—8 минут могли бы достичь Калифорнии, передавая привет от «Юноны и Авось» – двух кораблей, на которых явились в Калифорнию герои популярнейшего в 1983 году московского мюзикла. Рейгановские Штаты не могли считать себя неуязвимыми.

Изменение во внутренней политике, в экономике и системе контроля были назревшими, их осознавал весь правящий класс. Не стоит связывать эту волну исключительно с личностью Андропова. Сам Андропов на ноябрьском пленуме, критикуя медлительность в «переводе нашего хозяйства на новые рельсы», ссылался на последние выступления Брежнева и едко добавлял: «Немало еще таких хозяйственных руководителей, которые, охотно цитируя крылатые слова Леонида Ильича о том, что экономика должна быть экономной, практически мало что делают для решения этой задачи». Это был камень не в брежневский огород. Андропов осознанно угрожал неповоротливым бюрократам. А идеи позднего Брежнева (то есть – той группы консультантов, ученых, директоров, чьи планы озвучивал постаревший Леонид Ильич) Андропов энергично актуализировал. После тихого брежневского восемнадцатилетия андроповская попытка взнуздать элиту воспринималась как возвращение к политическому стилю Сталина.

Андропов создавал рабочую атмосферу. «Готовых рецептов нет», – говорил он. Нужно было воспитать думающую элиту. Лигачев вспоминал о таких стараниях Андропова:

«Как заведующему отделом мне приходилось докладывать Андропову о положении дел в этих важнейших сферах жизнедеятельности государства. Обычно Юрий Владимирович начинал так:

– Расскажи-ка, Егор Кузьмич, где мы находимся? – С этой фразы – «Оцените, где мы находимся? Дайте оценку текущему моменту», – Андропов часто начинал рабочие совещания. А потом добавлял:

– Давайте погоняем эту проблему.

И мы основательно «гоняли» ту или иную проблему, одновременно гоняя чай с сушками. Если же мы вели разговор вдвоем, Юрий Владимирович частенько заканчивал беседу такими словами:

– Вот я на тебя посмотрел…

В эту фразу Андропов, видимо, вкладывал свой, одному ему известный смысл. И, думаю, заканчивал беседу такими словами не только со мной».

В первую ночь осени 1983 года над Японским морем подбили «Боинг-747» – корейский гражданский авиалайнер. Погибло 269 человек – все, кто был на борту. Из них – 60 американцев, включая конгрессмена Ларри Макдональда. Дело было так: в 2 часа 45 минут радары зафиксировали американский самолет-разведчик РС-135. Около пяти часов утра в той же зоне радары обнаружили еще один самолет. Радиолокационные отметки корейского «Боинга» не отличались от РС-135. Некоторое время два самолета летели параллельно. И вдруг один из них направился к воздушному пространству СССР, к Петропавловску-Камчатскому. О лайнере доложили не Устинову, а Андропову. Едва «Боинг» пересек границу СССР – с камчатского военного аэродрома взлетел истребитель-перехватчик, обнаруживший нарушителя. «Боинг» летел к Сахалину, где располагались военные базы. В небе его встречали три истребителя-перехватчика СУ-15 и один МИГ-23. Ничто не указывало, что перед ними гражданский самолет. Иллюминаторы не светились: то ли свет был выключен, то ли окна зашторены. Летчик Осипович с СУ-15 после предупредительных выстрелов, на которые «Боинг» не отреагировал, выпустил две ракеты. Пораженный самолет начал резко снижаться.

Расшифрованные стенограммы записей на командных пунктах сохранили такой диалог:

Генерал Каменский, командующий ВВС Дальневосточного округа: – Надо уточнить, может быть, это какой гражданский борт или кто, черт его знает…

Генерал Корнуков, командир 40-й истребительной авиационной дивизии: – Какой гражданский, он Камчатку прошел. Со стороны океана без опознавания. При нарушении государственной границы даю команду на поражение.

Генерал Корнуков вспоминает: «Осипович получил новую команду и приступил к ее выполнению. Летчик многократным миганием аэронавигационных огней и покачиванием самолета с крыла – на крыло (такой установлен порядок передачи сигнала о том, что самолет является нарушителем) показал ему, что рядом истребитель, но реакции – никакой. С наземной радиостанции в аварийном канале на борт нарушителя передается информация на английском языке, точнее, строгая фраза по английски: «Вы нарушили государственную границу». Повторюсь, реакции – ноль. Вспомнили о том, что на борту истребителя находятся пушки. Передаю боевое распоряжение: «Открыть предупредительный пушечный огонь». Находясь с левой стороны от нарушителя, Осипович выпустил несколько очередей из пушки – около 200 снарядов. Стрелял параллельно курсу самолета бронебойными и осколочно-фугасными. Трассирующих на борту не было. Так было определено приказом министра обороны, чтобы не демаскировать самолет, ведущий огонь. Однако выхлоп пламени из четырех стволов всегда виден великолепно, причем даже днем. Скорострельность высочайшая – 5 тысяч выстрелов в минуту. Пламя было большим, как при включении форсажа, не заметить всполохи было просто невозможно. И вновь – никакой реакции».

Через несколько часов удалось у японцев перехватить информацию, из которой стало ясно, что сбит гражданский лайнер.

Вечером 1 сентября на заседании Политбюро было принято решение скрыть факт уничтожения самолета. Андропов отсутствовал в Кремле, маялся в больнице. На следующий день – еще одно заседание. Дельно выступил Тихонов, предлагавший четко изложить факты, возложив – по логике и справедливости! – ответственность на японскую сторону. Но Громыко, Устинов и Черненко склонялись к тому, что публиковать нужно уклончивую версию событий. В сообщении ТАСС от 3 сентября не говорилось, что самолет был сбит. ТАСС утверждал, что нарушитель «исчез с экрана радаров». Но у противника были достаточно точные разведданные о переговорах наших военных от 1 сентября. Пришлось признать, что «Боинг» был сбит. Первоначальная заминка ослабила наши позиции в пропагандистской войне. Исправить положение был призван маршал Н.В. Огарков, начальник Генштаба, ставший гвоздем программы пресс-конференции 9 сентября. Огарков, обстоятельно изложивший суть эпизода, задал вопрос: почему американские самолеты-разведчики, находившиеся поблизости, не исправили курс «Боинга»? Самолет пролетал над советской военной базой и передавал кодированные сигналы. Где гарантия, что он не передавал разведывательную информацию? На контакт с советскими военными он не шел. Огарков сожалел о гибели ни в чем не повинных людей, но заявил, что «извиняться и нести ответственность, и не только финансовую, должны именно те, кто послал самолет на гибель».

Андропов подаст голос только в начале октября – в заявлении о сахалинском инциденте и пропагандистской кампании, развернутой США. Выдержав паузу, он показал, что разговаривать с Советским Союзом с позиций крикливых придирок бессмысленно. Он поддержал действия Советской армии и предупредил, что Советский Союз и впредь будет жестко реагировать на провокации западных спецслужб.

«Черные ящики» «Боинга» искали в море и японцы, и американцы, но нашли советские моряки. Экспертиза показала, что «Боинг» держал связь с другим южнокорейским самолетом и не мог не знать, что вторгается на территорию СССР.

Летом 1993 года Международная организация гражданской авиации (ИКАО) объявила, что снимает с Советского Союза (и России как его правопреемницы) обвинения, выдвинутые администрацией Рейгана. Вину возложили на халатность корейских пилотов, пренебрегших своими обязанностями – этот вывод был сделан и судом США в 1988 году.

Корейские летчики в 1983 году могли бы проявить куда больше осторожности в играх с американскими разведчиками… За пять лет до сахалинской трагедии, 20 апреля 1978 года, над советской территорией, в Карелии, уже был сбит южнокорейский «Боинг». И тогда нарушителя поразил перехватчик СУ-15. Только в 1978 году жертв было меньше: два человека. Остальные приземлились на лед замерзшего озера Корпиярви.

От Андропова, от Громыко, от Генштаба в 1983 году веяло ледяным холодом. Противник ненавидел их, проклинал, но признавал за великую силу. Стилистически Андропов противопоставил бешеной инквизиторской риторике религиозного фанатика Рейгана интонацию расчетливого технократа. Именно таких русских – целеустремленных прагматиков, лишенных ухарства и горячности, – воспитывал Сталин. «Тайм» признает Андропова (наряду с Рейганом) человеком 1983 года. В специальной статье подчеркивалось, что влияние Андропова на мировую политику капитальнее и долговременнее рейгановского. «Он обладает репутацией наиболее информированного и умного советского руководителя со времен Ленина. Западные дипломаты, посещавшие его в начальный период его пребывания у власти, были поражены его способностью оперировать фактами и его саркастическим юмором. А французский министр иностранных дел, встречавшийся с Андроповым, нашел его лишенным странности и человеческого тепла, которые столь часто проявляют русские… Андропов, по оценке Ричарда Никсона, может быть большим и опасным противником, чем любой из последних советских руководителей, но также и самым лучшим руководителем, с которым США могут развивать отношения по принципу – живи и дай жить другим».

Итоги первого и последнего полного года андроповского правления пришлось подводить одновременно с итогами жизни: он уже не покинет больничную палату. В прессе говорилось лишь о «простудном заболевании», но советские люди хорошенько знали, что отсутствие вождя на трибуне Мавзолея 7 ноября 1983 года – знак серьезной беды. Заседания Политбюро и Секретариата ЦК вел Черненко.

Итоги… СССР в 1983-м произвел промышленной продукции на 4 процента больше, чем в 1982-м. Производительность труда возросла на 3,5 процента. Увеличились перевозки грузов, повысилась эффективность использования транспорта. Объем продукции сельского хозяйства вырос еще сильнее – на 5 процентов. Впервые мы получили 16 миллионов тонн мяса (15 миллионов тонн считались отличным показателем). На 13 процентов увеличилось производство животного масла, на 5 процентов – молочной продукции. Товарооборот вырос на 8 миллиардов рублей. Столь же значительно возросли частные вклады в сберкассах. Хозяйки оценили улучшение в снабжении: мясо, масло и колбасы появились на прилавках. В горбачевские годы в очередях каждому из нас доводилось слышать ностальгические воспоминания об Андропове, который «навел порядок», при котором «все было».

Андропов был человеком гуманитарного склада – и считался идеологом, хотя, в отличие от Черненко, не гонялся за переизданиями своих речей. Когда Андропова называют чуть ли не замаскированным либералом-диссидентом, предъявляют лишь два аргумента: еврейскую маму и дружбу с Горбачевым. Маловато фактов для диагноза…

Художественные вкусы Андропова не обнаруживают скрытого либерализма. В интервью «Шпигелю», которое Андропов дал в начале 83-го, любимым современным композитором он назвал Георгия Свиридова, из классиков выделил Чайковского, Римского-Корсакова, Прокофьева. Сергей Семанов разоблачительно заметил, что читал «Свидание с Бонапартом» Булата Окуджавы, указав то ли на тайное диссидентство, то ли на жидомасонство Андропова. Но в больнице, в последние месяцы, Андропов читал и Достоевского, и Льва Толстого, и Салтыкова-Щедрина. Андропов изучал всех, привечал лояльных, а шалунов, принципиальных вольнодумцев – будь то западники или русофилы – отсекал. Да, в бытность председателем КГБ он уважительно общался с Евгением Евтушенко – ярким антисталинистом. Но в 1983-м неожиданно приветил не слишком популярного поэта Феликса Чуева, который был известен дружбой с Молотовым и воспеванием Сталина. Из писателей он принимал с беседами Георгия Маркова и Александра Чаковского – предсказуемых апологетов власти.

Никаких поблажек «левой интеллигенции» (так называли советских вольнодумцев, которые, при их любви к частной собственности, скорее были «правыми») 1983 год не принес. В театре на Таганке был запрещен «Борис Годунов», в театре Сатиры – «Самоубийца». Георгия Арбатова, написавшего генсеку аналитическую записку, в которой рекомендовал дать больше свободы интеллигенции (речь шла, надо думать, об интеллигенции западнической), Андропов одернул: «Ваши подобные записки помощи мне не оказывают. Они бесфактурны, нервозны и, что самое главное, не позволяют делать правильных практических выводов». А вот Ричарда Косолапова – просвещенного сталиниста пятидесяти двух лет – Андропов приблизил. Вместе с ним написал программную идеологическую статью «Учение Карла Маркса и некоторые проблемы социалистического строительства в СССР». Косолапов мог стать Сусловым эпохи НТР, просвещенным советским фундаменталистом во главе советской пропагандистской машины. Косолапов – убежденный коммунист, не предавший своих идеалов и в 90-е годы. А в 80-е – несгибаемый супротивник горбачевской перестройки. Именно такого человека Андропов видел в роли ведущего идеолога в 1983-м.

Андропов давал творческой интеллигенции возможность критиковать бесхозяйственность, преступность, коррупцию (как, например, в телефильмах «Взятка» и «Петля»), но сначала требовал твердые гарантии лояльности. Он намеревался заказывать музыку и не собирался становиться «душкой» в глазах интеллигенции. Когда премьер-министр Канады Трюдо стал хлопотать за посаженного Анатолия-Натана Щаранского, Андропов не миндальничал: «Ответьте канадцу так, жестко. Нам нет необходимости доказывать свою гуманность, господин премьер-министр. Она заключена в самой природе нашего общества». Щаранский остался в заключении. Зато непреклонный советский ястреб Николай Яковлев переиздал свою книгу «ЦРУ против СССР», дополнив ее новейшими разоблачениями Сахарова и Боннэр.

Курс Андропова был вариантом неосталинизма, сообразным ситуации 1983 года. Как и Сталин, Андропов был человеком сложным, много в нем было намешано – и уроки боцмана, и Бетховен, и Свиридов, и стихи…

Стихи он писал для себя, для души, отвлекаясь от напряжения политической жизни. Самые известные его стихи были философским осмыслением материалистического сознания:

Да, все мы смертны, хоть не по нутру

Мне эта истина, страшней которой нету.

Но в час положенный и я, как все, умру,

И память обо мне сотрет седая Лета.

Мы бренны в этом мире под луной:

Жизнь – только миг; небытие – навеки.

Крутится во Вселенной шар земной.

Живут и исчезают человеки.

Но сущее, рожденное во мгле,

Неистребимо на пути к рассвету,

Иные поколенья на Земле

Несут все дальше жизни эстафету.

По этим строкам можно определить, что Андропов был искренним, сознательным коммунистом. И не наигранным был его коммунистический аскетизм. Иногда Андропов появлялся в ясеневском кабинете в неформальном виде – и сотрудники замечали, что рукава свитера заштопаны на локтях. В этом можно увидеть позу, игру на публику. Но стихи о том, как «живут и умирают человеки» мог написать человек, равнодушный к мирским утехам вроде модной одежды.

Читая мемуары Горбачева, мы видим, что нобелевский лауреат навязчиво вновь и вновь указывает на свою дружбу с Андроповым. Горбачев убежден, что связь с генсеком от КГБ делает перестройку легитимнее – и утрированно демонстрирует эту связь. Да, Андропов Горбачева выдвигал. В семидесятые годы молодой секретарь обкома произвел на него приятное впечатление: крестьянин, «от земли», работавший в поле, получивший университетское образование – он казался идеалом молодого советского руководителя. Но Михаил Сергеевич был лишь одной из фигур в сложной комбинации Андропова. В рекордно короткие сроки, усилиями Андропова, пребывавший в кубинской посольской ссылке Воротников становится секретарем Краснодарского крайкома, а потом и председателем Совмина РСФСР, кандидатом в члены Политбюро, наконец, членом Политбюро. Возросла роль Долгих – индустриального секретаря ЦК, выдающегося организатора металлургии. В нем видели возможного нового главу правительства. В секретариате ЦК энергично взялся за дело Лигачев. Почему в 1985 году Горбачев оказался настолько сильнее Воротникова, Лигачева, Долгих, Рыжкова, что их никто и не называл в качестве преемников Черненко, а Горбачев, заручившись поддержкой Громыко, легко перетянул на свою сторону Политбюро? Главная причина – солидный к тому времени срок пребывания Горбачева в рядах Политбюро при непенсионном возрасте. Был еще Алиев, но все-таки и ЦК, и общественное мнение не желало видеть во главе государства человека, всей своей судьбой и происхождением связанного с одной – и не крупнейшей – республикой СССР. Если бы Андропову удалось прожить еще пять лет – статус Воротникова, а возможно, и Лигачева с Рыжковым сравнялся бы с горбачевским – и тогда неизвестно, кто бы стал реальным преемником Андропова. Заметим, что все выдвиженцы Андропова, кроме Горбачева, были, по большому счету, супротивниками перестройки и в 1987—1991-м воспринимались как ярые консерваторы.

Нездоровье спутало Андропову все карты, уничтожило прилежно продуманные планы, разметало тонкие расчеты. А в стихах, написанных ослабевшей рукой, после сложной операции Андропов хохотал, издевался над бедой:

Лежу в больнице. Весь измучен,

Минутой каждой дорожа.

Да, понимаешь вещи лучше,

Коль ж… сядешь на ежа.

Когда Владимир Крючков (один из адресатов четверостишия) предложил отредактировать четвертую строку – Андропов отказался: «Я не для публикации, я для души. А душа желает выражаться именно так». За этим легким сквернословием стоит отчаянная досада. Если бы Андропову да здоровье Кагановича – как сложилась бы наша история? Говорят: история не терпит сослагательного наклонения. История не терпит. Зато люди без него не обходятся.

Уроки 1968 года

На много десятилетий растянулось постижение уроков мифологизированного 1968 года. Не все мысли передуманы, не все слова сказаны, есть над чем поразмыслить. Для поколения сталинских выдвиженцев политический кризис 1968-го стал серьезным испытанием, требующим специального рассмотрения.

Злата Прага

Юбилей: сорок лет прошло, а эхо продолжается, и бульон, сваренный в том году, все еще теплый. Собственно говоря, о каких событиях мы должны вспомнить в первую очередь? Прага, Париж, Сонгми, Киев, Москва, гибель Мартина Лютера Кинга – каждая точка в этой таблице координат достойна внимания, без каждого эпизода контекст окажется неполным, а феномен 1968-го – непонятым. «Год неспокойного солнца» – называли 1968-й современники, так называлась и известная книга Генриха Боровика.

СССР в 1968-м пребывал на подъеме. Больше трех лет страна отдыхала от самодурств отставного персека КПСС. В 1964 году в СССР в великую моду вошел хоккей, блистала тройка нападения «Александров – Альметов – Локтев». Неудивительно, что на смену раскритикованному «волюнтаристу» и «звонарю» Хрущеву явился триумвират «Косыгин – Брежнев – Подгорный». Косыгинского импульса хватило на десятилетие успешного развития. К власти – в большие и малые кабинеты – пришло поколение настоящих фронтовиков. В 1965 году с небывалым размахом отметили День Победы, который отныне стал красным днем календаря. Тогда же впервые на телевидении и по радио объявили скорбную минуту молчания в память о павших на фронтах Великой Отечественной. Показатели по продолжительности жизни в те годы были лучшими в истории нашей страны. Готовилось освоение сибирских нефтегазовых месторождений. Советская власть была великим экспериментом, во время которого никогда не было недостатка в громких достижениях и опасных проблемах. Но именно в 1964—1968-м атмосфера в стране, которая знала цену мирной жизни, стала для большинства граждан оптимистической.

В социалистическом лагере союзников СССР не обходилось без противоречий. С хрущевских времен разладились отношения с Албанией. Своенравие проявляли Югославия и Румыния. И все-таки воля Кремля задавала тон в Восточной Европе, ограничивая суверенитет соцстран логикой военно-политического союза. Сильное впечатление произвели венгерские события 1956 года: в СССР поняли, что в новых классовых боях коммунисты могут оказаться перед угрозой резни, а в социалистических столицах лишний раз убедились в том, что военная мощь Москвы – решающий козырь в политической игре. Правда, если верить Солженицыну, население СССР к 68-му году не должно было превышать население Венгрии и ЧССР: слишком многие были расстреляны и угнаны в ГУЛАГ, не говоря уж о военных потерях. Соответственно, и Вооруженные силы обезлюдевшего СССР не могли представлять угрозу для венгров и чехов. Но не будем брать в расчет курьезные измышления антисоветской пропаганды.

После «хрущевских» ХХ и ХХII съездов КПСС европейские противники коммунизма, а также извечные борцы с имперскими амбициями России получили действенное оружие прямо из рук «нашего дорогого Никиты Сергеевича». Это оружие – антисталинизм. Мы сами едва не прокляли эпоху, которая превратила Советский Союз в сверхдержаву, дала нам гарантии внешнеполитического влияния и военной неуязвимости. Хрущев самонадеянно намеревался пользоваться «завоеваниями Сталина», разрушая памятники генералиссимусу. Либерально настроенная чешская интеллигенция отныне безбоязненно клеймила все, что связано с именем Сталина, включая выпестованную Сталиным «партию Готвальда». В СССР пытались сгладить неосмотрительность Хрущева. Время от времени на высшем уровне заходила речь о реабилитации Сталина. Консервативное большинство в Политбюро побоялось реабилитации как очередного «шараханья». Но, по крайней мере, развенчание Сталина удалось остановить.

В ЧССР 1968-й год начался с отставки Антонина Новотного – президента республики и первого секретаря ЦК. Москва одобрила уход политика, который ассоциировался с хрущевским временем. Брежнев и Суслов крепко запомнили, что в 1964-м Новотный не приветствовал смещение Хрущева. Первым секретарем ЦК КПЧ стал партийный вождь Словакии Александр Дубчек. Дубчек много лет жил в СССР, учился в московской высшей партшколе. Брежнев с радушной фамильярностью называл его «Сашей». Но мягкость Дубчека, на которую рассчитывал Брежнев, пошла на пользу прозападным силам в ЧССР. Свобода слова, ослабление цензуры… – общественность бурлила, и выше всех, конечно, взмывали самые сладкоречивые популисты. В конце марта 1968-го в Москве уже не просто с тревогой следили за пражскими «шалунами»: из недр Старой площади вышел четкий документ: «В Чехословакии ширятся выступления безответственных элементов, требующих создать «официальную оппозицию», проявлять «терпимость» к различным антисоциалистическим взглядам и теориям. Неправильно освещается прошлый опыт социалистического строительства, выдвигаются предложения об особом чехословацком пути к социализму, который противопоставляется опыту других социалистических стран, делаются попытки бросить тень на внешнеполитический курс Чехословакии и подчеркивается необходимость проведения «самостоятельной» внешней политики. Раздаются призывы к созданию частных предприятий, отказу от плановой системы, расширению связей с Западом. Более того, в ряде газет, по радио и телевидению пропагандируются призывы «к полному отделению партии от государства», к возврату ЧССР к буржуазной республике Масарика и Бенеша, превращению ЧССР в «открытое общество» и другие…». На встрече руководителей шести социалистических стран Дубчеку пришлось выслушать резкую критику из уст руководителей ГДР и ПНР – Ульбрихта и Гомулки. Более компромиссно выступил Брежнев, но и он произнес резкие слова, определив путь обновленного социализма как тупиковый. Консерваторы были правы: либералы перехватывали инициативу у партии Дубчека, а социализм в Чехословакии и впрямь оказался перед угрозой демонтажа. Варшавский договор не казался, а был серьезным военным союзом, и Москва не имела права манкировать безопасностью страны, рисковать хрупким равновесием в «холодной войне». Советские политики сделали ставку на раскол в политической элите ЧССР, пришло время осторожных контактов с левыми коммунистами, словаками Индрой и Биляком.

4 мая в Москве Брежнев встретился с Дубчеком. Открыто звучали слова об усилении антисоциалистических сил в Чехословакии, о контрреволюции.

Важной демонстрацией силы были учения ОВД, прошедшие в последней декаде июня на территории ЧССР. Аккурат во время учений в Праге вышел в свет манифест реформаторских сил «Две тысячи слов», обращенный к народам Чехословакии. Столь страстный монолог написал журналист Людвиг Вацулик. Это было завуалированное руководство к сопротивлению, к борьбе за новую Чехословакию: «Наступает лето с каникулами и отпусками, когда мы по старой привычке захотим все бросить. Но право же, наши уважаемые противники не позволят себе отдыха, они начнут мобилизовывать своих людей, тех, которые обязаны им, с тем, чтобы уже сейчас обеспечить себе спокойное Рождество». Вацулик в манифесте обращался ко всем слоям общества, но это был типично элитарный документ, который подписали, главным образом, представители творческого, научного и спортивного истеблишмента. Такие, как олимпийская чемпионка по спортивной гимнастике Вера Чеславска, инженер и известный путешественник Иржи Ганзелка, математик академик Б. Будховский.

На варшавскую встречу руководителей братских партий Дубчек сотоварищи не явились. Посланцы ГДР, Польши и Болгарии оказались самыми суровыми критиками пражской весны. Брежнев произнес важные слова о коллективной ответственности партий за судьбу социализма, которая превыше государственных суверенитетов. Очень скоро на Западе этот принцип назовут «доктриной Брежнева», ею будут пугать, добиваясь от парламентов повышения военных бюджетов. Многим и в ГДР, и в ПНР, и в НРБ, и в СССР казалось, что чешский узел давно пора разрубать в стиле Александра Македонского, мечом и большими фалангами.

На заседаниях Политбюро наиболее мягкую позицию занимали вожди – Брежнев и Косыгин. Ястребами, сторонниками жестких мер выглядели споривший с Косыгиным Андропов, Мазуров, Шелест, Устинов. Косыгин и Брежнев говорили о необходимости новой встречи с чехословацкими товарищами. Андропов спорил с Косыгиным: «Я считаю, что в практическом плане эта встреча мало что даст, и в связи с этим вы зря, Алексей Николаевич, наступаете на меня, – сказал он. – Они сейчас борются за свою шкуру, и борются с остервенением… Правые во главе с Дубчеком стоят твердо на своей платформе. И готовимся не только мы, а готовятся и они, и готовятся тщательно. Они и сейчас готовят рабочий класс, рабочую милицию. Все идет против нас».

Косыгин в долгу никогда не оставался:

«Я хотел бы также ответить товарищу Андропову. Я на вас не наступаю, наоборот, наступаете вы. На мой взгляд, они борются не за свою собственную шкуру, они борются за социал-демократическую программу. Вот суть их борьбы. Они борются с остервенением, но за ясные для них цели, чтобы превратить на первых порах Чехословакию в Югославию, а затем во что-то похожее на Австрию».

Суслов опасался «правого дунайского уклона», гипотетического союза ЧССР, Югославии и Румынии. Проверенных прорабов реального социализма раздражала и популярность чешской линии среди западноевропейских коммунистов. Рассказы о поднимающем голову фашизме были пропагандистским преувеличением, но некоторые эпизоды «весенней Праги» давали основания к таким страшилкам. Антикоммунисты почувствовали безнаказанность, случались и расправы над просоветски настроенными партийцами. Двадцать послевоенных лет раскололи страну, и отверженные жестоко мстили строителям социалистической Чехословакии. Нежелательных для «социализма с человеческим лицом», неугодных либеральной жандармерии умело компрометировали и уничтожали. Коллективные письма рабочих против либеральных перемен журналисты весело осмеивали. 99 рабочих завода «Авто-Прага» написали открытое письмо в московскую «Правду», в котором выразили солидарность с Советским Союзом. В чехословацкой печати их называли предателями. Им угрожали в анонимных письмах.

Появились призывы к расправам над сотрудниками милиции.

Сотни тысяч листовок появлялись в городах, на крупных предприятиях: «Поднимайте беспощадную борьбу с коммунистами! Выбивайте власть из их рук!». И даже: «Не щадите их жизней!». На площадях собирали подписи под воззванием о роспуске народной милиции. Открылись шлюзы для западной массовой культуры, в особенности – для новейших молодежных течений, которые захватывали подростков. Молодежь превращали в сплоченную антикоммунистическую силу. Либеральная интеллигенция умело льстила молодежи, искушала идеями свободы, возбуждала политические страсти. Пресса стала яростно революционной – или, если угодно, контрреволюционной. «Шпигель» писал тогда: «Настоящая оппозиционная партия в Чехословакии уже существует – это пресса». Популярны были фантастические, несправедливые заявления о невыгодности торговли с СССР. Возникали организации – штабы будущего захвата власти: «Клуб беспартийных писателей», «Клуб-231», «В защиту прав человека». Генеральный секретарь пражского «Клуба-231» говаривал так: «Самый лучший коммунист – это мертвый коммунист. Если он еще жив – ему надо выдернуть ноги!». Журналисты (например, Ян Вечержа) утверждали, что предприниматель должен перехватить инициативу у пролетария, стать ключевой фигурой в стране.

Число туристов из западных стран в ЧССР удвоилось. Советские источники утверждали, что Чехословакия наводнена шпионами из стран НАТО. Так это или не так, но в крайне правой американской прессе обозначалась такая трактовка чешских событий: «Чехословакия превратилась бы в коридор, по которому войска Запада смогли бы подойти прямо к порогу России». В ФРГ были заинтересованы в расшатывании социалистического блока – и уже грезили об уничтожении ГДР. «Советскому стремлению сохранить статус-кво в Европе должна противостоять решимость Запада изменить этот статус… Только таким способом мы сможем добиться восстановления страны», – это слова канцлера ФРГ Курта Кизингера.

Мог ли Советский Союз допустить такое развитие событий? Ученики Сталина знали, что слабых бьют и капитулянтов История умножает на ноль. Брежнев не был ястребом, не был даже просто классическим жестким руководителем. Но фронтовое поколение, которое за ним стояло, умело себя защищать, в том числе и на чужой территории.

В решающие месяцы роль застрельщика в противостоянии взял на себя Петр Ефимович Шелест – первый секретарь ЦК Компартии Украинской ССР. Когда нынешние идеологи оранжевой Украины говорят о России как о тюрьме народов и жандарме Европы, иногда они приводят в пример «вторжение в Прагу». Им невыгодно вспоминать, что вождем вторжения был Петр Шелест – лидер, который более, чем какой-либо другой политик в истории УССР, может считаться украинским националистом. За Шелестом стояла крупнейшая «национальная» партийная организация, и он не только считал необходимым сопротивляться русификации и лоббировать экономические интересы Украины, но и видел себя архитектором судеб Европы, а Украину – доминирующей силой в Восточной Европе. В книге воспоминаний «Да не судимы будете», изданной в 1995 году, Шелест не скрывал этих амбиций. Словакию Шелест воспринимал как своеобразную зону украинского влияния. Он от имени коммунистов Украины заявлял Брежневу о необходимости силового решения чешского вопроса, рвался в бой. В ночь на 23 мая в небольшом поселке на словацкой границе Шелест встретился с Василем Биляком. Разговор получился обстоятельный: говорили про грядущий чрезвычайный съезд КПЧ, который может узаконить все выкрутасы реформаторов, говорили о слабости Дубчека, о настроениях в армии и в органах Госбезопасности ЧССР. Шелест – современный лидер! – записывал беседу на магнитофон. Биляк прямо заявил, что здоровые силы в Чехословакии нуждаются в помощи с Востока. Записи тайных переговоров Шелест передаст Брежневу. Москву настораживала чрезмерная инициативность Шелеста, но упускать возможность неофициального контакта Брежнев не мог. В июле Шелест пригласит Биляка в Крым – не только для отдыха. Но словацкий коммунист опасался публичных визитов. Пришлось Брежневу подготовить встречу заговорщиков в Венгрии, при посредничестве Яноша Кадара. 20 июля на военном самолете Шелест тайно вылетел в Будапешт. Два часа он с глазу на глаз беседовал с Кадаром, после чего они отправились на Балатон, на правительственную дачу. На берегу туманного озера Петра Ефимовича ждал Биляк. Некоторое время они бродили по темной набережной, а потом до пяти утра полуночничали на даче. Биляк просил об активном содействии в борьбе с реформаторами. Шелест проинструктировал его, как составить секретное письмо в Политбюро с просьбой о помощи.

29 июля начались переговоры Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ в Чиерне-над-Тисой. Встречу подготовил Шелест, он же отличился на одном из заседаний, начал крикливо осаживать «предателя» Дубчека, а Ф. Кригеля презрительно окрестил «галицийским евреем». Припомнил Шелест и притеснения украинского меньшинства в Словакии. В знак протеста чехословацкая делегация прервала заседание, а Косыгину пришлось сглаживать инцидент. Самые откровенные и жесткие беседы прошли в формате «встречи четверок»: Брежнев, Подгорный, Косыгин, Суслов – Дубчек, Свобода, Черник, Смрковский. Брежнев в те годы умел работать активно, а выносливый Косыгин и вовсе был переговорщиком-стайером. Новые переговоры (на этот раз – с участием представителей шести партий) состоялись уже 3 августа, в Братиславе. Миссия Шелеста дала результаты: в Братиславе Брежнев получил обращение одиннадцати руководителей КПЧ – Индры, Биляка, Кольдера, Капека, Швестки, Риго, Штроугала, Пилера, Кофмана, Барбирека и Ленарта с просьбой об оказании «действенной помощи и поддержки», чтобы вырвать ЧССР «из грозящей опасности контрреволюции». Шелест записал в дневнике: «3 августа 1968 года. К вечеру я встретился с Биляком. Мы условились, что в 20.00 он заходит в общественный туалет, там должен появиться и я, и он мне через работника КГБ Савченко передаст письмо. Так и было. Мы встретились «случайно» в туалете, и Савченко незаметно, из рук в руки, передал мне конверт, в котором было долгожданное письмо».

После словацкой встречи Брежнев отбыл в Ялту, откуда продолжал дирижировать оркестром братских партий. В Ялте Брежнев и Косыгин встречались с венгерским лидером Яношом Кадором, который взял на себя новый тур увещеваний Дубчека. Соглашения, принятые в Чиерне-над-Тисой, не выполнялись, и Брежнев настойчиво напоминал об этом Дубчеку. На Старой площади имелись записи выступлений Кригеля и Смрковского, в которых чешские коммунисты признавались перед единомышленниками, что братиславские соглашения – осознанный блеф, и Москва не остановит реформы. Приближался бархатный сезон – удобное время для спецопераций.

16 августа в Москве было принято решение о силовом решении вопроса. Опасаясь большой войны, Брежнев на языке намеков получил гарантии от госсекретаря США Д. Раска и президента Л. Джонсона. «Правительство США стремится быть весьма сдержанным в своих комментариях в связи с событиями в Чехословакии. Мы определенно не хотим быть как-то замешаны или вовлечены в эти события», – заявляет Раск. От Джонсона Брежнев добивается подтверждения верности соглашениям Ялты и Потсдама о советском доминировании в Чехословакии. Американцы в 1968-м понимали, что живут не в однополярном мире, а белые ризы блюстителей нравственности «героям Вьетнама» и вовсе были не к лицу. Скажем, 16 марта 1968-го рота капитана Эрнеста Медины уничтожила 567 мирных крестьян деревенской общины Сонгми в Южном Вьетнаме. Это преступление станет широко известным только через год, но похожих эпизодов в «Наме» было немало. Большая кровь ожесточает; силовое решение проблем в 1968-м никому не казалось чем-то из ряда вон выходящим.

Президент ЧССР, генерал Людвиг Свобода в разговоре с советским послом Червоненко говорил о преданности общему делу социализма. Свобода был другом СССР, знал толк в партийной и воинской дисциплине и не был в восторге от веяний «пражской весны». Но независимость своей страны он будет отстаивать до конца, сопротивляясь прямому давлению. В середине августа члены ЦК КП ЧССР получили «черную метку» – письмо из Москвы, предвещавшее введение войск в ЧССР. 18 августа в Москве снова собрались руководители братских партий – СССР, НРБ, ПНР, ВНР, ГДР. Вожди порешили оказать военную помощь здоровым силам в ЧССР. Опорой решения было все то же письмо Биляка и компании. Союзники по социалистическому лагерю намеревались на основе большинства в Президиуме ЦК КПЧ сколотить новое Революционное рабоче-крестьянское правительство.

Министр обороны СССР маршал Гречко лично, как союзника и боевого товарища, предупредил министра обороны ЧССР генерала Дзура о вторжении.

В ночь на 21 августа войска пяти стран перешли границу ЧССР с четырех направлений в двадцати пунктах. Одновременно из СССР сразу на несколько чешских аэродромов были переброшены части ВДВ. Президент Свобода приказал вооруженным силам не оказывать сопротивления, и армия ЧССР осталась в казармах. Сопротивлялись гражданские: возводили баррикады, протестовали, встречали армию ругательными граффити («Слон не может растоптать иголку!», «Иван, убирайся домой!») и плакатами. Уже в январе 1969-го сорокалетний студент-философ Ян Палах совершил акт самосожжения на Вацлавской площади. Поход прошел с незначительными потерями. Командовал полумиллионной объединенной группировкой генерал армии И.Г. Павловский. Из 26 дивизий, принимавших участие в операции, 18 были советскими.

Координировал действия военных и политиков представитель Политбюро Кирилл Трофимович Мазуров – белорусский коммунист с героическим партизанским прошлым.

В политической борьбе все вышло сложнее. Среди членов Президиума и ЦК КПЧ не удалось сформировать просоветского большинства, многие прежние сторонники Москвы сопротивлялись слишком явному давлению. Советские войска при поддержке офицеров чехословацкой Госбезопасности задержали и перевезли в СССР Дубчека, Черника, Смрковского, Шпачека и Кригеля. В Чехословакии ходили слухи о казни Дубчека… Между тем 23 августа в Москве начались переговоры с пятеркой интернированных лидеров «пражской весны», к которым добавились самостоятельно прибывшие Свобода, Гусак и многие другие члены ЦК КПЧ. Брежнев потребовал четкого исполнения соглашений, принятый в Чиерне-над-Тисой, добился длительного (как оказалось, – до 1989 года) пребывания советских войск в ЧССР. Чехословацкие коммунисты получили относительную свободу кадровых решений. Стороны подписали Московский протокол (отказался поставить подпись принципиальный Кригель). К середине сентября Чехословакия успокоилась, затаив обиду. Армии четырех стран возвращались на прежние места дислокации. Войска СССР обживались в ЧССР, чтобы из центра Европы защищать социалистическое содружество.

Последующие полгода показали, что Кремль в ЧССР действовал достаточно продуманно и осмотрительно: страсти улеглись, и у власти в Праге оказалось небывало лояльное по отношению к СССР правительство.

С апреля 1969-го, когда главой партии был избран еще один словак – Густав Гусак – начался так называемый курс «нормализации», который в политическом смысле означал отказ от шумной гласности и сближение с Москвой. Через шесть лет Гусак стал и президентом республики. Из него получился верный союзник Брежнева, умело использовавший экономические возможности СЭВа на благо своей страны. Гусак был политиком хитроумного маневра: союзники по Варшавскому договору не вспоминали ему даже молодую дружбу с фюрером словацких фашистов Махом. Четырежды Гусаку довелось сидеть в заключении: три раза – при фашистах, и один раз – при коммунистах, в 1954-м, когда он отбывал срок вместе с тем самым Александром Махом… И все-таки Гусак вышел сухим из воды. К 63-му году его сначала амнистировали, а потом и реабилитировали. А в конце 1968-го виртуоз компромисса убедил Брежнева в собственной необходимости.

В психологической войне миров операция «Дунай» подпортила репутацию Москвы, но сохранила военно-политический статус-кво. Можно бесконечно приводить свидетельства чешской ярости и чешского разочарования. Кинорежиссер Милош Форман пишет: «Русские играли наверняка, и они, разумеется, собирались набросить на набиравшееся новых сил общество густую сеть махрового сталинизма. Сменится несколько поколений, прежде чем мы сможем излечиться от этой травмы». Память о 68-м годе была актуальной и в годы бархатной революции, когда начинал свою карьеру замечательный хоккейный форвард Яромир Ягр. На его свитере неспроста значился 68-й номер. Сегодня Ягр играет за омский «Авангард»: щедрые русские зарплаты корректируют историческую память.

Роскошный «гусаковский» цветной телесериал «Тридцать случаев майора Земана», в котором каждый инженер из ЧССР выглядел франтовато, что твой Джеймс Бонд, трактовал пражскую весну как путч отщепенцев, которые ничего общего не имели с честными трудящимися. Что ж, 1970-е были для рабочего класса Чехословакии временем благодатным, и официозная точка зрения не оставалась без поддержки.

В СССР западническая интеллигенция восприняла события 1968-го в духе национального самобичевания – как преступление вселенского масштаба. Не так давно Евгений Киселев в телеэфире назвал кощунственным сравнение натовской интервенции в Югославию и Ирак с пражской операцией ОВД. Подтекст такого отношения вполне расистский: в Праге живут белые люди, на Балканах – уже посмуглее, а в Багдаде – азиатская чернь. Эта идеология осенена лозунгами Киплинга и рефлексиями Бродского.

КПСС могла, как поезд, проехать мимо нищего, мимо пятиминутной демонстрации нескольких диссидентов на Красной площади: «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «За нашу и вашу свободу!» Эти радикалы и впрямь были страшно далеки от народа. Но десятки и сотни вполне лояльных шестидесятников под впечатлением «танков, идущих по Праге», превратились в потенциальных врагов советского уклада. Твардовский, Евтушенко, Галич, Высоцкий – представители разных кругов советской интеллигенции – откликнулись на операцию «Дунай» словами протеста. Конфликт оказался долгим – и в конце 80-х многие властители дум готовы были подписать смертный приговор Советскому Союзу как агрессивной и преступной системе. Тяжелым камнем на этих весах легла Прага. Но в 1968-м у руководителей СССР не было выбора. Податливость обошлась бы еще дороже. А при сохранении сверхдержавы и социалистического блока у страны оставались разнообразные шансы на благополучное развитие.

Образ Сталина

После культа

В 2009 году мы увидели парадные портреты Сталина на официальной демонстрации. И это была не оппозиционная сходка, но пышный ритуал великой державы. Конечно, речь идет не о современной России, а о КНР. Китай показал, что можно развиваться, не перечеркивая прошлого, не воюя с ним. И рачительное отношение к истории – без истерик и покаяния «с больной головы на здоровую» – вовсе не мешает реформам, не мешает развитию. А у нас – даже восстановление станции метро «Курская» во всем великолепии триумфального сталинского стиля вызывает протесты либеральной интеллигенции: как же так, восстановили в золоте строку из гимна с упоминанием вождя, восстановили надпись «За Родину, за Сталина!»… Надпись действительно можно замазать, стереть, но все равно праздничную незаурядную архитектуру будут называть сталинской – и этого уже не сотрешь. Эстетика большого стиля в нашей стране связана с именем Сталина, и коллективными письмами ее не победить.

Стоит только заговорить о Сталине – и снова миф идет войной на миф.

Борьба со Сталиным и со сталинизмом стала сакральным интеллигентским ритуалом. Для многих это остается делом жизни и через 56 лет после смерти вождя – бороться со Сталиным, искоренять, бить в набат.

Самые прогрессивные господа продолжают демонизировать Сталина, повторяя, как страшное заклинание, словечко «ГУЛАГ», как будто современное «ФСИН» или «ГУИН» звучит веселее, как будто системный уклад современного архипелага ГУИН (в условиях ХХI века!) справедливее и цивилизованнее сталинских лагерей, существовавших в контексте 1930-х. А нет бы открыть Сталина – старенький том «Вопросов ленинизма». Там за каждой страницей – великий труженик, упорный, настойчивый строитель. То неумолимый жрец, то фольклорный мудрец, то простак. К простоте, к ясности Сталин стремился всегда – он был прагматически нацелен на результат, и в каждой фразе он выбирает черный хлеб и отказывается от экзотических излишеств. Суровый, насущный Сталин. Именно такой правитель и должен был появиться из хаоса Гражданской войны. Не аккуратный департаментский чиновник и не прекраснодушный мягкотелый прожектер, а вот такой царь-работник из гущи народной – во всем идущий до конца, не считаясь с жертвами.

Западная массовая культура воспринимает Сталина как кровавого восточного диктатора и суперантисемита. Все – в соответствии с новейшими стереотипами. Ведь необходим голливудский злодей, которого можно задним числом зачислить в международные преступники, уровнять с Гитлером, чтобы и России навсегда прижать хвост…

Антисталинизм стал магистральной идеологической базой хрущевской оттепели и горбачевской перестройки. Каноны антисталинизма создавали бывшие политзаключенные, реабилитированные в 1950-е годы, и выходцы из семей, пострадавших в годы репрессий. Сталинское тридцатилетие в истории России не было идиллическим, оно не пахнет фиалками – и появление радикальных критиков сталинизма вполне закономерно. Но была и есть и другая Россия! Ходили по вагонам инвалиды, продававшие самиздатовские брошюрки с фотографиями генералиссимуса. Их никто не организовывал! Они были служителями народного культа.

На ХХ съезде выдвиженец Сталина Хрущев решился атаковать покойного вождя. Тот съезд многим перевернул сознание – вплоть до суицидальных настроений. Рухнули идеалы. Герой песенки Александра Галича восклицал: «Оказался наш отец не отцом, а сукою». Да, именно отец – уж так воспринимали Сталина. А разочарование в отце всегда болезненно. Началась кампания по борьбе с «культом». Издержки разоблачений Сталина не были секретом для Хрущева. Он не раз пытался сгладить болезненное впечатление от ХХ съезда, пытался «отделить мух от котлет» и на аптечных весах рассчитать заслуги и ошибки вождя:

«Некоторые товарищи односторонне, неправильно поняли существо партийной критики культа личности Сталина. Они пытались истолковать эту критику как огульное отрицание положительной роли И.В. Сталина в жизни нашей партии и страны и встали на ложный путь предвзятого выискивания только теневых сторон и ошибок в истории борьбы нашего народа за победу социализма, игнорируя всемирно-исторические успехи советской страны в строительстве социализма. В беседе с редактором американской газеты «Нью-Йорк таймс», отвечая на его вопрос – «Какое место займет Сталин в истории?» – я сказал, что Сталин займет должное место в истории Советского Союза. У него были большие недостатки, но Сталин был преданным марксистом-ленинцем, преданным и стойким революционером. Сталин допустил много ошибок в последний период своей деятельности, но он и сделал много полезного для нашей страны, для нашей партии, для всего международного рабочего движения. Наша партия, советский народ будут помнить Сталина и воздавать ему должное. Для того, чтобы правильно понять существо партийной критики культа личности, надо глубоко осознать, что в деятельности товарища Сталина мы видим две стороны: положительную, которую мы поддерживаем и глубоко ценим, и отрицательную, которую критикуем, осуждаем и отвергаем. И.В. Сталин в течение длительного времени занимал руководящее положение в составе ЦК нашей партии. Вся его деятельность связана с осуществлением великих социалистических преобразований в нашей стране. <…> Строительство социализма в СССР осуществлялось в обстановке ожесточенной борьбы с классовыми врагами и их агентурой в партии – с троцкистами, зиновьевцами, бухаринцами и буржуазными националистами. Это была политическая борьба. Партия правильно сделала, разоблачив их, как противников ленинизма, противников социалистического строительства в нашей стране. Политически они осуждены, и осуждены справедливо. В этой борьбе Сталин сделал полезное дело».

Так говорил Хрущев в 1957 году, после XX съезда. Неугомонный Никита Сергеевич не был последователен, его логика – логика колебаний и шатаний. Через несколько лет, на XXII съезде, Хрущев оказался вдохновителем еще более радикального ниспровержения Сталина. Все ошибки, о которых предупреждал Хрущев в 57-м, были им совершены в 1961-м, а потом – новое отступление, новая попытка устроить идеологические заморозки. Политический прагматизм сменяла истерика. Хрущев выглядел то несгибаемым советским патриотом сталинского закала, то самовлюбленным демагогом.

Сталина изгнали из советского обихода. Под покровом ночи вынесли из Мавзолея. Даже памятника над новой могилой у Кремлевской стены не было. Острословы предлагали поставить памятник Иосифу Джугашвили, как участнику тифлисской демонстрации. А Ярослав Смеляков (да, он при Сталине сидел, но не обвинял вождя в своей личной трагедии!) вовсе не шутил, когда писал:

На главной площади страны,

невдалеке от Спасской башни,

под сенью каменной стены

лежит в могиле вождь вчерашний.

Над местом, где закопан он

без ритуалов и рыданий,

нет наклонившихся знамен

и нет скорбящих изваяний,

ни обелиска, ни креста,

ни караульного солдата —

лишь только голая плита

и две решающие даты,

да чья-то женская рука

с томящей нежностью и силой

два безымянные цветка

к его надгробью положила.

Взвешенное отношение к сталинскому наследию не возобладало. Хрущевская кампания обернулась выкорчевыванием памятников, сведением счетов… Молодая интеллигенция – шестидесятники, как прозвали их по аналогии с XIX веком – противопоставила сталинской «железной руке» гуманизм и человечность «ленинских принципов». Консерватизму противопоставили вольнолюбивый дух «ищущей молодости». Пышному плакатному соцреализму – жизнеподобный неореализм, в котором революционная романтика представала не в глянцевых образах сверхчеловеков. Вместо итальянских карнизов, пролетарских скульптур и дородных колонн на главные площади городов пришли неоштукатуренные кирпичные кубы, а в предместьях воцарились пятиэтажки унылых марких цветов. В истории культуры разнообразно реализовалось оттепельное поколение – и это радостно. Если бы только при этом не демонизировали Сталина, не воевали с собственным прошлым… Создавая собственные художественные миры, не нужно было высокомерно перечеркивать свершения сталинского поколения. Прошло время – и мы научились восхищаться «тоталитарным» искусством «времен культа». В сталинские годы написаны лучшие книги Шолохова, лучшие стихи Твардовского и Симонова, симфонии Прокофьева и Шостаковича, песни Дунаевского, Блантера, Хренникова. Построены лучшие дома и подземные залы Жолтовского, Полякова, Душкина… Это не однообразное тоталитарное варево, у каждого художника – узнаваемый почерк, неповторимый путь и бездушных готовых клише, право, поменее, чем у позднейших поколений. И все это поднялось не «вопреки», а на победной волне сталинского века. В 1960—1970 годы трудно было оценить значение сталинского века. Тогда многим представлялось, что политическая стабильность и статус сверхдержавы – это нечто неизменное, от века присущее России «само собой». Сталинское кровопролитие бросалось в глаза, а достижения, казалось, легко было превзойти в век атомных бомб и космических полетов. Позволял проницательно оценить Сталина только осмысленный трудовой управленческий опыт, когда вдоль и поперек изъезжено российское бездорожье, когда судьбы тысяч людей прошли через сердце, когда назубок известно, почем фунт лиха… Одним из уникальных управленцев в истории России был Дмитрий Федорович Устинов. В книге воспоминаний «Во имя победы» (она была издана на излете брежневского правления) маршал Устинов отдал должное «уникальной работоспособности Сталина» и рассказал о нем как о выдающемся, почти идеальном политическом деятеле.

В середине 1960-х сталинские выдвиженцы, руководители СССР Л.И. Брежнев и А.Н. Косыгин сглаживали хрущевские перегибы. Издательствам и СМИ не рекомендовалось публиковать антисталинские опусы. Брежнев снимает заговор молчания вокруг Сталина, упомянув его в торжественной речи по случаю 20-летия Победы. Тогда-то и раздался шквал аплодисментов, который надолго, если не навсегда, останется в истории. Уже в 1966 году вожди СССР прочитали «письмо интеллигенции» против реабилитации Сталина, против пересмотра идей ХХ съезда. Интеллигенты предостерегали от реабилитации Сталина, которую-де могут воспринять в мире как нашу капитуляцию перед Мао… Воззвание апологетов ХХ съезда подписали академик Капица, режиссеры Ромм, Товстоногов, Ефремов, балерина Плисецкая, актер Смоктуновский…

В 1969-м нельзя было пройти мимо столетия Сталина. На экраны вышел первый фильм киноэпопеи Юрия Озерова «Освобождение». Юрий Озеров – сам фронтовик – на свой страх и риск вписал в сценарий сцены со Сталиным. Впервые после ХХ съезда Сталина почтительно показывали на киноэкране. Зрители фильма вряд ли могли расслышать реплики вождя: они тонули в аплодисментах. Экранному Сталину устраивали овации! Мудрый полководец в строгом кителе, каким представил Сталина актер Бухути Закариадзе, оставался всенародным лидером и в 69-м году.

Михаил Эдишерович Чиаурели – «придворный» кинорежиссер Сталина, создавший запрещенные при Хрущеве эпические кинополотна о вожде «Великое зарево», «Падение Берлина», «Клятва», «Незабываемый 1919-й» – в 1969-м был редким гостем в Москве, работал в Грузии. Он ушел из большого кино, но в первые брежневские годы отдышался от травли и занялся мультипликацией. К 90-летию Сталина (разумеется, это не афишировалось) он выпускает мультфильм «Как мыши Кота хоронили», в котором иронически намекал наследникам Сталина: кто есть кто.

Идеологи ЦК разрабатывали программу, которую называли «реабилитацией Сталина». Но дезавуировать документы ХХ и ХХII съездов ЦК не мог, это противоречило осторожному брежневскому стилю. В Политбюро состоялась острая дискуссия, о которой мы имеем представление по неполным и отредактированным записям. Косыгин поддержал программу Суслова, но председатель Верховного Совета Н.В. Подгорный счел нужным «показать власть» и, по существу, возглавил антисталинское лобби в ЦК. Активно поддерживал Подгорного А.Я. Пельше. Брежнев выбрал компромиссное решение: к юбилею в «Правде» вышла уважительная юбилейная статья, но никаких иных почестей Сталину не воздавалось. Правда, памятник на могиле вскоре установили: скульптор Томский продолжил свою сталиниану.

Следующий этап реабилитации Сталина намечался к сорокалетию Победы. Работая над «Блокадной книгой», писатель Даниил Гранин встретился с А.Н. Косыгиным – уполномоченным Государственного Комитета Обороны блокадного Ленинграда. Когда в одном из вопросов писателя прозвучало (намеком!) пренебрежение к Сталину – сдержанный и хладнокровный Косыгин ударил кулаком по столу: «Не вам судить о Сталине!» – и резко свернул беседу. Быть может, Косыгин раздосадовался, четко увидев перед собой представителя интеллигенции, которая всеми силами препятствовала окончательной реабилитации Сталина.

И все-таки дело шло к восстановлению доброго имени генералиссимуса. Сталин оставался популярнее, чем любой из действующих политиков. Сталинистов обрадовали воспоминания авиаконструктора Яковлева, не пожалевшего для вождя добрых слов. Тогда же вышли в свет мемуары Устинова, о которых мы уже вспоминали. А книги членов Политбюро – это же готовые догмы, они в простоте слова не проронят. Ю.В. Андропов неожиданно привечает поэта-сталиниста Феликса Чуева, а сын Андропова пишет просталинскую монографию «На перекрестке двух стратегий» о предвоенном международном положении. Чаковский издает роман «Победа», а режиссер Матвеев его экранизирует в духе сталинских картин Чиаурели.

В 1984 году не было в СССР более влиятельного человека, чем Д.Ф. Устинов. В последний год жизни маршала вернули партбилет В.М. Молотову. На заседании Политбюро, обсуждая Молотова, Устинов высказался эмоционально: «А на мой взгляд, Маленкова и Кагановича надо было бы тоже восстановить в партии. Это все же были деятели, руководители. Скажу прямо, что если бы не Хрущев, то решение об исключении этих людей из партии принято не было бы. Вообще, не было бы тех вопиющих безобразий, которые допустил Хрущев по отношению к Сталину. Сталин, что бы там ни говорилось, – это наша история. Ни один враг не принес столько бед, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также и в отношении Сталина.

Громыко: На мой взгляд, надо восстановить в партии эту двойку. Они входили в состав руководства партии и государства, долгие годы руководили определенными участками работы. Сомневаюсь, что это были люди недостойные. Для Хрущева главная задача заключалась в том, чтобы решить кадровые вопросы, а не выявить ошибки, допущенные отдельными людьми. <…>

Тихонов: Да, если бы не Хрущев, они не были бы исключены из партии. Он нас, нашу политику запачкал и очернил в глазах всего мира.

Чебриков: Кроме того, при Хрущеве ряд лиц был вообще незаконно реабилитирован. Дело в том, что они были наказаны вполне правильно. Возьмите, например, Солженицына. <…>

Устинов: В оценке деятельности Хрущева я, как говорится, стою насмерть. Он нам очень навредил. Подумайте только, что он сделал с нашей историей, со Сталиным.

Громыко: По положительному образу Советского Союза в глазах внешнего мира он нанес непоправимый удар.

Устинов: Не секрет, что западники нас никогда не любили. Но Хрущев им дал в руки такие аргументы, такой материал, который нас опорочил на долгие годы».

Намечалась просталинская кампания, которая бы увеличила популярность правительства в народе, но не среди интеллигенции… Горбачев выбрал иной путь – красоваться перед интеллигенцией и Западом, клеймя «плебейского» Сталина. Что случилось потом и каким ненадежным тылом для нобелевского лауреата стала либеральная интеллигенция – мы знаем.

Сталин, которого уважали в армии, уважали в рабочей среде, стал пугалом для интеллигенции. Гордецы не простили ему «борьбы с космополитизмом» и готовы были перебить сколько угодно горшков, чтобы только отомстить человеку, который посмел сказать: «Простой крестьянин не пойдет из-за пустяка кланяться, не станет ломать шапку, а вот у интеллигенции не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия… Надо противопоставлять отношению к этому вопросу таких людей… отношение простых бойцов, солдат, простых людей». А ведь прав оказался Сталин, не ошибся в диагнозе – и мы видали, как наши интеллигенты все готовы были променять за поездки на Запад, за джинсы и «Битлз». Так было. И «низкопоклонство перед Западом» – это не придумка Сталина, не провокация, а опасная болезнь.

Сталинская прививка против космополитизма позволила нам в ХХ веке не потерять национальную сущность, не перелицевать всю страну под стандартный общемировой «Макдональдс». Мы и сегодня в большей мере, чем, например, немцы или скандинавы, обладаем языковой, культурной независимостью – во многом благодаря именно сталинскому патриотизму, который не с неба на нас свалился. За патриотизм пришлось бороться.

Уверен: если бы не «борьба с космополитизмом», позднейшие комментаторы были бы куда милосерднее к победителю Гитлера, может статься, и 37-й год постарались бы забыть. Но демонстративное поклонение русскому народу, русской истории общечеловеки не прощают! Сталин рискнул стать лидером большинства, беспощадным к меньшинству. А большинство не склонно было обвинять Сталина в войнах, лишениях, в репрессиях и казнях. Оно умело быть смиренным и великодушным. Михаил Сергеевич Горбачев оказался президентом меньшинства…

Горбачевская борьба со сталинизмом – одна из самых странных пропагандистских кампаний в истории. Она загадочна, как все иррациональное. Еще в мае 1985-го молодой генсек Горбачев, подобно Брежневу, удостоился бурной овации, когда почтительно упомянул Сталина в праздничной речи к сорокалетию Победы. В ноябре 1986-го в телевизионных программах о революции неожиданно зазвучали фамилии соратников Ленина, расстрелянных в 1930-е. Это был пролог большой антисталинской эпопеи. В 1987-м в журнале «Дружба народов» вышел роман Рыбакова «Дети Арбата», в журнале «Огонек» – статья Карякина «Ждановская жидкость» и еще десятки громких разоблачительных публикаций о сталинской эпохе – в том числе и научных, с позиций официозного марксизма-ленинизма. «Неделя» перепечатала стихи Евтушенко «Наследники Сталина», не публиковавшиеся с хрущевских времен. И – океаны публицистики, от наукообразной до сенсационной. Стало понятно, что отныне Сталин отвечает за все.

Вдумаемся: тридцать лет и три года СССР развивался без Сталина. ХХ и ХХII съезды КПСС осудили «культ личности». В хрущевские годы выходили антисталинские книги, фильмы, проводились антисталинские политинформации. На этих вольнолюбивых дрожжах выросло интеллигентское поколение. К 86-му году Сталин был уже позапрошлым звеном в истории СССР. Да, сталинские скрижали оставались фундаментом империи, и некоторые принципы сталинской державы не годились для 80-х годов. Сталин и сам был диалектиком и не допускал догматической консервации собственных методов. Наверное, нужно было перестраивать, переустраивать сталинский уклад. Но не идти войной на позапрошлую эпоху, не взрывать первые этажи здания, разгуливая по стройплощадке на уровне десятого этажа. Мы безответственно, самоупоенно заигрались в разоблачение прошлого.

Сталина ниспровергали с таким воспаленным экстазом, что метафора из фильма «Покаяние», в котором героиня систематически выкапывала из могилы тело диктатора Варлама, теперь казалась слишком мягкой. «Покаяние», кстати, тоже вышло на экраны именно в 87-м. Отметим, что Т. Абуладзе снял свою картину еще в 1984-м, когда борьба со Сталиным не могла быть конъюнктурной, когда на «Мосфильме» орденоносный Евгений Матвеев снимал свою «Победу», когда…

Абуладзе очень точно показал, как попытка свести счеты с прошлым оборачивается отвратительным гробокопательством – навязчивой некрофобией, которая разрушает нас, превращает в зашоренных маньяков антисталинизма.

Перестройщики поведали нам, что Сталин, оказывается, был агентом царской охранки, провокатором по кличке Фикус. Он убил жену. Потом убил всех врагов и соратников, загнал в ГУЛАГ полстраны, развязал войну, которую едва не проиграл. Он виновен во всех жертвах войны! А также – в отвратительной сталинской архитектуре. А еще – он виноват в том, что говорил с грузинским акцентом и носил усы. За особую жестокость его полагалось разоблачительно называть «Усатым». Даже трубку Сталин курил неправильно! Один знаток так и заявил: по фотографиям и кинохронике я вижу, что Сталин – никакой не курильщик трубок, не достоин он этого звания! Рисовали образ уголовника, пахана, вора в законе. Посредственностью (правда, выдающейся) называл Сталина Троцкий… Эту фразу взяли на вооружение лучшие шансонье перестройки.

До абсурда ниспровергатели доходили с изяществом расписной бабочки. Леонид Баткин отказывал Сталину даже в зловещем величии. В длинном эмоциональном эссе, которое стало для Баткина звездным часом, он доказывал серость, ничтожность, неполноценность Сталина. Кто такой Сталин? Да это же пустое место, невежа, жалкий шут!.. И борьбе с этим жалким шутом Баткин готов отдать все силы? Сталин – ничтожество? Но самые светлые головы интеллигенции видели смысл жизни в оплевывании этого ничтожества.

В 1987-м Сталину противопоставляли ленинизм. В хрущевские времена боролись с культом Сталина, в горбачевские – ниспровергателей интересовала не только личность. В прицеле идеологов замаячили основы сталинской державы, культ государства. Идеальный Ленин в понимании 87-го – идеолог НЭПа, полемист, сторонник дискуссий и парламентаризма (именно в этом ключе понимался классический революционный лозунг «Вся власть Советам!»). Парламент воспринимался как вожделенная противоположность гнилому бюрократическому аппарату. Аппарат – детище Сталина – проклинали на все лады. От слов «аппаратчик», «номенклатурщик», «функционер», «административно-командная система» веяло иррациональным ужасом. Эти слова полагалось произносить с праведным гневом. Сам Горбачев в программном выступлении именно бюрократию назвал тем «механизмом торможения», который мешает перестройке. Альтернативой сталинизму считали социализм по Бухарину. Впрочем, перестроечный климат переменчив, и Бухарин гарцевал на пьедестале месяцев восемь, не более. Логика 1987-го была скомканной, но эмоциональные прорабы перестройки не видели противоречий в цепочке «Ленин – Советы – НЭП – Бухарин». Главный магнит политических страстей – денежные, имущественные отношения, вопрос собственности. И очень скоро невнятные лозунги антисталинского «очищенного социализма» уступили место стремлению к частной собственности, к индивидуализму, к торжеству «права сильного», наконец, к агрессивному национализму. Иначе и быть не могло. Уж к этим ценностям ни Ленина, ни Бухарина было не пристегнуть. И у недавних коммунистов, снявших пыльные шлемы, появились новые политические идеалы – Тэтчер, Пиночет, Солженицын… Шестидесятники, верные идеям «очищенного социализма», уже выглядели мамонтами, добродушными идеалистами. Вот ведь как, достаточно было выдернуть из конструкции Сталина и сталинские ценности – индустриализацию, коллективизацию, культурную революцию, мобилизационную идеологию «осажденной крепости» – и рухнул социализм. Выдернув сталинский пласт из Истории, мы проиграли последнее десятилетие ХХ века – и из «народа-победителя» стали народом-банкротом. Прежде всего – в собственном сознании.

А правитель, не дрогнувший, когда немец был под Москвой, устоявший, когда Трумэн приставил к виску нашей страны атомное дуло, – бессмертен. Как Александр Невский, Иван Великий, Иван Грозный, как Петр… Как те, кого он называл и кого подразумевал 7 ноября 1941 года, когда заснеженные полки шли в бой, скашивая глаза на трибуны Мавзолея. В годы перестройки уничтожался сталинизм, уничтожались традиции сталинских выдвиженцев – героев этой книги. А вскоре временщики уже делили их наследие, которое отроду было государственным, народным, подчас – партийным, а теперь попало в частные руки.

Приложение

Руководители ЦК КПСС в 1952—1985 годах. Имена, должности, назначения

Партийное руководство, избранное XIX съездом КПСС 16 октября 1952 года.

Члены Президиума ЦК КПСС:

Андрианов В.М. (1902—1978) – первый секретарь Ленинградского обкома и горкома КПСС. Из крестьян Брянской губернии. До работы в Ленинграде – первый секретарь Свердловского обкома и горкома, заместитель начальника Управления по проверке органов ЦК.

Аристов А.Б. (1903—1973) – секретарь ЦК. Родился в семье рыбака, в поселке Красный Яр Астраханской губернии. В послевоенные годы – первый секретарь Красноярского крайкома и Челябинского обкома КПСС.

Берия Л.П. (1899—1953) – заместитель Председателя Совета министров СССР. Родился в крестьянской семье, в селе Мерхеули (ныне – Абхазия). Маршал Советского Союза, в 1938—1946 – министр внутренних дел.

Булганин Н.А. (1895—1975) – заместитель Председателя Совета министров СССР. Родился в семье служащего в Нижнем Новгороде. В 1918—1922 служил в ВЧК. Маршал Советского Союза, в 1947—1949 и 1953—1955 – министр Вооруженных сил (обороны).

Ворошилов К.Е. (1881—1969) – заместитель Председателя Совета министров СССР. Родился в рабочей семье, в селе Верхнее Екатеринославской губернии. Маршал Советского Союза. В 1925—1940 возглавлял военное ведомство.

Игнатьев С.Д. (1904—1983) – министр Государственной безопасности СССР, зав. Отделом ЦК. Из крестьян. Родился в деревне Карловке Хермонской губернии. Ранее – первый секретарь Башкирского обкома, второй секретарь ЦК КП(б) Белоруссии, уполномоченный ЦК по Узбекистану.

Каганович Л.М. (1893—1991) – заместитель Председателя Совета министров СССР. Родился в семье ремесленника в деревне Кабаны Чернобыльского уезда Киевской губернии. В 1925—1928 – генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины, позже – первый секретарь МГК КП(б). В разные годы возглавлял десяток промышленных наркоматов (министерств).

Коротченко Д.С. (1894—1969) – председатель Совета министров Украины. Из крестьян. Родился в селе Погребки (ныне – Шосткинского района Сумской области). В годы войны – один из организаторов партизанского движения на Украине. До войны – второй секретарь Московского обкома, второй секретарь ЦК КП(б) Украины.

Кузнецов В.В. (1901—1990) – председатель ВЦСПС. Из крестьян. Родился в селе Софиловке (ныне Семеновского района Нижегородской области). Инженер-металлург, перед войной работал заместителем председателя Госплана.

Куусинен О.В. (1881—1964) – Председатель Президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР, заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Родился в семье портного, в финском селе Лаука. Ранее – один из создателей Коммунистической партии Финляндии, секретарь исполкома Коминтерна.

Маленков Г.М. (1902—1988) – заместитель Председателя Совета министров СССР и секретарь ЦК. Из служащих, родился в Оренбурге. С 1934 года – на руководящих партийных постах.

Малышев В.А. (1902—1957) – заместитель Председателя Совета министров СССР, председатель Госкомитета по внедрению передовой техники в народное хозяйство. Родился в семье учителя, в Усть-Сысольске (ныне – Сыктывкар). Был главным инженером и директором Коломенского завода им. Куйбышева. В годы войны – нарком танковой промышленности.

Мельников Л.Г. (1906—1981) – первый секретарь ЦК КП Украины. Из крестьян. Родился в селе Дегтяревке (ныне – Брянской области). Возглавлял Сталинский (Донецкий) обком.

Микоян А.И. (1895—1978) – заместитель Председателя Совета министров СССР. Из крестьян, родился в армянском селе Санаин. Ранее возглавлял наркоматы снабжения, торговли, пищевой промышленности.

Михайлов Н.А. (1906—1982) – секретарь ЦК КПСС, перед этим – секретарь ЦК ВЛКСМ. Родился в Москве, в рабочей семье. Работал в центральной прессе.

Молотов В.М. (1890—1986) – заместитель Председателя Совета министров СССР. Родился в семье приказчика, в слободе Кукарке Вятской губернии. В 1930—1941 – председатель Совнаркома. В 1939—1949 – нарком (министр) иностранных дел.

Первухин М.Г. (1904—1978) – заместитель Председателя Совета министров СССР. Из рабочих. Родился в поселке Юрюзань (ныне – город в Челябинской области). Возглавлял наркоматы и министерства электростанций и электропромышленности, химической промышленности.

Пономаренко П.К. (1902—1984) – секретарь ЦК, министр заготовок. Ранее – председатель Совнаркома Белоруссии. Из крестьян. Родился на хуторе Шелковской (ныне – Краснодарского края). В годы войны – начальник Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного главнокомандования.

Сабуров М.З. (1900—1977) – заместитель Председателя Совета министров СССР, председатель Госплана СССР. Из рабочих. Родился в поселке Дружковке (ныне – город в Донецкой области). С 1937-го – на высоких инженерных должностях.

Сталин И.В. (1878—1953) – Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Совета министров СССР.

Суслов М.А. (1902—1982) – секретарь ЦК. Ранее – первый секретарь Орджоникидзевского (Ставропольского) крайкома и горкома КПСС, председатель бюро ЦК по Литовской ССР. Родился в крестьянской семье, в селе Шаховском (ныне – Павловского района Ульяновской области).

Хрущев Н.С. (1894—1971) – секретарь ЦК, первый секретарь МК КПСС. Родился в семье шахтера в селе Калиновке Курской губернии. В 1935—1938 – первый секретарь МК и МГК КПСС, в 1938—1947, 1947—1949 – первый секретарь ЦК КП(б) Украины.

Чесноков Д.И. (1910—1973) – зав. Отделом ЦК, главный редактор журнала «Коммунист». Ранее – главный редактор журнала «Вопросы философии». До этого – секретарь Свердловского горкома, преподаватель. Из крестьян. Родился в селе Каплине (ныне – Старооскольского района Белгородской области).

Шверник Н.М. (1888—1970) – Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Родился в Петербурге в семье рабочего. Большевик с 1905 года. Участник Гражданской войны. В 1930—1944 – Председатель ВЦСПС.

Шкирятов М.Ф. (1883—1954) – Председатель Комитета партийного контроля. Большевик с 1906 года. Из крестьян Тульской губернии. В 1939—1952 – заместитель Председателя Комитета партконтроля.

Кандидаты в члены Президиума ЦК КПСС:

Брежнев Л.И. (1906—1982) – секретарь ЦК КПСС. Родился в рабочей семье, в поселке Каменском (ныне – город Днепродзержинск). До съезда – первый секретарь ЦК КП Молдавии. Перед войной – первый секретарь Днепропетровского обкома. В годы войны – фронтовой политработник.

Вышинский А.Я. (1883—1954) – министр иностранных дел. В 1935—1939 – прокурор СССР. В 1939—1944 – заместитель Председателя СНК СССР. С 1903 по 1920 – в меньшевистской партии. Родился в Одессе в семье провизора.

Зверев А.Г. (1900—1969) – министр финансов. Занимал этот пост с 1938. Из рабочих. Родился в деревне Тихомирове под Клином. Возглавлял финотделы в Брянске и в Москве.

Игнатов Н.Г. (1901—1966) – секретарь ЦК КПСС. Из рабочих. Родился в станице Тишанской (ныне – Нехаевского района Волгоградской области). Ранее – первый секретарь Куйбышевского, Орловского обкомов, Краснодарского крайкома.

Кабанов И.Г. (1898—1972) – Председатель Госснаба СССР. Из рабочих. Родился в поселке Усолье, что под Пермью. Ранее – директор завода «Динамо», министр электропромышленности. В Гражданскую двадцатилетний слесарь Кабанов стал командиром и комиссаром Красной Армии.

Косыгин А.Н. (1904—1980) – заместитель Председателя Совета министров СССР, министр легкой промышленности. Родился в семье питерских рабочих. В 1938-м – председатель исполкома Ленгорсовета. В 1939-м – нарком текстильной промышленности. В годы войны – заместитель председателя Совета по эвакуации, уполномоченный ГКО в Ленинграде. В 1943—1946 – Председатель Совнаркома РСФСР.

Патоличев Н.С. (1908—1989) – первый секретарь ЦК КП Белоруссии. Родился в крестьянской семье, в селе Золине (ныне – Владимирской области). Перед войной – первый секретарь Ярославского обкома и горкома. В 1941—1946 – первый секретарь Челябинского обкома и горкома КПСС.

Пегов Н.М. (1905—1991) – секретарь ЦК. Ранее – первый секретарь Приморского крайкома. Родился в Москве, в семье служащего. Трудовой путь начал батраком.

Пузанов А.М. (1906—1998) – Председатель Совета министров РСФСР. Родился в деревне Лежковке Ивановской области, в семье крестьянина. Ранее – первый секретарь Куйбышевского обкома и горкома КПСС.

Тевосян И.Ф. (1902—1958) – министр черной металлургии. Родился в городе Шуше в семье портного. Ранее – главный инженер подмосковного завода «Электросталь», нарком судостроительной промышленности.

Юдин П.Ф. (1899—1968) – главный редактор газеты «За прочный мир, за народную демократию». Родился в крестьянской семье, в селе Апраскине Нижегородской губернии. Ранее – директор Института красной профессуры, директор Института философии АН СССР.

Это элита руководителей сталинского закала. Последние сливки общества, собранные за четыре с половиной месяца до смерти вождя. 5 марта 1953 года умер Сталин. Сталинскую схему расширенного молодого Президиума сломали в считаные часы. Власть оказалась в руках самых опытных товарищей. 6 марта утвердили новый состав Президиума: Л.П. Берия, Н.А. Булганин, К.Е. Ворошилов, Л.М. Каганович, Г.М. Маленков, А.И. Микоян, В.М. Молотов, М.Г. Первухин, М.З. Сабуров, Н.С. Хрущев. Партийная власть оказалась в руках Хрущева, исполнительная – у нового Председателя Совета министров Маленкова. До поры до времени усилилось влияние Берия. Кандидатов в члены Президиума оказалось лишь четверо: М.Д. Багиров, Л.Г. Мельников, П.К. Пономаренко, Н.М. Шверник. Из них один – первый по алфавиту – был «новобранцем»:

Багиров М.Д. (1895—1956) – первый секратарь ЦК КП Азербайджана, Бакинского горкома, председатель Совета министров АзССР. Ранее – председатель ЧК (ГПУ), нарком внутренних дел, председатель Совнаркома АзССР. Родился в крестьянской семье в Кубе Бакинской губернии.

Через три месяца от обязанностей кандидата в члены Президиума освободили Мельникова, активно поддерживавшего жесткую политику Сталина последних лет. Еще через месяц – Берия и Багирова. Кандидатом в члены Президиума стал Кириченко, возглавивший Украину после отставки Мельникова:

Кириченко А.И. (1908—1975) – первый секретарь ЦК КП Украины. Ранее – второй секретарь при Мельникове, до этого – первый секретарь Одесского обкома и горкома. Родился в селе Чернобаевке под Херсоном, в семье рабочего.

Через два года в Президиум был возвращен Суслов, не терявший пост секретаря ЦК, и Кириченко из кандидатов стал полноправным членом Президиума.

На ХХ съезде 27 февраля 1956 года избрали такой президиум: Н.А. Булганин, К.Е. Ворошилов, Л.М. Каганович, А.И. Кириченко, Г.М. Маленков, А.И. Микоян, В.М. Молотов, М.Г. Первухин, М.З. Сабуров, М.А. Суслов, Н.С. Хрущев. Обошлись без новичков. Избрали и шесть кандидатов в члены Президиума: Л.И. Брежнев, Г.К. Жуков, Н.А. Мухитдинов, Е.А. Фурцева, Н.М. Шверник, Д.Т. Шепилов. В этой когорте нашлись и новички, двое из которых – маршал Жуков и Шепилов – были хорошо известны всей стране со сталинских времен:

Жуков Г.К. (1896—1974) – министр обороны. К началу войны – начальник Генерального штаба РККА. В годы войны – первый заместитель наркома обороны, заместитель Верховного Главнокомандующего. Маршал Советского Союза, к 1956-му – четырежды Герой Советского Союза. Родился в деревне Стрелкове Калужской области в крестьянской семье.

Мухитдинов Н.А. (1917—2008) – первый секретарь ЦК КП Узбекистана. Ранее – председатель Совета министров УзССР, первый секретарь Ташкентского обкома, до этого – Наманганского обкома КПСС. Родился в крестьянской семье, в пригороде Ташкента.

Фурцева Е.А. (1910—1974) – первый секретарь Московского горкома КПСС. До этого – второй секретарь МГК КПСС, первый секретарь Фрунзенского райкома. Родилась в Вышнем Волочке, в семье рабочего.

Шепилов Д.Т. (1905—1995) – министр иностранных дел. Ранее – секретарь ЦК, главный редактор «Правды». Родился в Ашхабаде, в семье рабочего.

Через год кандидатом в члены Президиума стал Фрол Козлов:

Козлов Ф.Р. (1908—1965) – первый секретарь Ленинградского обкома. С декабря 1957 – председатель Совмина РСФСР. Ранее – второй секретарь Ленинградского обкома, парторг Кировского завода. Родился в крестьянской семье, в деревне Лощинине под Касимовом.

29 июня 1957 г. состоялось удаление так называемой «антипартийной группировки» – Молотова, Кагановича, Маленкова «и примкнувшего к ним Шепилова».

Состав Президиума выглядел отныне так:

члены: А.Б. Аристов, Н.И. Беляев, Л.И. Брежнев, Н.А. Булганин, К.Е. Ворошилов, Г.К. Жуков, Н.Г. Игнатов, А.И. Кириченко, Ф.Р. Козлов, О.В. Куусинен, А.И. Микоян, М.А. Суслов, Е.А. Фурцева, Н.С. Хрущев, Н.М. Шверник;

кандидаты в члены: Я.Э. Калнберзин, А.П. Кириленко, Д.С. Коротченко, А.Н. Косыгин, К.Т. Мазуров, В.П. Мжаванадзе, Н.А. Мухитдинов, М.Г. Первухин, П.Н. Поспелов.

Беляев Н.И. (1903—1966) – первый секретарь ЦК КП Казахстана. Ранее – секретарь ЦК, первый секретарь Алтайского крайкома. Родился в крестьянской семье, в селе Кутереме Бирского уезда Уфимской губернии.

Калнберзин (Калнберзиньш) Я.Э. (1893—1986) – первый секретарь ЦК КП Латвии. Ранее – секретарь подпольного латвийского ЦК. Родился в Каталакалнской волости Рижского уезда в семье рабочего.

Кириленко А.П. (1906—1990) – первый секретарь Свердловского обкома. До этого – первый секретарь Николаевского обкома и горкома КПСС. Родился в поселке Алексеевке Воронежской области в семье ремесленника.

Мазуров К.Т. (1914—1989) – первый секретарь ЦК КП Белоруссии. Ранее – первый секретарь Минского горкома. В годы войны – организатор партизанского движения в тылу врага, первый секретарь ЦК ЛКСМ Белоруссии.

Мжаванадзе В.П. (1902—1988) – первый секретарь ЦК КП Грузии. До этого – на воинской службе с 1924 года. Армейский политработник. Генерал-лейтенант с 1944 года. Родился в Кутаиси, в семье рабочего.

Поспелов П.Н. (1898—1979) – секретарь ЦК. До этого – зам. главного редактора газеты «Правда». Академик. Большевик с 1916 года, участник Гражданской войны. Родился в поселке Конаково Тверской губернии в семье служащего.

29 октября 1957 г. Пленум ЦК вывел из состава Президиума Г.К. Жукова. 17 декабря 1957 г. Пленум ЦК избрал членом Президиума Н.А. Мухитдинова. 18 июня 1958 г. Пленум ЦК избрал кандидатами в члены Президиума Н.В. Подгорного, Д.С. Полянского.

5 сентября 1958 г. Пленум ЦК освободил от обязанностей члена Президиума Н.А. Булганина.

Подгорный Н.В. (1903—1983) – первый секретарь ЦК КП Украины. Ранее – второй секретарь ЦК КП Украины, первый секретарь Харьковского обкома. Был заместителем наркома пищевой промышленности СССР. Родился в Карловке, на Полтавщине, в семье рабочего.

Полянский Д.С. (1917—2001) – председатель Совета министров РСФСР. Ранее – первый секретарь Краснодарского крайкома, Оренбургского обкома. Родился в поселке Славяносербске (ныне – город в Луганской области), в крестьянской семье.

4 мая 1960 г. Пленум ЦК освободил от обязанностей членов Президиума Н.И. Беляева и А.И. Кириченко. Членами Президиума были избраны А.Н. Косыгин, Н.В. Подгорный, Д.С. Полянский. 16 июля 1960 г. Пленум ЦК вывел из состава Президиума К.Е. Ворошилова. 18 января 1961 г. Пленум ЦК избрал кандидатами в члены Президиума Г.И. Воронова, В.В. Гришина.

Воронов Г.И. (1910—1994) – первый заместитель председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Ранее – первый секретарь Оренбургского обкома, заместитель министра сельского хозяйства СССР. Родился в селе Рамешки Тверской губернии в семье учителя.

Гришин В.В. (1914—1992) – председатель ВЦСПС. До этого – второй секретарь МК КПСС. В годы войны – секретарь парткома железнодорожного узла станции Серпухов, секретарь Серпуховского горкома. Родился в Серпухове, в рабочей семье.

По итогам XXII съезда, 31 октября 1961 года был сформирован новый состав Президиума:

члены: Л.И. Брежнев, Г.И. Воронов, Ф.Р. Козлов, А.Н. Косыгин, О.В. Куусинен, А.И. Микоян, Н.В. Подгорный, Д.С. Полянский, М.А. Суслов, Н.С. Хрущев, Н.М. Шверник;

кандидаты в члены: В.В. Гришин, К.Т. Мазуров, В.П. Мжаванадзе, Ш.Р. Рашидов, В.В. Щербицкий.

Рашидов Ш.Р. (1917—1983) – первый секретарь ЦК КП Узбекистана. До этого – председатель Президиума Верховного совета УзССР, председатель Союза писателей Узбекистана. Родился в городе Джизаке, в крестьянской семье.

Щербицкий В.В. (1918—1990) – председатель Совета министров Украины. До этого – первый секретарь Днепропетровского обкома КПСС, Днепродзержинского горкома. Родился в семье рабочего, в поселке Верхнеднепровске (ныне – город в Днепропетровской области).

В апреле 1962 года Пленум ЦК избрал членом Президиума А.П. Кириленко. В ноябре того же года кандидатом в члены Президиума становится Л.Н. Ефремов. 13 декабря 1963-го Пленум ЦК освободил от обязанностей кандидата в члены Президиума В. В. Щербицкого. Кандидатом в члены Политбюро был избран П.Е. Шелест. 17 мая 1964 года скончался О.В. Куусинен.

Ефремов Л.Н. (1912—2007) – первый заместитель председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Ранее – первый секретарь Горьковского обкома, Курского обкома. В годы войны – механик и парторг на авиационном заводе. Родился в Воронеже, в семье рабочего.

Шелест П.Е. (1908—1996) – первый секретарь ЦК Компартии Украины. Ранее – первый секретарь Киевского обкома. Родился на Харьковщине, в селе Андреевке, в крестьянской семье.

14 октября 1964 года Пленум ЦК освободил Н.С. Хрущева от обязанностей члена Президиума. Через месяц был освобожден от работы Ф.Р. Козлов. Членами Президиума избраны А.Н. Шелепин, П.Е. Шелест; кандидатом в члены Президиума П.Н. Демичев.

Шелепин А.Н. (1918—1994) – секретарь ЦК КПСС, заместитель Председателя Совета министров СССР, председатель Комитета партийно-государственного контроля. Ранее – председатель КГБ, первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Родился в Воронеже, в семье железнодорожного служащего.

Демичев П.Н. (род. в 1918-м г. (по старому стилю – в декабре 1917-го) – секретарь ЦК, ранее – первый секретарь МГК КПСС, секретарь Московского обкома. Родился в деревне Песочной (ныне – город Киров Калужской области), в семье рабочего.

В марте 1965 года членом Президиума избирают К.Т. Мазурова, кандидатом в члены Президиума – Д.Ф. Устинова.

Устинов Д.Ф. (1908—1984) – первый заместитель Председателя Совета министров СССР, председатель ВСНХ. Ранее – министр оборонной промышленности, в годы войны – нарком вооружения СССР. До этого – директор ленинградского завода «Большевик». Родился в Самаре, в семье рабочего.

В декабре 1965 года Пленум ЦК вторично избирает кандидатом в члены Президиума В.В. Щербицкого.

В апреле 1966 года, по результатам ХХIII съезда КПСС, высшему органу партийной власти возвратили ленинское название «Политбюро», которое было избрано в составе:

члены: Л.И. Брежнев, Г.И. Воронов, А.П. Кириленко, А.Н. Косыгин, К.Т. Мазуров, А.Я. Пельше, Н.В. Подгорный, Д.С. Полянский, М.А. Суслов, А.Н. Шелепин, П.Е. Шелест;

кандидаты в члены: В.В. Гришин, П.Н. Демичев, Д.А. Кунаев, П.М. Машеров, В.П. Мжаванадзе, Ш.Р. Рашидов, Д.Ф. Устинов, В.В. Щербицкий.

Пельше А.Я. (1899—1983) – председатель Комитета Партийного Контроля, ранее – первый секретарь ЦК КП Латвии. В 1933—1937 – начальник политотделов совхозов в Казахстане. Большевик с 1915 года. Родился в усадьбе Мазайс Грюнвальдской волости в крестьянской семье.

Кунаев Д.А. (1912—1993) – первый секретарь ЦК Компартии Казахстана (вторично), ранее – председатель Совета министров Казахстана, до этого – первый секретарь ЦК Компартии Казахстана, до этого – председатель Совета министров Казахстана, президент Академии наук Казахстана. В годы войны – заместитель председателя Совнаркома Казахстана. Родился в городе Верном (ныне – Алма-Ата), в семье служащего.

Машеров П.М. (1918—1980) – первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии. До этого – второй секретарь ЦК КП Белоруссии, первый секретарь Брестского обкома, первый секретарь ЛКСМ Белоруссии. В годы войны – командир партизанского отряда, комиссар партизанской бригады, первый секретарь Вилейского подпольного обкома комсомола. Родился в деревне Ширки, под Витебском, в крестьянской семье.

В июне 1967 кандидатом в члены Политбюро избран Андропов.

Андропов Ю.В. (1914—1984) – председатель КГБ СССР, до этого – секретарь ЦК, зав. Отделом ЦК, в 1954—1957 – посол СССР в Венгрии. Ранее – второй секретарь ЦК КП Карело-Финской ССР. В годы войны – первый секретарь ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР. Родился в станице Нагутская Ставропольского края, в семье мелкого железнодорожного служащего (по анкетам – рабочего).

XXIV съезд КПСС формирует новое Политбюро – от 9 апреля 1971 года, впрочем, его состав мало отличался от предыдущего:

члены: Л.И. Брежнев, Г.И. Воронов, В.В. Гришин, А.П. Кириленко, А.Н. Косыгин, Ф.Д. Кулаков, Д.А. Кунаев, К.Т. Мазуров, А.Я. Пельше, Н.В. Подгорный, Д.С. Полянский, М.А. Суслов, А.Н. Шелепин, П.Е. Шелест, В.В. Щербицкий;

кандидаты в члены: Ю.В. Андропов, П.Н. Демичев, П.М. Машеров, В.П. Мжаванадзе, Ш.Р. Рашидов, Д.Ф. Устинов.

Единственный новичок – Кулаков:

Кулаков Ф.Д. (1918—1978) – секретарь ЦК, зав. Отделом ЦК, ранее – первый секретарь Ставропольского крайкома. До этого – министр хлебопродуктов РСФСР. Родился в крестьянской семье, в селе Фитиже (ныне – Курской области).

Некоторые изменения произошли в течение следующих четырех лет. Осенью 1972-го кандидатом в члены Политбюро избирают Соломенцева, через полгода – Пономарева. С декабря 1972-го по апрель 1973-го из Политбюро выводят В.П. Мжаванадзе, Г.И. Воронова, П.Е. Шелеста. Членами Политбюро были избраны Ю.В. Андропов, А.А. Гречко, А.А. Громыко, кандидатом – Г.В. Романов.

В апреле 1975-го Пленум ЦК освободил от обязанностей члена Политбюро А.Н. Шелепина.

Гречко А.А. (1903—1976) – министр обороны. Маршал Советского Союза (с 1955-го). Ранее – первый заместитель министра обороны, главком сухопутных войск СССР. Войну начал командиром кавалерийской дивизии, завершил – заместителем командующего фронтом. Родился в деревне Голодаевке (ныне – село Куйбышево в Ростовской области), в крестьянской семье.

Громыко А.А. (1909—1989) – министр иностранных дел. Ранее – первый заместитель министра иностранных дел, посол СССР в Великобритании и США, постпред СССР при ООН. Родился в деревне Старые Громыки на Гомельщине, в семье крестьянина.

Романов Г.В. (1923—2008) – первый секретарь Ленинградского обкома КПСС. До этого – второй секретарь обкома, секретарь Ленинградского горкома, первый секретарь Кировского райкома Ленинграда. Фронтовик. Родился в деревне Зихнове Боровичского района Новгородской области, в крестьянской семье.

Соломенцев М.С. (1913—2008) – председатель Совета министров РСФСР. Ранее – секретарь ЦК, первый секретарь Ростовского обкома, второй секретарь ЦК КП Казахстана, директор завода в Челябинске. Родился в селе Ериловке под Ельцом.

Пономарев Б.Н. (1905—1995) – секретарь ЦК, заведующий Международным отделом ЦК. Ранее – начальник Совинформбюро, заместитель директора Института Маркса – Энгельса – Ленина. С 1937-го работал в аппарате Коминтерна. Родился в городе Зарайске, в семье служащего.

В марте 1976 года, по результатам XXV съезда КПСС, формируется новый состав Политбюро:

члены: Ю.В. Андропов, Л.И. Брежнев, А.А. Гречко, В.В. Гришин, А.А. Громыко, А.П. Кириленко, А.Н. Косыгин, Ф.Д. Кулаков, Д.А. Кунаев, К.Т. Мазуров, А.Я. Пельше, Н.В. Подгорный, Г.В. Романов, М.А. Суслов, Д.Ф. Устинов, В. В. Щербицкий;

кандидаты в члены: Г.А. Алиев, П.Н. Демичев, П.М. Машеров, Б.Н. Пономарев, Ш.Р. Рашидов, М.С. Соломенцев.

Алиев Г.А. (1923—2003) – первый секретарь ЦК КП Азербайджана. До этого – председатель КГБ АзССР. В годы войны – на службе в НКВД Нахичеванской АССР. Родился в семье рабочего в городе Нахичевани.

В апреле 1976 года умирает маршал Гречко. Через год уходит на пенсию Подгорный. 3 октября 1977 г. Пленум ЦК избрал кандидатами в члены Политбюро В.В. Кузнецова (вторично!) и К.У. Черненко. Через год уходит на пенсию Мазуров, Черненко становится членом Политбюро, а Тихонов и Шеварднадзе – кандидатами. Через год Тихонова избирают членом Политбюро, а Горбачева – кандидатом. 4 октября 1980 г. в автомобильной катастрофе погиб П.М. Машеров. 21 октября 1980 года Пленум ЦК избрал членом Политбюро М.С. Горбачева, кандидатом в члены Политбюро Т.Я. Киселева, от обязанностей члена Политбюро освобожден А.Н. Косыгин. Начался эпилог великой эпохи.

Горбачев М.С. (род. в 1931 г.) – секретарь ЦК. До этого – первый секретарь Ставропольского крайкома, второй секретарь Ставропольского крайкома, первый секретарь Ставропольского горкома КПСС. Родился в селе Привольное Красногвардейского района Ставропольского края, в крестьянской семье.

Киселев Т.Я. (1917—1983) – первый секретарь ЦК КП Белоруссии. До этого – председатель Совета министров БССР, второй секретарь ЦК КП БССР, первый секретарь Брестского обкома. Родился в деревне Огородня (ныне – Добрушанского района Гомельской области), в крестьянской семье.

Тихонов Н.В. (1905—1997) – первый заместитель Председателя Совета министров СССР. До этого – заместитель Председателя Совета министров СССР, заместитель председателя Госплана, председатель Днепропетровского совнархоза, заместитель министра черной металлургии СССР. Родился в Харькове, в семье служащего.

Черненко К.У. (1911—1985) – секретарь ЦК, заведующий Отделом ЦК, ранее – начальник секретариата Президиума Верховного Совета СССР. До этого – заведующий отделом ЦК КП Молдавии. Родился в деревне Большая Тесь (ныне – Красноярского края).

Шеварднадзе Э.А. (род. в 1928 г.) – первый секретарь ЦК КП Грузии. До этого – министр внутренних дел Грузии, министр охраны общественного порядка Грузии. Родился в селе Мамати Ланчхутского района Грузии, в семье учителя.

XXVI съезд КПСС 3 марта 1981 года утвердил такой состав Политбюро:

члены: Ю.В. Андропов, Л.И. Брежнев, М.С. Горбачев, В.В. Гришин, А.А. Громыко, А.П. Кириленко, Д.А. Кунаев, А.Я. Пельше, Г.В. Романов, М.А. Суслов, Н.А. Тихонов, Д.Ф. Устинов, К.У. Черненко, В.В. Щербицкий;

кандидаты в члены: Г.А. Алиев, П.Н. Демичев, Т.Я. Киселев, В.В. Кузнецов, Б.Н. Пономарев, Ш.Р. Рашидов, М.С. Соломенцев, Э.А. Шеварднадзе.

25 января 1982-го скончался М.А. Суслов. Началась пятилетка похорон. В мае 1982 года Пленум ЦК избрал кандидатом в члены Политбюро В.И. Долгих.

Долгих В.И. (род. в 1924 г.) – секретарь ЦК. Ранее – первый секретарь Красноярского крайкома, директор Норильского горно-металлургического комбината имени Завенягина. Родился в городе Иланском Красноярского края, в семье рабочего-железнодорожника.

10 ноября 1982 г. скончался Л.И. Брежнев. Новым генеральным секретарем избран Андропов.

В ноябре 1982 года Пленум ЦК избрал членом Политбюро Г.А. Алиева и освободил от обязанностей члена Политбюро А.П. Кириленко.

11 января 1983 г. скончался Т.Я. Киселев.

29 мая 1983 г. скончался А.Я. Пельше.

В июне 1983-го Пленум ЦК избрал кандидатом в члены Политбюро В.И. Воротникова.

31 октября 1983 г. скончался Ш.Р. Рашидов.

26 декабря 1983 г. Пленум ЦК избрал членами Политбюро В.И. Воротникова и М.С. Соломенцева; кандидатом в члены Политбюро – В.М. Чебрикова.

Воротников В.И. (род. в 1926 г.) – председатель Совета министров РСФСР. Ранее – первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС. До этого – посол СССР на Кубе, первый заместитель председателя Совета министров РСФСР, первый секретарь Воронежского обкома. Родился в Воронеже, в семье рабочего.

Чебриков В.М. (1923—1999) – председатель КГБ СССР. Ранее – первый заместитель председателя КГБ, начальник управления. До этого – второй секретарь Днепропетровского горкома КПСС. Родился в Днепропетровске, в семье рабочего.

9 февраля 1984 г. скончался Ю.В. Андропов. Генеральным секретарем избран Черненко.

20 декабря 1984 г. скончался Д.Ф. Устинов.

10 марта 1985 г. скончался К.У. Черненко. Генеральным секретарем ЦК КПСС избирают Горбачева…

Краткая библиография

Александров-Агентов А.М. От Коллонтай до Горбачева. М., 1994.

Андрианов В.И. Косыгин. М., 2003.

Арбатов Г. Человек системы. М., 2002.

Косыгин А.Н. К. великой цели. Избранные речи и статьи. В 2-х томах. М., 1974.

Байбаков Н.К. От Сталина до Ельцина. М., 1998.

Бовин А. ХХ век как жизнь. М., 2003.

Болдин В.И. Крушение пьедестала. М., 1995.

Боффа Дж. История Советского Союза. В 2-х томах. М., 1994.

Брандт В. Воспоминания. М., 1991.

Брежнев Л.И. Воспоминания. М., 1983.

Брежнев Л.И. Ленинским курсом. В 9-ти томах. М., 1970—1983.

Бурлацкий Ф.М. Русские государи. М., 1996.

Волкогонов Д.А. Семь вождей. В 2-х томах. М., 1995.

Волкогонов Д.А. Этюды о времени. М., 1998.

Воротников В.И. А было так… М., 1995.

В Политбюро ЦК КПСС… По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова (1985—1991). М., 2008.

Врублевский В.К. Владимир Щербицкий: правда и вымыслы. Киев, 1993.

Горбачев М.С. Жизнь и реформы. В 2-х томах. М., 1995.

Гранин Д.А. Запретная глава. // Гранин Д.А. Иду на грозу. М., 2009.

Грачев А.С. Кремлевская хроника. М., 1994.

Гришин В.В. От Хрущева до Горбачева. М., 1996.

Громыко А.А. Андрей Громыко в лабиринтах Кремля. М., 1997.

Громыко А.А. Памятное. В 2-х томах. М., 1990.

Гусев В.К. Жизнь ради созидания. М., 1999.

Добрынин А.Ф. Сугубо доверительно. М., 1997.

Докучаев М.С. Москва. Кремль. Охрана. М., 1995.

Д’Эстен В. Жискар. Власть и жизнь. М., 1990.

И примкнувший к ним Шепилов. Правда о человеке, ученом, воине, политике. М., 1998.

Каганович Л.М. М., 1996.

Кеворков В. Тайный канал. М., 1997.

Косолапов Р.И. Во главе коммунистического строительства. М., 1983.

Косолапов Р.И. О. самом главном. М., 1983.

К событиям в Чехословакии. М., 1968.

Крючков В.А. Личное дело. В 2-х томах. М., 1996.

Легостаев В. Гебист магнетический. Заметки о Ю.В. Андропове. Газета «Завтра», 2004 г., № 5—7.

Леонов Н.С. Лихолетье. М., 1995.

Лигачев Е.К. Предостережение. М., 1997.

Майсурян А. Другой Брежнев. М., 2004.

Медведев В.Т. Человек за спиной. М., 1994.

Медведев Р.А. Личность и эпоха. Политический портрет Л.И. Брежнева. в 2-х томах. М., 1991.

Медведев Р.А. Неизвестный Андропов. М., 1999.

Медведев Ф.Е. Просто Шелепин. М., 2003.

Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М., 1999.

Млечин Л.М. Брежнев. М., 2008.

Млынарж З. Холодом веет от Кремля. Нью-Йорк. М., 1988.

Мусаэльян В.Г. Генсек и фотограф. М., 2006. Н.Г. Егорычев – политик и дипломат. М., 2006.

Пихоя Р.Г. Москва. Кремль. Власть. 40 лет после войны. 1945—1985. М., 2007.

Премьер известный и неизвестный. Воспоминания о А.Н. Косыгине. М., 1997.

Прибытков В. Аппарат. СПб., 1995.

Рыжков Н.И. Возвращение в политику. М., 1998.

Семанов С. Брежнев. Правитель «золотого века». М., 2002.

Семичастный В.Е. Беспокойное сердце. М., 2002.

Соловьев Е., Клепикова Е. Юрий Андропов. Тайный ход в Кремль. СПб., 1995.

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. М., 1930.

Суслов М.А. На путях строительства коммунизма. Речи и статьи в 2-х томах. М., 1977.

Суходрев В.М. Язык мой – друг мой. От Хрущева до Горбачева. М., 1999.

Устинов Д.Ф. Во имя победы. М., 1988.

Устинов Ю.С. Нарком, министр, маршал. М., 2002.

Фалин В. Без скидок на обстоятельства. М., 1999.

Феномен Косыгина. Записки внука, мнения современников. М., 2004.

Хрущев Н.С. Воспоминания. Избранные фрагменты. М., 1997.

Хрущев С.Н. Пенсионер союзного значения. М., 1991.

Чазов Е.И. Здоровье и власть. М., 1992.

Чернев А.Д. 229 кремлевских вождей. М., 1996.

Черняев А.С. Шесть лет с Горбачевым. М., 1993.

Чуев Ф.И. Молотов. Полудержавный властелин. М., 2000.

Чуев Ф.И. Каганович, Шепилов. М., 2001.

Чуев Ф.И. Солдаты империи. М., 1998.

Шелест П.Е. Да не судимы будете. Дневниковые записи, воспоминания. М., 1995.

Яковлев А. Омут памяти. М., 2001.

Content

Арсений Замостьянов
Сталинская гвардия. Наследники Вождя

Кадры, которые решали все

1

2

Алексей Николаевич Косыгин Пристальный взгляд инженера

Судьба реформы

Правительство Косыгина

Переговорщик

Индустриальные битвы

Человек

Леонид Ильич Брежнев Комиссар-эпикуреец

Это наша с тобой биография…

Кризис идеологии

Наследие Брежнева

Культ и болезнь

Андрей Андреевич Громыко Человек с синим карандашом

Дмитрий Федорович Устинов Военно-промышленный маршал

Судилище истории

Михаил Андреевич Суслов Вахтенный идеологии

Юрий Владимирович Андропов От Лубянки до Кремля

Человек-тайна

Уроки 1968 года

Злата Прага

Образ Сталина После культа

Приложение Руководители ЦК КПСС в 1952—1985 годах. Имена, должности, назначения

Краткая библиография