Евгений Сухов

Генералы шального азарта

Часть I

Ксения Михайловна, она же Капа

Глава 1

Невероятное событие в мещанском квартале

В комнату маменьки Капу не пустили.

– Ступай к себе, не мельтеши тут, – оттолкнул Капу отчим и закрыл дверь.

Сдавленный крик послышался почти тотчас, как только отчим ступил в женские покои. А потом маменька закричала в полный голос:

– Кто дал тебе право входить ко мне?! Изыди, бес, изыди!

Как рассказывала потом тетка Наталья, что проводила у маменьки все последние дни, та даже нашла в себе силы запустить в мужа подушкой, после чего упала на постелю в изнеможении, с искаженным болью лицом. Потом она захрипела и стала нещадно бить себя по лицу с невероятной быстротой. Попытки тетки и отчима хоть как-то унять ее ни к чему не привели.

Вызвали доктора, но тот только беспомощно качал головой и твердил что-то о «магнетическом кризе» и полной невозможности ему противостоять, потому как «такое явление магнетического сомнамбулизма врачебной наукой еще не изучено». Изловчившись, он все же сделал маменьке успокоительный укол, но от этого лучше ей не стало. Единственно, в чем, возможно, помогла инъекция, так это в том, что маменька отняла руки от лица и стала щипать и царапать ногтями свою грудь, выскочившую из рубашки. Затем тело ее выгнулось дугой до такой степени, что тетка Наталья, по ее собственным словам, «испугалась, как бы она не переломилась пополам». Усилия тетки и отчима вернуть тело маменьки в горизонтальное положение оказались тщетными. После этого невероятного гимнастического «мостика» тело страдалицы вдруг разом обмякло и приняло обыкновенное положение. Гримаса боли с ее лица исчезла, черты заметно оживились, и она даже сказала вслух несколько пророческих фраз, что впоследствии привели в изумление и благоговейный трепет не только Мещанский и соседствующие с ним Купеческий и Дворянский кварталы, но и весь город Подольск. А затем маменька тихонько померла, и пробившийся сквозь безжизненную бледность тонкий румянец так и застыл на ее лице.

– Отмучилась, родная, – с каким-то затаенным облегчением констатировала маменькин конец тетка Наталья и тотчас завыла в голос с разными бабьими причитаниями навроде тех, какие обычно бывают в подобных случаях: «На кого ты нас оставила! Что же нам без тебя, родная, делать?».

Отчим же выглядел подавленным, был бледен, и у него заметно тряслись губы.

Когда Капе сообщили о смерти маменьки, она заплакала. Хотя и не очень понимала значение слова «кончина». Ведь ей было всего восемь лет. К тому же все вокруг говорили, что умирает только тело, а душа остается живой, поскольку она бессмертна. Капитолина еще долго всматривалась в комнатное пространство в надежде увидеть маменькину душу, даже щурила глаза, но ничего, кроме бессмысленно снующих туда-сюда крохотных пылинок, не заприметила.

А пророческие слова, что обронила перед смертью маменька, были страшными:

– Завтрева на Большой Московской дом Мясоедова сгорит, – сказала она, вращая глазами. – А в том доме бабушка с внучкой от дыма задохнутся. Насмерть.

И что вы думаете?

Случилось именно так, как предсказала маменька Капы. На следующий день, ближе к вечеру, дом бакалейного торговца Саввы Мясоедова запылал. И как-то мигом. То ли уголек из печи выпал на дощатый пол, то ли еще чего неладно было, а только выгорел этот дом дотла. И в пепелище того дома обугленные косточки отыскались: мясоедовской бабушки и ее внучки. Видно, задохнулись в дыму, а потому выбраться наружу не поспели.

А еще сказала маменька Капы, что Семен Бонифатьевич Кокорин, столбовой дворянин и гласный городской думы города Подольска, утопнет в речке Пахре в точности на Троицын день. Что Зинаида Облучкова, сорокалетняя вдовица, родит ребеночка с рожками и козлиной бородой, а подольский уездный исправник Матвей Осипович Калганов совершенно не галантно сблюет на обеде у его высокопревосходительства московского генерал-губернатора Павла Алексеевича Тучкова, устроенного для полицейских чинов.

Конечно, не все в древнем городе Подольске поначалу поверили, что последние слова маменьки Капы Феониллы Полушкиной, владелицы постоялого двора с кабаком близ Варшавской заставы, оставшегося ей после загадочной смерти ее первого мужа, являются пророческими. Мало ли что может привидеться в беспамятстве или во время этого, как его, «магнетического криза». А то, что, дескать, Феонилла предугадала смерть мясоедовской бабушки и ее внучки, вовсе и не пророчество, а простое совпадение. Каковые, естественно, случаются в нашей грешной жизни не столь уж и редко, ежели на то посмотреть трезвым и пристальным взглядом.

Не верящих в пророчества Полушкиной сильно поубавилось, когда сбылось второе ее прорицание.

На Троицын день, когда повсюду проистекают законные и всеобщие народные гуляния, одна молодая парочка пожелала уединиться на заросшем кустами берегу Пахры. Выбрав укромное местечко, юноша скинул с себя сюртук, постелил на траву, и парочка уселась, тесно прижавшись друг к другу и млея при этом от неги и вожделения. Скоро их томные шептания уступили место страстным поцелуям, а затем и бесстыдным прикосновениям. Их руки уже ласкали потаенные места друг друга, бурно истекающие соками, когда барышня неожиданно вскрикнула.

– Простите, я, кажется, причинил вам боль, – учтиво произнес юноша и отнял пальцы от паховой складочки девушки.

Но барышня закричала ещё громче, после чего крик перешел в визг, заложивший у молодого человека сразу оба уха.

– Ну, чего ты орешь, дуреха? – нарушив все каноны вежливости, грубо спросил юноша.

В ответ на это барышня выпучила глаза и протянула в сторону реки дрожащий указательный пальчик.

Молодой человек посмотрел туда, куда был направлен девичий перст, и невольно приоткрыл рот.

– Это еще что такое, мать твою ети, – некультурно выразился он, тем самым выказывая немалые огрехи в домашнем и даже в гимназическом воспитании.

Там, куда был направлен трясущийся пальчик барышни, лежал, перегораживая реку и уткнувшись лицом в воду, человек. Он был абсолютно неподвижен. И, по всей видимости, мертв!

Юноша схватил барышню за руку и дернул.

– Прекрати верещать, – зло сказал он, крепко опечаленный тем, что труп в реке Пахре напрочь разрушил все его легкомысленные планы относительно гимназистки Катеньки. Теперь ни о каких ласках и интиме не могло быть и речи: Катенька так и осталась с выпученными глазами и открытым ртом и уже ничуть не вызывала прежней страсти и вожделения. Оставалось только проводить ее домой и искать продажных утех у мамзелек в веселом доме мадам Марго за речкой.

Так молодой человек и сделал – после того, как сообщил о трупе в Пахре.

Полицианты Подольска дело свое знали и уставы блюли тщательно. Не зря уездным исправником у них был Матвей Осипович Калганов, человек умный и дельный, отставной подполковник артиллерии и хороший знакомец самого московского генерал-губернатора его высокопревосходительства генерала от инфантерии Павла Алексеевича Тучкова. Дознание относительно найденного трупа, который оказался «принадлежным» столбовому дворянину и гласному городской думы Семену Бонифатьевичу Кокорину, велось досконально и по всем правилам юридической науки. Было выяснено, что гласного думы Кокорина вначале тюкнули чем-то тяжелым по затылку, после чего, еще живого, скинули в реку. О том же гласило и врачебное заключение: Семен Бонифатьевич имел гематомы в затылочной части черепа, однако смерть произошла не от удара по голове, а в результате утопления, свидетельством чего служила вода в легких, найденная при врачебном вскрытии трупа. Так что умер столбовой дворянин и гласный городской думы Кокорин от утопления – тем самым оправдав второе пророчество Феониллы Полушкиной.

И уж вовсе не осталось в Подольске не верящих в предсказания покойной держательницы постоялого двора близ Варшавской заставы, когда вдовствующая уже двенадцать лет мещанка Зинаида Облучкова сорока годов от роду вдруг родила весьма необычного мальчика. Был он необычайно крепенек и невероятно горласт, весил ровно четверть пуда, и все бы ничего, да только были две невиданные доселе в акушерской науке странности.

Первая, это то, что на большом и выпуклом лбу дитяти, что могло бы свидетельствовать о достаточном количестве мозгов, были две симметричные костяные выпуклости, явно напоминающие рожки. А вторая странность заключалась в том, что под крохотным подбородком дитяти имелась клинообразная бородка, состоящая из редких, но весьма длинных и безукоризненно черных волос. Походила она на бороду, что носят козлы и престарелые татарские муллы.

Вскоре собрался врачебный консилиум с приглашенным из Москвы медицинским светилом профессором Пехтеревым, который, досконально обследовав ребенка, пришел к выводу, что данный факт, скорее всего, не что иное, как случай «наследственной мутации», требующий тщательнейшего исследования и наблюдения в течение длительного периода. Потом профессор Пехтерев долго беседовал с роженицей, неделикатно выспрашивая о зачатии: главным образом беседа шла о том, не имела ли она когда-либо близких сношений с козлами? Ибо любое сношение, произведенное когда-либо и с кем-либо, невольно откладывает отпечаток на женский организм, так сказать, производит «половые характеристики» на материнскую утробу, и способно воздействовать на плод даже через десяток лет. Иными словами, ежели женщина в 1854 году отдалась горькому пьянице, а в 1856-м – мужчине, страдающему падучей болезнью, то, зачав в 1864 году от вполне здорового и без вредных привычек господина, она может родить дитя с врожденной склонностью к безмерному питию водки, а то и с предпосылками к развитию в нем падучей болезни. Таков, по сути, есть женский организм: сосуд, способный воспринимать в себя разного рода скверну… Да-с!

Широкой подольской публике было неизвестно, что отвечала профессору Пехтереву на его вопросы вдовица-роженица (было сношение с козлами или не было), однако суть они знали: Облучкова родила ребенка с рожками и бородой, что, собственно, и предсказывала покойная Феонилла Полушкина.

После такого случая все подольское общество принялось ждать, когда же их уездный исправник Матвей Осипович Калганов сблюет на обеде у московского генерал-губернатора. Что такой немыслимый конфуз должен произойти, не сомневался ни один житель Подольска, в том числе и сам Матвей Осипович. Поэтому, хоть и опасаясь вызвать неудовольствие главного своего начальника и некогда сослуживца, уездный исправник дважды отклонил его приглашения на званые обеды: один раз сказавшись больным, а во второй раз, отбыв якобы с ревизией в отдаленные уездные волости. Однако в третий, когда генерал-губернатор пригласил на обед все значимые полицейские чины губернии, за Калгановым специально заехал московский обер-полицмейстер граф Крейц, и отнекаться оттого не получилось. За обедом Матвей Осипович предусмотрительно ничего не ел, опасаясь стравить, однако тост за здоровье государя императора был вынужден выпить, после чего облевался прямо в свою тарелку.

Конфуз вышел невероятнейший! Одно дело, ежели бы Калганова стошнило после обильного пития или еды где-нибудь в закутке комнаты. Этакий факт отнесли бы к рядовому конфузу. Ну, перепил человек или переел – вот и стошнило. С кем не бывает? Да такое практически с каждым может случиться! Однако сблевал Матвей Осипович после принятия рюмки за здравие самого государя императора Александра Освободителя, что могло расцениваться как скрытое нежелание того, чтобы государь император здравствовал. Или как признак антипатии к Самодержцу, к его всемилостивейшей личности. Конечно, никто из гостей не стал педалировать и усугублять состоявшийся факт, и обед у губернатора прошел вполне благочинно, однако по лицу его высокопревосходительства было заметно, что он крайне рассержен и раздосадован. Свидетельством недовольства послужило то, что на обеды генерал-губернатора Тучкова Матвея Осиповича приглашать совершенно перестали.

Когда сбылось последнее предсказание Феониллы Полушкиной, Капе исполнилось уже девять годков, и ее детство подошло к концу. К тому времени ее отчим выжил тетку Наталью из дому и стал единолично владеть двухэтажным домом в Мещанском квартале и постоялым двором с кабаком близ Варшавской заставы. Денежки у него водились, однако Капу он не баловал, а, напротив, заставлял работать, прислуживая гостям и насельникам постоялого двора. Приемная дочь прислугой была дармовой, а потому денежного содержания не получала. И вообще, как только стал Герасим Пантелеевич единоличным хозяином всего, что имела Феонилла Полушкина, то сделался в одночасье до денег падким и крайне прижимистым. Что весьма часто случается с людьми, у которых ранее в карманах не было ни гроша, да вдруг нежданно появился алтын, и даже более. То бишь портятся такие люди характером и черствеют душой.

Ну, да и черт с ними!

Капа была девочкой исполнительной и весьма трудолюбивой, работы никакой не гнушалась и особых хлопот отчиму не доставляла. Ежели, конечно, не считать того, что в последний год он стал на нее как-то странно посматривать. Иногда при виде Капы глаза Герасима Пантелеевича затягивались сладкой поволокой, и если он в это время сидел, то начинал нервически ерзать, а ежели стоял, то несколько выпячивал зад, стараясь скрыть восставшее естество.

К десяти годам закончилось и образование Капы. Гувернантка, которую наняла девочке еще Феонилла Полушкина, научила ее читать, писать, правильно и толково говорить, а также всем четырем арифметическим действиям. Верно посчитав, что история Древней Греции и Рима девочке ни к чему, равно как латынь, понимание физических и химических процессов и сложение стихов, Герасим Пантелеевич рассчитал гувернантку, зажав при этом целых восемь рублей серебром, и на этом, как уже было сказано, образование Капы завершилось. Да и то сказать, зачем девице познания в астрономии или в естествознании? Только голову забивать никчемными мыслями, которые, как известно, портят и отравляют жизнь. Ведь чем меньше человек думает и рассуждает, тем менее сомневается, а от сомнений и происходят разного рода неприятности, а то и беды.

Работы на постоялом дворе было через край. Особенно когда постояльцами были заняты все комнаты, каковых было восемь. В них надлежало ежедневно убираться; когда постоялец выезжал – менять белье, едва ли не каждодневно мыть длиннющий коридор на втором этаже, а иногда и подавать проезжим постояльцам еду в кабаке на первом.

Конечно, при постоялом дворе и кабаке были повара, половые, посудомойки, прачки, коридорный и прочая обслуга, только вот работали они спустя рукава, потому как Герасим Пантелеевич платил скверно и вычитал из жалованья за каждую провинность, каковой могло служить, помимо проступков, даже слово, сказанное поперек хозяйского. И Капа была вынуждена доделывать за них то, что они должны были делать сами: мыла посуду, гладила постельное белье, ставила самовар, разносила воду. И так из месяца в месяц, из года в год… Подруг у Капы не имелось, а на тетку Наталью, изредка приезжающую проведать ее, отчим смотрел косо, поэтому по прошествии одного-двух дней она отбывала обратно в Москву.

Выходные дни и праздники у Капы случались нечасто. В эти дни она была предоставлена сама себе, всецело погружаясь в мечты. А они были разными. Но по большей части Капа воображала себя богатой и расфранченною дамой, каковых видела на картинках какого-то старого французского журнала, оставленного в одной из комнат постоялого двора.

Ах, какой все же нарядной она могла бы быть!

Перво-наперво белье… Оно должно было быть непременно из белоснежного батиста, с гладкими фильдеперсовыми чулочками такого же цвета, как платье. Корсет? Нет, корсет ей не обязателен, ведь от природы у нее нет ничего лишнего, и ей совершенно не обязательно скрывать свои «формы». Нижняя юбка должна быть непременно с воланчиками. Платье – кринолин из самого лучшего бархата, украшенное завитыми перьями птиц, бисером и кружевами с тесьмой и бахромой. На голове – шляпка «ток» с лентами из атласа, газа и тюля и обязательно с шелковыми цветами и страусиными перьями. На ногах вышитые прюнелевые ботики, обязательно с бантами и кружевами. В руках, конечно же, ридикюль, с бисером, на длинном шелковом шнурке…

Однажды зимой на их постоялом дворе остановилась настоящая светская дама с щеголем-кавалером и свитой слуг. Что-то случилось с ее каретой, на дверце которой красовался гербовый щит с графскою короною и двумя шлемами по сторонам, его держали лев с мечом и соболь со стрелою. Тотчас под ночлег графиней был снят весь второй этаж, благо из восьми комнат была занята только одна. Постояльца из нее попросили вон, присовокупив к просьбе четвертной билет, который сговорчивый клиент охотно принял. Карету же графини загнали в каретный сарай, и лучший каретный мастер города Подольска, специально вызванный на постоялый двор со своим подмастерьем, немедленно принялся за ее починку.

Капа видела графиню дважды. В первый раз, как только она приехала. Графиня была в искрящемся от снежинок дорогом соболином манто, шляпе в перьях и цветах и атласных ботиках с массивными золотыми пряжками. Ее кавалер тоже словно сошел с картинки журнала мод: его альмавива была подбита мехом, цилиндр блестел, словно вычищенный ваксой, а фрак столь ладно сидел на нем, словно кавалер в нем родился и вырос. Трость, которую он держал в руках, стоила столько, сколько хватило бы на полгода сытой и обеспеченной жизни полноценной мещанской семье из восьми человек.

Графиня, поддерживаемая за локоток кавалером, поднялась на второй этаж и до ужина не выходила из своей комнаты. Когда она спускалась к трапезе (Герасим Пантелеевич по случаю принятия столь знатной особы и сам расстарался, и поварам велел пустить в ход самую лучшую провизию), Капа увидела ее во второй раз. К этому моменту все на постоялом дворе знали, что графиню зовут Людмилой Валериановной, и происходит она из славного рода графов Головиных, средь которых ранее были сплошь бояре да окольничие, а позднее – генерал-фельдмаршалы, генерал-адмиралы, обер-шенки, члены Государственного Совета и, самое малое, тайные советники. Чести же лицезреть графиню и дышать одним с нею воздухом простые смертные обязаны были поломке в карете какой-то главной оси, которую сейчас, в самом спешном порядке, починял каретный мастер Карл Федорович Лурье.

Капитолина во все глаза смотрела на графиню. Вот бы и ей стать такой же богатой и красивой! На её сиятельстве Людмиле Валериановне Головиной было надето столь красивое и необычное платье, какого Капа еще ни на ком не видела: пышное, с тонким кружевом и бисерными вышивками, оно состояло из трех разных тканей, атласа, бархата и кисеи. Задний подол платья, причудливо драпированный, переходил в шлейф, который плавно скользил за графиней, медленно спускающейся по ступеням. Под цвет платья были туфли из сатен-тюрка с шелковым бантом, ну, до того нарядные, что Капа долго не могла отвести от них глаз. И пахло от графини так, словно столовая была сплошь заставлена розами.

А какая у нее была свита! Молодые люди во фраках, готовые тотчас исполнить любую ее прихоть; слуги гренадерского росту и лакеи в вызолоченных ливреях, которых можно было принять за камергеров или гофмаршалов двора кого-либо из их высочеств.

Графиня же была мила и проста в обращении. Она учтиво кивнула повару, принесшему ей ужин из восьми блюд; вежливо поблагодарила Герасима Пантелеевича и одарила ласковым взглядом Капу, во все глаза смотревшую на нее.

Знатная постоялица уехала утром, в десятом часу, и Капитолине удалось увидеть лишь задок кареты, починенной мастером Карлом Лурье.

Образ графини еще долго хранился в памяти Капы. Девочкой она была исполнительной и послушной, но, как говорят, себе на уме. Именно про таких сказывают в народе: «в тихом омуте черти водятся». В ее хорошенькую головку заглянуть никто не мог. А если бы это кому-нибудь удалось и он сумел бы прочесть мысли Капы, то удивленно вскинул бы брови, призадумался и стал бы смотреть на малоразговорчивую девочку совершенно иными глазами, а может быть, даже и с опаской – а все оттого, что роились в её пригожей головке размышления далеко не безобидные. А ее решение сделаться такой же, как та графиня Головина, было столь же непоколебимо и твердо, насколько недвижим и крепок был огромный гранитный валун, вросший в землю подле самых ворот в постоялый двор и стоявший здесь, по всей видимости, с начала сотворения мира.

* * *

Четырнадцать лет… Много это или мало?

Наверное, мало, чтобы вступать во взрослую жизнь в одиночестве, без житейского опыта и маяков над ее бездонными глубинами, способными поглотить любого человека, пусть и семи пядей во лбу. Без провожатого, который был бы рядом и успел схватить за руку, когда нога уже занесена, чтобы ступить в пропасть. Без мудрого советчика с дорожной сумкой за плечами, именуемой жизненным опытом, который успел бы предостеречь юное и, стало быть, неразумное существо от свершения глупостей и ошибок. Ведь оступиться и наделать бессмысленностей, имея в активе столь небольшое количество лет, очень просто. Проще пареной репы.

С другой стороны, а когда же прикажете вступать во взрослую жизнь? В какие, стало быть, лета?

Скажете, в двадцать один год, по достижении совершеннолетия? И уже в этом возрасте совершать глупости и ошибки? Однако ошибки ошибкам рознь. И может случиться так, что глупости, простительные для четырнадцатилетнего возраста, будут совершенно непозволительными в двадцать с лишним лет. Ибо каждому овощу свое время…

Собственно, к четырнадцати годам Капа телесно уже была взрослой. То есть у нее уже сформировалось то, что положено иметь барышне: фигурка была вполне женственной, без подростковой угловатости, грудь полностью развилась (таким персям, как у Капы, могли бы позавидовать и вполне взрослые барышни, и даже многие зрелые женщины). Весьма привлекательными были лицо и глаза. Вернее, взгляд. Переодень Капу, скажем, в наряд графини Головиной, и она вполне смогла бы сойти за девицу восемнадцати годов, а может, и чуток поболее…

Что же касается зрелости душевной, или духовной, если хотите, то здесь, конечно, имелся большой вопрос. Ибо вряд ли душа Капы была такой же взрослой, как и ее тело. И столь раннее вступление Капы во взрослую жизнь могло повлечь для ее души множество испытаний, из каковых девица необязательно бы вышла с честью и с чистой душой. Совсем необязательно…

По всей видимости, это был неосознанный выбор девочки: пора, мол, жить по-взрослому. К этому ее принудили обстоятельства в лице отчима, который все чаще и чаще засматривался на падчерицу и, похоже, все более желал ее как мужчина. Не один раз Капитолина замечала на себе взгляды Герасима Пантелеевича, которые буквально раздевали ее и в которых читались похоть и вожделение. Капа не знала, что такое – вожделение, но, как и все женщины, могла это ощущать каким-то особым чувством, им всем присущим. Просыпавшееся ощущение немного пугало её и заставляло настораживаться. А Герасим Пантелеевич все чаще и все откровеннее переходил в наступление: то коснется ее груди как бы невзначай, то приобнимет будто бы в отцовской любови, а то и намеренно потрогает.

Она не отбивалась, не вступала в разговор: мол, что это вы делаете, папенька, уберите, пожалуйста, ваши шальные руки. И как вам-де не стыдно, ведь мы как-никак сродственники. Она ждала, что будет дальше. Все равно жаловаться-то было некому…

Как-то раз, поехав в Москву за покупками, отчим взял ее с собой.

Капитолина в Москве один раз уже побывала: тогда они все втроем, маменька, отчим и она, ездили в Голицинскую клинику показываться врачам. Вернее, показывалась врачам маменька, а Капа и отчим дожидались в коридоре. Помнится, маменька вышла от доктора какая-то успокоенная и умиротворенная; зато Герасим Пантелеевич при разговоре с доктором тет-а-тет хмурил брови, часто переспрашивал и покусывал губы. Да и потом, когда они возвращались домой, он был молчалив и хмур, а маменька, напротив, была весела и смешлива…

В этот приезд в Первопрестольную никаких клиник они не посещали, зато обошли с две дюжины лавок и магазинов. Только на одном Кузнецком мосту они заходили не менее чем в десяток модных и дорогих магазинов, где от количества и красоты товаров у Капы просто разбегались глаза. В одном, кажется, зовущемся «Парижским магазином мод», которым владел «Торбек сын Торбека», Герасим Пантелеевич выбрал для Капы весьма дорогое платье и затем долго торговался с приказчиком насчет цены. В конечном итоге он купил платье, шляпку и атласные туфельки с бантами. Капа не верила своим глазам: отчим, всегда готовый к тому, чтобы зажать у своего работника рубль или даже полтину и весьма прижимистый, если не сказать скупой, вдруг потратился, без малого, на шестьдесят рублей! И траты эти были сделаны для нее. Ведь и платье, и шляпка из сарацинской соломки, и прелестные туфельки из китайского атласа предназначались именно ей.

Примерить дорогие наряды и пройтись потом перед большим напольным трюмо в полстены, стоявшем в гостиной, это ли не настоящее счастье! Ведь эта одежда, по сути, была первым настоящим одеянием Капы, в котором не стыдно было выйти «на люди».

Капитолина еще несколько раз прошлась перед зеркалом, любуясь на себя. Хороша, ничего не скажешь! Эх, если бы маменька видела ее сейчас, то наверняка порадовалась бы вместе с ней.

Отчим цокал языком и тоже, кажется, был доволен сделанными покупками. На сей раз он не трогал ее, не касался развитой груди или ягодиц, но по взгляду его можно было судить о многом… К примеру, засмотревшись на Капу, примеривающую шляпку, он несколько раз шумно сглотнул. Глаза его блестели, и на верхней губе выступили бисеринки пота…

Вечером, находясь в своей спаленке, Капитолина еще раз примерила на себя покупки. Они ей так нравились, что она даже хотела спать прямо в платье и шляпке. Конечно же, укладываясь в кровать, она сняла с себя все и еще долго смотрела на новый наряд, который развесила на стуле. А затем тихо уснула…

Проснулась она от прикосновений.

Чья-то рука, проникнув под ткань рубашки, беззастенчиво трогала ее грудь. Капа замерла, не поняв вначале, что происходит. А ладонь, помяв грудь, стала спускаться по животу к сокровенному месту. Когда рука легла на низ живота, а пальцы принялись перебирать жесткую поросль волос, Капа вскрикнула и тут же услышала:

– Не бойся, это я, папа…

Она резко присела на постели:

– Что вы делаете?!

– Да ничего… это я так, – услышала она осипший голос отчима. – Ты не бойся.

После этих слов Герасим Пантелеевич, сопя, навалился на нее всем телом, запустив уже обе руки под рубашку. Капа попыталась оттолкнуть его, но он был намного сильнее и тяжелее, и у нее ничего не вышло.

– Что… вы… дела-е-те, – задыхаясь, еле вымолвила девушка, чувствуя, как что-то влажное и липкое ткнулось ей в ляжку, – не смейте…

В ответ на эти слова отчим просунул ладонь между ее сжатых ног и стал раздвигать их силой. Он сопел, дрожал всем телом и непрерывно бормотал, словно в забытьи:

– Не пугайся, Капочка, это… Это хорошо, это… сладко… Приятно будет… тебе… потом…

Нечто горячее и липкое коснулось низа живота. Уже понимая, что сейчас произойдет – а это она представляла в своих мечтаниях совершенно иначе (поромантичнее, что ли), – Капа схватила орган отчима, с силой сжала его, а потом резко дернула…

Герасим Пантелеевич громко взвыл, и хватка его тотчас ослабела. Воспользовавшись заминкой, Капа вывернулась из-под него и отбежала в дальний угол к столу с ночником.

– Уходите. Прошу вас, уходите.

Отчим выпрямился. В тусклом свете ночничка она увидела, что порты его до колен спущены, а взгляд приковал мужской орган, показавшийся ей неимоверно большим.

– Ну, уж нет… – услышала она зловещее шипение. – Щас я тебя, куколка моя, оприходую. Зазря, что ли, я на тебя столько денег потратил!

Герасим Пантелеевич осклабился и пошел на нее. Капа стала метаться, а он развел руки.

– Врешь… – шипел он. – Не уйдешь…

Когда отчим подошел совсем близко, Капа увидела его глаза с огромными зрачками, темными от залившей их похоти. «Все, – подумала она. – Теперь-то все и произойдет».

– Ну же, тебе не будет больно, – примирительно произнес Герасим Пантелеевич, остановившись в полуметре от нее. – Все это делают… И дамы, и барышни. Поверь, слаще этого нету ничего в жизни. А я тебе еще нарядов накуплю. Юбок, платьев, жакеток, блузонов разных… Будешь настоящей барышней, куколка моя…

С этими словами он подался вперед. Капитолина, не отдавая себе отчета, судорожно схватила со стола бронзовый подсвечник и что есть силы ударила отчима по голове. Удар пришелся сбоку, прямо в висок. Герасим Пантелеевич охнул, с каким-то тоскливым удивлением посмотрел на Капу и рухнул возле самых ее ног. Какое-то время он, видимо, силился что-то сказать, издавая при этом лишь короткие хрипы, затем задрыгал одной ногой, словно отбиваясь от назойливого щенка, и вскоре затих, расслабленно вытянувшись. Из виска на пол стекала струйка крови, образуя под головой отчима лужицу. Капа наблюдала за тем, как темно-красная лужица все более увеличивается, но не могла даже пошевелиться. Затем появились мысли. Вернее, одна: «Убила, убила, убила!».

Так продолжалось несколько минут. Потом Капа шумно вздохнула и осторожно переступила через покойника. Затем она еще с четверть часа просидела на кровати, после чего стала судорожно собираться, стараясь не смотреть на неподвижное тело отчима.

Скарб у нее был небольшой: всего-то пара нижнего белья, две юбки, простенькое платьице, которое она надела, душегрея, ботики и косынка. То, что она не надела на себя, сложила в широкий баул, стараясь не сильно помять платье и шляпку, купленные в Москве.

Нельзя сказать, что она не думала уйти от отчима. Подобные мысли в последнее время навещали её все чаще, но не успели оформиться в устойчивое решение, которое все время откладывалось «на потом». Хотя для такого случая были загодя приготовлены даже деньги: тридцать рублей и маменькин золотой перстенек с серебряной брошью, покрытой эмалью. Все нехитрое богатство лежало в небольшой шкатулке с пасхальными рисунками по бокам и на крышке. Ее она тоже положила в баул. Затем, оглядевшись и удостоверившись, что ничего не забыла, Капа тихо вышла из спаленки, бесшумно спустилась через заднюю дверь во двор и вышла через крохотную, в половину ее роста калитку, от которой у нее был ключ. Определившись, в какую сторону идти, Капа обогнула забор постоялого двора и ступила на тракт, прямиком ведший в Москву. Уже через четверть часа она споро шла по направлению к Первопрестольной. Барышня ни разу не оглянулась, строго уставившись прямо перед собой. Взгляд ее уже не ведал сомнений и отличался от прежнего, когда она пребывала еще в той жизни, где присутствовал отчим. Теперь началась новая жизнь. И она вступала в нее без всяких сожалений…

Глава 2

Первая афера

Москва далась не сразу.

Вначале надобно было миновать несколько деревень: Щербинку, Дрожжино, Бутово, Чертаново. Капитолина держалась Варшавской дороги, и когда она разошлась на две ветки, пошла по старому Варшавскому тракту. Она несколько раз останавливалась, чтобы передохнуть, хотя и не особенно устала, пройдя около четырех часов.

Уже совсем развиднелось, когда Варшавская дорога кончилась Павловской слободой. Это было уже Подмосковье. От Павловской слободы до угла Щипковского переулка и Серпуховской улицы оставалось всего ничего. Здесь, на небольшой базарной площади, образованной при слиянии пяти улиц, находилась некогда таможенная изба, возле которой скапливалась вереница подвод, которые прощупывались специальными щипками на предмет незаконно ввозимых в город товаров. К настоящему времени таможня за ненадобностью приказала долго жить, уступив место дешевой гостинице и двум монастырским подворьям. В этой гостинице, больше похожей на постоялый двор, всегда останавливались по приезде в Москву маменька и отчим. Здесь же они останавливались, когда ездили в Первопрестольную втроем, вместе с ней. И эта гостиница была конечным пунктом путешествия Капы – если, конечно, повезет…

Ее глаза были наполнены слезами, когда она, поздоровавшись с гостиничным служкой, парнем лет двадцати, спросила, не найдется ли здесь для нее какой-либо работы.

– Я согласна на любую, – взмолилась девушка.

– А ты откуда? – участливо спросил парень.

– Из-под Серпухова, – соврала, не моргнув глазом, Капа.

– А звать-то тебя как?

– Ксения Балабанова, – ответила Капа, глядя в пол.

– Работу, значит, ищешь? – продолжал допытываться парень.

– Ага, – она кивнула.

– А жить есть где?

Капа еще больше понурила голову и едва слышно призналась:

– Нет.

– Да ладно, чё ты, не кисни, – попытался успокоить ее парень. – Руки-ноги на месте, жива-здорова, что еще надобно?

– Надо еще кушать и иметь крышу над головой, – резонно ответила Капитолина.

– Сообразительная… – Парень пытливо посмотрел на нее. – Хорошо, я поговорю с дядей.

– А дядя – это кто? – несмело спросила «Ксения Балабанова».

– Дядя – это владелец нашего отеля, – с какой-то непонятной долей сарказма произнес парень. – Кстати, меня Генкой кличут. – Геннадием то есть, – поправился он. – Ты покудова посиди тут. Я – щас…

Когда парень ушел, Капа огляделась. «Отель», как назвал небольшую гостиницу Геннадий, почти ничем не отличался от их постоялого двора в Подольске. Ну, разве нумеров было немного поболее да вместо трактира – буфетная. А так – постоялый двор, и только.

Геннадий вернулся с черноглазым коренастым мужчиной годов под сорок. Тот окинул Капу взглядом и спросил парня:

– Она?

– Она самая, – ответил Геннадий, тоже поглядывая на Капитолину. – Ксенией зовут.

– Сирота, стало быть? – участливо спросил держатель гостиницы.

– Ага, – простодушно ответила Капа. – Папенька умер, когда я была еще совсем маленькой, а маменька…

Она всхлипнула, и слезы опять потекли по ее щекам.

– Ладно, ты здесь мне сырость-то не разводи, – требовательно произнес он. – Что умеешь делать?

– Все, – быстро ответила Капа. – Все, что скажете, то и буду делать.

– Дядь, может, ее раздатчицей в буфетную определить? – предложил парень. – А то Клавдея давно на сносях. Чай, родит скоро. А ежели за стойкой?

– А ты помолчи, покудова не спрашивают, – осадил Геннадия дядя. – Грамоту разумеешь?

– Да, – ответила Капа и с надеждой посмотрела на черноглазого.

– И считать можешь?

– Арифметику, все четыре действия, как и полагается, – смиренно отвечала Капа.

– Это хорошо, – заключил держатель «отеля». – Значитца, так: коли ты так грамотна, беру тебя… посудомойкой. Для начала буду платить в месяц три рубля плюс харчи и проживание. Согласна?

– Да, – ответила Капа, изобразив на лице радость.

– Вот и славно. А дальше – поглядим, как там сложится.

– Ну чё, – подмигнул Капе парень, когда дядя ушел. – Приглянулась ты ему. Ты не боись. Мой дядя только с виду такой суровый. А посудомойкой – это временно. Скоро Клавдею заменишь, точно тебе говорю…

– Благодарствуйте за заботу, – покорно произнесла девушка и подняла на Геннадия глаза. Очевидно, было в ее взгляде нечто такое, отчего парень замолчал и стушевался.

– Ты, это… – кажется, он не знал, что говорить дальше, – пойдем со мной. Покажу, где проживать будешь.

Они прошли коридором до самого конца. Затем Геннадий бряцнул связкой ключей, что висела у него на поясе, нашел нужный и отпер дверь.

– Вот, – произнес он, распахивая перед Капой дверь. – Здесь ты будешь жить…

Капа нерешительно ступила в комнату – скорее комнатенку, – не более чем в четыре квадратных сажени, переделанную из какого-нибудь чулана.

Единственное оконце выходило в стену из красного кирпича и света давало маловато. Зимой, поди, придется по целым дням жечь свечи. А так – железная кровать с высокой спинкой, платяной шкаф в две небольших узких створки, зеркало над рукомойником, вещевая тумбочка (она же и стол) с шандалом на две свечи и пара стульев с гнутыми спинками. Словом, могло быть и похуже.

– Ну, как? – спросил Геннадий после того, как Капа огляделась.

– Подойдет, – ответила она.

– Вот и славно. – Он переступил с ноги на ногу. – Ты покуда осваивайся тут, а завтра – на кухню. Подъем в пять утра.

Парень еще немного постоял, ожидая вопроса. Но Капа молчала.

– Разбудить? – нерешительно спросил он.

– Не надо, – ответила Капа. – Сама встану. – И добавила потом: – Я привычная…

* * *

Клавдея стояла за буфетом до последнего. Жаль было терять такое сытное место. Ежели, конечно, занимать его с умом и не наглеть. До нее вот была буфетчицей некая Наталия. Так та и в кассу могла залезть, и продуктами не гнушалась, брала, что глянется. Вот и поплатилась: выгнал ее в шею Генкин дядя. Да еще с такой бумагой, что опосля ее никуда и не приняли. Тыкалась она туда, тыкалась сюда, – везде ей от ворот поворот. Ну кому, скажите на милость, надобны воровки? Да еще в том уличенные, то есть пойманные за руку. Так что кончила свои дни эта Наталия в каком-то приюте для неизлечимых венерических больных. Потому как, помимо того, что стала дешевой блудницей, так еще и попивать начала крепко. Где же водка – там жди большие неприятности, а то и беды-напасти. Вот и дождалась: подцепила сифилическую заразу, внимания не обращала, а когда начинало болеть, – заливала тревогу водкой. Болезнь развивалась и достигла последней, плохо поддающейся излечению стадии. У Наталии вскорости провалился нос, стали хрупкими кости, и кончила она свои дни в постели, не могущая ни подняться по неотложной нужде, ни сказать последнее слово.

Клавдея же, наоборот, не своевольничала, не наглела и всегда неукоснительно блюла несколько правил: в хозяйскую кассу не лезть, продукты из ледника не таскать, а желаемый навар делать на постояльцах гостиницы и на клиентах буфетной. К примеру, можно не долить пива; вместо полуфунта мяса подать кусок в четырнадцать, а то и в двенадцать лотов в зависимости от клиента. Ну, уварилось мясо… Ужарилось… Усохло, на худой конец!

Однако ежели можно приказать собаке, ребенку и даже мужу (такое на Руси изредка, но встречается), то времени не прикажешь. Пришло время рожать, а стало быть, и оставлять буфетную. К тому времени прослужившая в посудомойках Капа, она же Ксения или Ксюха, как звал ее Генка, зарекомендовала себя перед держателем «отеля» только с наилучшей стороны. И хоть на роль буфетчика претендовал еще какой-то дальний сродственник супруги Генкиного дяди, на место Клавдеи была взята именно Ксюха. Потому как сродственник, по слухам, изрядно выпивал и рассчитывал на приличное (по-родственному) жалованье, а Ксюха спиртного в рот не брала и, естественно, была согласна на любую сумму. Хозяин положил ей семь рублей в месяц, оставил бесплатный стол и проживание, после чего обе стороны занялись всяк свои делом, оставшись вполне довольные друг другом.

Когда Капитолине исполнилось пятнадцать лет, она уже около полугода работала в буфетной. Разносила еду и питие приезжим, стояла за стойкой, принимала деньги и расторопно отсчитывала сдачу. Не было случая, чтобы хозяин хоть раз не досчитался пятачка. Все у Капы-Ксюши было, как в аптеке. Или как в банке, как стали приговаривать москвичи.

Иногда Капе по ночам снился отчим. Он приходил в ее спаленку на постоялом дворе в Подольске в ночной рубахе и колпаке, садился у изголовья и немигающим взором смотрел на нее. Зрачки у него были черными и огромными.

– Что вам надо? – спрашивала Капа и в испуге натягивала одеяло до подбородка.

– Ничего, – голосом, будто доносившимся со дна колодца, отвечал Герасим Пантелеевич. – Я только хотел, чтобы нам было приятно.

С этими словами он щерился, и из уголка губы стекала на подбородок тягучая струйка слюны.

Иногда сновидения варьировались. Отчим приходил голый, также садился у изголовья и молчал, а Капа не могла оторвать взгляда от его восставшего естества, принимавшего иногда невероятные размеры.

– Видишь, что ты наделала? – наконец, спрашивал он и указывал взглядом на свою плоть.

– Я не виноватая! – вскрикивала Капа, стараясь не смотреть в огромные зрачки отчима.

– А кто виноват? – зловеще вопрошал трубным голосом Герасим Пантелеевич. – Может, Пушкин?

Капа просыпалась после таких снов встревоженная. Она помнила их до мельчайших подробностей, и сны эти в течение дня не раз всплывали в ее мыслях.

– Чего с тобой сегодня? – спрашивал Генка, но Капа отмалчивалась или отвечала односложно:

– Так, ничего.

Несколько раз она задавалась вопросом, а не ищут ли ее в Подольске как убивицу отчима. Вздрагивала и сжималась в комочек, когда в буфетную входил пропустить стопку-другую очищенной водки квартальный надзиратель Игнат Савич Свищев. В подобные минуты она всякий раз отвечала невпопад и глупо улыбалась, отчего у квартального сложилось впечатление, что ум у буфетчицы Ксюши короток и она немного не в себе. Впрочем, так, самую малость… А так, пригожая деваха!

– А вы славные ребята, – заметил как-то Генке с дядей Игнат Савич, махнув одну за другой две стопки «белоголовой». – Приютили убогую сиротку, пестуете ее… Бог вам воздаст за это благодеяние.

– Благодарствуйте, – отвечал Генкин дядя, в уме удивляясь, почему квартальный надзиратель все время называет их Ксюшу убогой, однако не споря и не переча (а перечить полициантам вредно для здоровья, как показывает практика). – Да и то: кто ж, как не мы, поможет сиротке? Верно ведь?

– Верно, очень даже верно, – удовлетворенно отвечал Игнат Савич, затем доброжелательно окидывал взглядом дядю и Генку и уходил, прихватив с собой балычка или зернистой икорки, за что, естественно, как и за принятую водочку, ни гроша не платил.

Впрочем, был полицейский надзиратель Игнат Савич Свищев человеком не из худших, ежели не сказать, из лучших, а что до того, что он не платил в буфетной за водку и закуску, так оно уж как-то повелось. Никто не платил за такие «мелочи», будучи в квартальных надзирателях и имея на «своей территории» гостиницу. Не платил Семен Андропович Сысоев, царствие ему небесное, не платил ушедший в отставку в чине надворного советника Альфред Хасанович Минибабаев. Не платил за сие даже предшественник Игната Савича на должности квартального надзирателя Зигмунд Карлович Шмальтцер. А человек этот, Зигмунд Карлович, надо сказать, был неподкупный и кристально честный. Однажды он отказался от взятки в триста рублей, отчего позже был награжден светлой медной медалью «За непорочную службу» и золотым портсигаром стоимостью в семьдесят пять рублей. О нем даже писали в «Московских губернских ведомостях» с присовокуплением фотографической карточки в парадном мундире и фуражке – о как! Что же касаемо Игната Савича, то он обещался со временем выправить Ксюше законный документ, чтобы жила она спокойно и была бы учтена государственными службами. Себя полицейский надзиратель Свищев числил, несомненно, в числе людей государственных, обремененных посильной властью.

Однажды Генка пришел в буфетную хмурый.

– Надоело, – с ходу буркнул он и в сердцах топнул ногой.

– Что надоело, Гена? – не поняла его настроения Ксения.

– Все!.. Все надоело! – Геннадий сел у стойки и уныло уставился в пол. – До чертиков! Надоело прислуживать всем, надоело выпрашивать у дядьки гроши; беспросвет полнейший надоел, от которого спасу нету. Ведь ничего не происходит, понимаешь? День похож на день, и завтрашний день будет такой же, как вчерашний…

– А что в этом плохого? – удивившись, спросила Ксения.

– А что же тут хорошего, – махнул рукой Геннадий. – Нет, может, кому-нибудь такой расклад жизни и нравится. Старичку какому-нибудь… Чтоб день за днем ничего не происходило. Но… Только не мне, – заключил он.

– Покушать хочешь? – спросила Ксения и участливо посмотрела на Генку. – Супчику, а?

– Да какого супчику! – вскричал уже Геннадий и зло посмотрел в глаза девушке. – Неужели ты не понимаешь, что это гибель! Для этого я заканчивал гимназию? Чтобы прислуживать потом проезжим крестьянам, торговцам и коммивояжерам, считающим копейки?!

– Ну-у, я не знаю…

– Вот именно! Ты не знаешь! И ни черта не узнаешь, если всю жизнь проведешь в этой буфетной… А я знаю, не для этого!

Генка встал и подошел к Ксении.

– А ведь где-то есть другая жизнь, – мечтательно и воодушевленно произнес он. – Там звучит музыка. Там люди ходят в театр… Веселятся… Влюбляются… Ты была хоть раз в театре?

– Нет, – ответила Ксения.

– И не будешь, ежели всю жизнь проторчишь здесь, – усмехнулся Геннадий. – А я был… – Он мечтательно закатил глаза. – Это незабываемо. Волшебно…

Ксения вдруг вспомнила графиню Головину, которую видела на постоялом дворе в Подольске, когда была еще Капой. Вспомнила, как она была одета, как мягко сползал по ступеням шлейф ее платья, как высоко и гордо держала голову… Графиня, в этом не было никакого сомнения, была из другой, волшебной жизни, которая есть и о которой сейчас и говорит Геннадий. Есть другая жизнь! Но ее, Капы, в этой жизни нет. Прав, тысячу раз прав Генка…

– И что же делать? – простодушно спросила Ксения.

Это вопрос был задан с каким-то необъяснимым оттенком отчаяния и безысходности, чего молодой человек совершенно не ожидал от девушки.

Генка поднял голову и понял, что говорил не в пустоту, и в лице Ксюхи нашел благодарную слушательницу и собеседницу. А возможно, и единомышленника…

– Пока не знаю, – не сразу ответил он. – Подумать надобно…

* * *

Мысли – это, по сути, наши чаяния, надежды, ожидания. Оформленные, так сказать, в некие образы, которые потом будут озвучены в словах. Конечно, существует научное объяснение того, что такое размышление, возможно, прямо противоположно тому, что было высказано. Что, дескать, это какие-то химические и биологические процессы, происходящие в подкорке головного мозга, вызванные импульсами. И опять-таки, а откуда взялись эти импульсы? Кто их посылает? Человек или Бог? Наверное, все же не человек, поскольку мысли приходят совершенно без его участия. Стало быть, импульсы посылает Бог? Но если это Он, тогда отчего мысли иногда бывают столь, мягко говоря, паскудными, неприличными и откровенно грязными? Да-с…

Генка думал два дня. На третий день ему пришла мысль о побеге.

Бежать!.. Но куда? И главное, с чем? Денег не было, и побег от дяди привел бы к тому, что Генке пришлось бы наниматься на работу. И стать тем же самым человеком на побегушках, прислугой, кем он был и при гостинице дяди. Это значило поменять «шило на мыло», иначе не заиметь от побега никаких радужных перспектив.

Пойти в полицейские? Это после гимназии-то, оконченной едва ли не с отличием? Нет уж, увольте.

Так что же делать?!

На четвертый день пришло отчаяние: состояние души было такое, что хоть волком вой. Мысли уже не приходили, хотя Генка и пытался их вызвать. И такое случается.

Работал он машинально и ни о чем не раздумывая. И, как это всегда бывает, когда уже опускаются руки и кажется, что спасения не существует, за вас вступается некая сила, которую вы не ждали и о которой не имеете ни малейшего представления, подбрасывает вам нечто такое, что решение находится как бы само собой. Неведомая сила, зачастую опекающая нас и вступающая в действие только в момент полнейшего отчаяния, подбросила Генке пистолет. Вернее, пугач с холостыми зарядами, исполненный как настоящий «Кухенрейтер», не отличить. Нашел Генка его в нумере господина Кислицкого, торговца скобяным товаром, разъезжающего по подмосковным слободам и селам, когда принимал от него комнату.

Кислицкий съехал, Генка еще раз осмотрел освободившийся нумер – все ли в нем в порядке и можно ли запускать в него очередного приезжего, как вдруг увидел часть рукояти пистолета, торчащую из-под кровати. Верно, постоялец держал пистолет под подушкой – на всякий случай (неплохая, надо признать, привычка для господ, мотающихся по слободам и весям), – и тот выпал, а потом Кислицкий нечаянно подопнул его под кровать, когда встал и принялся одеваться. Парень подошел к кровати, наклонился и достал пугач. И тут в его голову пришла мысль, поначалу показавшаяся безрассудной: использовать найденный пугач для добывания денег. Не для того, чтобы выходить с ним на большую дорогу и, приставив пистолет к виску жертвы, требовать у него кошелек (Генка не был столь глуп, чтобы приняться за разбой). Можно было ту же ситуацию с отбиранием денег представить так, чтобы жертва отдала их добровольно. Ну, или почти добровольно. От большого испуга.

План полностью оформился, когда Генка вспомнил, как его двоюродный брат застал однажды свою жену с хахалем. Для интимных встреч полюбовники снимали меблированную комнату, и кто-то из знакомых Генкиного кузена увидел его жену с франтом. Они входили в нумер меблирашки. Знакомый рассказал об этом, и кузен решил проследить за женой. И проследил. В смысле, выследил, когда она с любовником вошла в меблирашки. Малость подождав, он ворвался в комнату и увидел полураздетую супругу, сидящую у франта на коленях.

Франт был совершенно голый. Вид раздетого мужчины не оставлял сомнений относительно его дальнейших намерений. Завязалась драка, в результате которой любовник, прихватив портки, сбежал через окно, бросив все свои вещи, включая трость, часы и портмоне. Часы оказались серебряными, с музыкой; трость была весьма дорогой, с набалдашником из слоновой кости, а в портмоне лежало шестьдесят рублей с мелочью. Конечно, все это осталось у Генкиного кузена в качестве компенсации за поруганную честь. А со своей супружницей, проучив ее изрядно (после чего она пару недель остерегалась появляться на людях из-за синяков), он благополучно развелся, почти мгновенно получив разрешение Святейшего Синода, потому как обер-прокурор не терпел женских измен и к их проявлению был неизменно строг, ежели не сказать суров.

Вот и Генка задумал нечто подобное. А в случае ежели соперник окажется сильнее и станет сопротивляться, тут-то и пригодится липовый «Кухенрейтер». На роль несовершеннолетней сестры он наметил Ксюху.

А кого же еще?

* * *

С Ксюшей пришлось повозиться. Поначалу она ни в какую не желала изображать из себя рано созревшую легкомысленную девицу, про которых говорят «из молодых, да ранних». В конце концов, Генка упросил Ксюшу «попробовать один раз, и все».

– Только один раз, обещаешь? – сдалась Ксюша на уговоры парня, ранее принявшего в её судьбе столько участия.

Ее задача состояла в том, чтобы строить глазки и охмурять клиэнтов, собиравшихся остановиться на ночь. Конечно, не каждого, а только тех, кто мог поддаться чарам молодой барышни.

Первого возможного «клиэнта» Генка отверг сразу. Это был средних лет приказчик, посланный хозяином в Москву для ознакомления с нужным товаром. Он хоть и был при деньгах, но вид имел благообразный и не стрелял глазами в Ксюшу, а просто-напросто спросил нумер и отправился спать. К тому же, судя по кольцу и фотографической карточке с изображением миловидной дамы с ребенком на руках, которую он несколько раз доставал из портмоне и любовно рассматривал, приказчик являлся примерным семьянином, и подбить его на измену дражайшей супруге представлялось безнадежным делом. Вследствие чего, войдя в буфетную, где постоялец закусывал бутербродами, Генка отрицательно мотнул головой, что означало: отбой! Ксюша в ответ незаметно кивнула и перестала улыбаться и светиться взглядом. Обаяние теперь надлежало приберечь и «включать» только в необходимых случаях.

На улыбку Ксюши и излучающий нежность и доброту взгляд клюнул коммивояжер из Саратова, некто Лев Михайлович Жаржевский. Он крепко задержался в дороге, посему до пригорода Москвы добрался уже в двенадцатом часу и решил заночевать в гостинице. Дядя уже спал, а поэтому принимал его и выделял нумер Генка. Он сразу заметил отсутствие кольца на безымянном пальце и несколько скучающий взгляд холостого мужчины.

– Устали? – участливо спросил Генка.

– Есть немного, – ответил Лев Михайлович.

– Может, перекусите с дороги? – предложил парень. – У нас здесь очень хорошая буфетная.

– Да? – пожал плечами Жаржевский. – Пожалуй, что не помешает.

Генка проводил его до нумера, а когда тот, переодевшись, вышел в коридор, довел его до буфетной.

– Вот, прошу вас, – вытянул он вперед руку, приглашая войти, и незаметно кивнул Ксюхе. Та точно так же кивнула в ответ.

Коммивояжер Жаржевский вошел – и с этого момента подпал под чары Ксюши. Вернее, у девушки неопытной и чары были не очень, но ежели очень приспичило, так подпадешь под самый незамысловатый шарм.

Буфетчица показалась Льву Михайловичу прехорошенькой. Впрочем, она и была таковой. К тому же в женщине, пусть даже молоденькой и неопытной, привычка очаровывать мужчин заложена самой природой (змея ведь тоже существо безгрешное, и яду она не выпрашивает: его она получает от рождения). И когда красота и очарование сливаются с обаянием, ни один мужчина устоять перед этим не может…

– Что желаете? – бархатно произнесла Ксюша и миловидно улыбнулась. – Устали, поди, с дороги.

– Есть такое дело, – улыбнулся в ответ Лев Михайлович.

– Тогда присядьте, – еще милее улыбнулась Ксюша. – Во-он за тот столик, – указала она на столик у окна. – Я сейчас вас обслужу.

Жаржевский прошел к столику и присел. До этого он успел несколько раз кинуть взор на грудь девушки, и она показалась ему совершенной.

«Вот бы потрогать ее, – подумалось Льву Михайловичу. – Верно, упругая! А еще лучше, поцеловать. Прямо в сосочек, который потом затвердеет, как… Ух ты, накатило!» – почувствовал он в своем организме значительные изменения.

Коммивояжер Жаржевский поерзал, устраиваясь поудобнее, а мысли его уже мчались далее, а фантазии становились все смелее. Что там какой-то девичий сосочек…

– Итак, мы можем вас угостить жареными фазанами, пастетом из гусиной печенки, расстегаями, пирогами с грибами и кашей, царской ухой, ежели пожелаете, отварной телятиной и фаршированной щукой.

– Вот! – воскликнул Лев Михайлович. – Щука будет в самый раз. Непременно фаршированная.

– Вино? – поинтересовалась Ксения.

– Нет, то есть, конечно же, да, – поправился Жаржевский, впавший в некоторое замешательство из-за чувств, бурливших внутри него. – Малага у вас есть?

Этот дворянский напиток в буфетной имелся. А как же без него! Без него и душистой мадеры и буфетная не буфетная, а просто столовая для неимущих граждан…

– Конечно, – при этих словах Ксения так посмотрела на коммивояжера, что его беспокойная плоть причинила ему неудобства еще на целый дюйм.

Кажется, девушка сама удивилась своему взгляду. Ведь он получился обещающим ласку, радость и наслаждение. Так иногда смотрят на мужчин женщины, когда хотят дать понять, что они абсолютно не против соития. То есть слияния тел, после которого следует наступление неги. Такой взгляд получился у нее впервые. Так Капа-Ксения еще никогда ни на кого не смотрела…

Щука была великолепна. С ядреным чесночком, свежей зеленью и хорошо проваренной кашей.

Лев Михайлович облизывал пальчики и все время посматривал на девушку. Иногда их взгляды встречались, и тогда Ксения загадочно улыбалась и не сразу отводила взгляд.

Последний посетитель, потягивавший пиво с раками за угловым столиком, напился и наелся и отвалил, торжественно и неспешно неся впереди себя живот, подобно тому, как грузчики носят особо ценные тяжелые вещи – наклонившись назад и мелко ступая раздвинутыми вширь ногами.

В буфетной, кроме коммивояжера и Ксюши, никого не осталось.

«А что, может, попробовать? – задал сам себе вопрос Лев Михайлович. – Девица явно мне симпатизирует, почему бы и не попробовать… К тому же молода, свежа. Не каждый день такая глазки строит».

Он дожевал и проглотил последний кусок фаршированной щуки, сделал большой глоток малаги и, немного помедлив, спросил:

– А вы не могли бы присесть со мной?

Вопрос не был из разряда неожиданных, но Ксюша все же вздрогнула. Не сразу, но она ответила:

– Да, пожалуйста… Если вы желаете.

Выйдя из-за стойки, она поправила на себе платье, тронула зачем-то наколку на голове и подошла.

– Присаживайтесь…

Жаржевский был сама вежливость и предупредительность:

– Что вы предпочитаете: конфекты или пирожные?

Ксения, всего-то несколько раз в жизни пробовавшая конфекты и лишь однажды эклеры, ответила:

– Пирожные.

– Прекрасно! Тогда прошу: принесите за столик четыре пирожных. Два мне и два себе.

– Благодарю вас, – ответила Ксения и, немного смутившись, вернулась в буфетную и принесла затем четыре пирожных на фарфоровом блюдце.

– Кушайте, что же вы, – произнес Лев Михайлович и принялся наблюдать за тем, как девушка, мелко откусывая, поедала пирожное. Когда она, кусая, показывала чистые белые зубки, коммивояжер все более и более возбуждался. Черт побери, до чего же она была хороша в этой своей девичьей непосредственности!

– Наверное, вам здесь довольно скучно живется, – начал он разговор издалека. – Монотонная работа, посетители всякие, суета…

– Да, немного скушно, – согласилась Ксения, скривив чуток красивые губки.

– Наверное, хочется развлечений и веселия разного, ведь вы девушка молодая, красивая, – продолжал наступление тихой сапой Лев Михайлович. – Сколько вам лет, простите?

– Семнадцать, – соврала Ксюша.

– Ну вот, – улыбнулся Жаржевский и сладко посмотрел на девушку. – В таком возрасте только и надо, что веселиться. А вы вынуждены прислуживать в буфетной. Это в высшей степени несправедливо. Вы не находите?

– Так что же делать? – просто спросила Ксения и принялась за второе пирожное. Оно, как ей показалось, было намного вкуснее первого.

Коммивояжер просто умилился такой естественности. К умилению примешивалась похоть, и он решил, что настала пора брать быка за рога. Ксения представлялась легкой добычей, ведь опытному мужчине охмурить и увлечь молодую простушку особого труда не составляет, не правда ли?

– Что делать?.. А я вам отвечу: принимать все, что дарует вам щедрая судьба, – быстро произнес Жаржевский. – В том числе новых знакомых, которые желают вам только счастья и намерены оказать вам свое участие и доброту…

С этими словами Лев Михайлович взял ладонь Ксении в свою и выразительно посмотрел девушке в глаза.

– Вы прелесть, милая, – тихо произнес он. – Вы просто чудо. Будь у меня такая девушка, как вы, я бы ничего для нее не пожалел. За ее доброту ко мне и расположение, – добавил он, искоса глянув на девушку.

– А что бы вы не пожалели? – медленно высвобождая свою руку, произнесла Ксения и хитро посмотрела в глаза коммивояжера.

– Да ничего не пожалел бы, – воскликнул Лев Михайлович, нутром почувствовав скорую победу.

– А точнее? – прищурила глаза девушка.

– Точнее? – Жаржевский какое-то мгновение решался, а потом страстно выдохнул: – Золотой браслет, к примеру. Рубиновые бусы. Еще сережки с изумрудами. Бриллиантовую брошь. Да что хотите…

– Да?! – глаза у Ксюши стали размером с блюдце. – И все это вы мне можете подарить?

– Ну-у… не то чтобы вот так взять и подарить, – немного замялся Лев Михайлович. – Но что-то из вышеперечисленного вполне может стать вашим, если вы… – он судорожно сглотнул, – не откажетесь пройти со мной в мой нумер, чтобы… чтобы все это примерить, – наконец, закончил коммивояжер свою тираду. Ведь пригласить девушку в свой нумер – это уже полдела. А там уже пойдет по накатанной…

* * *

– Прошу вас, прошу, – Лев Михайлович галантно растворил дверь своего нумера, пропуская в него Ксению. – Вот мои апартаменты. Как изволите видеть, они несколько не соответствуют тому, чтобы приглашать такую очаровательную девушку, как вы… Впрочем, зачем я вам все это говорю? Вы ведь и без меня все это видели и прекрасно знаете.

Он немного нервно засмеялся, не зная, куда девать руки. Будь Ксения постарше и опытней, он бы не тушевался и тотчас принялся бы обниматься с ней, лаская ладонями её тело. Поцелуи, взаимные прикосновения, то да се… Но Ксения была очень молода, и форсирование событий могло ее напугать (еще сбежит, чего доброго!). Следовало вести себя поделикатнее, чтобы подвести к завершающему приятному финалу.

Ксения вошла, и краска стыда залила ее щеки. Она еще никогда не входила в нумер к мужчине, разве чтобы убраться, да и то в его отсутствие. Теперь же был совершенно иной момент, и она чувствовала, что этот коммивояжер хочет от нее того же, чего хотел на постоялом дворе в Подольске ее отчим. Это пугало.

До какой степени она может уступать мужчине? Что он от нее потребует?

А если Генка зазевается? А если коммивояжер закроет дверь на ключ? Впрочем, вторые ключи от всех нумеров у Генки имелись. Но все равно, быстрее бы все это закончилось…

– Вот, пожалуйста, – Жаржевский достал чемодан из хорошей кожи и открыл его крохотным ключом, – смотри и любуйся. – С этими словами он стал выкладывать на постель броши, портсигары, цепочки, сережки и браслеты. – Смотри, милая, смотри, хорошая моя…

Он усадил Ксюшу на кровать и сам присел рядом. От него пыхало жаром, словно от деревенской печки, и Ксюша сделала попытку отодвинуться, но Лев Михайлович предупредительно приобнял ее за талию и удержал возле себя:

– Что тебе нравится здесь больше всего?

Конечно, здесь было на что посмотреть. Ведь ничего подобного девушка не видела и тем паче никогда не имела. Перстенек и эмалевая брошка, оставшиеся после маменьки, не шли ни в какое сравнение с богатством, что было разложено сейчас мужчиной на покрывале. Золото, изумрудные каменья и тусклый свет, исходящий от жемчужных бус, кружили голову. Вот бы все это было ее…

– Все нравится, – ответила Ксюша и взяла в руки бриллиантовую брошь. – Вот, брошь, к примеру.

– А у тебя губа не дура, – засмеялся Жаржевский, любуясь лицом Ксюши и пододвигаясь ближе. – Хочешь примерить?

– А можно? – спросила Ксюша.

– Конечно! – энергично воскликнул Лев Михайлович, прижавшись к девушке. – Тебе все можно, дорогуша.

Ксения стала примеривать брошь на фартук.

– Сними его, – сказал Жоржевский.

– Чего снять? – не поняла будто бы девушка.

– Фартук свой сними. Разве брильянтовые броши носят на фартуках? Это же нонсенс!

Ксения послушно сняла фартук и прицепила брошь. Потом прошлась по комнате, поглядывая то на брошь, то на Жаржевского. Ее платье в оборках, ладно облегающее девичью фигурку, привело коммивояжера в восхищение. Тем более что, глядя на это платье, многое просто не нужно было домысливать.

– Прелесть! – не уставал восторгаться Ксенией Лев Михайлович. – Ты просто прелесть, милочка моя!

– Спасибо, господин хороший.

Ксения потупилась и принялась отстегивать брошь.

– Не торопись, милая, – остановил ее Жаржевский. – Хочешь, чтобы эта драгоценная брошь была твоей?

– Конечно, хочу! – ответила Ксения, не веря своим ушам. – А разве это возможно?!

– Возможно, еще как возможно, – сладко улыбнулся Лев Михайлович. – Но для этого ты должна будешь кое-что для меня сделать…

– Что? – спросила Ксения и замерла.

В разговоре с Генкой был обозначен предел ее действий. Крайняя граница. Естественно, о лишении девичьей чести не было и разговора. Как не было разговора и о том, чтобы раздеваться или дать себя раздеть клиэнту догола. Но вот снять платье и остаться в нижней юбке и панталонах – это допускалось…

– Ты должна быть со мной ласкова, – произнес Жаржевский и цепко посмотрел Ксении в глаза. – Я ведь не сделал тебе ничего плохого?

– Ничего, – согласно ответила Ксюша.

– Правильно. Я и не собираюсь делать тебе ничего плохого. Просто… – он сглотнул, – иди ко мне…

Ксения неловко подошла к коммивояжеру и остановилась от него в двух шагах.

– Ближе, – потребовал он.

Ксения сделала шаг.

– Ну, душечка моя, подойди ближе, – почти взмолился Лев Михайлович, очевидно, не в силах более сдерживать себя. – Сядь мне на колени.

Ксения медлила.

– Прошу тебя…

Она осторожно присела ему на колени и почувствовала, как что-то твердое уткнулось ей в ногу.

– Сними платье.

– Что вы такое говорите? – не очень уверенно произнесла девушка.

– Ты хочешь, чтобы брошь стала твоей? – задыхаясь, произнес Жаржевский.

– Хочу, – быстро ответила Ксюша.

– Тогда сними платье. Я хочу посмотреть на тебя… в неглиже. Это все, что мне от тебя нужно.

Он снова сглотнул.

Ксения поднялась и принялась стаскивать с себя платье. Она слушала тяжелое сопение коммивояжера и боялась, что он сейчас начнет ее лапать.

Так оно, собственно, и произошло. Лев Михайлович, очарованный тем, что девушка осталась без платья, в одной короткой нижней юбке, из-под которой на два дюйма выставлялись кружевные панталоны, рывком поднялся с постели и заключил ее в объятия. Он целовал ее лицо, ласкал грудь, теребил упругие ягодицы и, распаляясь все больше и больше, пытался добраться до самого сокровенного, что имеется у девушки. Ксения, как могла, изо всех сил сжимала колени, однако толстая ладонь Жаржевского медленно, но верно продвигалась к намеченной цели.

– Милая, – бормотал коммивояжер, похоже, совершенно потерявший от вожделения голову, – славная моя, хорошая. Ну, чего тебе стоит… – Он почти молил… – Приласкай меня… Дай мне тебя потрогать. Ведь не убудет же у тебя. За это у тебя будет подарок – брошь, которая тебе так понравилась. Ну же, сладенькая моя…

Жаржевский схватил ее руку и прижал к низу своего живота. Ксения ужаснулась: неужели такая штуковина может поместиться в ее сокровенном месте? Да еще полностью? Быть не может!

– Ну же, девочка моя, ну…

Он все сильнее прижимал ее ладонь к своей плоти. Невероятно, но его возбуждение понемногу начало передаваться и ей. Нельзя сказать, что он нравился Капе-Ксюше, но во всей этой ситуации было нечто такое, отчего у нее закружилась голова, и внизу живота сделалось влажно. Потом как-то так случилось, что она перестала сжимать колени, и ладонь Жаржевского достигла, наконец, вожделенного места. Когда это случилось, горячая волна захлестнула ее с головы до пят, и она уже не имела ни сил, ни желания сопротивляться мужчине.

– Девочка, девочка моя, сладкая моя… – зашептал Жаржевский, будто в бреду, и в это время дверь нумера широко распахнулась.

Поначалу коммивояжер ничего не заметил и, громко сопя, продолжал свои действия. Его палец уже коснулся охраняющих вместилище жестких завитков, отчего по телу Ксении побежали сладкие мурашки, когда Генка, нахмурившись и напустив на себя грозный вид, громко произнес:

– Эт-то что такое здесь происходит?!

– Ой, – вскрикнула от неожиданности Ксения (это правда, она тоже забылась, и все, о чем говорили они с Генкой, вылетело из головы) и отпрянула от коммивояжера. А Лев Михайлович, еще не вполне понимая, что произошло, уставился потемневшими от страсти глазами на вошедшего Генку.

– Чт-то… вам здесь нужно? – кое-как совладал с собой он.

– Что?! – подпрыгнул на месте Геннадий. – Он еще спрашивает, что мне здесь нужно?!

Его возмущению не было границ. Кажется, он негодовал взаправду.

– Да, сударь, я вас спрашиваю, что вам здесь нужно?! – повторил уже полностью пришедший в себя Лев Михайлович. Его естество, потеряв всякий интерес к происходящему, мгновенно впало в дрему, и пелена вожделения улетучилась. Жаржевский снова стал зрячим. Теперь перед Генкой стоял уже не сгорающий от страсти к девице любовник, а разгневанный мужчина, в нумер которого ворвался, несмотря на ночное время, незваный гостиничный служка. Причем ворвался в буквальном смысле слова, без стука и не спрашивая разрешения, что делать, согласно гостиничному уставу, категорически запрещалось… – По-о-отруди-и-итесь-ка ответить!

– А вы, господин хороший, потрудитесь ответить, что это вы проделывали здесь, в своем нумере, с моей несовершеннолетней сестрой! – взорвался Генка и приблизился к коммивояжеру явно не для того, чтобы с ним расцеловаться или предложить сыграть в подкидного.

Последняя реплика «брата» озадачила Льва Михайловича. Он скользнул взглядом по девушке, сжавшейся в робкий комочек, и решил, что, пожалуй, придется откупаться. Ведь ежели «брат» разнесет о случае в гостинице, как говорится, по городам и весям, то это может крепко подпортить его репутацию.

– Я не знал, что это ваша сестра, – уже примирительно произнес он. – Но готов загладить возникшую неловкость… красненькой.

– Что? – вскинулся Генка. – Червонец за такое семейное оскорбление?! Может, мне сейчас сбегать в участок к квартальному надзирателю, чтобы он пришел и разобрался, что к чему?

Дело принимало скверный оборот. Обращение гостиничного служки к квартальному надзирателю, явно здесь прикормленному, грозило, по меньшей мере, отступными в пятьдесят рублей. И это в лучшем случае…

– Хорошо, хорошо, – заставил себя улыбнуться Жаржевский. – Зачем же сразу бежать к квартальному? Мы с вами вполне можем сами разобраться… Полюбовно.

– Полюбовно – это как? – продолжал наседать Генка.

– Это тридцать рублей, – быстро ответил коммивояжер. И, невольно вздохнув, добавил: – Еще вот. Вашей сестре.

С этими словами Лев Михайлович выбрал из горки высыпанных на постель дорогих безделушек колечко с рубином и протянул его Ксюше.

– И все? – наглел на глазах Генка. – За попытку надругательства над моей сестрой вы предлагаете тридцать рублей и дешевое кольцо?

– Какое надругательство? – вознегодовал Лев Михайлович. – Да она по собственной воле пришла ко мне в номер! На аркане ее, если хотите знать, никто не тащил…

– Так и было? – нахмурил брови Генка, уставившись на «сестру».

– Нет, – Ксюша отрицательно мотнула головой и, отняв руки, которыми она прикрывала грудь, погрозила Жаржевскому пальцем: – Как вам не стыдно обманывать, господин хороший! А еще пожилой человек.

Гневные слова, готовые уже было вырваться наружу, перепутались, и вместо фразы, скажем, «Да как вы смеете!», оформились в единственный выдох:

– Сколько?

– Сто рублей, – не моргнув глазом, ответил вконец обнаглевший Генка.

Ксения даже вздрогнула от этих слов и опасливо покосилась на «брата», который, на ее взгляд, явно «перебарщивал». Но Генка ответил на ее взгляд невозмутимым взором и добавил, указав на бриллиантовую брошь:

– И вот это…

– Что?! – взвился коммивояжер.

– Еще вот эту брошь, – спокойно произнес Геннадий, холодно глядя прямо в коммивояжерские глаза. – В качестве моральной компенсации моей сестре за нанесенное оскорбление. Согласитесь, посягательство на девичью честь есть несомненное оскорбление, и стоит оно недешево. В полицейском участке за это спросили бы с вас гораздо дороже.

– Однако… – начал было нетвердо Лев Михайлович, но Генка его оборвал:

– Иначе я иду в участок.

Первое «дело» Ксении и Генки успешно завершалось.

Коммивояжер Лев Михайлович Жаржевский, скрипя зубами и проклиная себя последними словами за то, что поддался влиянию зова плоти, вместо того чтобы думать головой, выдал Геннадию сто рублей ассигнациями и вручил Ксении бриллиантовую брошь. При этом он не смотрел в ее глаза, а ежели бы посмотрел, то не смог бы не заметить смешливых искорок и явного ублаготворения.

Девушка, что перед ним стояла, была уже не той простушкой, каковой была еще несколько часов назад. В ее голове, да и во всем миропонимании произошли за два с небольшим часа такие серьезные изменения, каковые у иных девиц и дам не происходят и за двадцать лет (а то и за всю жизнь). Оказалось, что деньги можно делать из воздуха. Надо просто использовать для этой цели человеческий страх и слабости, играя на них, как на балалайке или мандолине.

Коммивояжер Жаржевский, не дожидаясь утра, съехал, дав себе крепкий зарок объезжать это место за версту и уж тем паче никогда не останавливаться здесь… даже на тарелку горохового супа.

Глава 3

Аппетит приходит во время еды

Второй случай не заставил себя долго ждать…

Когда этот пожилой господин, важно неся перед собой огромный живот, вошел в буфетную, тотчас за ним показался Генка. Мигнув, он сразу исчез. Ксения поправила белоснежную наколку, одернула фартук и улыбнулась:

– Чего желаете?

– Севрюжки, пожалуй, – важно ответил господин с животом и так посмотрел на Ксению, словно собирался скушать и ее в качестве десерта.

Ксения исполнила заказ и затихла, как хищник, скрадывающий добычу.

В общем-то, мужчины все весьма примитивные существа. Разгадать, что у них на уме, ничего не стоит. Надо только пару раз встретиться с ними взглядом и услышать в ответ парочку фраз. И можно сделать безошибочный вывод: хочет вас мужчина или еще нет. А если нет, то мгновенно включается некий затаенный механизм обольщения, причем полученная легкая или тяжелая (это уж от ситуации) обида (вас почему-то не хотят) многократно усиливает этот механизм.

В случае с господином с животом все было предельно ясно: если ему дать понять о своей доступности, то господин этот ваш! Но надлежало его не спугнуть, ибо мужчины, несмотря на развитую мускулатуру (у некоторых), народ весьма и весьма боязливый, особливо с женщинами и собаками. Поэтому Ксения и заняла выжидательную позицию, предопределяя господину с животом самому сделать первый шаг.

– Вам понравилось? – спросила Ксения, когда тот откушал сытной севрюжки и запил ее красным вином. – Не желаете ли еще что-нибудь?

Она сахарно улыбнулась и остановила на новом постояльце добрый и ласковый взгляд. Теперь она могла нарочно делать его таковым. Научилась Ксюша и обещать взглядом, делая глаза смеющимися – так, всего-то самую малость – и придав им чуточку нежности…

– Нет, благодарю вас, – ответил господин. Теперь ему вроде бы можно было уходить в свой нумер, дабы предаться отдыху, а то и вовсе отойти ко сну, но он почему-то медлил. Ксения уже знала почему и всячески поощряла его взглядом…

– Погоды-то нынче какие неустойчивые, а? – произнес господин с животом и выжидающе посмотрел на Ксению.

– И не говорите, – охотно поддержала разговор Ксения. – То ветер, то зной.

– Да-а, – протянул постоялец, видимо, не находя новой темы для разговора. – Надворный советник Сысоев, – представился он, дабы пауза казалась не слишком утомительной. – Арнольд Артамонович.

– Очень приятно, – сделала за стойкой неглубокий книксен девушка. – Ксения Михайловна Балабанова.

– Да? – удивленно промолвил надворный советник. – Уж ли не Михаила ли Демьяныча дочка? Царство ему небесное.

– Нет, – понурила хорошенькую головку Ксения. – Я сирота.

Арнольду Артамоновичу тут же захотелось погладить девушку по головке и плечам и вообще как-то «пожалеть», как он это сам понимал. А понимал он так: привести девушку в свой нумер, разговорить, представить себя лучшим другом и советчиком, а потом уложить в постелю и предаться с ней неге и наслаждению, шепча всякие ласковые слова, что-то вроде «все будет хорошо» и «Бог воздаст».

– Понимаю вас, – сокрушенно покачал головой Арнольд Артамонович. – Я и сам, знаете ли…

Здесь он хотел добавить «полный сирота», но не стал искушать Бога, так как и по сию пору благополучно проживала в своем имении Мокрая Выпь его матушка Настасья Евлампиевна, а батюшка его, Артамон Сергеевич, преставился всего-то три года назад, когда Арнольду Артамоновичу стукнуло сорок четыре. А потом, в его возрасте остаться сиротой – дело обычное.

– Да? – посмотрела на него Ксюша, как сестры смотрят на своих любимых братьев. – Значит, и вы тоже?

Господину надворному советнику Сысоеву ничего не оставалось делать, как только согласно покачать головой и несколько раз сморгнуть, будто бы отгоняя докучливую слезу.

В отличие от Арнольда Артамоновича, глаза Ксюши мгновенно наполнились влагой (этому ей выучиваться было не надо, все как-то получалось само собой – достаточно было вспомнить, как однажды поломалась шпилька от волос). Барышня всхлипнула и отвернулась, будто бы стесняясь перед посторонним человеком своих слез, что привело господина надворного советника в чрезвычайное умиление. Ему тоже захотелось поплакать вместе с девушкой, после чего, сделавшись ее лучшим другом, увести её немедленно в свой нумер.

– Ксения Михайловна, вам нехорошо? – участливо спросил надворный советник Сысоев, не сводя взгляда с прелестной девичьей шейки. – Может, пройдемте ко мне в нумер? Я дам вам несколько советов, которые выстрадал сам, путем, так сказать, проживания некоторого отрезка своей жизни… Есть здесь кому заменить вас?

– Есть, – еле слышно ответила Ксюша и повернулась к Сысоеву. – Вы очень добры ко мне, Арнольд…

– Артамонович, – подсказал девушке надворный советник. И добавил: – Для друзей можно просто Арнольд.

– Хорошо, Арнольд.

Ксения бросила короткий взгляд на Сысоева, и он остолбенел, прочитав в этом взгляде уважение и восхищение. Она им восхищалась! А это значило, что у него все получится…

Советы девушкам лучше всего давать в отдельных кабинетах, а не за буфетной стойкой. В этом господин надворный советник был совершенно прав. Ибо совет тогда по-настоящему полезен, когда предоставлен не на скорую руку, а обстоятельно, в заповедной тишине, когда можно, держась за руки (а лучше сжимая девицу за плечи), нашептывать на ушко премудрые слова. Безо всякого умысла, конечно, и подоплеки…

В нумере Арнольда Артамоновича тускло светил единственный ночничок.

Когда они вошли в комнату, Сысоев незаметно для Ксении запер дверь. Вернее, надворный советник думал, что незаметно. Ксения этому значения не придала, потому как у Генки были ключи от всех гостиничных нумеров, а от нумера Сысоева, надо думать, он уже держал наготове.

Они прошли до дивана, и Арнольд Артамонович бережно усадил девушку возле себя.

– Ксюша, – ласково начал надворный советник. – Вы ведь позволите так вас называть?

– Конечно, Арнольд Артамонович, – кивнула она головой.

– Дорогая Ксюша, – вложив в свои слова еще большие чувства, сказал Сысоев. – Жизнь, знаете ли, штука сложная. Она как бы испытывает нас на прочность, проверяет все время. И мы должны стойко переносить все невзгоды, которые выпадают на нашу долю. – Он заглянул в ее глаза. – Но бывают в жизни и счастливые моменты, когда она посылает нам друзей, которые всегда могут прийти на помощь. У вас есть такие друзья?

– Нет, – чуть помедлив, ответила Ксения.

– Это очень и очень печально… – Арнольд Артамонович придвинулся ближе к девушке, касаясь ее своим толстым бедром. – Без друзей, которые в любую минуту могут оказать вам помощь и утешить, жизнь трудна, если не сказать, жестока. Хотите, я буду вашим другом?

– Да.

– Тогда вы должны быть откровенны со мной.

Ксения опять с восторгом посмотрела на Сысоева и произнесла:

– Вы милый.

– Благодарю.

С этими словами он обнял девушку и потянулся к ней с поцелуем. Ксения не противилась. Поцелуй в щечку можно было бы считать безобидным, ежели бы не ладонь мужчины, что оказалась на ее колене и медленно поползла вверх.

– Прелестница, – прошептал Арнольд Артамонович на ушко девушке и стал задирать платье. Сейчас, если она не возмутится, не отбросит его руку, можно будет сделать и все остальное. Надо только говорить, говорить, не давая девушке полностью осознать, что происходит. – Дорогуша… Я могу быть очень хорошим другом. Помогать тебе. Советом и даже материально. Конечно, в разумных пределах и по мере возможности. Но и ты должна быть добра ко мне. Ведь дружба – это исполнение обязанностей друг перед другом. И если один из друзей чего-то хочет, то другой просто-напросто обязан исполнить его просьбу. Не спрашивая, зачем это надо… Мы ведь друзья с тобой?

Ксения кивнула.

– Тогда сними платье.

– Это вы просите как друг? – удивленно подняла брови девушка.

– Разумеется! Только не подумай ничего плохого, просто в начале дружбы каждый из нас должен пройти своеобразную проверку, для того чтобы мы поняли, что нам можно доверять друг другу. Ты мне доверяешь?

– Да, – все так же тихо ответила Ксения.

– Тогда снимай платье. И помни, что это – просто проверка.

Потупив головку, Ксюша стянула с себя платье. Ее плечи поразили Арнольда Артамоновича своей мраморной белизной, которая при тусклом свете ночничка просто светилась. Завороженный открывшимся зрелищем, господин надворный советник снова принялся поглаживать ножку Ксении, а вторая его ладонь стала легонько мять грудь.

– Тебе хорошо? – с придыханием спросил Сысоев.

– Да, – просто ответила она.

– Сладко?

– Да.

– Друзья должны делать друг другу приятное…

Арнольд Артамонович приподнялся над Ксенией и стал раздевать ее дальше. Когда она осталась в одних кружевных панталонах и лифе, надворный советник был «готов».

– Милая, хорошая, – бормотал он почти в беспамятстве, потеряв над собой контроль.

Да и было от чего забыться. Ксения в своей девичьей красоте была прекрасна. Никогда в течение последних пятнадцати лет Арнольд Артамонович не испытывал такого блаженства, как в наступившую минуту. Он был женат, но его супружница с годами превратилась в почти бесформенную массу, до которой надворному советнику даже дотрагиваться не доставляло удовольствия. Не говоря уже о том, чтобы проделывать над обрюзгшей массой позволительные в супружестве интимные «упражнения».

А сейчас перед ним стояла богиня. Чиста. Невинна. И была невероятно свежа! От нее даже пахло как-то по-весеннему. Кажется, яблоневым цветом…

Нет, Арнольд Артамонович не кинулся на нее, аки разъяренный зверь. Он молча созерцал волшебную красоту, чтобы продлить блаженство и негу, охватившую его, как можно дольше. Потом медленно поднялся, подошел к девушке и, прижавшись к ней всем телом, особенно нижней его половиной, принялся ее целовать. Всю. Лицо, шею, грудь, колени…

Ксения стояла, запрокинув голову, и ей было приятно чувствовать на своей коже его губы. Но она пугалась того, что будет дальше. И призывала в мыслях Генку, чтобы он поскорее подоспел.

Ну, почему он не идет?

Звук отпираемого замка послышался в тот самый момент, когда надворный советник Сысоев, раздевшись до исподнего, собирался примоститься рядом с Ксенией, уже лежащей на диване.

Он повернул на звук голову, прибавил фитилек ночника и увидел гостиничного служку. Парень медленно входил в нумер и не сводил взгляда с Ксении, которая, присев на диване, прикрыла грудь руками.

– Что здесь происходит? – грозно спросил он.

Арнольд Артамонович вспомнил, что он надворный советник.

– А ваше какое дело? И кто вас сюда звал?

Казалось, парень от этих слов просто задохнулся.

– Как это, «какое мое дело»? – Генка изобразил из себя возмущенного до предела человека. – Вы тут заперлись с моей сестрой, а мне «какое дело»?

– Какой сестрой? – недоуменно спросил Сысоев.

– Вот с этой! – Генка указал рукой на Ксению.

– Ну и что?

– Как это что?! – Похоже, Генка искренне задохнулся в гневе. – Она же еще почти девочка.

– Ну, этого по ней не скажешь, – парировал Арнольд Артамонович. – Да и пришла она ко мне вполне добровольно…

– Это так? – Генка посмотрел на «сестру».

– Они меня уговорили, – тихо произнесла Ксюша, обидевшись. – А потом закрыли дверь на ключ и начали приставать…

Генка округлил глаза:

– Приставать?!

– Да, принудили меня раздеться и…

– Кто принудил, я принудил?! – вскочил с места Сысоев.

– Нет, Пушкин принудил, – недобро посмотрел на надворного советника Генка. – Ты зачем дверь на ключ закрыл? Чтобы над моей сестрой надругаться?

– Да она сама…

– Что сама, дверь закрыла? – не дал договорить Сысоеву Генка. – А потом сама попросила, чтоб ты над ней надругался?!

– Ты мне здесь не «тычь»! – взвился Арнольд Артамонович. – Сопля зеленая! Ишь, моду взяли «тыкать»…

– Ах, так! – Кажется, Генка был в небольшом замешательстве. – Говори, что здесь было, – повернулся он к «сестре». – Правду говори!

– Ну, – не торопилась одеваться Ксения (видно, для полноты картины), – они пригласили меня к себе в нумер. Уговорили. Я пошла без всякой задней мысли, потому что они поначалу показались мне добрыми и безобидными. А потом они закрыли дверь на ключ, принудили меня раздеться и пытались надругаться…

– Что?! – вскричал надворный советник Сысоев и кинулся в сторону Ксении.

Генка, пытаясь защитить ее, бросился навстречу, сбил Сысоева на диван, и завязалась борьба.

– Ты у меня, боров старый, на каторгу пойдешь, – шипел в ухо надворному советнику Генка.

– Нет, это ты, сопляк, пойдешь у меня на каторгу, – сипел в ответ Арнольд Артамонович. – Думаешь, я не понял, что тут у вас творится? Не-ет, молодой человек, я все прекрасно понял. – Сысоев, наконец, оторвал Генкины руки от своей шеи. – Значит, таким образом вы обираете приезжих? Подставляешь какому-нибудь простофиле свою сестру, потом врываешься в нумер и обличаешь заманенного в ловушку, так сказать, в домогательстве сестры? А затем, за ради того, чтобы избежать вмешательства полиции или огласки, требуешь от него «отступного»? Я правильно понял?

– Нет, не правильно, – прошипел в ответ Генка.

В руках у него невесть откуда появился «Кухенрейтер». Сысоев, увидев пистолет в руках врага, стал еще яростнее отбиваться, уже молча, громко сопя. Он перехватил Генкину руку с револьвером и стал ее выворачивать. Пистолет оказался между ними. Какое-то время шла неистовая борьба, а затем раздался выстрел. Генка жалобно вскрикнул и обмяк. Арнольд Артамонович, затихнув на мгновение, вдруг вскочил и с неизбывным ужасом посмотрел на Генку, у которого на груди растекалось алое пятно.

– Боже мой, Боже мой, – повторял он беспрерывно, не отводя взгляда от кровавого пятна. – Что же я наделал?!

Сдавленно закричала Ксения.

Она бросилась к «брату» и стала его тормошить, приговаривая:

– Гена, Геночка!..

Но Геночка не подавал никаких признаков жизни.

Осознав, наконец, весь ужас случившегося, надворный советник Сысоев схватил одежду и бросился вон из нумера. Тень каторги преследовала его до самых гостиничный дверей. А потом он умчался на нанятом извозчике в неизвестном ему самому направлении, лишь бы подальше от гостиницы; в его ушах не прекращал звучать сдавленный крик девушки…

* * *

Одна французская романистка написала книгу, роман в четыреста с лишком страниц. Там одна девица попадает в такие переплеты, что аж дух захватывает. А потом, в самом конце, на предпоследней странице, выясняется, что все это было не что иное, как сон этой девицы. И когда она пробудилась, то не могла определить, проснулась она или еще спит?

Примерно то же самое можно было сказать и про Ксению. Поначалу казалось, что все это ей снится: борьба Генки с приезжим господином, пистолет в его руках, выстрел…

Когда Ксения увидела на груди Генки красное растекающееся пятно, то она потеряла дар речи. У нее не получилось даже крика, – так, какой-то сдавленный хрип. Она не видела, как сбежал из нумера надворный советник Сысоев, не знала, сколько сейчас времени и что ей надлежит делать в сложившейся ситуации. Поймала себя на том, что тормошит Генку и плачет. Слезы из глаз лились рекой.

– Гена, Геночка, – шептали ее губы. – Что же теперь мне дела-а-ать…

– Ну, по крайней мере, перестать реветь, – раздался вдруг спокойный голос.

Ксения застыла.

«Что это? Ей померещилось, или это вылетевшая из Генки душа разговаривает с ней?»

Она всхлипнула и снова залилась плачем.

– Ты что, человеческих слов не понимаешь? – снова раздался бодрый голос Генки. – Тебе же сказано, перестать реветь, значит, надо перестать. И вообще, старших надо слушаться…

Нет, это не душа. Это говорил сам Генка.

А потом парень открыл один глаз. Тот буквально лучился смехом. Открыл второй. И схватил Ксюшу за плечи:

– Ага, испугалась!

Еще пуще заревев, Ксения обхватила Генку руками и прижалась всем телом. «Жив! Жив!» – стучало в мозгу.

А Генка лежал под раздетой Ксенией и не понимал, как надо себя вести.

Решение пришло само собой. Просто, исходя из ситуации.

Он обнял ее за плечи и поцеловал. Потом еще раз. И еще. Она отвечала на поцелуи; а когда его рука, погладив ее ягодицы под тканью панталон, стала проникать дальше, она не противилась и пропустила ее до самого сокровенного места. После чего… наступила благодать.

Слаще этого чувства Ксения никогда не испытывала. После того как естество Генки, как это ни странно, в одно мгновение разрушив девичью преграду, полностью вошло в ее вместилище, по телу разлилось такое блаженство, что после этого можно было бы и спокойно умереть. Но это было лишь начало.

Генка стал двигаться в ней, сопя и постанывая, и ей стало так несказанно сладостно, что она едва не потеряла сознание. А темп его движений учащался.

Кажется, кто-то кричал. И стонал в голос. Возможно, это была она. Или Генка. Потому что двое слились воедино, и было уже не разобрать, одно это существо или два. Да и не имело это никакого значения…

Потом Генка изогнулся, на секунду застыл и тоненько, по-мальчишечьи как-то застонал, содрогнувшись всем телом и вызвав у нее дрожь. А еще через мгновение мир внутри ее взорвался горячей волною, и больше она ничего не чувствовала…

* * *

– А это что? – Она указала пальчиком на валявшуюся на полу рубаху Генки с красным пятном на груди.

– Это малиновое варенье, – усмехнулся он. – Неплохая задумка, а? Я достаю пистолет, дабы застрелить твоего обидчика; тот, естественно, начинает сопротивляться, и в результате борьбы получается так, что он выстреливает в меня в упор. Я умираю, а он, напуганный до смерти, скрывается из гостиницы, побросав все свои вещи и документы. Как тебе?

– Здорово!

После того, что случилось, она смотрела на Генку иными глазами. Из товарища и друга, возможно, единственного, он превратился теперь в ее единственного мужчину и повелителя…

– Итак, наш улов, – Генка посмотрел на выпотрошенный чемодан надворного советника Сысоева, – составляет примерно около восьмисот рублей ценными бумагами и дорогими безделицами, которые нам надлежит покудова припрятать и до поры не трогать… Плюс документы на имя Арнольда Артамоновича Сысоева, которые со временем нам также могут пригодиться. – Он весело посмотрел на Ксюху и подытожил: – Весьма неплохо, а?

– А что мы будем делать дальше? – спросила Ксюша.

– Покамест то же самое. Надо сколотить достаточный капитал, чтобы открыть собственное дело в Москве. – Генка мечтательно потянулся. – Или в Петербурге…

Он не думал о собственном ремесле, домике с садом и спокойной и размеренной семейной жизни с Ксюшей. Ему нравилось то, чем они занимались сейчас. То есть разводкой простофиль и откровенным мошенничеством. А почему бы и нет? Деньги были хорошими и легкими, эта легкость притягивала, а заводить собственное дело означало трудиться. А какой же нормальный человек поменяет воздушные деньги на трудные, пусть даже и при наличии небольшого, как считал Генка, но риска. К тому же рисковать Генке начинало нравиться. А иначе скучновато было жить. А с риском и большими деньгами – весело!

По-другому можно было сформулировать так: зачем жить, если не рисковать и не веселиться?

Подспудно и немного иначе, но примерно так же стала мыслить и Ксюша.

Разумеется, она была бы не против собственного уютного домика с красивым яблоневым садом, но с одним условием: рядом с ней непременно должен быть Генка. С чем она не желала мириться, так это день и ночь работать в гостинице и пресмыкаться перед постояльцами, среди которых попадались как капризные, так и скандальные, а то и вовсе мерзкие типы, и, главное, едва ли не каждый из них хотел заполучить от нее нежности. А этим, кроме Генки, делиться она ни с кем не собиралась.

А Геннадий начинал уже мыслить масштабно. Он подумывал о развитии тандема с Ксюшей.

Почему бы не попробовать гастролировать в паре с ней по крупным губернским городам, а возможно, и по обеим столицам?

Она будет снимать нумер в лучшей городской гостинице, завлекать своим цветущим видом и кажущейся доступностью какого-нибудь богатенького господина, который не прочь завести на стороне ни к чему не обязывающий романчик с молоденькой красоткой. А в самый неподходящий момент в ее нумере объявляется разъяренный «брат» или даже «супруг» и примется учинять скандал «насильнику». А поскольку огласка в таком роде вряд ли кому-нибудь нужна, то «насильник» примется откупаться от него наличными деньгами, ценными бумагами или драгоценностями. Или, нечаянно «убив» Генку, потеряет голову и скроется с места преступления, побросав при этом ценные вещи, деньги и прочее багажное барахло.

Весело? Несомненно.

Но покуда надлежало «работать» здесь…

Как-то после очередной аферы с клюнувшим на Ксению господином, нечаянно «застрелившим» ее «брата» и сбежавшим из гостиницы в мгновение ока, оставив аферистам в бешеной и неистовой спешке свой багаж с довольно большой суммой наличных денег, Ксения спросила Генку:

– Помнишь, ты мне рассказывал про театр? Что это что-то необъяснимое и волшебное?

– Ну, помню, – хмуро отвечал Генка.

– А ты не мог бы… сводить меня туда?

Геннадий искоса посмотрел на Ксюху:

– Для того чтобы идти в театр, тебя надобно соответственно приодеть. Но если мы сейчас накупим тебе разных нарядов, у дядьки сразу возникнет резонный вопрос: «Откуда деньги?» И что мы ему скажем на это? Что мы их выиграли в лотерею?.. Или заполучили солидный куш на ипподроме? – с сарказмом добавил Генка. – Или что мы с тобой занялись…

– Не надо ничего покупать, – перебила его Ксюша. – У меня все есть…

Они прошли в ее комнатку, после чего Ксения заставила Генку отвернуться и долго затем шуршала юбками и платьем. А когда разрешила ему обернуться, то изумленному взору парня предстала молодая и прехорошенькая барышня в дорогом прекрасном платье с оборками и цветами, модной шляпке из сарацинской соломки и атласных туфельках с большими бантами.

Она заметила его восхищенный взгляд и осталась довольна произведенным эффектом.

– Откуда это у тебя? – спросил пораженный Генка.

– Это подарок отчима, – ответила Ксения и покружилась перед взором парня. – Тебе нравится?

Это было не то слово. Ксюха выглядела настоящей барышней, с которой не только что в театр не зазорно было пойти, но и в самый дорогой московский ресторан.

– Хороший, верно, у тебя был отчим, – заметил Геннадий. – Заботливый и не жадный.

– Хороший, – не раздумывая, согласилась Ксения-Капа. Ведь о покойниках, как говорится, либо хорошо, либо ничего…

В Императорском Малом театре на Петровской площади давали пьесу Островского «На всякого мудреца довольно простоты».

Свое первое посещение Малого и состоявшийся спектакль Капа-Ксения запомнит на всю жизнь. Конечно, она не знала ни одного актера, что играли на этой сцене. Слышала, правда, из разговоров постояльцев, что Садовский «уже не тот и ему давно пора бы оставить сцену», что Федотова, как всегда, хороша, а Дмитриевский «в четвертом акте перепутал слова в монологе», а Шумский «был слишком медлителен»…

Она и понятия не имела, что в спектакле занят самый цвет Малого театра, актеры, имена которых станут бессмертными. Ксения просто как вошла в здание театра, так в нем и растворилась.

Это и правда было волшебство. Она забыла, кто она и что. Забыла, где и с кем. Она была и здесь, рядом с Генкой, тоже завороженно следящим за ходом спектакля, – и там, на сцене, вернее, в той жизни и в том мире, который представляли актеры.

Они и правда были великолепны: молодой Вильде, исполнявший роль Глумова; Таланова в роли его матери, Пров Садовский в роли богатого барина Нила Мамаева, Шумский в роли очень важного старикана Крутицкого, Федотова в роли милой Машеньки, Дмитриевский в роли пустозвона Голутвина…

Весь спектакль Ксения просидела не шелохнувшись, проникаясь идеей, заложенной в самом названии, и сюжетом.

А был он таков.

В Москве, после реформ государя императора Александра Второго, открывших новые возможности для умных и предприимчивых людей, главный герой пьесы Егор Дмитриевич Глумов сообщает матери, что ему хочется иметь в обществе вес, для чего он намерен делать себе карьеру путем знакомств в высшем московском свете. Глумов быстро окручивает сановника Мамаева и, пользуясь его расположением, знакомится с важным господином в чине Крутицким, которому тоже нравится. Он умеет нравиться нужным людям, этот Глумов, в том числе и супруге Мамаева.

Скоро он становится у всех на слуху, как весьма достойный и перспективный молодой человек. Его принимают в «общество» и даже рекомендуют в качестве жениха Машеньке, невесте с двухсоттысячным приданым и племяннице богатой и весьма влиятельной вдовы Турусиной. Параллельно Глумов работает над пустым и глупым трактатом его превосходительства генерала Крутицкого, написанным в духе «великого Ломоносова», и небезуспешно.

Первый звоночек, предвещавший беду, звучит тогда, когда к Глумову приходит жена Мамаева, которую он влюбил в себя. Она требует объяснений относительно слухов касательно женитьбы Глумова на Машеньке. Изовравшись вконец, Глумов кое-как успокаивает ее, но в его отсутствие она находит его дневник, где он пишет честно и откровенно все о людях, с которыми сводит знакомства.

Дневник приводит Мамаеву в ярость. Она уносит его с собой. А потом появляется статья «Как выходят в люди» с портретом Глумова и выдержками из его дневника.

Общество, в которое стал вхож Глумов, изгоняет его. Но он, кому уже нечего терять, не уходит и принимается обличать присутствующих уже вслух. И удивительное дело – с ним соглашаются. Ведь и сами они такие же, как он…

А как играли актеры!

Они не просто играли, они проживали жизни своих героев. И это было столь достоверно, что иногда Ксения повторяла за ними их реплики. А какие это были реплики! И как хорош был Глумов…

«Маменька, вы знаете меня: я умен, зол и завистлив, весь в вас. Что я делал до сих пор? Я только злился и писал эпиграммы на всю Москву, а сам баклуши бил. Нет, довольно. Над глупыми людьми не надо смеяться, надо уметь пользоваться их слабостями. Конечно, здесь карьеры не составишь – карьеру составляют и дело делают в Петербурге, а здесь только говорят. Но и здесь можно добиться теплого места и богатой невесты – с меня и довольно. Чем в люди выходят? Не все делами, чаще разговором. Мы в Москве любим поговорить. И чтоб в этой обширной говорильне я не имел успеха! Не может быть! Я сумею подделаться и к тузам и найду себе покровительство, вот вы увидите. Глупо их раздражать – им надо льстить грубо, беспардонно. Вот и весь секрет успеха…»

Она никогда не слышала ничего подобного.

А как все было верно!

В общем, до того самого места в последнем седьмом явлении, когда «общество» изгоняет Глумова, Ксения была словно в забытьи. И только после его заключительных слов она пришла в себя и вернулась, наконец, в настоящий мир. В котором актер Вильде говорил членам «общества», пытавшимся его изгнать:

«Знаете, я ни объясняться, ни оправдываться не стану. Я только скажу вам, что вы сами скоро пожалеете, что удалили меня из вашего общества… Я вам нужен, господа. Без такого человека, как я, вам нельзя жить. Не я, так другой будет. Будет и хуже меня, и вы будете говорить: эх, этот хуже Глумова, а все-таки славный малый. (Крутицкому.) Вы, ваше превосходительство, в обществе человек, что называется, обходительный; но когда в кабинете с глазу на глаз с вами молодой человек стоит навытяжку и, униженно поддакивая, после каждого слова говорит «ваше превосходительство», у вас по всем вашим членам разливается блаженство. Действительно честному человеку вы откажете в протекции, а за того поскачете хлопотать сломя голову… (Мамаеву.) Вам, дядюшка, я тоже нужен. Даже прислуга ни за какие деньги не соглашается слушать ваших наставлений, а я слушаю даром… А вы… Ничего вы не заметили. Вас возмутил мой дневник. Как он попал к вам в руки – я не знаю. На всякого мудреца довольно простоты. Но знайте, господа, что, пока я был между вами, в вашем обществе, я только тогда и был честен, когда писал этот дневник. И всякий честный человек иначе к вам относиться не может. Вы подняли во мне всю желчь. Чем вы обиделись в моем дневнике? Что вы нашли в нем нового для себя? Вы сами то же постоянно говорите друг про друга, только не в глаза. Если б я сам прочел вам, каждому отдельно, то, что про других писано, вы бы мне аплодировали. Если кто имеет право обижаться, сердиться, выходить из себя, беситься, так это я. Не знаю кто, но кто-нибудь из вас, честных людей, украл мой дневник. Вы у меня разбили все: отняли деньги, отняли репутацию. Вы гоните меня и думаете, что это все – тем дело и кончится. Вы думаете, что я вам прощу. Нет, господа, горько вам достанется. Прощайте!»

Генка, похоже, тоже проникся пьесой. Все время он неотрывно смотрел на сцену, ерзал в кресле и иногда непроизвольно поддакивал, говоря:

– Верно… Вот это – истинная правда…

Публика расходилась молча, узнав в Крутицком, Мамаевых, Голутвине, Турусиной и Глумове самих себя. Многие были мрачны, а то и подавлены. Иные язвительно смеялись и саркастически поглядывали по сторонам – это те, что невольно отождествляли себя с Глумовым. А некоторые выходили, гордо подняв голову. Эти не олицетворяли собой никого, или думали, что они не похожи ни на кого из героев пьесы Островского и не имеют с ними ничего общего. Это уже потом, когда рассаживались у театрального подъезда по каретам и коляскам, то тут, то там возникали отрывочные разговоры или споры. Раздавалась и критика в адрес спектакля. Мол, картина московского «общества» нарисована автором не очень правдоподобно и слишком сатирически, ежели не сказать, гротескно. Но равнодушных, похоже, не имелось.

Ксения и Генка тоже поначалу молчали, находясь под впечатлением спектакля. Потом разговорились, и Генка произнес несколько фраз, которые впоследствии Капитолина-Ксюша вспоминала не единожды. Он сказал:

– Ну, вот тебе люди, представляющие наше высшее общество. Как видишь, ничего особенного: они тоже подвержены страстям, желаниям, слабостям и страху. Стало быть, уязвимы. Манипулировать ими умному человеку очень даже возможно…

Ночь они провели в гостинице, записавшись в книгу приезжих как муж и жена Яковлевы. Никакого сомнения в ином у гостиничного служки не возникло. Он спокойно выдал им ключи от нумера и пожелал спокойной ночи. Которой у них, конечно, не получилось. Ибо события, что случаются не каждый день, здорово влияют на любовную страсть и желание интимных ласк. А посещение театра было событием вообще из ряда вон. Особенно для Ксении, которая была в нем впервые.

* * *

Аппетит приходит во время еды.

Генка и Ксюша так разохотились обирать постояльцев дядюшкиной гостиницы, жаждущих молодого девичьего тела и ласк на стороне вдали от дома, что делали это совершенно автоматически. И всегда все получалось как надо и как было задумано. Они тоже играли своеобразный спектакль, прекрасно зная собственные роли, а когда хорошо знаешь свое дело, то его результат, как правило, получается положительным. Обычно…

Денежки, ценные бумаги и векселя, драгоценности и иные вещицы, продав которые можно было бы выручить деньги, текли ежели не рекой, то уж постоянным и никогда не мелевшим ручейком – точно! Но, как говорится, нет правила без исключения. Или – «На всякого мудреца довольно простоты». В один прекрасный день…

Пожалуй, что не так…

В один глубокий вечер, и вовсе не прекрасный, а печальный, средних лет постоялец, клюнувший на приманку, приготовленную для него мошенниками, в ответ на вытащенный Генкой якобы в ярости «Кухенрейтер» вынул из внутреннего кармана револьвер и спокойно прострелил Генке ногу. А затем практически на его глазах совершил интимный акт с Ксенией, которая не посмела и пискнуть.

– Впредь вам будет наука, – наставническим тоном произнес постоялец средних лет, застегивая штаны. – Вернее, тебе, молодой человек. Потому что девицу я забираю с собой. Она мне понравилась… Так что, когда ты залечишь ногу, тебе придется подыскать новую партнершу для проворачивания своих делишек. Кстати, – он довольно доброжелательно посмотрел на Генку, – задумка с пистолетом и твоей мнимой смертью весьма недурственная.

Он схватил одевшуюся Ксению за руку и потащил из нумера.

– Оставь ее, – перегородил им дорогу Геннадий, и тут же получил удар рукоятью револьвера прямо в лицо. Обливаясь кровью, он кинулся на незнакомца, но следующий удар свалил его с ног, и он затих.

– Вы что, убили его?! – взвизгнула Ксения и набросилась на человека средних лет, пытаясь добраться до его глаз, чтобы выцарапать их. Это ей почти удалось: она порвала левое веко и глубоко поцарапала щеку ещё до того, как он успел перехватить ее руки.

– Успокойся, ничего с твоим хахалем не случится, – зашипел на нее мужчина, зажимая глаз. – Полежит минут сорок и очнется. А ты – шустрая, – добавил он одобрительно, прикладывая салфетку к щеке. – Это неплохо! Все, пошли. У тебя есть что взять с собой?

– Есть! – огрызнулась Ксения, но попытка вырваться ни к чему не привела.

Они прошли в ее комнатку, и она собралась за четверть часа.

– Все равно сбегу, – заявила она мужчине средних лет.

– Куда? – усмехнулся он. – К хахалю? Так по нему уже в полицейском участке соскучились. Хочешь вместе с ним в тюрьму загреметь?

Тюрьма Ксению совершенно не прельщала. К тому же ей теперь было что терять: полторы тысячи наличных денег, бриллиантовая брошь и еще горсть украшений, которые они с Генкой «изъяли» у простаков, – это было уже кое-что. И все это отдать полиции?! Нет уж, дудки!

Мужчину средних лет звали Серафимом. По крайней мере, так он просил себя называть. По выходе из гостиницы он нанял извозчика, и они поехали в Москву. Для Капы-Ксении начиналась новая жизнь…

Глава 4

Мошенницами не рождаются

– Ну, как?

Серафим примеривал пенсне, стекла которого были синими. Такие пенсне чаще всего носили люди от рождения слепые или потерявшие глаза в жизненных перипетиях, а также нигилисты и народники, имеющие зуб против царя. Вследствие этого такая деталь облика являлась весьма заметной, однако имела и положительный эффект: на это пенсне люди в основном и обращали свое внимание, не замечая ни фигуры, ни лица его обладателя. И при расспросах, ежели вдруг подобное случилось бы, непременно отметили в первую очередь эту деталь – пенсне с синими стеклами, – опустив все остальное…

Кроме того, пенсне с темными стеклами скрывало поврежденное веко, что в полицейских описаниях внешности преступника служило бы особой приметой. К тому же не был виден цвет глаз Серафима, а они у него были зелеными, и это тоже могло служить отчасти в качестве особой приметы для полиции, ежели случится что-либо непредвиденное.

– Хорошо, – согласилась Ксения. – Тебе даже идет.

Это было уже третье по счету пенсне, которое покупал для себя человек, велевший Ксении звать его Серафимом.

Первое было приобретено тотчас после отъезда из гостиницы, в которой остался раненый Генка. Оно было утеряно, когда пришлось в спешке убираться из меблированных комнат, что они с Ксенией снимали на Сретенке, потому как им в затылок буквально дышали жандармы. Серафим каким-то образом был связан с польскими националистами, посему попал в поле зрения тайной полиции. Скрыться удалось, однако пенсне пропало.

Второе пенсне было раздавлено в потасовке, учиненной бароном Жераром де Левинсоном. Ксения, окрутив означенного барона по наводке Серафима, вышла за него замуж, взяла его фамилию и за год лишила его всего состояния, оставив практически без средств к существованию. Он был вынужден объявить себя банкротом, после чего баронесса Ксения Михайловна Жерар де Левинсон затеяла бракоразводный процесс.

Несмотря на сопротивление барона, их брак расторгли, и Ксения съехала из заложенного и перезаложенного бароном имения под Санкт-Петербургом в Москву, махнув ему на прощание ручкой, затянутой в лайковую черную перчатку. Барон с таким раскладом не смирился, собрал кое-какие средства и махнул вслед за бывшей супругой в Москву.

Разыскать ее не представило особых трудов, – обобравшая его экс-женушка проживала под его фамилией в «Славянском базаре» на Никольской и трижды в день посещала одноименный ресторан, столь славившийся на Москве своей кухней. В ресторации она и повстречалась с бароном, там же принявшимся выяснять с ней отношения.

Естественно, Серафим попытался освободиться от навязчивого барона посредством разговора, который ни к чему не привел. Вернее, он привел к потасовке между Серафимом и бароном, в результате которой у последнего заплыл глаз, а левое ухо стало похоже на большой сибирский пельмень. Серафим же в пылу сражения уронил на пол пенсне, которое и было растоптано штиблетой барона, хотя бы таким вот образом отомстившего за подбитый глаз и изуродованное ухо.

Случившийся инцидент – а предавать его широкой огласке Серафим и Ксения ни в коей мере не желали – заставил аферистов съехать из «Славянского базара». Они нашли для себя место в гостинице на Покровке, выстроенной в европейском стиле академиком архитектуры Василием Петровичем Стасовым – тем самым, что возвел в Петербурге Преображенский и Троицкий соборы и доводил до ума Смольный институт. Там Ксения Михайловна «свела знакомство» с князем Григорием Алексеевичем Щербатовым, братом почетного гражданина Москвы и городского головы Первопрестольной.

Князю было сорок четыре года. Имел он породистую внешность, крепкую позитуру и небольшую седину на висках. И ежели по молодости лет ему нравились девицы и женщины старше его по количеству прожитых лет (порой даже значительно старше), то с наступлением тридцати годов процесс возымел обратный характер: князь стал желать девиц и женщин младше его по возрасту. Значительно младше…

Когда князю перевалило за сорок, с ним случилось то, о чем говорится в небезызвестной русской поговорке: «седина в бороду, бес – в ребро». То бишь он стал нестерпимо желать девиц молодых, ежели не сказать, молоденьких, и в невообразимых количествах.

Григорий Алексеевич увлекся Ксенией без всякого с ее стороны поползновения или участия. То есть без самого что ни на есть малейшего. Однажды он увидел ее в холле гостиницы и долго не мог оторвать от нее пылающего взора. Ксения была одна, и это обстоятельство подстегнуло князя подойти и представиться.

– Князь Григорий Алексеевич Щербатов, – отрекомендовался он. – К вашим услугам.

– Ксения Михайловна… Баронесса Жерар де Левинсон.

Она нисколько не была удивлена столь безапелляционным поведением князя, поскольку к своим двадцати трем годам стала примерно представлять, что такое мужчина и как им управлять. Собственно, таковое управление было не сложнее, нежели лошадью: удалось сесть – повезла, ну а ежели захочется в галоп, тогда нужно пришпорить. Поводья можно натянуть, а можно отпустить малость; тогда лошадь, равно как и мужчина, будут вести себя соответственно полученной команде.

Вот, собственно, и вся наука.

А уж какой хорошенькой она стала! Неудивительно, что на нее обратил свое внимание видавший виды стареющий ловелас князь Щербатов. Удивительно то, что за ней не наблюдалось хвоста из поклонников, готовых исполнить любое ее поручение, лишь бы удостоиться получить в ответ благосклонный взгляд или – как несказанная мечта – сладкий поцелуй. Теперь Капа-Ксения уже мало отличалась от той графини Головиной, которую она видела на постоялом дворе в Подольске. Нет, отличие все же имелось: Ксения была интереснее и моложе графини и, естественно, намного свежее…

– Вы в Москве проездом? – спросил его сиятельство Щербатов.

И с этого момента между ними завязалась ничего не значащая светская беседа, состоящая из разговоров о погоде, модах, нравах, намеков и полунамеков, что через четверть часа вылилось в предложение князя вместе поужинать. На что Ксения, слегка потянув для приличия время, сдержанно согласилась. Впрочем, жеманничать и ломаться было не в правилах Ксении; к тому же новый «клиэнт», естественно, был при больших деньгах и весомом титуле. И главное – сам торопился в сети!

Решено было поужинать в «Яре», снискавшем себе солидную репутацию.

Когда-то ресторация находилась на Кузнецком мосту, где сие заведение открыл пронырливый француз Транкий Яр, откуда ресторация и получила таковое название. Ныне же знаменитый ресторан располагался в Петровском парке на Петербургском шоссе. И ездила «к «Яру» сплошь чиновная и богемная публика, да еще крепко загулявшие гильдейные купцы и их отпрыски, прожигающие жизнь вместе с отцовскими капиталами. И зимой, и летом от центра Москвы к Петровскому парку катили кареты, экипажи и «лихачи», и на всем пути до парка от Тверской заставы путь их освещали газовые фонари. Наверное, чтоб гуляющая публика не сбилась с дороги. Но и так как все дороги мира ведут к Риму, все пути от Тверской заставы вели к «Яру».

Встретить уважаемого князя со столь эффектной дамой подкатил сам держатель ресторана Федор Иванович Аксенов, толстый, бритый наголо человечек. Почему подкатил? Да потому, что был он похож на мячик, а еще более – на апельсин из-за розоватого цвета лица. Впрочем, друзья и знакомцы так и звали ресторатора Аксенова – «сеньор Апельсин».

Щербатов пожелал отдельный кабинет с дорогущими мебелями и отделкой, на что дама не возражала. Апельсин исполнил пожелание князя мгновенно, причем нашел кабинет недалеко от сцены и подальше от стола подгулявших «саврасов» – юнцов из состоятельных фамилий, которые только что сыграли «в аквариум»: то есть налили воду в рояль и запустили туда живых рыб. На сие чудачество им никто не перечил, ибо развлечение было оплачено заранее в весьма кругленькой сумме. Что же касательно рояля, то он был застрахован Апельсином на сумму в пять тысяч рубликов, – разумеется, рояль столько не стоил, но знать им об этом было ни к чему. Так что пусть «саврасы» изгаляются. Все оплачено!

Венгерские певички и шансонетки старались вовсю. Через портьеру, которую при желании можно было отодвинуть и сделать щель, Щербатов с Ксенией могли наблюдать за певичками. Они были пухленьки и дьявольски хороши какой-то порочной красотой, которая вызывает желание даже у дряхлого праведника. Для того они и пели тонкими голосками и выводили ножками и ручками разнообразные «па» и иные крендельки. Некоторых из них заангажировали «саврасы» и притащили за свой столик, принявшись угощать вином. Певички хохотали и пили наравне с молодыми господами. Ближе к полуночи кутилы покинули «Яр» и отъехали в неизвестном направлении. Впрочем, почему же в неизвестном… В известном! До первой гостиницы или «отеля», где затем предались любовным утехам и свальному греху.

Отужинав лучшим, что было на тот момент в ресторане, и запив ужин великолепным вином, князь Григорий Алексеевич Щербатов пришел в самое наилучшее расположение духа. Он сыпал остротами, всякий раз чувствуя расположение Ксении, целовал ей ручки, а однажды даже приложился губами к внутренней стороне женской ладошки, что было с его стороны весьма смело и довольно интимно. Видя, что девица благорасположена к нему, Григорий Алексеевич решил пойти по натоптанной годами дорожке: не навязчиво, но так, чтобы было трудно отказать, пригласить Ксению к себе в гостиничный нумер. Естественно, лишь для того, чтобы продолжить ужин, так сказать, в более домашних условиях и для дальнейшего «дружеского» сближения и взаимопонимания. Ксения на подобное предложение пристально посмотрела князю в глаза, в которых умная женщина всегда прочтет все, что ей нужно, и ответила согласием, метнув перед этим взор на соседний (через один) столик, за которым одиноко сидел и тянул вино из хрустального бокала средних лет господин в пенсне с темными стеклами.

А затем они вышли из «Яра», взяли извозчика и махнули с ветерком на Покровку…

* * *

– Я от вас без ума, баронесса. – Григорий Алексеевич стоял перед Ксенией преклоненным на одно колено и призывно протягивал ей руку. – Я пребываю в таковом состоянии с того самого момента, как впервые увидел вас. Вы божественная! Это как удар молнии. Как пронзение стрелой сердца, как…

Князь замолчал, не находя подходящих слов от бурливших внутри него чувств вперемежку с французским вином стоимостью двести рублей за бутылку. Очень хотелось присесть, еще лучше – прилечь, и чтобы рядом с ним прилегла Ксю, как мысленно называл князь Щербатов Ксению Михайловну.

– Теперь же я просто не представляю себе жизни без вас… – нашелся он и, поймав ладонь Ксении, прижал ее к своему пылающему лицу.

– Ваше сиятельство, это так неожиданно для меня… – придвинулась ближе девушка. – Право, князь, я ума не приложу, что вам ответить.

– Пощадите! – буквально вскричал князь Щербатов. – Ответьте мне «да»! Ответьте, что испытываете вы ко мне, пусть не в такой мере, как я, но такие же чувства. Хотя бы… примерно. – Григорий Алексеевич перевел дух и стал неистово покрывать ладонь Ксении горячими лобызаниями. – Один поцелуй… Всего лишь один поцелуй! Одарите, одарите меня счастием, сударыня…

Князь поднялся с колена и, не отпуская ладони Ксении, приблизил к ее лицу свое.

– Ты счастие всей моей жизни, – прошептал он, неожиданно перейдя на «ты», и прикоснулся своими губами к ее губам.

Ксения не отпрянула, но и не ответила на поцелуй.

– Пощади же меня, пощади, – взмолился Григорий Алексеевич.

– Ах, – прошептала Ксения, глядя прямо в глаза князя. – Вы принуждаете меня также признаться в своих чувствах к вам…

– Да?! – Князь Щербатов едва не подпрыгнул на месте. – Вы тоже… любите меня!?

– Возможно, я к вам испытываю нечто похожее… Но… – Ксения замялась и опустила прелестную головку. – Я считаю, князь, что наши отношения развиваются слишком стремительно. Непозволительно быстро для людей, которые всего-то десять минут назад были друг с другом на «вы»…

«А чего кота за хвост тянуть, коли все ясно», – хотел было воскликнуть князь, но в последнюю секунду осекся. Конечно, коли все ясно и чувства взаимны, можно немедля и в койку, однако дама – баронесса, а он сам княжеских кровей (да еще и Рюрикович!); стало быть, надобно соблюдать положенные в светском обществе приличия, мать их! Хотя бывают ситуации, в которых промедление излишне и крайне нежелательно. Ведь подобные обстоятельства могут и не повториться. И хоть близок локоток – а не укусишь…

– Я бы с вами согласился, Ксения Михайловна, если бы наши чувства не были взаимны. – Григорий Алексеевич сказал это мягко и без нажима, однако стараясь быть предельно убедительным. – Однако время столь скоротечно, что зачастую мы не успеваем сделать и доли намеченного нами, полагая, что еще успеем или, как вы, сударыня, выразились, события развиваются слишком быстро и надобно их искусственно притормозить… Это, я полагаю, самое большое наше заблуждение. Жить следует не будущим и, что еще хуже, не прошлым, но настоящим. Я убежден в этом. Жить надобно здесь и сейчас. И в этом настоящая и единственная правда жизни!

Закончив тираду, князь посмотрел в глаза Ксении. Взгляд баронессы Жерар де Левинсон был раздумчив.

«Ну, наступай же! – приказал себе Григорий Алексеевич. – Куй железо, пока горячо»!

– Ксения Михайловна, – Щербатов сделался до невероятности серьезным. – Я люблю вас всей душой и желаю, чтоб вы стали моею. – Ксения при этих словах удивленно вскинула на князя большие слегка грустные глаза, но он выдержал взгляд. – Мне позволительно так думать и так говорить, потому что я переполнен чувствами к вам, и они безмерны. Конечно, если бы я был юношей, впервые полюбившим девушку, я бы мог довольствоваться единственно общением с ней и редкими поцелуйчиками. И все равно эти отношения закончились бы интимной близостью, чем и кончаются самые высокие чувства, именуемые любовию. Я же, – Григорий Алексеевич выразительно посмотрел на Ксению, – не юноша. И хотя я еще не стар, время для меня течет быстрее, нежели для вас, находящейся в годах молодых, когда кажется, что жизнь будет длиться вечно. Но, поверьте, милейшая Ксения Михайловна, – князь многозначительно вздохнул, – это самое большое заблуждение, каковому только подвержены люди. Жизнь вовсе не вечна. К нашему прискорбию, она скоротечна, как горная река. Как атака ястреба, увидевшего на земле добычу. Как движение пули, выпущенной из оружия: только-только прозвучал выстрел, а человек, находящийся за десятки саженей от стрелявшего, уже падает замертво…

– Я верю вам, – прошептала Ксения. – Вы, как мне кажется, правы. И вы убедили меня…

После этих слов девушки ноги князя едва не подкосились. Желанное наслаждение. Оно было всего лишь в нескольких шагах от него! И соответствующие шаги надо сделать как можно быстрее!

Григорий Алексеевич бросился срывать с Ксении ее наряды и кружевное белье, но руки его плохо слушались. И она, прикрыв затуманенный негой и истомой взор, подчинилась ему…

Дверь нумера шумно отворилась, когда князь Григорий Алексеевич пытался дрожащими от охватившего его возбуждения руками направить свою плоть в лоно Ксении.

– Ага! – вскричал Серафим, и его глаза недобро блеснули. – Попался, старый насильник!

Князь в изумлении приподнялся над Ксенией и застыл. Его плоть, в одно мгновение потерявшая былую решительность, бессильно скукожилась.

Это кто насильник? И главное, старый?!

«Глупости какие, – взбунтовался тот, что сидел внутри него. – И вообще… Ведь по обоюдности. Она сама пришла… И я не смог устоять. Ибо все мы всего лишь человеки. А человек, как известно, – слаб…»

Князь какое-то время зависал над девушкой, затем встал на колени, ступил голыми ступнями на пол и с достоинством произнес:

– Кто бы вы ни были, сударь, но это не дает вам права врываться в мой нумер, причем совершенно без стука. Я непременно буду жаловаться на вас в администрацию гостиницы…

– Вы бы, сударь, сначала штаны надели, прежде чем разговаривать, – посоветовал вошедший и, когда обескураженный князь натянул панталоны, продолжал: – Ну, жаловаться на меня вы никогда и никому не будете. – Незваный гость усмехнулся.

– Это почему же? – почти возмутился Григорий Алексеевич.

– Потому что я муж этой гражданки, которую вы только что пытались изнасиловать, – четко разделяя каждое слово, произнес Серафим. – И вам придется ответить по всей строгости закона за это уголовно наказуемое преступление.

В горле князя булькнуло.

– Что?! – наконец, вырвался наружу хрип. – Какая еще такая попытка изнасилования?

– Обыкновенная, о каковой говорится в «Уложении о наказаниях уголовных и исправительных», введенном в Российской империи в одна тысяча восемьсот сорок пятом году, – подошел ближе Серафим. – В частности, параграф одиннадцатый второго отделения главы первой Уложения говорит нам о том, что «покушением на преступление признается всякое действие, коим начинается или продолжается приведение злого намерения в исполнение». Ваше злое намерение – надругаться над моей обожаемой супругой – хоть и не было до конца приведено в исполнение, однако было начато, что, несомненно, признается покушением на преступление. Мною и моей супругой, что она, несомненно, подтвердит, было обнаружено ваше намерение совершить преступление, а это и будет преступный умысел, который подлежит судебному наказанию в обязательном порядке. Сколько вам присудят, – Серафим немного задумался, – решать будет, конечно же, суд; однако, думаю, годочков восемь каторжных работ вам обеспечено.

– Но она же сама, – князь с надеждой посмотрел на Ксению, – сама согласилась пойти со мной в нумер…

– После чего вы решили, что над ней можно надругаться? – голосом неподкупного прокурора, говорящего обвинительную речь, произнес Серафим.

– Да не надругался я, – воскликнул Григорий Алексеевич. – Такого и в мыслях даже не было!

– Как это не было, когда было! – повысил голос Серафим. – А ваш внешний вид! Он говорит сам за себя. Вы же, простите, стоите передо мной в одних панталонах! И смеете говорить мне об отсутствии… известных намерений?

– «Известные» намерения у меня, конечно, были, но, как это ни прискорбно будет вам слышать, барон, как супругу вот этой дамы, все совершалось по обоюдному согласию, – произвел князь Щербатов последнюю попытку оправдаться перед «мужем» женщины, лежащей в неглиже на диване. – И никак иначе! – добавил он.

– Это так? – строго сдвинул брови к переносице «муж».

– Нет, не так, – просто ответила Ксения и принялась одеваться. – Да как ты мог подумать, милый?! Он повел себя просто как животное…

– Да как же… – Григорий Алексеевич захлебнулся в праведном негодовании, – как же «не так», когда именно «так»! Ну, скажите же ему правду, наконец!

– Я говорю правду, – спокойно ответила Ксения, что-то там себе зашнуровывая. – Вы затащили меня в нумер явно с преступными намерениями силой овладеть мной, чего едва не произошло. Спасибо тебе, – она с благодарностью взглянула на Серафима. – Ты подоспел как раз вовремя, милый.

– Ага! – воскликнул Серафим. – Слышали?!

– Она лжет, – выдавил из себя князь.

– Нет, ваше сиятельство, – сказала Ксения. – Я мужу никогда не лгу.

– Слышали! – снова вскричал Серафим, негодующе вращая глазами. – Моя жена никогда не обманывает!

Боже мой! Насколько наивны все эти простофили мужья! Более говорить, а тем более чего-то доказывать, было бессмысленно, да и незачем. Желание получить минутное удовольствие принимало весьма нехороший оборот. Сейчас этот муженек заявит в полицейское отделение о попытке изнасилования его супруги; она, стерва, подобное подтвердит, и тогда возьмут его, князя Григория Алексеевича Щербатова, потомка великого князя Черниговского, под белы рученьки и поведут в следственную тюрьму. Конечно, можно будет как-то извернуться, поднять старые связи, привлечь влиятельных родственников, чтобы помогли вытащить из кутузки, но это в любом случае позор! Потеря репутации. Пятно на всю оставшуюся жизнь. Как потом отмыться от этого? Нет, вовек не отмоешься…

Князь Щербатов осторожно посмотрел в сторону мужа стервы.

«А может, возможно как-нибудь договориться? – подумал он. – Все равно давать на лапу придется, так лучше уладить с её мужем»?

Григорий Алексеевич помедлил еще несколько мгновений, прикидывая в уме, какую надлежит озвучить цифру, и произнес:

– Я готов уладить возникшее между нами э-э-э… недоразумение… Пятьсот рублей ассигнациями…

– Что?! – хором воскликнули Серафим и Ксения. – Пятьсот рублей?

– Кхм… Восемьсот, – поправился князь. – Я хотел сказать, восемьсот рублей. Ассигнациями.

– Князь, – тоном до глубины души обиженного человека произнес Серафим. – Вы только что пытались нанести бесчестие моей супруге. А теперь вы наносите бесчестие мне, предлагая деньги… Никакие деньги не помогут смыть позор с нашей семьи, тем более такие мизерные, каковые вы пытаетесь предложить. Да еще в ассигнациях… Нет, я немедля иду в участок.

– Тысяча! – быстро сказал князь.

Серафим молча посмотрел, как супруга одевается, дождался, когда она полностью приведет себя в порядок и, взяв ее за руку, повел к двери.

– Пойдем, дорогая… А вас, князь, – даже не удостоив Григория Алексеевича взглядом, – я убедительно прошу не оставлять покуда своего нумера. За вами скоро придут из полиции…

– Позвольте, – вскричал князь Щербатов. – Сколько же я должен заплатить вам за то, чего не было? Десять тысяч, что ли?

Серафим приостановился:

– А вот сейчас, князь, вы назвали сумму, более приемлемую для того, чтобы уладить наши, как бы это сказать помягче… не совсем дружеские отношения. Возможно, – он сделал задумчивое лицо, – мы бы могли подумать над вашим предложением.

– Вы с ума сошли, – выдохнул князь. – За рандеву с вашей супругой я должен заплатить десять тысяч?! Да к тому же и рандеву, к слову сказать, не состоялось! Нет, это черт знает что!

– Я вам не сказал, князь, что вы должны заплатить десять тысяч, – заметил Григорию Алексеевичу Серафим. – Я сказал, что готов обдумать ваше предложение относительно десяти тысяч денежной компенсации за тот огромный моральный ущерб, который вы нанесли моей супруге и мне. И я, – Серафим жестко посмотрел в глаза Щербатову, – уже обдумал. Мы не согласны.

От удивления князь открыл рот. Этого он никак не ожидал. Сумма в десять тысяч рублей, пророненная им лишь в качестве примера, только что была отвергнута этим господином в пенсне с синими стеклами.

– Какая же сумма вас устроит в таком случае? – пробормотал князь, уже готовый отдать все, лишь бы эта ситуация поскорее разрешилась. О, в следующий раз, когда ему захочется приволокнуться за какой-нибудь юбкой, он, наученный горьким опытом, прежде сто раз подумает, а стоит ли это делать.

– Вначале я думал, что двенадцать тысяч могут как-то компенсировать те… неудобства, которые мне и супруге пришлось испытать при знакомстве с вами. – Серафим презрительно посмотрел в сторону князя Щербатова, хотел, видно, что-то добавить, но промолчал. – Теперь же, учитывая то, что вы и до сей поры не понимаете, какой моральный урон вы нанесли нашей семьей, моей дражайшей супруге и лично мне, я склонен думать, что только сумма в пятнадцать тысяч может хоть как-то – заметьте, хоть как-то – сгладить впечатление о вас. И позволить вам и далее проживать в беспечности, не имея никаких сношений с полицией… по крайней мере, по нашей инициативе.

С этими словами Серафим остановился и выжидающе посмотрел на князя. Ксения также бросала на Щербатова короткие взгляды, в которых сквозило презрение и явная издевка. Этот человек вполне заслуживал того, чтобы кошелек его стал легче на пятнадцать тысяч рублей.

– Это целое состояние… У меня нет с собой таких денег, – убито произнес Григорий Алексеевич, что означало согласие и полную капитуляцию. Он готов был заплатить, лишь бы все это поскорее кончилось.

– Это не наши проблемы.

– Но…

– Вполне достаточная сумма за причиненное бесчестие.

– Завтра утром я сниму деньги с банковского счета и передам их вам…

Серафим и Ксения переглянулись. Любая оттяжка времени в платеже грозила тем, что обманутый может опомниться, засомневаться и рассказать о случившемся своему поверенному. Чего допустить было нельзя. Юристы же – а народец этот в большинстве своем пройдошливый – сразу бы смекнули, что их клиента разводят, и в лучшем случае денег мошенникам не видать как своих ушей. А в худшем случае Серафиму и Ксении грозило бы непременное свидание с полицией.

– Нас это не устраивает, – заявил Серафим. – К тому же мы намерены немедля выехать из этой гостиницы. Извольте рассчитаться сию же минуту…

Вексель на пятнадцать тысяч, выписанный князем Щербатовым, они обналичили через несколько минут по открытии Учетно-Кредитного банка. Ксения стала богаче на пять тысяч, Серафим… Впрочем, лично на себя Серафим тратил совсем немного. Куда же шла основная выручка от совместных афер, Ксения точно не знала. Скорее всего, как она подозревала, основная часть их прибыли отдавалась Серафимом какой-то тайной организации, связанной с национально-освободительным движением в Польше.

После еще трех афер, окончившихся для махинаторов очень счастливо – они принесли Ксении доход в общей сложности в одиннадцать тысяч, – Серафим повез ее в Варшаву.

* * *

Ах, Варшава! Старый и Новый город. Краковское предместье. Театр Вельки с большим (оперным) и малым (драмы) залами; великолепная Саксонская площадь, дворец Огинских, треугольная Банковская площадь архитектора Корацци и Королевские Лазенки с бельведером…

Варшава – город сорока наций, в котором можно было встретить и индийского брамина, постоянно тут проживающего, и татарского князя, считающего себя потомком хана Батыя, и немца со шкиперской бородкой и приставкой «фон», и резака-еврея из ветхозаветного рода Леви.

А еще Варшава была городом контрастов. Так, например, здешним генерал-губернатором в то время был Иосиф Владимирович Ромейко-Гурко, весьма заслуженный генерал; а его жена Мария Андреевна, урождённая графиня Салиас, прославилась тем, что однажды пыталась украсть в галантерейном магазине шёлковые ленты. Полицейский, вызванный владелицей магазина, арестовал владелицу, которую впоследствии приговорили к трём месяцам тюрьмы за оскорбление губернаторши.

Это был город Сократа Старынкевича, Президента Варшавы, более похожего на земского учителя, нежели на генерала и городского голову, и Францишека Костшевского. Последний не был из когорты власть предержащих, однако популярен был не менее, если не более, так как являлся завсегдатаем всех светских гостиных и самым востребуемым художником в городе. А еще Варшава была городом развлечений и удовольствий, куда съезжаются со всего мира прохиндеи и прожигатели жизни. В многочисленных светских салонах процветала клептомания, но подобное обстоятельство мало кого смущало. Словом, город-мечта для аферистов, мошенников и прочего разномастного жулья!

В Варшаве и частично в вольном городе Кракове Серафим с Ксенией прожили около трех лет. Первый постоянно отлучался на неделю, а то и две, и Ксения научилась обходиться без него. Чтобы не скучать без дела, она проворачивала аферы из перечня аферистки Соньки Золотой Ручки, с которой познакомилась здесь же, в славной Варшаве. Знаменитая мошенница не произвела на нее впечатления писаной красавицы, ибо таковой вовсе не являлась, однако Ксения так же, как и остальные, подпала под впечатление, которое производила Сонька. Она была неотразима по-особенному, а обаяние её было абсолютно безграничным, чем не однажды пользовалась знаменитая плутовка. Все время хотелось быть рядом с ней, общаться с Сонькой и слушать, как она говорит и что она говорит, хотелось просто слышать её завораживающий напевный голосок.

Именно от Соньки Ксения впервые услышала о московском клубе «Червонные валеты», объединившем лучших российских аферистов, кидал, надувал, мазуриков и мошенников. Привыкшая «работать» в гостиницах, Ксения переняла у Соньки ее аферу под названием «Гутен морген». Этот прием краж в гостиницах и меблированных комнатах, каковых в Варшаве было невероятно много, был прост и гениален одновременно. Он был придуман Сонькой еще на заре ее бурной деятельности и состоял в том, что надобно было проникнуть в комнату клиэнта и обчистить его до нитки, пользуясь тем, что тот крепко спит.

Проникновение в комнату особого труда не составляло, а время выбиралось самое сонное: четыре-пять утра. Обычно жертва не просыпалась, но ежели такое случалось, надлежало вскрикнуть от неожиданности, затем начать озираться и всяческим образом делать вид, что произошла банальнейшая ошибка нумером. При этом необходимо было обольстительно улыбаться и ежеминутно приносить извинения, после чего покинуть нумер, унося драгоценности и деньги. Лучше всего было выдавать себя за иностранку. Скажем, за француженку.

Если же жертвой вдруг обнаруживалась пропажа – один раз Капе-Ксении попался такой вот дотошный господин, не принявший извинений и тотчас принявшийся проверять наличие денег, часов и ценных бумаг, – надлежало сначала как-то нейтрализовать жертву. Для этого в ход шли женские хитрости и даже шалости, а затем клиэнт склонялся к мирному решению конфликта путем отдачи похищенного и самое себя. Ксении именно так и пришлось поступить: господин, мало того что вернул все похищенное, потребовал от нее отдаться не в совсем обычной форме.

Если бы Ксения была честной и чистой девушкой, каковой она являлась, проживая с отчимом в Подольске, клиэнт получил бы полнейший и безапелляционный отказ, а при настойчивом продолжении просьб заработал бы ногою чуть ниже пупка. Однако Ксения была уже не похожа на прежнюю Капу, поэтому предложение она приняла и обслужила его по полной программе, стараясь при этом и сама получить удовольствие (что, впрочем, не очень-то и получилось). «Жертва» произведенной компенсацией осталась вполне довольна и в полицию Ксению не потащила. Но подобный случай был, слава Богу, единственным. Все остальные заходы в гостиничные нумера по ночам и рассветам оканчивались тихо, мирно и с прибытком, иногда весьма ощутимым. О чем, естественно, Серафиму не сообщалось. А зачем?

Однажды ее хозяин отсутствовал около месяца, а затем вернулся с простреленной ногой. На все вопросы Серафим отмалчивался и лишь однажды, забывшись, пробормотал:

– Скалон, сука… Я его достану!

Ксения многого не поняла. И сделала для себя вывод, что некто Скалон, скорее всего, и прострелил Серафиму ногу, которая, кстати, долго не заживала. Доктор, приходивший к Серафиму, сообщил, что прострелен какой-то «центральный нерв» и полностью «здоровой» нога уже никогда не будет. Недели через полторы Серафим начал выходить, но заметно припадал на правую ногу. Легкая хромота так и осталась у него на всю жизнь…

В начале 1877 года парочка переехала в Москву. Здесь у Серафима были какие-то дела с подпольным комитетом польской боевой группы социалистов-революционеров, о чем Ксении, естественно, не сообщалось. Просто она сама научилась видеть то, что на первый взгляд незаметно, и слышать то, чего, не напрягаясь, никогда не услышать. Кроме того, Серафим хотел попасть на судебный процесс по делу клуба «Червонные валеты», к которым испытывал профессиональное уважение и неподдельный интерес, особенно после истории с продажей генерал-губернаторского дворца заезжему английскому лорду председателем клуба Павлом Шпейером, с которым Серафим был, кажется, знаком. Стать свидетелем судебного процесса по делу клуба «Червонные валеты» у него с трудом, но получилось. После чего они задержались в Москве на целых три года…

Глава 5

Почище «Черного Шелкопряда»

Ажитация, что происходила у здания Московского окружного суда в день начала процессуальных слушаний по делу клуба «Червонные валеты», была невиданной. Такого наплыва «зрителей» не наблюдалось даже тогда, когда три дня подряд с утра и до глубокой ночи шло судебное разбирательство по делу «Черного Шелкопряда» – мастера текстильной фабрики Льва Мировича Завруцкого. Этот господин (из бывших казанских мещан), возомнив себя пауком, оборачивал своих жертв (по большей части женщин) шелковой нитью, после чего они не могли ни вырваться, ни позвать на помощь. Да, собственно, это было бесполезно: несчастных жертв «Черный Шелкопряд» держал в подвале подвешенными за ребра на огромные крюки, на которые вешают говяжьи туши при разделке. Женщин он насиловал самым изощренным способом, практикуемым только на Ближнем Востоке и в Средней Азии, а затем, обмотав шелковой нитью, вешал на крюк; мужчин, изнасиловав подобным же образом, он убивал, расчленяя и складывая полученный продукт в бочки с солью. Что собирался он делать далее с этим «продуктом», ответить Лев Мирович так и не сумел. Возможно, есть…

С женщинами же Лев Мирович намеревался поступить иначе: изготовив из шелковой нити своеобразный кокон, он хотел сохранить им жизнь на какое-то время, чтобы они, по его словам, «успели превратиться в бабочек». Время от времени на одной из них Завруцкий разматывал нить, насиловал ее крайне изощренными способами, известными только по справочникам судебной медицины, кормил из ложечки и заворачивал снова. Словом, человек был явно нездоровый, что и было признано, к неудовольствию присутствующей на суде публики, ибо по закону Российской империи от 1845 года душевнобольных казнить смертию было нельзя, а народ требовал «повесить изверга». «Черному Шелкопряду» тогда присудили принудительное и пожизненное лечение в клинике для душевнобольных, хотя, по сути, его и правда надлежало повесить. Ну, какого дьявола переводить на такого изувера казенные деньги? Ведь его надобно кормить, обувать и одевать, да еще и лечить дорогущими лекарствами, которых не всегда хватает и на нормальных-то людей… Впрочем, говорят, в России нормальных людей в процентном отношении намного меньше, нежели где-нибудь в Англии, во Франции или даже Лапландии.

И это вполне может быть…

Одним словом, процесс по делу клуба «Червонные валеты» по ажитации, интересу и скоплению желающей попасть на судебное разбирательство публики оказался почище, нежели слушания по делу мерзопакостника «Черного Шелкопряда». Спрашивали даже «лишний билетик», добавляя, что имеют возможность вдвое (а то и втрое) переплатить за первоначальную цену. И это было очень знаменательно.

Два «билетика» на премьеру судебного разбирательства над «Червонными валетами» Серафиму удалось добыть с большим трудом. Ведь на этот судебный процесс, из-за огромного количества желающих, помимо брони для свидетелей и потерпевших, выдавались настоящие билеты, как, скажем, на премьеру какой-либо театральной постановки. Да и то сказать: только обвиняемых было сорок восемь человек, плюс свидетелей и потерпевших более двух сотен, да присяжных заседателей дюжина душ. Так что для публики число мест и правда было весьма ограниченно. Лишь счастливчики, в числе которых были Серафим и Ксения, стали обладателями «посадочных мест» в судебной зале, причем в четвертом ряду.

Таковой судебный процесс над элитой московского криминального мира по части афер, мошенничеств и надувательств происходил впервые. Шутка ли, из сорока восьми подсудимых тридцать шесть были выходцами из известных московских фамилий, из которых двадцать восемь «валетов» были вообще потомственными дворянами. Помимо прочего, в числе законопреступных дворян был даже, как сказывали сведущие, представитель одной из самых значимых российских фамилий – Долгоруковых. Мошенник, зовущийся Вольдемаром Аркадьевичем Долгоруковым, выдавал себя за племянника московского генерал-губернатора и широко пользовался этим, компрометируя его высокопревосходительство князя Владимира Андреевича.

Был ли «червонный валет» действительно племянником князя Долгорукова, или это была лишь ширма для проворачивания мошенничеств и надувательств, – слухи по Москве ходили самые разнообразные. Примечательным было то, что все Долгоруковы считали Вольдемара паршивой овцой, что указывало все ж таки на какую-то принадлежность «валета» к столь знаменитому княжеско-рюриковскому роду. Впрочем, «валеты» любили присваивать себе титулы и фальшивые имена, ибо это было необходимо в их мошенническом ремесле. На него-то, «князя» Вольдемара Долгорукова, Серафим и обратил свое внимание. Ему для какого-то дела нужна была масштабная фигура. И он ее отыскал в лице Долгорукова. Но вот для какого именно дела – того Ксения не ведала. И узнала об этом только через три с половиной года, когда Вольдемар Долгоруков вышел из Московского централа и поселился в Казани.

Но об этом чуть позже…

Подсудимых могло быть и больше сорока восьми человек. Скрылся, а ныне пребывал и здравствовал в Париже главный «червонный валет» Павел Карлович Шпейер, хороший знакомец Серафима. Именно последний посоветовал Шпейеру «сделать ноги», покуда для этого имелась возможность, и к чести председателя клуба «Червонные валеты», гордого и мало кого вообще слушающего, Павел Карлович воспринял совет к действию, тотчас уехал и был премного благодарен Серафиму, чувствуя себя его должником. А иметь в должниках столь значительную фигуру, как Шпейер, весьма нелишне. Ибо еще неизвестно, как могут сложиться жизненные обстоятельства – возможно, рука вашего должника, протянутая в помощи, может оказаться единственной надеждой.

Кого-то помиловали до процесса, кто-то, как и Шпейер, избежал правосудия благодаря связям и природному наитию. В частности, избежала карающей десницы правосудия известная мошенница и аферистка Сонька Золотая Ручка, выведя из-под удара и увезя с собой в Румынию еще и трех своих бывших мужей-подельников, а вместе с ними и нового дружка Мартина Якобсона (бывшего норвежского бандита, за голову которого полицией Швеции и Норвегии была назначена призовая сумма в двадцать тысяч золотых).

Так что обвиняемых могло быть полсотни, а то и более…

Одним из главных потерпевших на суде был его высокопревосходительство генерал-губернатор Москвы князь Владимир Андреевич Долгоруков. Правда, его сиятельство сам на суд не пришел, но прислал своего поверенного, представлявшего губернаторские чаяния, обиды и интересы. Всей Москве была известна история с продажей губернаторского дворца на Тверской генеральским сынком Пашей Шпейером заезжему английскому лорду. Афера была великолепнейшей и весьма остроумной. Скандал же получился и вовсе грандиозный. Ведь у лорда на руках была почти настоящая купчая на дворец. Оформлена она была по всем правилам, правда, в фальшивой нотариальной конторе на Ямской, которая до того, как исчезнуть, успела совершить одну-единственную сделку – продажу казенного губернаторского особняка «с дворовыми строениями и мебелями в оных» тому самому лорду. Сто тысяч рубликов серебром перекочевали из кошеля облапошенного лорда в карман хитроумного российского мошенника Паши Шпейера, который после этого подался в ослепительный Париж, и правильно сделал. Сразу после аферы с губернаторским дворцом клубом «Червонные валеты» заинтересовалась тайная полиция, к тому же из Санкт-Петербурга пришло приказание от самого министра внутренних дел «вести розыскную и дознавательскую деятельность злоумышленников, невзирая на их чины и звания». Буквально в течение нескольких месяцев на «валетов» был собран огромный обличающий материал, который позволил произвести арестования сорока восьми «червонных» и предать их судебному разбирательству в здании Московского окружного суда…

О, как ерзал на своем сиденье Серафим, наблюдая за судебным разбирательством над «валетами», длившимся несколько дней! Он даже снял свое пенсне с синими стеклами, чтобы лучше рассмотреть лицо главного обвинителя процесса Муравьева, пылающего гневом, когда тот обличал деятельность «валетов», сумевших за десять лет существования клуба обмануть доверчивых граждан на сумму около трехсот тысяч рублей. А сколько из обманутых «валетами» людей (в большинстве своем степенных купцов и торговцев) не стали обращаться в суд из-за боязни потерять репутацию и из-за банального срама, что их обвели вокруг пальца какие-то «молокососы», и вовсе не поддается подсчету!

– Все началось в октябре одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года в фешенебельном «веселом доме» на Маросейке, принадлежащем подсудимому Иннокентию Симонову, – говорил обвинитель Муравьев, обращаясь то к председательствующему суда, то к присяжным заседателям. – В этом доме, помимо борделя, купеческий сын Симонов открыл подпольный игорный дом, что, как вы понимаете, законопреступно и богопротивно. Конечно, сие заведение было часто посещаемо представителями так называемой «золотой молодежи», пресыщенной балами, вечеринками и прочими светскими развлечениями. А здесь, у Симонова, подавались приличные вина, кухня была отменной, шла игра, часто по-крупному, и имелась возможность пощекотать себе нервы. А после вина и карточной игры – добро пожаловать в апартаменты к барышням! И опять обслуживание по высшему разряду. Скоро среди состоятельных кутил предприятие подсудимого Симонова стало пользоваться небывалым успехом. В нем «отдыхали», так сказать, душой и телом все господа, которых вы можете видеть сейчас на скамье подсудимых. Собственно, это весьма символично и закономерно: вначале пресыщенность развлечениями, потом желание новых ощущений, затем бордель, карты, девочки, и венец этого пути – скамья подсудимых…

Серафим едко усмехнулся. Это вовсе не символично: карты-девочки-скамья подсудимых. Скорее, символично другое: карты-девочки-наслаждение. Причем вовсе не каждое мошенничество или афера ведут к судебному следствию. Клуб, к примеру, существовал десять лет! И ежели б не личное оскорбление, нанесенное генерал-губернатору Долгорукову, то клуб наверняка спокойно просуществовал бы и по сей день…

– Итак, основу преступной организации, именуемой официально «Клубом Червонных валетов», и составила так называемая «золотая» московская молодежь, посещающая незаконное и богопротивное предприятие подсудимого Иннокентия Симонова. Это были достаточно образованные молодые люди, не испытывающие особых финансовых затруднений. Почему тогда они решились на законопреступные деяния? – продолжал обличительную речь Муравьев.

Серафим посмотрел на Ксению. А и правда, почему? Почему он, Серафим, годовой доход от афер у которого бывает составляет более двухсот тысяч, не успокоится и не «завяжет»? Да потому, что можно сдохнуть от тоски! Без риска, без этого нервного напряжения, от которого кровь не течет, а летает и мечется в жилах, – жизнь не в радость. С боевой организацией польских революционеров он связался по той же причине: чтобы было чем пощекотать нервы.

Вот и Ксюша… Тоже нынче при деньгах. Он, правда, крепко держит ее в узде. Но у нее имеется характер и недюжинная воля. Могла бы, в конце концов, сбежать от него, воспользовавшись его отсутствием. Но – не бежит. Почему? Ответ простой: не хочет! Скучно ей будет без этих афер, без одурачивания простофиль, что позволяет чувствовать себя умнее и сильнее многих. Скучно будет и без ее собственных афер. Она думает, что он не знает о ее посещениях гостиниц в ранние утренние часы. Как называет этот вид грабежа Сонька Золотая Ручка? Ага, «Гутен морген»! Надо будет сказать ей, чтобы не увлекалась этим…

А обвинитель Муравьев продолжал обличать. Получалось это у него весьма убедительно и красноречиво. Серафим посмотрел на присяжных заседателей. Кажется, все они на стороне прокурора.

Муравьев говорил долго. В заключение, сказав еще несколько ударных фраз, он поблагодарил за терпение председательствующего суда и господ присяжных заседателей и, умолкнув, отправился на место.

После речи обвинителя говорили присяжные поверенные подсудимых, но их не особо слушали. Похоже, что у присяжных заседателей после речи прокурорского обвинителя сложилось собственное мнение. И в конце судебного разбирательства заседатели вынесли каждому из всех сорока восьми обвиняемых «валетов» вердикт: «Виновен!»

Конечно, наказания были разными. Девять «валетов» были лишены всех прав состояния и сосланы на поселение в Сибирь. Кто-то получил три года арестантских рот. Кого-то отправили отсиживать срок на Вологодскую каторгу. Более десятка «валетов» получили тюремные сроки от двух месяцев до двух лет. Вольдемару Долгорукову было суждено провести в кутузке три с половиной года.

Выслушав приговор, Серафим вздохнул. То, что он задумал, пришлось отложить на три с половиной года. Но это ничего. Он, собственно, никуда не торопится…

* * *

Три с половиной года. Много это или мало? Много, если судить с точки зрения человека, сидящего в камере и считающего дни до своего освобождения. Мало, если вы человек занятой и жизнь у вас насыщена до того, что последующий день совершенно не похож на предыдущий.

Три с половиной года для Вольдемара Долгорукова прошли как три с половиной долгих года.

Три с половиной года для Серафима и Ксении пролетели, как три недели. Ну, может, и не как три недели, а как три месяца, что сути, в общем-то, не меняет.

Всеволод – так стал именовать себя Долгоруков, отказавшись от игривого и пошловатого имени Вольдемар, – вышел из заведения центральной пересыльной тюрьмы «Бутырки» в первом часу пополудни в срединный день июля месяца 1880 года. Серафим знал об этом, а поэтому наблюдал за выходом Долгорукова из Бутырского тюремного замка с противоположной стороны улицы. Одет он был в дорожный костюм, в руках держал путевой саквояж и трость, а на носу сидело знакомое пенсне с синими стеклами.

Серафим также знал, что Всеволода Долгорукова немедля вышлют из Москвы, только вот не ведал, куда именно. Впрочем, выбор у бывшего сидельца был не особенно большой, ибо таковым запрещалось не только проживать, но и даже посещать как обе российские столицы, так и многие крупные губернские города.

Долгоруков вышел с полицейским приставом. Вместе они, едва ли не как два закадычных друга, пошли к извозчичьей бирже. Вслед за ними отправился и Серафим, поглядывая по сторонам и стараясь примечать все, что стоило внимания.

Пристав взял извозчика, усадил Долгорукова, и пролетка тронулась.

Серафим, подождав, когда пролетка с Долгоруковым и приставом отъедет, также взял извозчика и, указав тростью в спины Долгорукова и полицейского пристава, произнес:

– Следуй во-он за теми господами, голубчик. – И добавил: – Только смотри, не упусти.

– Не упустим, ваш бродь, – живо ответил извозчик, приняв, верно, господина в пенсне за агента тайной полиции. – Мне не впервой! Дело свое знаем!

Сначала пролетка с Долгоруковым и приставом, а затем и с Серафимом остановились возле одной из пристаней пароходной компании «Надежда». Долгоруков и полицейский пристав молча вышли и так же, не проронив слова, ступили на пароходную пристань, где уже завел свою бельгийскую машину новенький двухпалубный пароход «Императрица Елисавета». Затем Долгоруков ступил на пароходные сходни. Пристав стоял словно врытым в землю истуканом и не сводил взора с Долгорукова до той поры, покуда «Императрица Елисавета», задрожав всем корпусом, медленно не отошла от причала, вспенив вокруг себя воду. Дождавшись, когда пароход отойдет на приличное расстояние, пристав взял прежнего извозчика и укатил.

Серафим хмыкнул и пробормотал:

– Казань, значит.

– Чево? – спросил, не расслышав фразы седока, извозчик.

– Давай на пристань «Меркурий», – громко сказал Серафим. – Да поживее.

Пролетка тронулась. Серафим потому был в дорожном костюме и с саквояжем, что тоже отбывал на пароходе. Только в Нижний Новгород, где выполняла его новое задание Ксения. Когда он оглянулся, «Императрица Елисавета», набрав обороты и развернувшись, уже вовсю плыла по реке, оставляя за кормой тонкий пенистый след.

* * *

– Он снова меняет место службы, – с такими словами вместо приветствия встретила Ксения в Нижнем Новгороде Серафима. – Что будем делать?

– А куда его переводят? – нахмурил брови тот.

– Говорят, что в Казань, – ответила Ксения. – Начальником штаба какой-то там пехотной дивизии.

– В Казань?! – Серафим расслабленно улыбнулся, что вызвало крайнее удивление Ксении. Он вообще мало улыбался, а тут еще и по непонятной причине.

– А чему ты так радуешься? – спросила она в недоумении.

– Тому, что второй наш фигурант в настоящее время уже плывет в этот славный город на двухпалубном кораблике «Императрица Елисавета». – Серафим потер ладонью о ладонь. – Вне всякого сомнения, это добрый знак.

– Знак того, что у нас все получится?

– Вот именно!

В принципе, покуда он один до конца знал весь план. Ксении была известна лишь небольшая часть, которую она исполнила блестяще: влюбила в себя полковника Александра Антоновича Скалона и теперь не оставляла его в покое, что было второй частью задания. Скалон был тем самым человеком, что ранил несколько лет назад Серафима в перестрелке и являлся его презлейшим врагом. Вот и настал момент, чтобы отомстить сполна. Мало того что Серафим посредством Ксении уже испортил военную карьеру Скалону, он хотел еще и обчисть его до нитки. С участием Ксении, разумеется, и… Всеволода Долгорукова. И это составляло заключительную часть хитроумного плана…

* * *

Ксения познакомилась со Скалоном случайно. Во всяком случае, так виделось полковнику. В действительности Ксения просто выполняла приказание своего хозяина – Серафима.

Александр Антонович служил в Санкт-Петербургском резервном пехотном полку и быстро поднимался по служебной лестнице. Очарованный новой знакомой, полковник без ума влюбился в нее, несмотря на то что был женат и имел трех дочерей-погодок. Ксения тоже разыграла из себя влюбленную женщину, и они стали встречаться. Через две недели встреч они поклялись друг другу в вечной любви, после чего Ксения стала весьма целенаправленно вычищать карманы любимого.

Полковник для своей возлюбленной ничего не жалел. Но скоро стало нечего жалеть, и начались капризы. Ксения стала изводить Александра Скалона требованиями, на которые он не мог решиться: вскрыть полковую казну, чтобы было на что делать ей подарки, и развестись с женой.

Когда ни одно из этих требований не было выполнено, Ксения объявила себя беременной. Александр Антонович попросил ее прервать беременность. В ответ на это Ксения нашла способ известить о своей беременности супругу Скалона. Для полковника наступили черные дни.

Но однажды Ксюша дала маху. Когда Скалон спросил, откуда ей стало известно о своей беременности, то она тотчас назвала имя врача, к которому якобы ходила на консультацию. Стесняясь и проклиная себя последними словами, полковник все же отправился к названному врачу для разговору, и тот ему объявил, что Ксения Михайловна приходила к нему на днях на обследование и что с ней все в порядке.

– Я понимаю, что все в порядке, – пробормотал Скалон. – Но когда ожидается ребеночек?

– Какой ребеночек? – не понял доктор.

– Ну, ребеночек Ксении Михайловны? – пояснил Александр Антонович.

– Ребеночек? – Удивлению врача не было предела. – Никакого ребеночка у Ксении Михайловны не ожидается.

– Вы уверены? – похолодел в своих догадках полковник.

– Абсолютно, – заверил его доктор. – Кроме того, – он приблизил к Александру Скалону лицо и произнес: – Между нами, конечно, у Ксении Михайловны, скорее всего, вообще не может быть детей из-за весьма бурной молодости в… половом отношении. Вы меня понимаете, господин полковник?

Скалон понял все через несколько минут, как только пришел в себя.

Вот стерва! Это надо же так крутить им!

Пелена спала с глаз, и полковнику все стало предельно ясно, как Божий день: эта женщина просто умело пользовалась им, он был для нее всего-то источником обогащения, и, конечно, она никогда не любила его. Очевидно, Ксения вообще не могла любить кого бы то ни было и не знала, что это за чувство. От зависимости к ней следовало освобождаться!

Получилось не сразу. Помогла военная косточка и, как это ни странно, его супруга. Она простила мужу измену и никогда не напоминала о ней. Все это помогло найти силы порвать с Ксенией. Зато последняя постоянно напоминала о себе. Она повсюду преследовала Скалона, появлялась в тех местах, в которых бывал он, и бесконечно требовала денег.

Деньги! Вот все, что ей было нужно от него.

Скоро его положение стало невыносимым. Для того чтобы избавиться от преследования этой женщины, полковник Скалон принял предложение председателя Военно-окружного суда Нижегородской губернии стать его товарищем и, помимо исполнения своих обязанностей по службе, также исправлять председательскую должность во время болезни или отсутствия самого председателя. Александр Антонович переехал в Нижний, получил чин генерал-майора и только-только успокоился, перевезя в Нижний Новгород и свою семью, как в городе объявилась Ксения. Она стала снова появляться в местах, которые посещал генерал-майор, и требовала денег в качестве компенсации за её совращение, чем изводила Скалона нещадно. Жизнь у вновь испеченного генерала опять стала невыносимой. Промаявшись в Нижнем несколько месяцев и не ведая ни часу покоя, генерал написал рапорт о переводе в Казань. Рапорт приняли, и он должен был вот-вот перевестись туда на должность начальника штаба Второй пехотной дивизии…

* * *

– И что теперь? – спросила Ксения, посмотрев на Серафима. – Мы едем в Казань?

– Именно, – ответил тот. – Как ты все правильно понимаешь, дорогуша. Мы добьем Скалона при помощи одного из бывших «червонных валетов». Так что, собирайся.

– Мы что, поедем прямо сегодня? – подняла бровки Ксения.

– Сегодня, – сказал Серафим. – А что, тебя здесь держат какие-то дела?

– Нет.

– Тогда собирайся!

* * *

…Как Ксения познакомится с Долгоруковым, что будет делать и что говорить – все это было подготовлено Серафимом, причем до самых мельчайших деталей. Конечно, как события будут разворачиваться дальше, зависело уже от обстоятельств, но начало знакомства Ксении и Всеволода Долгорукова должно выглядеть безупречно случайным. Иначе побывавший во всяких переделках бывший «червонный валет» мог заподозрить неладное, и тогда – «сворачивай кампанию»! Они даже неоднократно прорепетировали предполагаемую «случайность» в гостиничном номере и прекратили только тогда, когда Серафим остался доволен безукоризненной игрой Ксении.

А потом произошло знакомство…

– Вот он! – прошипел он ей в самое ухо, указывая на плотного господина небольшого роста с усами и аккуратной бородкой, подходящего к зданию на Воскресенской улице, между первым и вторым этажами которого красовалась вывеска:

Магазин МОДНЫХ

И ГАЛАНТЕРЕЙНЫХ ТОВАРОВ И.И.Бенклер

Ниже, в стеклянной витрине, где стояли образчики товаров, были по грудь нарисованы сытый мужчина в цилиндре, с лихо закрученными усами, и миловидная, тоже упитанная дама в шляпке с перьями и накинутым на плечи боа. А между ними стоял на деревянной ножке исполненный вручную плакатик со словами:

НОВЫЯ ПОСТУПЛЕНИЯ

Цены ниже прейскурантных

– Действуй, – услышала она, и Серафим в нетерпении вытолкал ее из экипажа.

В короткой песцовой шубке и легкомысленной для зимы шляпке с одиноким страусиным пером, торчащим, как парадный султан на кивере гвардейца-гренадера, барышня стала подниматься по ступеням крыльца в магазин И. И. Бенклера и, неловко оступившись, вскрикнула и рухнула на гранитные плиты крыльца. Было довольно больно, но что поделаешь, ведь надлежало быть предельно естественной. Почти тотчас над ней склонился Долгоруков и увидел большие бездонные глаза, наполненные слезами. Смотрел он участливо и добро, и когда предложил помощь, Ксения согласилась:

– Благодарю вас, вы очень добры, – приняла она поданную руку. Однако, поднявшись при помощи Долгорукова, снова вскрикнула и едва не упала. И Долгоруков был вынужден подхватить ее за талию…

– Колено, – тихо вымолвила она, страдачески сморщив носик. Это мимическое движение должно было вызвать у фигуранта чувство жалости с примесью умиления. Что, кажется, и произошло. К тому же беспомощность женщины, стоящей на одной ноге и держащей другую на весу, требовала от него решительных действий.

– Это ведь ваш экипаж, мадам? – спросил Долгоруков, кивнув на крытую рессорную коляску и придерживая женщину за талию.

– Мадемуазель, – сдержанно поправила его женщина и вымученно улыбнулась. – Да, мой.

– Простите… Может, вы отложите ваши покупки до следующего раза? – предложил Всеволод Аркадьевич. – А сейчас сядете в свой экипаж и поедете домой?

– Пожалуй, – согласилась Ксения и как можно доверчивее глянула в глаза бывшего «червонного валета». – Вы поможете мне?

– Конечно, – быстро ответил Долгоруков и крепче прижал ее к себе. – Пойдемте.

Ксения попробовала было ступить на больную ногу и снова вскрикнула. Все выглядело до того естественно, что Серафим довольно потер ладонью о ладонь и ретировался из коляски с противоположной стороны, уже не сомневаясь в том, что с задачей Ксения справится. Кроме того, покинуть коляску было просто необходимо, потому как по продуманному сценарию Ксения и бывший «червонный валет» поедут к ней домой.

– Не получается, – виновато призналась она.

– Тогда мы поступим так, – промолвил Долгоруков и, недолго думая, подхватил Ксению на руки. Она лишь выдохнула от неожиданности и невольно обхватила бывшего «червонного валета» за шею.

Черт возьми, это было совершенно неожиданно. И приятно…

Долгоруков донес барышню до экипажа, и они вместе с кучером усадили раненую на диван.

– Вы где живете? – спросил он, с удовольствием рассматривая лицо Ксении.

Оно ему понравилось. Просто не могло не понравиться: чистый гладкий лоб, довольно высокий для женщины, что косвенно, но все же говорило о наличии большого ума, точеный носик, идеальный овал лица и глаза… Глаза были необыкновенные, черные, с зеленоватыми крапинками и скрывали некую тайну и недоговоренность…

– На Грузинской улице, дом Петонди, рядом с богадельней, – дав себя как следует рассмотреть новому знакомому, ответила Ксения.

– Ага, я знаю это место… А вы одна там проживаете? – последовал за первым вопросом следующий, в котором прозвучала интимная тональность. И по тому, как напряглось лицо молодого человека, она поняла, что крючок вот-вот будет им заглочен.

Он и правда заглотил крючок. Довез ее до дома и на руках пронес в комнаты. Она точно рассчитала манеру поведения. Вернее, она и Серафим. И когда Долгоруков назавтра приехал к ней, то был уже влюблен по уши…

* * *

Было очень похоже, что Сева едва дождался одиннадцати часов, – самого раннего времени, когда уже позволительно совершать визиты. И к дому Ксении подъехал, когда на циферблате его карманного хронометра стрелки показывали всего лишь несколько минут двенадцатого.

Ксения слышала, как он приехал. Слышала, как стучит о деревянную дверь медное кольцо. Но не торопилась открывать. Так опытный рыбак, прежде чем дернуть удочку и вытащить рыбу на берег, какое-то время поводит ее, чтобы рыба глубже заглотила наживку и уже не могла соскочить с крючка.

Ах, как засветилось его лицо, когда он увидел ее в проеме открываемой двери! Его глаза сияли. Было похоже, что при виде Ксении он сделался по-настоящему счастливым.

– Вы!

– Я.

– Рада вас видеть.

– А уж я-то как рад…

У него была улыбка до самых ушей. Сейчас он походил на мальчишку, который получил долгожданный подарок и не мог на него нарадоваться. Веселье прямо брызгало из его глаз, от его плотной фигуры… Его нисколько не смущало, что он выглядит довольно глуповато – впрочем, как и всякие влюбленные мужчины, которые пребывают в надежде, что к ним испытывают те же самые чувства, какие ощущают они.

– Проходите.

– Благодарю вас.

Ксения тщательно готовилась к его приходу. Ведь он ей тоже нравился.

Ксения была само очарование. Мечта. Греза. Идеал. И как всякий идеал, требовала преклонения и восхищения, к чему Долгоруков был совершенно и всецело готов.

– Как ваши дела? – спросил Всеволод Аркадьевич только для того, чтобы хоть чего-то произнести. Было похоже, что ему совершенно не хочется говорить. А хочется любоваться прелестной женщиной, смотреть, как она ходит, сидит, говорит, и слушать звучание ее голоса.

– Благодарю вас, все хорошо. – Ксения Михайловна довольно улыбнулась, понимая, что сейчас творится в душе мужчины. – Колено уже не болит, и, надо полагать, что уже завтра я смогу выходить.

– А вот с этим, я полагаю, торопиться не следует, – с трудом выдавил из себя бывший «червонный валет», присаживаясь в предложенное кресло. – Это я вам как друг говорю. – Смутился и поправился: – Надеюсь, что как друг.

– Конечно, конечно, – прощебетала Ксения Михайловна с очаровательной улыбкой. – Вы, милый Всеволод Аркадьевич, можете в этом даже не сомневаться…

«Милый»… Это слово не было сказано случайно. Вообще, что будет говориться ею Долгорукову, было прорепетировано еще часов в девять утра…

– Благодарю вас…

Несомненно, он был в нее влюблен. Ксения с удовлетворением и ласковой улыбкой, тоже не единожды отрепетированной перед зеркалом, прекрасно это видела, и лишь некая печалинка омрачала ее состояние. Ведь ее по-настоящему любят. Она же, вместо того чтобы пребывать в счастии от свершившегося и решать, ответить на это чувство взаимностью или нет, должна была просто-напросто воспользоваться его состоянием…

– Я собиралась пить чай, – произнесла, наконец, Ксения Михайловна. – Составите мне компанию?

Он согласно кивнул. И они пили чай, и Всеволод Аркадьевич, разговорившись, рассказывал о своей жизни в Москве, конечно, не упоминая о своей принадлежности к клубу «Червонные валеты» (что Ксения знала и без него); а Ксения Михайловна, в свою очередь, говорила о себе, все более и более напуская на себя мрачный вид. Несколько раз Долгоруков порывался спросить ее о том, что же ее так угнетает, и наконец задал вопрос напрямую:

– Мне кажется, вас что-то сильно беспокоит?

Ксения вскинула на него взгляд, который вот-вот должен был наполниться слезами, и промолчала.

– Ведь мы же с вами друзья, а друзья должны делиться друг с другом как радостью, так и своими бедами и несчастиями, – сказал он довольно банальную фразу (больше, похоже, ему ничего не пришло в голову). – И помогать в их преодолении.

– В моей ситуации вы вряд ли сможете мне помочь, – печально отозвалась Ксения Михайловна, благодарно посмотрев на Долгорукова.

– И все равно, вы должны со мной поделиться, – произнес Долгоруков, как говорят проповедники в церкви. – По крайней мере, вам после этого станет немного легче.

– Ну, хорошо, – будто решившись сделать то, что было совсем не легко, произнесла Ксения Михайловна. – Полтора года назад я… – она помолчала, словно собираясь с духом, – полюбила одного женатого человека.

Она опасливо (как новый друг отнесется к сказанному?) посмотрела в глаза Долгорукова, но, не заметив в них ни презрения, ни осуждения, а только одно желание понять и помочь, с облегчением продолжила:

– Он военный человек, занимал и занимает достаточно высокое положение в обществе, давно женат и имеет трех дочерей-погодок. Мы познакомились с ним в Петербурге, где я в то время жила, а он служил в резервном пехотном полку какой-то там пехотной бригады. Влюбилась я в него с первого взгляда, как молоденькая институтка, хотя к тому времени уже имела печальный опыт «общения» с мужчинами…

– Поверьте, мужчина мужчине рознь, – со значением заметил Долгоруков. Очевидно, себя он числил, конечно, в списке «положительных» мужчин, которым вполне можно доверять.

– Я знаю, Всеволод Аркадьевич, – ответила Ксения. – Вы не такой… – Пауза была совсем короткой. – Знаете, и среди нас, женщин, попадаются всякие штучки…

Какое-то время она молчала. Молчала так, чтобы бывшему «червонному валету» было заметно, что ей трудно говорить и что она, похоже, уже сожалеет, что завела этот разговор.

Долгоруков это заметил и мягко произнес:

– Продолжайте, прошу вас.

Она вскинула на него взор, наполненный слезами:

– Вы очень милый, хороший человек…

Оборвалась, будто бы собираясь с мыслями. Затем, как бы нехотя, продолжила:

– Он тоже полюбил меня… По крайней мере, мне так казалось… И он так говорил. Очень часто. Мы ведь, женщины, любим ушами…

– То есть? – спросил Долгоруков.

– Вы не знаете? – Ксения усмехнулась, что получилось у нее с какой-то горчинкой, естественно, напускной. – Женщины, в отличие от мужчин, очень часто любят ушами. И в этом их слабость, которой опытные мужчины умело пользуются. То есть женщину легче всего заворожить словами. Про чувства, нежность, любовь, страсть и все такое. И затем подчинить себе…

– А мужчины? – спросил Долгоруков заинтересованно.

– А мужчины любят глазами. Им ведь надо все видеть и по возможности получше рассмотреть. Что, мол, такого у нас имеется. Разве не так?

– Пожалуй, что и так, – согласился бывший «червонный валет», лукаво улыбнувшись каким-то своим мыслям.

– Вот и я поддалась его уговорам и клятвам в вечной любви, – Ксения снова горько усмехнулась. – Одним словом, мы стали встречаться. Он приезжал ко мне через день, и эти дни его приездов были наполнены для меня счастьем. Тогда, – она вздохнула, – мне казалось, что и он со мной счастлив. А может, так оно и было… После нескольких таких встреч он пообещал мне подать прошение о разводе в Священный Синод. Я была счастлива и совершенно потеряла голову. Я доверилась ему полностью, без остатка и… забеременела. Поначалу это меня не так пугало: я хоть и знала, что рассмотрение прошений о разводе Синод рассматривает очень долго, но все же надеялась, что это будет длиться не более девяти месяцев. Мы ведь живем не во Франции, где женщина может родить ребенка от неженатого на ней мужчины, и всем на это будет наплевать. Кроме ее родителей, конечно. Однако мы живем в России, где родить, будучи не замужем, значит отлучить себя от общества и заслужить репутацию гулящей…

– Мне кажется, вы несколько преувеличиваете, – участливо произнес Всеволод Аркадьевич.

– Ничуть, – не согласилась с ним Ксения Михайловна.

– Оступиться в жизни может каждый, – заметил Долгоруков.

– Может, – согласно кивнула головой Ксения. – Но только не женщина, и не в таком деликатном вопросе. В общем, когда я рассказала ему, что беременна, он пришел в замешательство. Он испугался! Стал умолять меня прервать беременность. Говорил, что все устроит сам, и мне нужно только согласиться на это. Что знает одну бабку, которая может все устроить и будет потом молчать как рыба. «Но зачем мне прерывать беременность? – спросила я. – Если ты скоро станешь свободен и сможешь на мне жениться»?

Ксения снова с опаской посмотрела на Долгорукова. Уж не перебарщивает ли она в своих откровениях? Кажется, нет. Бывший «червонный валет» слушал весьма внимательно и с явным участием…

– Он смешался и не смог ничего ответить, – продолжила свой рассказ женщина. – Было видно, что он совершенно не рад моему известию и крайне растерян. Как позже выяснилось, Скалон не подал прошения о разводе. Более того, вообще не собирался разводиться со своей женой из-за трех своих дочек…

Долгоруков широко раскрыл глаза. Ксения насторожилась. Нарочно назвав имя Скалона, правда, преподнеся это как случайно вылетевшее слово, она не рассчитывала, что Долгоруков с ним знаком. А вдруг они друзья? И бывший «червонный валет» знает эту историю? И знает совсем не так, как она ему преподносит?

– Скалон? Генерал-майор Скалон, Александр Антонович, начальник штаба Второй пехотной дивизии, расквартированной в Казани? – изумленно воскликнул Долгоруков.

– А я сказала – Скалон? – якобы с удивлением посмотрела на Долгорукова Ксения Михайловна.

– Да, вы так сказали, – растерянно ответил бывший «червонный валет».

– Вырвалось ненароком… А вы что, знакомы с ним? – Ксения вся сжалась в предчувствии, что сейчас Долгоруков скажет, «да, знаком», и все полетит кувырком.

– Нет, – ответил Долгоруков. – Но, естественно, я слышал о нем.

– Ну да, это он, Александр Антонович Скалон, – произнесла Ксения со вздохом облегчения, которого не смогла сдержать. – Тогда он был еще полковником. Он… Он просто преследует меня.

– Преследует?

– Да. – Теперь Ксения постаралась вздохнуть с надрывом, и это у нее получилось. – Тогда, в Петербурге, он все же принудил меня прервать беременность. Настаивал, пугал, грозил. В конце концов, он нашел какую-то бабку-повитуху, привез ко мне и заставил сделать аборт…

– Но это же преступление! – воскликнул Всеволод Аркадьевич, с жалостью и трепетом глядя на несчастную женщину.

– Да, – просто ответила Ксения. – Это преступление.

– Надо было заявить…

– Куда? – прервала собеседника Ксения Михайловна. – В полицию? Жандармам? Это же смешно, – она почти истерически хохотнула. – Ославить себя перед всем светом? Да и кто мне поверит, гулящей девице? Ведь иного отношения ко мне ожидать не приходилось.

– Не надо так говорить, – с горечью промолвил Долгоруков и заключил ладони Ксении в свои, словно желая отогреть. Ладони женщины и правда были холодными. Как, собственно, и ее душа, о чем бывший «червонный валет», мошенник и аферист, разводимый в данное время, нимало не подозревал…

– А как надо говорить? – Она посмотрела Долгорукову прямо в глаза, и ее взгляд был полон горечи. – Как есть, так и говорю.

– Вы сказали, что он преследует вас, – с бездонным участием спросил Долгоруков.

– Да, преследует, – тихо и настороженно ответила Ксения.

– Расскажите, – попросил он.

– Извольте, – произнесла Ксения Михайловна довольно безучастно, будто она уже смирилась со своей судьбой и лишилась сил сопротивляться. Что ж, и сильную женщину, дескать, может когда-нибудь сломать злой рок в облике нехорошего и бессердечного мужчины. – После аборта я целых две недели находилась в горячке, практически между жизнью и смертью. Старуха все проделала не очень чисто и занесла мне какую-то инфекцию. Скалон несколько раз приходил, говорил, что все будет хорошо, и даже пытался… – После этих слов Ксения снова взглянула в глаза Долгорукова и спросила: – Вы ведь мой друг?

– Несомненно! – с жаром подтвердил Сева.

– Значит, вы не будете меня осуждать и относиться предвзято к моим словам?

– Ни в коей мере! Напротив… – похоже, на большее у Долгорукова не хватило слов…

– Он… он даже пытался произвести со мной… соитие… – Ксения Михайловна закрыла лицо руками и принудила себя заплакать.

– Мерзавец! – воскликнул, не удержавшись, Всеволод Аркадьевич. Затем он положил руку на ее плечо: – Простите меня, ведь это я вас… расстроил… своими вопросами.

– Ну, что вы. – Ксения подняла к нему лицо, все в слезах. – Напротив, я вам так благодарна. Ведь рассказывая вам все это, я испытываю облегчение, как бы очищаюсь от всей этой скверны, в которую Скалон вовлек меня… – Она промокнула слезы кружевным платочком и продолжила: – Я все же хочу закончить свой рассказ. Чтобы… потом… между нами не было никаких недоговоренностей.

– Как вам будет угодно, – произнес Долгоруков, – но если вам это больно и тяжело, то не стоит.

– Нет, я все же закончу, – упрямо повела хорошенькой головкой Ксения Михайловна. – Итак, после двух недель болезни, едва оправившись, я решила уехать. Но куда? В Москву? Он достанет меня и там. В Первопрестольной у него было полно родни и имелись хорошие связи… И я решила уехать в Нижний Новгород. Там я целых два месяца прожила в покое и душевном отдохновении, пока не узнала из газет, что некто уже генерал-майор Александр Антонович Скалон переведен в должность товарища Председателя Военно-окружного суда Нижегородской губернии. Все! Опять все сначала! Уже на второй день после перевода он нашел меня и начал принуждать к интимной связи, говоря, что продолжает любить меня. Я отказала ему. Тогда он предупредил, что отыщет способ, как он сказал, «укоротить» меня. Зная, что так оно и будет, я стала готовиться к отъезду в другой город. Любой другой, только чтобы не видеть его!

Ксения перевела дух и посмотрела на нового друга уже сухими глазами:

– Выбор пал на Казань. Когда я ходила за билетом, в мою квартиру проникли взломщики и похитили у меня шкатулку с ценными бумагами, на проценты от которых я жила. Я отменила отъезд, заявила в полицию, но похититель, как и ценные бумаги, не были найдены. В течение трех месяцев, пока шло следствие, я подвергалась домогательствам Скалона, буквально преследующего меня. Каждый день он каким-либо образом давал знать о себе. Это было ужасно, и сил терпеть все это у меня уже не хватало. Я продала кое-что из моих драгоценностей, купила билет и пароходом отправилась в Казань. Здесь я сняла вот этот домик, прожила несколько месяцев, и хоть наделала массу долгов, но все же начала как-то приноравливаться к своей скромной жизни. И вот, в один прекрасный… нет, ужасный день – на пороге моего крыльца объявляется… кто бы вы думали?

– Не трудно догадаться, – произнес с болью в голосе Всеволод Аркадьевич. – Скалон!

– Он самый! Оказывается, по его ходатайству его перевели сюда начальником штаба пехотной дивизии. Я едва его выпроводила, но он вернулся через несколько дней и заявил, что скупил все мои долговые расписки и векселя, к тому же знает, где находятся похищенные у меня ценные бумаги. «Так это ты их украл»! – воскликнула я, на что он лишь нагло усмехнулся и заявил, что «взяты» были бумаги не им лично, но по его указанию. Мол, это компенсация за мою «измену» и за то, что я его «бросила», а также за все подарки и украшения, что он мне делал, когда мы были вместе. И что он готов вернуть мне мои бумаги, долговые расписки и векселя тотчас, как только я вернусь к нему. То есть опять стану с ним сожительствовать…

– Но это же шантаж! Самый что ни на есть низкопробный шантаж и мерзкое вымогательство! То есть принуждение к сожительству, за что можно схлопотать весьма приличный срок! Не-ет, это переходит уже всяческие границы… – Негодование влюбленного бывшего «червонного валета» было искренним и неподдельным.

– Я не смогу ничего доказать, – убито произнесла Ксения Михайловна. – Я даже не смогу доказать, что похищенные ценные бумаги принадлежали мне, – так уж получилось. К тому же у него связи и власть, а что у меня? Слова обиженной женщины? Да кто их будет слушать?! – Она снова заплакала: – Я боюсь его.

– Не бойтесь, – раздумчиво произнес Всеволод Аркадьевич. – Мы его «укоротим». Обещаю вам…

– Мы? – вскинула на него странный взгляд, смешанный с любопытством, Ксения Михайловна. – Кто это, мы?

– Ну… – замялся Сева. – Я со своими друзьями. А теперь, Ксения Михайловна, я прошу прощения за нескромный вопрос: а на какую сумму у вас было этих бумаг и векселей?

– На сорок две тысячи с мелочью, – не задумываясь, ответила Ксения.

Долгоруков малость помолчал, разглядывая свои руки, а затем спросил как бы ненароком:

– А вы не знаете, случаем, где Скалон держит ваши ценные бумаги и долговые расписки?

Ну вот, разговор идет к развязке. Этого вопроса и ждала Ксения. Вернее, все время искусно подводила к нему «нового друга».

– Кажется, в каком-то коммерческом банке. Впрочем, – она свела бровки к переносице, – нет, не знаю. Но если вы что-то задумали, – Ксения Михайловна умоляюще посмотрела на Долгорукова, – то прошу вас, не связывайтесь с ним. Нет, не прошу, приказываю! Он страшный человек, поверьте. И я не хочу, чтобы из-за меня у вас случились неприятности…

А потом… Потом у Ксении Михайловны вновь полились слезы – полноводной рекой. Чтобы показать Долгорукову, как ей неловко и стыдно сваливать решение своих проблем на чужие плечи. И хоть плечи эти были крепкие, ей все равно было не по себе.

– П-ро-с-ти-ите ме-ня-а-а, – говорила она сквозь рыдания, и Долгорукову не оставалось ничего более, как приняться успокаивать ее. По-своему. И через время, не понимая как, он очутился в постели с Ксенией, что было заключительным актом сделки, которую Ксения провела с ничего не подозревающим Всеволодом Аркадьевичем.

Конечно, можно было бы обойтись и без постели. Но так хотела Ксения, а, кроме того, такие отношения только упрочат союз. А чтобы подобное повторилось, Долгоруков сдержит свое обещание и разобьется в лепешку, но выкрадет у Скалона нужные ценные бумаги…

* * *

Ксения ожидала Всеволода с нетерпением. Таким, какое бывает только тогда, когда ждут сердечного друга, то есть любовника или любовницу. Она ждала его с дрожью в руках. С мыслями, набегавшими одна на другую: «Получится… А вдруг пойдет что-нибудь не так… Не получится… Нет, он сделает все возможное… Получится…»

Всеволод Аркадьевич приехал и протянул ей саквояж с ценными бумагами. Ксения едва сдержала вздох облегчения. Все!

Поцелуй…

План Серафима сработал!

Еще поцелуй…

Она не принуждала себя к близости с Долгоруковым, – все получилось само собой. И это не была благодарность. Скорее сильные чувства, которые искали выхода.

Соитие было страстным и бурным. Оба позабыли о времени, о том месте, в котором они находились, а мир, что окружал их, превратился в крохотное пространство, представлявшее собой всего-то неширокую кровать с двумя извивающимися на ней телами. Вернее, одним, пылающим негой и безумством.

Потом, когда тел снова стало два и вернулось пространство и время, они пили шампанское, и Долгоруков в образных лицах рассказывал, как им удалось «обвести» вокруг пальца генерал-майора.

Ксения буквально расхохоталась, когда Долгоруков рассказывал о том, как генералу Скалону вручали ключи за нумером «пятьдесят четыре» взамен ключа от ячейки «нумер четырнадцать»!

Несколько раз она ловила себя на том, что любуется Долгоруковым. Вернее, восхищается тем, что он совершил.

Афера и правда была весьма красивой, в духе «Червонных валетов». Скалона просто обвели вокруг пальца. То-то обрадуется Серафим!

Второй акт соития она уже разрешила совершить, после чего предложила другу-любовнику «убираться восвояси». Правда, в шутливой форме.

– Когда же мы увидимся вновь? – спросил Всеволод Аркадьевич, крепко сжимая её ладони.

«Никогда», – пронеслась в голове у Ксении мысль, и она ее едва не произнесла вслух. Но вовремя спохватилась…

– Завтра я буду целый день занята, а вот в субботу, после девяти вечера, я всецело в полном твоем распоряжении, – сказала она, целуя его на прощание. И добавила, подпустив в голос хитринки: – Вполне возможно, что я разрешу тебе остаться у меня на всю ночь…

Бывший «червонный валет» ушел счастливый. А через три четверти часа приехал Серафим. Он молча и с деловым видом выслушал рассказ Ксении, принял от нее саквояж с бумагами Скалона и остался на ночь.

Любились они тоже молча. Серафим, как бы мстя Ксении за соития с Долгоруковым, любил ее жестко и неистово. Она громко стонала, он же в определенные моменты лишь скрипел зубами, словно ему было мучительно больно. Или мучительно сладко. Наконец, зарычав, он замер.

– Что с тобой? – тихо спросила Ксения.

– Ничего, – не сразу ответил Серафим и рывком вышел из Ксении. – Давай спать.

Во сне женщине почти ничего не снилось. Лишь под самое утро привиделся Всеволод Аркадьевич Долгоруков. Был он почему-то в шлеме, металлической кольчуге и с мечом в руке. Лицо было хмурое, если не сказать, злое. Завидев ее, он взмахнул мечом и произнес:

– Кто с мечом к нам придет – от меча и погибнет…

А затем опустил меч на ее голову.

Удара она не почувствовала, потому что проснулась.

Ксения скинула с себя остатки сна, посмотрела на Серафима, который спал, некрасиво раскрыв рот, и впервые в жизни подумала о том, что все могло быть совершенно иначе. Очевидно, чище и лучше. Но потом эта мысль прошла…

Часть II

Огонь-Догановский И «граф» Давыдовский

Глава 6

Хандра и как ее лечить

– Минутку, минутку. – Алексей Васильевич взял юношу за кисть и повернул ее. Веер карт, что молодой человек держал в руке, повернулся лицевой стороной наружу. – У вас же пять козырей!

– Да-а, – протянул юноша, – пять. А что вам не нравится?

– А почему вы пошли с масти?

– Ну…

– Я же не далее как на прошлом занятии говорил вам: «Когда вы имеете пять козырей, непременно ходите с них, пусть даже остальные восемь карт не принесут вам ни одной верной взятки»! Говорил или не говорил?

– Говорили.

– Почему же вы не послушались?

– Я думал…

– Не надо вам думать, – Огонь-Догановский устало вздохнул и принялся тасовать карты. – Пока не надо, конечно. Сейчас вы должны только соблюдать основные правила виста. Без знания этих правил, будете вы думать или не будете, вам и вашему товарищу никогда не выиграть. А стало быть, вы профукаете все денежки…

Алексей Васильевич знал, о чем говорит. Если можно так выразиться, он был потомственным картежным игроком, так как приходился родным сыном того самого Василия Семеновича Огонь-Догановского, столбового смоленского дворянина и профессионального игрока, которому светоч российской поэзии Александр Пушкин проиграл почти двадцать пять тысяч рублей, сумму более чем внушительную. В имении Алексея Васильевича, в ящичке бюро, обычно закрытом на замок, и по сию пору хранилось в бархатной папочке письмо Александра Сергеевича со следующим содержанием:

Милостивый государь, Василий Семенович!

Я с охотою взялся бы выкупить Ваши долги, но срок оным векселям, по словам Вашим, два года, а следующие Вам 24 800 рублей обязан я выплатить в течение 4 лет. Я никак не в состоянии, по причине дурных оборотов, заплатить вдруг 25 тысяч. Всё, что могу за Ваш 25-тысячный вексель выдать, это 20 тысяч с вычетом 10 процентов за год – т. е. 18 тысяч рублей. В таковом случае извольте отписать ко мне, и я не премину чрез Вас или чрез кого Вам будет угодно доставить Вам означенную сумму.

А. Пушкин

Мая 13 числа 1830 года, Москва

– Итак, продолжим. – Огонь-Догановский раздал по тринадцать карт. – У кого пять козырей?

– У меня, – отозвался молодой человек с едва намечавшимися усиками.

– Хорошо, – промолвил Алексей Васильевич. – Что за козыри?

– Дама, валет, шестерка, тройка и двойка.

– Если пять козырей, то надобно ходить… – Огонь-Догановский замолчал и уставился на парня.

– С козырей, – неуверенно сказал молодой человек с пробивающимися усиками.

– Верно. С какого начнете?

– С двойки.

– Снова верно. При таком раскладе: дама, валет и три мелких козыря следует ходить с самого мелкого. А если бы были туз, король и три малых?

– Я бы сходил с малого, – сказал молодой человек постарше.

– Почему? – поднял на него взор Огонь-Догановский.

– Потому что, возможно, мой партнер имеет даму, валета или десятку.

– Так, – кивнул головой Алексей Васильевич. – А ежели у вас на руках туз, король, валет и два малых?

– Надобно начинать с туза или короля, – ответил тот, что постарше.

– Хорошо, – констатировал игрок. – А если дама, валет, девятка и два малых козыря?

– С дамы…

– Таким образом, при подобном раскладе и козырке вы выиграете семь партий из десяти и останетесь в несомненном выигрыше. – Огонь-Догановский помолчал, так как эта учеба начинающих игроков ему порядком надоела. – Еще вы останетесь в выигрыше, ежели будете соблюдать следующие правила: имея секанс – играйте старшую карту. Не ходите никогда с короля, если он у вас один. Не радуйтесь явно хорошим картам и не морщитесь от худых, ибо противник будет считывать это у вас с лица. Не ходите никогда, – произнес он с нажимом, – с тринадцатой карты. В противном случае вам гарантирован неуспех. Постоянно меняйте расположение мастей, но придерживайтесь системы. Этим вы запутаете противника и не дадите сбиться себе. И еще запомните, – Алексей Васильевич оглядел всех своих учеников и сделал серьезное лицо, – если вы проиграете подряд три роберта, не продолжайте игры с теми же игроками. В крайнем случае, пересядьте за другой стул или потребуйте переменить колоду. Если вы проиграли три раза подряд по двадцать пять рублей, не садитесь играть дешевле, иначе никогда не вернете проигрыш. Если вы выиграли троекратно по двадцать пять рублей, сыграйте в четвертый, и в случае выигрыша можете играть потом гораздо дешевле. Скажем, по красненькой. И никогда, – Огонь-Догановский выдержал значительную паузу и повторился: – Никогда не говорите о своих ошибках вслух…

* * *

– У-уф! Я больше так не могу. – Алексей Васильевич в сердцах бросил карты, и они веером легли на ломберный стол. – Тоска же смертная.

– И что ты предлагаешь? – спросил «граф». Он зашел к другу уже под вечер, когда ученики разошлись по своим и чужим гостиным усваивать уроки мастера.

– Что угодно, но только что-то делать, понимаешь? Обрыдло учить сопляков картежной игре, к которой у них нет никакого таланта. Игра, брат, это как писать стихи или музыку сочинять… Дар нужен, вдохновение. Или хотя бы душевный порыв…

Огонь-Догановский посмотрел на «графа» Давыдовского, как собака, которую только что побили или обварили кипятком из ближайшего кабака. Такого затравленного взгляда Павел Иванович не видел у «старика» ни во время суда над «Червонными валетами», ни во время долгой и нудной сибирской ссылки. Вот уж где была тоска, а ничего, держался старик. А теперь вот что-то затосковал…

* * *

Вот уже полтора года, как закончилась ссылка, и «валеты» разъехались кто куда. Кроме фальшивомонетчика Яши Верещагина, который получил много больше других – аж восемь лет…

Первым освободился Юрка Каустов. Гений наводок и переговоров Феоктист Протопопов освободился следом и двинул в Москву. Ему каким-то образом удалось добиться разрешения проживать в Белокаменной. Этого не удалось добиться даже Давыдовскому, а ведь у того папенька не кто иной, как тайный советник, который вот-вот станет действительным тайным советником. А что есть действительный тайный советник? А это чин, старше которого разве что канцлер, а потом идет сам государь император. И более никого. Впрочем, черт его знает? Может, не захотел тайный советник Давыдовский хлопотать за своего непутевого сына. Уж очень он, сказывают, был на него рассержен за самовольное присвоение титула «графа». Сам Давыдовский-старший ожидал такого титула указом государя-императора, да не дождался. Во дворе сказывали, что именно оттого и не дают заслуженного титула Давыдовскому-старшему, что таковой самовольно присвоил себе Давыдовский-младший, как оказалось, один из видных членов клуба «Червонные валеты». Поговаривали, что государь император даже однажды высказался, что негоже давать графский титул отцу, коли им уже владеет сын.

Великолепный и неотразимый Эдмонд Массари, придумавший одну из самых блестящих афер – «невостребованный груз», – остался в Тобольске. Он женился на вдовствующей купчихе Евдокии Мансуровне Крашенинниковой, с которой его познакомил, кстати, Огонь-Догановский. Вернее, женился на ее двух миллионах и сытой благополучной жизни.

Тогда ситуацию разрешил по-мирному Феоктист Протопопов. Этот «валет» всегда отличался большой рассудительностью и спокойствием, и ему поручалось в клубе вести тайные и явные переговоры, в том числе и могущие вылиться в конфликт. И он всегда выправлял по-мирному. Так случилось и при «прощании» с Эдмондом Массари. Все поняли, что Массари ломоть уже отрезанный, и окончательно от него отстали. В конце концов, каждый имеет право выбирать, как жить. И никто никому не указ…

Потом состоялось венчание. Вдовушка-купчиха снова стала замужней женщиной и начала именоваться Евдокией де Массари, а Эдмонд Себастьян сделался миллионщиком. Зажили они душа в душу, и светский лев и ловелас, раздобрев и потолстев, стал вполне добропорядочным семьянином, редко выходящим из дома без особой нужды…

Вслед за Феоктистом Протопоповым получили свободу отставной гусарский поручик Сергей Аполлонович Дмитриев, двинувший на Кавказ рядовым возвращать офицерское звание, что у него вскорости получилось, и бывший чиновник Плеханов, за которого крепко хлопотали влиятельные люди в Санкт-Петербурге.

В восемьдесят первом году покинул сибирскую ссылку Африканыч-Неофитов. Он подался в Казань, куда его пригласил «князь» Вольдемар Долгоруков, один из самых масштабных «валетов», исключая разве что Пашу Шпейера, известного многими аферами, в том числе и самой знаменитой – продажей губернаторского дворца на Тверской заезжему английскому лорду. Вольдемар и Африканыч были короткими приятелями еще в клубе, провернули вместе не одну аферу и махинацию, и можно было не сомневаться в том, что им друг с другом не будет скучно…

«Граф» же Давыдовский, которому было запрещено проживать во многих губернских городах империи, как, впрочем, и Огонь-Догановскому, принял предложение «старика», и они отбыли в Поречье на Каспле, бывшую дворцовую волость царя Алексея Михайловича, а после специального указа Екатерины Великой – городок, где у смоленского помещика Алексея Васильевича Огонь-Догановского было именьице. В нем они и коротали зиму одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года.

Надо признать, что они, конечно же, не сидели сложа руки. Поиграли прошлым летом на пару в пароходах в баккара, вист и фараон, обчистили два десятка простофиль из купцов и мещан, любивших перекинуться в картишки, чтобы скрасить долгий путь. Осенью и в начале этой зимы затеяли игру в штос и банк в поездах, однако их довольно скоро вычислили, и после посещения полицейской управы в Смоленске и разговора с полицеймейстером и вице-губернатором с игрой в поездах пришлось «завязать».

Огонь-Догановский, правда, пробавлялся еще обучением игре в разные карточные игры юнцов, но все это было скучно, совершенно не азартно и малодоходно. Деятельная натура «старика», хоть ему и стукнуло нынче уже пятьдесят пять годочков, требовала настоящего дела.

И оно вскоре нашлось…

* * *

В начале марта в «Смоленских губернских ведомостях» появилось объявление, что вновь открытое частное акционерное общество «Друг коннозаводства» объявляет прием служащих для открываемых Обществом десяти кабинетов коннозаводства в разных частях города. «Требуются конторщики и артельщики с опытом работы не менее двух лет и с залогом от 700 до 1300 рублей в зависимости от будущей исправляемой должности», – говорилось в объявлении.

Набор служащих для кабинетов коннозаводства ЧАО «Друг коннозаводства» осуществлялся в только что открывшейся конторе на Левобережье близ церкви Михаила Архангела. Заведовал конторой по трудоустройству Алексей Васильевич Огонь-Догановский. Он же, как и «граф» Давыдовский, были акционерами общества, двумя из десяти, с долей всего-то в шесть процентов от всего собранного капитала. Остальным восьми акционерам, ввязавшимся в эту авантюру (правда, они не знали покуда, что общество «Друг коннозаводства» вместе с десятью его кабинетами является чистейшей воды аферой), принадлежали 94 % акций общества. Естественно, из их среды (при непосредственном содействии Огонь-Догановского и Давыдовского) был избран Председатель общества, некто Иван Трофимович Громовержцев – старик восьмидесяти двух лет от роду – и Совет директоров, куда вошли акционеры, имеющие в предприятии долю не менее десяти процентов. Таким образом, ни Алексей Васильевич, ни «граф» Давыдовский в Совет не вошли, чего делать и не собирались.

Пока Давыдовский выступал на Совете директоров в качестве приглашенного пайщика и призывал акционеров ЧАО сделаться истинными друзьями коннозаводства и коннозаводчиков и вкладывать деньги в это «богоугодное, благороднейшее, выгодное и полезное для родного отечества предприятие», Огонь-Догановский стриг купоны. Вернее, собирал живую залоговую наличность от 700 до 1300 рублей ассигнациями с каждого из желающих сделаться артельными и конторскими служащими в кабинетах коннозаводства.

Получив деньги, Алексей Васильевич писал официальную бумагу, рекомендующую членам Совета директоров ЧАО «Друг коннозаводства» принять означенного господина в качестве помощника столоначальника Первого кабинета коннозаводства, а то и его заместителя. Совет директоров означенного господина (коль существовала рекомендация их конторы по найму) принимал на указанную должность, и Огонь-Догановский составлял, к примеру, с помощником столоначальника договор, по которому тот принимался на службу в ЧАО «Друг коннозаводства» и обязался выплачивать Огонь-Догановскому 3 % от полного годового жалованья, причем одноразово и немедленно. Также в карман Алексея Васильевича оседало восемь рублей серебром за заключение каждого договора.

Десять кабинетов коннозаводства появилось в самых разных частях города, как в левой, так и в правой его сторонах, разделенных великой рекой. В этих кабинетах завели кассы, счетные книги, изготовили печати и штемпели, купили столы, стулья, чернильные принадлежности, нарукавники и писчую бумагу. В общем, все, как полагается. Посадили служащих и велели… штудировать так называемую «Лошадиную энциклопедию» и все восемь томов «Племенных книг». Иной работы покуда не существовало.

Не было у служащих другого занятия и через месяц.

Через месяц и две недели иные служащие стали роптать и высказывать мнение о том, что неплохо бы им уж чего-нибудь и поручить: какое-нибудь дело, помимо «штудирования» «лошадиных книг». И пора бы, наверное, выплатить жалованье, которого они еще не видели и в глаза.

– Не извольте беспокоиться, – самым убедительным образом заверил их Алексей Васильевич, – жалованье на днях вам будет выплачено. – И помахал перед носом служащих билетом Купеческого банка достоинством в восемьдесят две тысячи пятьсот рублей. Фальшивым, разумеется. – Что же касается работы, – Огонь-Догановский улыбнулся, – завалим! По грудь… По шею… По самое темечко… Но, господа, чуть позже. Вы же знаете, наше предприятие находится, так сказать, в процессе становления, на что требуется некоторое время…

«Процесс становления» тянулся еще три месяца. Наконец, даже не самые ретивые из конторщиков и артельщиков, понявшие, что «дело тут нечисто», потребовали выплатить причитавшееся им жалованье и вернуть залоговые деньги.

– Какие деньги? – искренне удивился Огонь-Догановский. – Все деньги находятся в кассе головной конторы ЧАО «Друг коннозаводства». Туда и обращайтесь. Мы же – простая контора по найму. Наше дело было нанять вас на службу, и все…

Обратились. Не только в Совет директоров и к председателю общества, но и в полицию.

Судебный следователь, что вел дело ЧАО «Друг коннозаводства», только разводил руками: и правда, контора Огонь-Догановского лишь нанимала людей на службу, и в ее обязанность не входила выдача жалованья и обеспечение служащих работой. Со своими обязанностями Огонь-Догановский справился блестяще: нанял более сорока человек, получил с них сорок четыре тысячи рублей залога, по три процента от годовой суммы дохода с каждого и 336 рублей серебром за составление 42 договоров по найму, причем все это было вполне законно и подкреплено бумагами и финансовыми ведомостями. К Алексею Васильевичу Огонь-Догановскому и его конторе, расположенной на левобережье Днепра близ церкви Михаила Архангела, не было никаких претензий. Залоговые же суммы, по документам, лежали на счету ЧАО. Так что все претензии были обращены к Председателю общества господину Громовержцеву и Совету директоров ЧАО «Друг коннозаводства».

К «графу» Давыдовскому, как и Огонь-Догановскому, претензий тоже не имелось никаких. За несколько месяцев существования общества Догановский исправно получал жалованье, выезжал по заданию Председателя или Совета директоров на периферию и отчитывался о проделанной работе словесно и документально, о чем имелись бумаги, приобщенные следователем к делу.

Стали проводить банковскую ревизию, и оказалось, что залоговых сумм на счете ЧАО нет. Куда они делись, знал лишь один Всеведущий (Господь Бог) и еще два человека: «граф» Павел Иванович Давыдовский и Алексей Васильевич Огонь-Догановский. Но все трое молчали.

Не было на счету у Общества и денег акционеров. Они были почти полностью потрачены на разные организационные деяния и мероприятия, наем помещений для кабинетов ЧАО «Друг коннозаводства» и приобретение необходимого оборудования; содержание конторы по найму Огонь-Догановского близ церкви Михаила Архангела и выплату ему и «графу» Давыдовскому содержания, квартирных и командировочных.

Отдуваться пришлось членам Совета директоров и Председателю Громовержцеву. Старик, не выдержав объявленного во всех газетах банкротства предприятия, впал в депрессию, после чего его хватил удар, и он сделался «малоподвижен», как было написано во врачебном заключении. Это значило, что двигаться он не мог (мог только ворочать глазами и мигать), одинаково как и выплачивать нанятым служащим их месячное содержание из арестованного имущества.

Вся тяжесть задолженности ЧАО «Друг коннозаводства» перед своими служащими легла на плечи акционеров, в первую очередь на членов Совета директоров. Все акционеры лишились своих долей в данном предприятии, причем чем большим числом акций владел тот или иной член Совета, тем большую сумму он потерял.

Бывшие же «червонные валеты» Огонь-Догановский и Давыдовский, не только предвидевшие, но и спланировавшие данную ситуацию, потеряли акций на сумму семь тысяч рублей, зато дохода от этой авантюры заполучили в чистом виде около тридцати восьми тысяч рублей, что было «весьма недурно» (именно так выразился Алексей Васильевич, когда все успокоилось и они с «графом» сели за стол и подсчитали полученные барыши). Хандра у Огонь-Догановского помалу прошла, да и навар, полученный после аферы «Друг коннозаводства», значительно поднял настроение. У полиции на них ничего не было, вернее, было – в дознаниях по тому или иному эпизоду деятельности ЧАО то и дело всплывали их фамилии, – да предъявить к ним ничего не имелось. Так что жить они могли пока спокойно.

Однако спокойствие это было относительным…

Глава 7

Клятва полицеймейстера

Франц пришел к нему в слезах. Буквально. На нем не было лица, а из глаз ручьем текли слезы.

– Что с тобой? – не на шутку переполошился Якоб Карлович. Таким брата он не видел с самого детства, когда тот в шестилетнем возрасте неловко упал с яблони и сломал ногу.

– Я пропал, – с трудом произнес Франц и, не в силах больше сдерживаться, зарыдал. – Что будет? Что будет?! Даже не представляю! Все свое состояние и даже деньги жены я вложил в это дело. И ничего!.. Ничего уже не вернуть. Все пропало… Я банкрот, брат. Я оставил жену и дочерей нищими…

…Смоленский полицеймейстер Якоб Карлович Данзас примерно предполагал, о чем идет речь. Несколько месяцев назад Франц решил вложиться в общество «Друг коннозаводства», однако, как впоследствии выяснилось, акционеры оказались одурачены. Делом заинтересовались фискальные органы, а затем его передали в ведение судебного ведомства, отстранив при этом полицию.

И угораздило же брата поддаться на уговоры этих мошенников Огонь-Догановского и Давыдовского и сделаться акционером ЧАО! Ведь они даже не пожелали становиться членами Совета директоров. Знали, шельмецы, чем все кончится. Теперь их не ухватишь, а такие вот простодырые, как его брат, страдают и несут ответственность как финансовую, так и уголовную.

Якоб Карлович вздохнул.

Огонь-Догановским и Давыдовским полиция заинтересовалась с год назад, когда они вздумали обыгрывать в поездах дальнего следования случайных попутчиков. Тогда он едва не упрятал их в кутузку (жаль, что этого не произошло!). Надо же, чего удумали: разыгрывали перед пассажирами настоящий спектакль, изображая не знакомых друг с другом мужчин. Огонь-Догановский взял на себя роль недалекого богатого помещика, любящего скоротать время за картами. Давыдовский же прикидывался аристократом, подверженным крайней степени азарта. Как правило, они начинали игру вдвоем сначала по маленькой, а когда вокруг них появлялись желающие поиграть, понемногу повышали ставки. Играли в «банк» или «штос», и часто за их столом звучал голос Огонь-Догановского:

– Ваша дама (валет, десятка) бита!

Давыдовский сильно нервничал (на публику), часто проигрывал (Огонь-Догановскому), путал карты, ошибался – словом, изображал из себя легкую добычу. На это и «клевали» потенциальные игроки, становящиеся игроками реальными, в надежде заполучить от Давыдовского легкий куш. А когда в недоумении вставали из-за стола, оказывалось, что в их карманах и портмоне вместо полутора (двух, трех) тысяч осталась единственная красненькая (синенькая, зелененькая), чего едва хватит, чтобы разок перекусить в дороге что-нибудь пресное, да по приезде на вокзал доехать до дома на извозчике.

Однако за лукавством их никто не поймал. Тем более за руку. Просто один игрок, изрядно разобидевшись, продувший всего-то восемь сотен рублей ассигнациями, приехав в Смоленск, заявился в полицейскую управу и заявил помощнику полицеймейстера, что играл с двумя господами, которые явно известны друг другу, но изображают незнакомцев. Потому как по приезде в Смоленск они сели в одну бричку и велели извозчику везти их в Поречье.

– Отсюда, – заявил в заключение своего рассказа продувший господин, – можно сделать вывод, что эта пара профессиональные карточные игроки, что они явно шельмуют и полиции к ним стоит присмотреться.

Помощник полицеймейстера доложил об этом разговоре с проигравшимся своему непосредственному начальнику Данзасу, и Якоб Карлович решил последовать совету проигравшегося доносителя и приглядеться к подозрительной парочке попристальней. Пригляделся. Оказалось, что эти двое – бывшие осужденные по нашумевшему делу клуба «Червонные валеты» и совсем недавно отбывали наказание в сибирской ссылке.

* * *

– …Ладно, не реви, – заявил брату Якоб Карлович. – Я с этими двумя разберусь.

– А мне, мне что делать?! – в отчаянии возвел руки к небу Франц.

– Не хныкать, – просто ответил старший брат.

– Но как же я теперь смогу смотреть в глаза Матильде и Катеньке с Яночкой?

– А никак! – отрезал полицеймейстер Данзас.

– В смысле? – не понял Франц.

– Просто не смотри им в глаза, – пояснил с некоторым раздражением Якоб Карлович. – И копи ум. Ты уже большой мальчик…

– Это все, что ты мне можешь сказать? – обиделся младший.

– Нет, – ответил Якоб Карлович. – Еще я обещаю тебе, что выведу этих двоих субчиков на чистую воду.

– Клянешься? – посмотрел на брата Франц.

– Клянусь, – серьезно ответил Якоб.

* * *

Спартанскою душой пленяя нас,

Воспитанный суровою Минервой,

Пускай опять Вольховский сядет первый,

Последним я, иль Брольо, иль Данзас.

Строки, написанные великим Пушкиным. А «Данзас», о котором шла речь в стихе поэта, был лицейским приятелем Александра Пушкина – братом Франца и Якоба – Константином Карловичем Данзасом.

Он был гордостью их отца, Карла Карловича, генерал-майора.

Константин был гордостью младших сводных братьев (он родился от первой жены отца) не только потому, что также дослужился до чина генерал-майора; не только потому, что был участником Персидской кампании 1827 года и отличился в ней личным геройством, получив в награду от командующего армией золотую полушпагу с надписью «За храбрость», а от государя императора – бриллиантовый перстень, редкую по тем временам награду, даваемую от высочайшего имени. А еще потому, что он был секундантом у Пушкина и великий русский поэт умер буквально у него на руках…

Выпущенный из лицея по последнему разряду – прапорщиком в армию, и даже не в гвардию, а в инженерные войска, – Константин Карлович Данзас имел уже чин подполковника, когда случилась та злосчастная дуэль. После смертельного ранения Александра Пушкина и последующей вслед за этим гибели поэта Константина Карловича упрятали в Петропавловскую крепость. Суд, состоявшийся через два месяца, вынес вердикт: Константина Карловича Данзаса за ослушание и участие в дуэли повесить в назидание каждому, ибо еще манифестом Великой Екатерины от 1787 года секунданты приравнивались к дуэлянтам и как участники дуэли должны были быть повешенными.

Затем император Николай Первый отменил столь строгий приговор, и Данзаса разжаловали в рядовые. После чего Николай Павлович снова отменил свое же столь суровое решение и вынес приговор: два месяца в крепости.

Потом был Кавказ, служба в корпусе отчаянного генерала Граббе и неоправданное геройство в восьми чеченских походах – будто Константин Карлович нарочно искал смерти.

В 1840 году у подполковника Данзаса появился новый офицер – Михаил Лермонтов; как раз в это время родился Якоб, а Франца даже не было в проекте.

Константин Карлович вышел в отставку в одна тысяча восемьсот пятьдесят шестом году в чине генерал-майора и с полным пенсионом «за службу и раны». Он чинно прожил до февраля 1870 года в северной столице, когда однажды ночью заснул и более не проснулся. Похоронили его на католическом кладбище Выборгской стороны. Так умирают лишь чистые душой и совестью люди.

А может, душа и совесть – два имени одной сути?

Якоб Карлович в восемьсот семидесятом служил в драгунах в чине штабс-капитана. Потом вышла нехорошая история с супругой полкового командира, и штабс-капитан был вынужден выйти в отставку и поселиться в Курляндии. Без дела он сидеть не мог, поэтому принял предложение своего армейского товарища, также вышедшего в отставку из-за любовной истории, сделаться полициантом.

Службу он начал помощником частного пристава. Потом сделался исправляющим должность пристава полицейского участка. После задержания (лично) известного громилы Яшки Шнифера, прогремевшего на всю российскую империю двойным убийством с расчленением тел и упакованием их в дорожные саквояжи, Якобу Карловичу было предложено возглавить полицейскую часть в Смоленске, где с недавнего времени в имении супруги проживал его брат Франц, самый младший из всех Данзасов.

Якоб предложение принял, через два года дослужился до помощника полицеймейстера, и вот, три года назад, получив чин статского советника, стал смоленским полицеймейстером.

Столь значительная должность была почетна, однако и ко многому обязывала, потому что за порядок и за благочиние в городе с него спрашивал сам губернатор.

А город Смоленск был не простой. Ох, не простой…

* * *

Якоб Карлович начал с того, что установил за обоими бывшими «валетами» негласный надзор. Делать это разрешалось только по решению суда или с санкции прокурора, но Данзас решил проявить, так сказать, личную инициативу. Суд всегда дело весьма хлопотливое, а прокурор таковую санкцию мог и не дать.

Предположительно разговор мог разворачиваться следующим образом.

– И почему вы хотите за этими господами присматривать? – спросил бы он. – Вроде предъявить им покуда нечего?

– В качестве профилактических мер, господин прокурор, – попробовал бы настаивать Данзас.

– А что, разве у нас в губернии больше не за кем надзирать? – резонно парировал бы просьбу полицеймейстера его превосходительство действительный статский советник. – Все у нас в городе честные и кристально чистые?

– Не все, – согласился бы с ним Якоб Карлович. – Однако когда Огонь-Догановскому и Давыдовскому отыщется что предъявить, то станет уже поздно. Ведь это будет означать, что преступление или противузаконное деяние уже будет совершено…

– Нет, дорогой Якоб Карлович, не могу, – скажет прокурор и сделает печальные глаза. – За это ведь и с меня спросят…

За Огонь-Догановским и Давыдовским ходили два филера, лучшие в своем деле. Неприметные, как серые мышки, и совершенно незапоминающиеся, но при этом все видящие и все слышащие. Лучше этих двоих был только штатный филер Жандармского губернского управления Паша Синглер, бывший народоволец, знавший все конспиративные ухищрения политических и уголовных элементов. Но на то и Жандармское управление, чтобы иметь лучших знатоков.

Но эти двое были тоже хороши.

Первый, которого звали Самуил Яковлевич – по оперативным сводкам (а также по разного рода отчетам) он проходил под псевдонимом Раввин, – выследил и арестовал бежавшего из сибирской ссылки боевика-народовольца Мишу Сабунаева по кличке Лысый. В Смоленске тот пытался создать собственную боевую организацию для проведения террористических актов, направленных на устранение генерал-губернатора и начальника Жандармского управления генерал-лейтенанта фон Сиверса. Лысый снял в пригороде Смоленска частный домик, в котором происходили конспиративные встречи с «товарищами», а также изготавливались бомбы. Сабунаева по наводке Раввина взяли в тот самый момент, когда он мастерил очередную бомбу, закамуфлированную под банный сверток. Лысый получил еще десять лет каторжных работ в Якутске, а Раввин – премию из личного фонда полицеймейстера в размере трехсот рублей.

Второй филер был еще более опытным сотрудником. Настоящее его имя никто не знал (разумеется, кроме полицеймейстера и его помощника). Он являлся секретным агентом Якоба Карловича уже лет десять и докладывал о проделанной работе лично ему. Кличка секретного агента была Невидимый.

Именно этому агенту удалось выследить залегшего на дно маниака Саблезубого, прославившегося своими злодеяниями на всю Российскую империю. Саблезубым его обозвали в смоленской прессе пронырливые репортеры. Именно им через своих информаторов в полицейском управлении удалось выяснить, что помимо изнасилования своих жертв с последующим убийством – а среди них встречались как молоденькие барышни, так и дамы постбальзаковского возраста, – он откусывал у жертвы грудь, оставляя на их телах два глубоких следа от зубов. Это обстоятельство привело к заключению медиков, что у маниака-насильника и убивца весьма крупные и острые клыки, а газетчиков побудило дать ему столь ужасную кличку.

Невидимый выслеживал Саблезубого два месяца: днем и ночью, утром и вечером. Было совершенно непонятно, когда он почивал, ел и пил, потому что все двадцать четыре часа в сутки пребывал в работе.

След Саблезубого был обнаружен на девятую неделю поисков, когда маниак вышел в лавку купить продуктов. Дальше было просто.

Поставьте себя на месте маниака, которого ищут все сыщики Российской империи. Пойдете вы, к примеру, через несколько кварталов, а то и весь город, чтобы купить хлеба и молока? Вряд ли… Вы отправитесь в самую близлежащую лавку, чтобы вас видело как можно меньше народу. И, купив необходимое, снова схоронитесь в нору.

Маниак – в какой-то мере человек с психическими отклонениями, однако не лишенный ума. Именно таким и был Саблезубый. А это означало, что наведывался он в самую близлежащую к его лежбищу продуктовую лавку.

Затем пошли расспросы обывателей. Скоро Невидимый выяснил, где отлеживается Саблезубый, так как его приметы агенту были хорошо известны. После чего в одну из ночей полицианты окружили дом и взяли маниака, как говорится, тепленьким и прямо с постельки.

Теперь, исполняя задание Якоба Карловича, Невидимый не спускал глаз с Огонь-Догановского и ходил за ним по пятам, в том числе и в Поречье, а Раввин филерствовал за Давыдовским. Поскольку оба бывших «червонных валета» часто бывали вместе, то и Раввин с Невидимым частенько встречались. Естественно, они не показывали виду, что принадлежат одной правоохранительной организации, даже друг другу. Коротко знакомы они не были, ибо виделись в полицейской управе от силы пару раз, да и то случайно. Ведь привычки знакомить своих секретных агентов между собой у полициантов не водилось. Напротив, полицейские чины всячески берегли своих сотрудников от чужих глаз. Такая же практика существовала и с простыми информаторами из числа домовладельцев, дворников, студентов, гимназистов и барыг. На особых условиях находились информаторы из уркачей: ведь ежели в их среде узнают, что кто-то из их братии стучит легавым, тотчас поставят на ножи…

В восемьдесят третьем году, под самое Рождество, от навалившейся скуки и ради баловства Огонь-Догановский с Давыдовским провели аферу с собачкой. Всего лишь одну. Огонь-Догановский, вырядившись до неузнаваемости опустившимся и впавшим в «русскую болезнь» стариком – фигурой в Поречье он был известной, отчего гримироваться пришлось и в самом деле до неузнаваемости, – играл роль владельца собаки породы гриффон, дорогой и со знатной родословной.

Дывыдовский, известный в Поречье как «граф», играл самого себя, то есть аристократа до мозга костей и весьма богатого. К слову сказать, ни тем, ни другим он не являлся, поскольку титул присвоил себе самостоятельно; что же до богатства, то род Давыдовских был вовсе не столь уж и состоятельным (дед «графа» владел некогда одной деревенькой в осьмнадцать душ).

Афера была простой, не единожды опробованной, а потому верной, как супруга протоиерея.

Алексей Васильевич в облике опустившегося отставного чиновника, крепко дружащего с водочкой, вошел в лучший трактир Поречья, держа в одной руке трость, а в другой – конец поводка, на другом конце которого находилась небольшая бородатая собачка на тонких ножках. «Чиновник» попросил для себя стопку очищенной и, выпив, закусил калачиком. Губа, как водится у русских людей, «засвистела», но на вторую стопку денег не отыскалось. И тогда «отставной чиновник» обратился к трактирщику с речью:

– Знаешь ли ты, милейший, кого я держу на поводке?

– Нет, – безразлично ответил тот.

– Печа-а-ально, – полупьяно протянул «бывший чиновник». – Я держу на поводке собаку, род которой начался еще в четырнадцатом веке.

– Да? – мимоходом спросил трактирщик, взглянув на дрожащую на тонких ножках псину все же с некоторым интересом.

– Именно, – подтвердил Огонь-Догановский. – А знаешь, сколь стоит эта собака?

– Ежели так… думаю, что рупь тридцать, – наугад ответил трактирщик, которого разговор со стариком начинал забавлять.

– Ошибаетесь, милейший, – усмехнулся «отставной чиновник» и даже несколько обиделся. – Это собачка уникальная.

– Чем же? – спросил трактирщик.

– Она ловит крыс.

– И все? – в свою очередь, усмехнулся трактирщик.

– Нет, не все, – не принял его усмешки «бывший чиновник». – Еще она отличный сторож экипажей. Если она находится внутри, то никакой грабитель не посмеет проникнуть в этот экипаж без хозяев.

– Она не похожа на сторожевую, – недоверчиво заметил трактирщик, оглядывая дрожащего пса.

– Непохожа, – согласился «отставной чиновник». – И в этом-то вся закавыка. Грабитель, наметивший обокрасть карету или экипаж в отсутствие его хозяев, проникает в него и видит маленькую собачку. Не обращая на нее никакого внимания, он начинает орудовать, и в это время пес впивается громиле в кисть руки. Впивается так, что никакими действиями его уже не отцепить. Хоть убивай! Но и смертельно раненный и даже убитый насмерть, пес по-прежнему будет сжимать кисть грабителя в своих крепких и острых зубах. Так-то вот. – Алексей Васильевич гордо посмотрел на трактирщика, затем на пса и добавил: – У него мертвая хватка.

Трактирщик тоже посмотрел на пса, причем в его взгляде Огонь-Догановский без труда прочитал уважение.

– Да-а, – протянул Алексей Васильевич. – Славный пес… Ровно три года назад я купил его за… четыреста рублей. Боже, – добавил он с явно философской подоплекой, – как быстро летит время…

Челюсть у трактирщика отвисла. Затем пришла в нормальное положение, после чего последовал язвительный вопрос:

– За сколько, простите, купили?

– За четыреста рублей, – повторил Огонь-Догановский.

– Вам что, некуда было девать деньги? – еще язвительнее спросил трактирщик.

– Нет, – ответил Огонь-Догановский. – Деньги мне было куда девать. Просто эта сделка показалась мне выгодной, поскольку такие вот собачки стоят в среднем восемьсот-девятьсот рублей серебром.

Челюсть у трактирщика отвисла снова и долго не закрывалась. Понимая, что ковать железо следует, пока горячо, Огонь-Догановский напрямую спросил:

– Купите? Дорого не попрошу… – Он напустил на себя некоторую неловкость, после чего стеснительно произнес: – Всего лишь двести пятьдесят рублей. – И добавил, словно оправдываясь: – Видите ли, в настоящее время я нахожусь в несколько затруднительном положении относительно материальных средств. Да и водки еще хочется, – уже совсем по-простецки, как своему, прибавил «отставной чиновник».

Трактирщик почесал у себя в затылке. Конечно, приобрести вещь за двести пятьдесят, когда она стоит четыреста, весьма заманчиво. Вот только что он будет делать с этой «вещью»?

Так и было спрошено у «чиновника»:

– И что я с ней буду делать?

– Она хороший сторож, – напомнил Огонь-Догановский.

– И что? – снова почесал у себя в затылке трактирщик. – Кареты у меня нет, а крыс я вывожу крысиным ядом.

– Она хороший друг, – сказал «отставной чиновник».

– И что? – снова спросил трактирщик.

Огонь-Догановский пожал плечами и пару мгновений молчал. А затем, как бы осененный новой идеей, произнес:

– Тогда возьмите ее в залог. А меня – водочкой еще угостите…

На том и сговорились. «Отставной чиновник», представившийся Кирилловым Афанасием Степановичем, вкусно и плотно откушал, выпил еще полштофа водки и прихватил с собой домой два фунта балычка, обязавшись через день выкупить пса за три рубля с полтиной. А буквально через час после его ухода в трактир вошел «граф» Давыдовский.

– Боже, – воскликнул он, увидев привязанного к стойке пса. – Откуда у вас это чудо?

– Один чудаковатый старик оставил, ваше сиятельство, – пояснил трактирщик. – В залог.

Он посмотрел на столик, за которым сидел старик, и увидел забытую им трость.

– В залог? – «Граф», похоже, был до крайности возмущен. – Брюссельского гриффона – в залог?!

– Так точно, – ответил трактирщик, – в залог. Оне, видите ли, крепко выпить хотели, а денег, стало быть, не было. Вот и тросточку забыли…

«Граф» мельком скользнул взглядом по оставленной трости и посмотрел в глаза трактирщика. Не прочитав во взоре торгаша ни единой мысли, «граф» медленно произнес:

– Видите ли, это настоящее кощунство – оставлять брюссельского гриффона в залог за водку.

– Точно так-с, – поспешно согласился с ним трактирщик. Он, верно, следовал правилу, что когда разговариваешь с «его сиятельством», следует во всем с ним соглашаться…

– Брюссельский гриффон – порода очень дорогая и ценная, появившаяся в результате скрещивания королевского чарльз-спаниеля с аффенпинчером. Вам это известно? – «Граф» снова посмотрел в лишенные какой бы то ни было мысли глаза трактирщика.

– Никак нет-с, – ответил трактирщик, вытянувшись в струнку. – Мы-с по коммерческому делу.

– Так, – раздумчиво произнес «граф». – Раз старик оставил такого пса в залог под водку и закуску, значит, он им ничуть не дорожит. А раз он им не дорожит, – произнес Давыдовский еще задумчивее, – выходит, брюссельский гриффон ему абсолютно не нужен. А коли брюссельский гриффон ему не нужен, – продолжал свое логическое умозаключение «граф», – стало быть, у старика собаку можно купить. Верно? – спросил Давыдовский, ни к кому не обращаясь, а вернее, обращаясь к самому себе.

– Верно, – быстро ответил трактирщик. – Старик и правда сначала хотел продать пса…

– Хотел? – «Граф» Давыдовский вскинул на трактирщика недовольный взгляд, в котором читались укор и даже какая-то обида. – Что ж вы сразу мне об этом не сказали?

– Так вы, это… не спрашивали, – не нашелся более ничего ответить трактирщик.

– Хорошо, – кивнул головой Пал Иваныч. – За сколько он хотел продать гриффона?

– За двести пятьдесят рублей, – подобострастно ответил трактирщик.

– Всего-то! – воскликнул «граф». – Брюссельского гриффона, полученного в результате скрещивания королевского чарльз-спаниеля с аффенпинчером, – за двести пятьдесят рублей?!

– Именно так-с, – поддакнул трактирщик и усмехнулся, посчитав, что в данном случае это уместно.

– Сла-авно, – протянул «граф» язвительно. И повторил: – Хорошо. Я покупаю его.

– Вы? – вскинул брови трактирщик.

– Я, – подтвердил Давыдовский. – Старик хотел его продать, а я – покупаю.

– Но… старика-то нет, – заметил ему трактирщик.

– Я вижу, что нет, – саркастически ответил «граф». – Но вы-то есть, не так ли?

– Есть, – подтвердил трактирщик.

– Ну вот. Триста рублей. Идет?

– Идет, – машинально ответил трактирщик. – Триста пятьдесят!

Давыдовский снова посмотрел ему прямо в глаза. Теперь в них билась мысль – о наваре, который можно получить просто и легко. Ведь если купить собачку за двести пятьдесят рубликов, а продать за триста пятьдесят, – это же целая сотня рублей доходу! Причем буквально из воздуха! А если уговорить старика продать пса за двести?!

– Идет, вы говорите? – переспросил Давыдовский.

– Идет, – подтвердил трактирщик. – За триста пятьдесят…

– Хорошо, – согласился «граф», вынул из кармашка часы и открыл крышку, – ровно в шестнадцать часов я буду здесь с деньгами. Триста пятьдесят рублей? – он испытующе посмотрел на трактирщика.

– Триста пятьдесят, – твердо ответил тот.

– Берегите гриффона пуще ока, – произнес Давыдовский строго и наставительно.

– Не извольте беспокоиться, – кажется, даже шаркнул ножкой при ответе трактирщик.

«Граф» едва заметно кивнул и вышел из трактира.

За последующие четверть часа «брюссельский гриффон, полученный в результате скрещивания королевского чарльз-спаниеля с аффенпинчером», был накормлен, напоен и уложен спать. Точнее, пес сам улегся на подстилку, разморенный вкуснейшим обедом, которого он еще никогда в жизни не едал, поскольку еще пару дней назад подъедался на помойке близ общественного отхожего места. А где-то около половины четвертого в трактир заявился Алексей Васильевич Огонь-Догановский – естественно, в прежнем облике опустившегося отставного чиновника, крепко дружащего с водкой.

– Вам чего? – с тревогой спросил трактирщик, потому как буквально через полчаса должен был прийти «граф» с деньгами. Допустить их встречи было нельзя: они могли бы договориться о продаже этого гриффона напрямую, минуя его, трактирщика, и тогда прощай навар! А легких денег выпускать из рук трактирщику не хотелось. Когда еще такое подфартит?

Он посмотрел на старика, который озирался по сторонам, и вдруг понял: то, что старик заявился не через два дня, а теперь – это же удача! Сейчас он быстренько купит у отставного чиновника собаку и выпроводит старика вон. А когда заявится «граф» с деньгами, он со спокойной душой и чистой совестью продаст ему собаку за триста пятьдесят целковых. И все дела!

– Я, это… тросточку свою не у вас ли оставил? – спросил «отставной чиновник».

– У нас! – засветился радостью трактирщик. – Вон она, стоит рядом с вашим местом, где вы изволили давеча откушать водочки. А может, хотите еще очищенной? – ласково спросил трактирщик.

– Не откажусь, – Огонь-Догановский прошел до своего места и взял трость. Потом вернулся к стойке, где его уже ждала запотелая стопка и соленый пупырчатый огурчик. Благодарно посмотрев на трактирщика, Алексей Васильевич принял стопочку вовнутрь, хрустнул огурчиком и засветился лицом: благодать! Ибо нет ничего лучше на свете для человека пьющего, когда его вовремя угостят.

– Как оно? – спросил, улыбнувшись, трактирщик.

– Славно, – улыбнулся в ответ «отставной чиновник».

– Это за счет заведения, – заверил его трактирщик.

– Благодарствуйте тогда.

Старик кивнул и повернулся к выходу. И тут трактирщик остановил его:

– Погодите минутку!

– Да? – старик обернулся.

– Я это, – начал трактирщик, – подумал тут… покуда вас не было…

– Да? – повторился Огонь-Догановский.

– И решил… купить у вас собачку…

Трактирщик испытующе посмотрел в глаза старика и, заметив в них радость, добавил:

– Чтобы помочь, так сказать, нуждающемуся человеку…

– Мир не без добрых людей, – счастливо выдохнул «отставной чиновник». – Я всегда это говорил, даже спорил, бывало… Однажды мы с моим племянником как раз поспорили на эту тему. Он говорил, что когда человек попадает в тяжелую ситуацию, все от него отворачиваются, даже друзья, и помощи практически ни от кого не дождешься. Все заняты своими делами, и до ваших никому дела нет… Я же отвечал ему, что и в трудную ситуацию всегда найдется человек, хотя бы один, – Алексей Васильевич с величайшим изъявлением благодарности посмотрел на трактирщика и добавил: – Такой, к примеру, как вы, который протянет вам руку помощи, причем совершенно бескорыстно…

Время приближалось к четырем. Надлежало торопиться, покамест не заявился «граф», и трактирщик нетерпеливо спросил:

– Так вы по-прежнему хотите продать собаку?

– Да, – коротко ответил Огонь-Догановский. И вознамерился продолжать разглагольствовать на тему наличия в жизни каждого из людей хоть одного, но хорошего человека, готового в трудную минуту прийти на помощь, однако трактирщик не дал ему говорить:

– Тогда я готов предложить вам за нее… сто рублей.

Это сумма вылетела из уст трактирщика случайно, раньше, чем пришла мысль предложить «отставному чиновнику» сотенную. Только сказав это, трактирщик подумал: а почему нет?

– Но ведь это чистокровный брюссельский гриффон, – слегка опешил старик. – Такие собаки стоят в Европе до тысячи рублей, – добавил он озадаченно. – А иногда и поболее.

– Так то в Европе, – резонно заметил трактирщик. – А мы живем в Поречье… Где же взять такие деньжищи!

Аргумент в его словах, конечно, имелся. Однако «отставной чиновник» и не думал сдаваться.

– Я приобрел эту собачку за четыреста рублей, – промолвил он с дрожью в голосе. – А стоила она, по меньшей мере, шестьсот. Вы же предлагаете мне сто рублей. Побойтесь Бога, сударь!

– Сто десять, – сказал трактирщик, поглядывая на настенные часы, стрелки которых показывали без четверти четыре.

– Триста, – заявил Огонь-Догановский.

– Нет, это вы побойтесь Бога! – возмутился трактирщик. – Ведь еще пару часов назад вы предлагали мне купить пса за двести пятьдесят! С какой же стати теперь триста?

– Хорошо, двести пятьдесят, – согласился «отставной чиновник».

– Сто двадцать пять, – выдал свою цену трактирщик.

– Это чистокровный брюссельский гриффон, если вы забыли, – повторился Алексей Васильевич и с любопытством взглянул из-под кустистых бровей на своего оппонента.

– Да знаю, знаю, – сказал трактирщик. – Порода, полученная в результате скрещивания королевского чарльз-спаниеля с каким-то пинчером. – И прикусил язык.

– С аффенпинчером, – поправил его Огонь-Догановский. – А вы откуда знаете?

– Да ничего я не знаю, – отмахнулся от неприятной темы трактирщик и посмотрел на часы. Они показывали без двенадцати четыре. Надлежало торопиться, покуда не пришел «граф». Графы – личности обязательные и пунктуальные…

– Хорошо, – тряхнул головой трактирщик. – Сто пятьдесят рублей.

– Двести двадцать пять, – обозначил уступку «отставной чиновник».

– Ну, вы и жук, – покачав головой, заметил на это трактирщик. – Говорите, что стеснены в средствах, а сами торгуетесь, как на базаре. Сто семьдесят пять!

– Двести пятнадцать, – еще уступил Огонь-Догановский. И посмотрел на столик в углу, где сидел неприметный господин в котелке и теплой шинели, ничуть не обращавший внимания на их разговор. Казалось, он всецело поглощен солянкой, которую он вычерпывал из тарелки с какой-то механической монотонностью. Это почему-то насторожило Алексея Васильевича, и он уже тише, но много решительнее произнес:

– Двести. Ровно двести рублей. Идет?

Часы показали без восьми четыре. Трактирщик немного подумал, потом протянул старику руку и ответил:

– Договорились.

Торговаться с «отставным чиновником» дальше не было резона, ибо «граф» мог вот-вот заявиться, и тогда дело могло прогореть. А тут все-таки полторы сотни навару…

Огонь-Догановский пожал протянутую руку и принял восемь четвертных билетов. Еще раз глянув в сторону уткнувшегося в тарелку человека в котелке и теплой шинели, он поблагодарил трактирщика за бесплатную стопку и вышел. А человек в теплой шинели остался сидеть. Он и явился единственным зрителем завершения этой комедии с тупым и жадным трактирщиком, липовыми богатым «графом», нищим «отставным чиновником» и обычной помойной дворнягой, которая сейчас спала, сытая и довольная жизнью, видно, рассчитывая остаток дней провести в довольствии.

А поглядеть было на что…

Вначале трактирщик смотрел на часы поминутно, едва сдерживая радость, которая буквально распирала его. Шутка ли? Сто пятьдесят рублей навару на перепродаже никчемной с виду собачонки? Такое, милостивые государи, случается не часто. Если вообще когда-либо случается…

Когда часы пробили четыре пополудни, трактирщик стал неотрывно смотреть на дверь. Граф почему-то опаздывал.

Тревога на лице трактирщика появилась в половине пятого, а в начале шестого он был мрачен, как грозовая туча. Он то ходил из угла в угол, бормоча себе под нос проклятия, и иногда при желании можно было услышать бранное слово. Причем слово это было обращено не к «графу» или «отставному чиновнику», а к нему самому. Некая разновидность самокритики. И, надо сказать, характеризовало его довольно точно. А уж как жаль было выкинутых на ветер двухсот рублей! Он то стоял недвижимым за стойкой, тупо уставившись в одну точку, то переводил взгляд на пса, улыбающегося во сне каким-то своим радужным переживаниям и конвульсивно дергающего задними лапами: очевидно, помойной шавке снился какой-то увлекательный сон…

В шесть часов трактирщик ни с того ни с сего (но только не для господина в теплой шинели) хрястнул об пол чайный стакан, и осколки от него разлетелись в разные стороны. Невидимый, а в котелке и теплой шинели был именно он, ухмыльнулся и поднялся из-за стола. Делать здесь было больше нечего, ибо финальная часть истории про собачку и трактирщика-растяпу завершилась разлетевшимся на мелкие осколки чайным стаканом.

Невидимый вышел из трактира, решая, когда ему ехать в Смоленск для доклада полицеймейстеру об очередной удачно проведенной Огонь-Догановским афере, сегодня или уж завтра; вслед за ним, визжа и скуля от страха и несправедливости, вылетел из дверей заведения и «брюссельский гриффон». Пес плюхнулся в сугроб, немного полежал в нем, очевидно, размышляя о превратностях судьбы, а затем боком потрусил в сторону помойки близ общественного отхожего места. Фарт закончился, а вместе с ним и собачье счастье. Впрочем, счастье – такая штука, что никогда не бывает долгой.

* * *

– Значит, хрястнул стаканом об пол? – захохотал во все горло полицеймейстер Данзас, которого, к удивлению филера, искренне развеселила услышанная история. – Ай да хитрецы!

– Точно так, ваше высокородие, – ответил Невидимый на полном серьезе, без всякого намека на улыбку. – Развели этого трактирщика на две сотни, как мальчугана сопливого.

– Не-ет, – протянул полицеймейстер раздумчиво. – Это не трактирщик сопливый мальчуган. Это Огонь-Догановский со своим приятелем ладные умельцы, каких еще поискать. И ведь не прихватишь…

– Так это же явное мошенничество, ваше высокородие! – Филер Невидимый работником был добросовестным, но и самолюбивым. И желал, чтобы его работа не была бесполезной и давала соответствующие результаты. А тут, выходит, зря столько времени башмаки за «стариком» топтал? Выдавать бродячего шелудивого пса за породистого… как его… Впрочем, не важно!

– Конечно, мошенничество, – согласился Данзас. – Однако выкладывать за обыкновенную бездомную дворнягу две сотни рублей этого трактирщика никто не принуждал. И сделка выглядит вполне законной: Огонь-Догановский предложил купить собаку, трактирщик согласился.

– И выложил за нее двести рублей?

– И выложил за нее двести рублей, – повторил за филером полицеймейстер. – Противузаконного в этой сделке ничего нет. И произведена она была при полном обоюдном согласии. Вот ежели бы в разговоре с трактирщиком Огонь-Догановский напрямую бы сказал, что собака эта есть, как это… – он вопросительно посмотрел на Невидимого.

– Брюссельский гриффон, – подсказал полицеймейстеру филер.

– …Да, брюссельский гриффон, то тогда другое дело. Тогда это введение в заблуждение одним лицом другого лица с целью получения наживы. И это уголовно наказуемо…

– Объект, простите, Огонь-Догановский такие слова говорил, ваше высокородие, – сказал филер и неожиданно улыбнулся. Улыбка у него была мягкой и душевной.

– Сказал? – посмотрел в упор на Невидимого полицеймейстер.

– Точно так, сказал, – подтвердил Невидимый, продолжая душевно улыбаться. – Когда трактирщик предложил господину Огонь-Догановскому за пса сто рублей, тот возмутился и заявил, что пес – чистокровный брюссельский гриффон. И добавил, что такие собаки стоят в Европе до тысячи рублей за штуку и даже еще больше.

– А что трактирщик? – спросил Якоб Карлович.

– Он сказал, что мы не Европа.

– Это верно, – заметил полицеймейстер Данзас, вздохнув малость. – Мы – не Европа…

– Потом объект, то есть Огонь-Догановский, заявил трактирщику, что приобрел собачку за четыреста рублей, в то время, когда она стоила шестьсот. И сказал, чтобы трактирщик побоялся Бога. Ну, мол, мало ста рублей за собачку, которая куплена за четыреста.

– Да понял я, понял…

– А потом они стали торговаться и сошлись на двухстах рублях. И трактирщик их отдал…

– Ясно, – подвел итог доклада Невидимого Якоб Карлович. – Налицо введение в заблуждение одного лица другим, причем господин Огонь-Догановский сделал это дважды. Первый раз, когда сказал, что это брюссельский гриффон, а второй раз, когда сказал, что купил пса за четыреста рублей… Что ж, теперь у меня имеются основания завести на эту парочку уголовное дело о мошенничестве.

* * *

– Побойтесь Бога, милейший Якоб Карлович! – Алексей Васильевич Огонь-Догановский, казалось, был крайне удивлен. – Какой брюссельский гриффон, какой трактирщик?

– Вы запамятовали, любезнейший Алексей Васильевич, – сахарно улыбался полицеймейстер Данзас. – Не далее как вчера вы продали бездомного дворового пса за двести рублей.

– Вы с ума сошли! – крайне обескураженно ответил Алексей Васильевич. – Дворового пса за двести рублей! Какой же идиот его купит? Как можно?!

– Оказывается, можно, – усмехнулся полицеймейстер Данзас. – Ежели умеючи…

– Это как, позвольте вас спросить?

– А вы не знаете и не ведаете? – в упор посмотрел на Огонь-Догановского Якоб Карлович.

– Ни сном ни духом, ваше сиятельство, – с удивлением в глазах пожал плечами Алексей Васильевич. – Просветите, будьте так любезны.

– Извольте, – уже недобро усмехнулся полицеймейстер. – Надобно просто выдать дворнягу за породистого пса.

– И всего лишь? – казалось бы, несказанно удивился Огонь-Догановский.

– Именно, – не обращая никакого внимания на удивление собеседника, подтвердил Якоб Карлович.

– Да как это можно? – продолжал удивляться Алексей Васильевич. – Неужто нельзя отличить дворняжку от породистого пса?

– Отличить-то мо-ожно, – протянул полицеймейстер. – Но вот когда вас убеждают, что собака очень ценной породы, то, бывает, дворняжка идет, скажем, за брюссельского гриффона. Ни много ни мало!

– Да вы что? – Казалось, удивлению Огонь-Догановского не было границ.

– Именно. Особенно когда об этом говорят два самых разных и на первый взгляд не знакомых друг с другом человека.

– Не знал, – покачал головой Алексей Васильевич. – Впрочем, я в собачьих породах не разбираюсь.

– Ага. Стало быть, вы по другой части?

– Именно, – улыбнулся Огонь-Догановский.

– Карты, – медленно произнес полицеймейстер Данзас.

Алексей Васильевич согласно кивнул головой:

– Именно. Карты – моя страсть с детства…

– Ну, хорошо, – стер с лица улыбку Якоб Карлович. – Мой визит к вам связан с началом официального дознания по уголовному делу о мошенничестве. Так что имейте это в виду.

– Я, конечно, буду иметь это в виду, но позвольте спросить, по какому такому делу? И в отношении кого?

– В отношении вас, милейший, – отчеканил каждую букву в словах полицеймейстер Данзас.

– Меня?!

– Вы удивлены? Именно вас, – снова в упор посмотрел на собеседника Якоб Карлович. – Вы со своим подельником господином Давыдовским ввели в заблуждение с целью извлечения противузаконной прибыли господина Гвоздя Ивана Трифоновича, владельца лучшего трактира в Поречье. Заблуждение это состояло в том, что вы и господин Давыдовский выдавали указанному господину Гвоздю обыкновенную дворовую собаку за породистого пса. Конкретно, за брюссельского гриффона. И продали его господину Гвоздю за двести рублей, как этого самого гриффона, хотя красная цена этому псу – две копейки без полушки. А потому, милостивый сударь, я принужден открыть против вас обоих уголовное дело, которое, согласно Уложению о…

– Простите, а господин Гвоздь – это кто?

– Я уже сказал: господин Гвоздь, Иван Трофимович, держатель и владелец трактира в городе Поречье. Лучшего трактира, заметьте.

– Но я не знаю никакого Гвоздя, – развел руками Алексей Васильевич с крайним удивлением на лице.

– Так уж и не знаете? – прищурился Якоб Карлович.

– Так уж и не знаю, – упорствовал Огонь-Догановский.

– Ну, впрочем, вы его можете и не знать, – согласно произнес полицеймейстер Данзас. – В конце концов, чтобы продать шелудивого бездомного пса как породистого, вовсе не обязательно спрашивать фамилию покупателя. Верно ведь, сударь?

– Да кто ж ему продал этого пса? – поднял брови Огонь-Догановский.

– Да вы и продали, Алексей Васильевич, – ласково улыбнулся собеседнику Якоб Карлович. – И запирательство в этом деле может только усугубить ваше положение…

– Простите, но я не бываю в трактирах города Поречье, – заявил полицеймейстеру Огонь-Догановский. – У меня свой повар, и я предпочитаю кушать исключительно домашнюю еду. А в Смоленске, когда я там бываю, то обедаю только в ресторации «Фелиция». Там замечательные царская уха и расстегайчики…

– Вы хотите сказать, что никогда не посещали ни одного трактира в Поречье? – сказал Якоб Карлович.

– Именно так, – позволил себе усмехнуться Огонь-Догановский. И полицеймейстер понял, почему тот усмехнулся…

Черт побери! Как же он об этом не подумал? Ведь мошенник приходил в трактир к Гвоздю в обличье опустившегося старика. И Гвоздь на очной ставке просто не признает в этом старике, игравшем роль бывшего спившегося чиновника, столбового дворянина Огонь-Догановского!

Якоб Карлович с ненавистью посмотрел на собеседника. Он был серьезен, но в глазах его прыгали насмешливые искорки.

Как же его прижучить? Да никак…

– Значит, вы не продавали бездомную собаку Гвоздю? – уже без всякой надежды спросил полицеймейстер Данзас.

– Нет, не продавал, – спокойно ответил Алексей Васильевич.

– И господин Давыдовский, ваш приятель, не говорил трактирщику, что эта собака ценной и редкой породы? – попробовал реализовать свой последний шанс Якоб Карлович.

– Может, и говорил, – пожал плечами Огонь-Догановский. – Но он вполне мог и ошибиться…

– Значит, ошибиться? – спросил полицеймейстер, явно злясь.

– Да, всего лишь ошибиться, – повторился Алексей Васильевич. – Ведь он тоже, как и я, не является большим знатоком собак… А что, нынче за подобного рода ошибки уже привлекают к уголовной ответственности?

«Нет, не привлекают», – должен был ответить полицеймейстер. Конечно, ежели состоится суд, то ни судья, ни присяжные не признают виновными ни Огонь-Догановского, ни Давыдовского. Одного мошенника кабатчик не признает за приходившего к нему старика, а другой мошенник просто скажет, что ошибся. И преступного умысла у него, конечно, никакого не было…

Выскользнули. Оба выскользнули прямо из рук! Но он ведь обещал брату, что прищучит их…

– Хотите, Алексей Васильевич, я вам дам один очень ценный и искренний совет? – нарушил, наконец, затянувшуюся паузу Якоб Карлович.

– Извольте, я весь внимание, – просто ответил Огонь-Догановский.

– Уезжайте из губернии.

– Простите? – словно бы не понял слов полицеймейстера Алексей Васильевич.

– Я советую вам и вашему приятелю господину Давыдовскому покинуть Смоленскую губернию. И чем скорее, тем лучше.

– Вот как? – не по-доброму посмотрел на полицеймейстера Огонь-Догановский.

– Именно так, – подтвердил Якоб Карлович. – В противном случае мои люди будут ходить за вами по пятам. Ни часу, ни минуты вы не будете оставаться без присмотра. И через четверть часа после того, как вы совершите какое-нибудь новое противузаконное деяние, я буду об этом знать. И приду к вам уже более подготовленный, чем сегодня. Я буду для вас Всевидящим Оком, поверьте мне на слово, господин Огонь-Догановский.

Алексей Васильевич внимательно посмотрел в глаза полицеймейстера Данзаса.

– Ну что, вы верите мне? – спросил Якоб Карлович после недолгого молчания.

– Верю, – серьезно ответил Алексей Васильевич.

– Тогда разрешите откланяться, – сказал полицеймейстер Данзас. – Прощайте.

– Прощайте, – эхом отозвался Огонь-Догановский с печатью раздумий на лице.

И в самом деле, подумать было о чем…

* * *

– Ну, и что будем делать? – спросил Давыдовский, выслушав рассказ Алексея Васильевича о посещении его полицеймейстером Данзасом.

– Это я тебя хотел спросить, Пал Иваныч, – ответил Огонь-Догановский.

– А насколько были серьезны слова легавого? – поинтересовался «граф».

– Серьезнее не бывает, – ответил Алексей Васильевич.

– Ну, тогда я считаю, что следует внять совету господина полицеймейстера, – сказал Давыдовский. – Жизни у нас здесь явно не будет. И ежели мы в чем промахнемся – он тут же прижмет нас…

– Я тоже так думаю, – согласился с приятелем Огонь-Догановский. – Не будет нам здесь житья. Уперся он. Глаз с нас не спустит. Малейший прокол – и отправимся мы с тобой туда, куда Макар телят не гонял.

– Значит, едем? – весело посмотрел на Алексея Васильевича «граф».

– Едем, – коротко ответил Огонь-Догановский.

– И куда?

– Куда, куда… В Казань, разумеется!

– К Вольдемару? – улыбнулся Давыдовский.

– К нему, к кому же еще!

– И к Африканычу!

– И к Африканычу, – подтвердил Огонь-Догановский.

– Надеюсь, с ними мы скучать не будем.

– Не будем, – согласился Алексей Васильевич. – Это уж точно…

Глава 8

Одного поля ягоды

Казань ничуть не походила на Смоленск. Равно как на Киев, на Минск или на Одессу. Казань напоминала Москву. Не зря же возникла и вошла в употребление вот уже несколько десятилетий назад с легкой руки известного поэта поговорка: «Казань городок – Москвы уголок».

И правда, Казань ежели и походила на какие российские города, так в первую очередь на Москву. Просто масштаб был иной: победнее да помельче.

Огонь-Догановского и «графа» Давыдовского встречала на вокзале, причем с большой помпой, казанская троица – Всеволод Аркадьевич Долгоруков, Самсон Африканыч Неофитов и Ленчик. Едва смоленские изгнанники вышли из вагона первого класса и спустились на мощенный булыжником перрон казанского вокзала, как толпа цыган по указке Долгорукова приблизилась к ним. Ладная брунетка, приняв из рук бородатого цыгана с серьгой в ухе поднос со стопкой водки и крохотным пупырчатым огурчиком в розетке, выступила вперед и запела приятным бархатным голосом, обращаясь к Огонь-Догановскому:

– Что может быть прелестнее,

Когда, любовь храня,

Друзей встречает песнями

Цыганская семья.

Нам в дружбе нет различия,

Живя семьей своей.

Мы свято чтим обычаи

И любим всех друзей…

Когда под одобрительные возгласы Алексей Васильевич махнул стопарь и захрустел огурчиком, та же процедура повторилась и с «графом» Давыдовским.

– …Привет, любимый

Долгожданный и родной.

К нам приехал наш родимый,

Пал Иваныч дорогой.

Выпьем за Павлушу,

Павлушу дорогого…

«Дорогой Павлуша» выпил. Закусил. Улыбнулся, глядя на сияющих Долгорукова и Африканыча. И почувствовал себя как дома.

Вечер, посвященный встрече друзей, закончился в «Славянском базаре».

Попили и поели на славу. Потом велели человеку вызвать «большой экипаж», ибо передвижение на своих двоих в их положении было затруднено.

Представленный приезжим еще на вокзале Ленчик, также с трудом передвигающийся и едва ворочавший языком, сидел между Африканычем и Долгоруковым напротив «графа» Давыдовского и «старика» и слушал, как его соседи то справа и слева, то соседи напротив предавались воспоминаниям своих о «досибирских» приключениях. Было очень много нового и интересного. К примеру, трюк «Невостребованный багаж» весьма заинтересовал его своей оригинальностью и дерзостью. Оказалось, что его придумал некий «отступник» Эдмонд де Массари, променявший мужскую дружбу и устав клуба «Червонные валеты» на вдовствующую купчиху-мильонщицу и оставшийся на вечное проживание в Тобольске. Все четверо вспоминали этого Массари с большим сожалением и печалью, будто он был покойником.

Впрочем, в их понимании так оно и было.

Все поселились в одной гостинице на одном этаже. Правда, какое-то время Всеволод Аркадьевич настойчиво предлагал смоленским изгнанникам въехать в его усадьбу на Покровской улице, совершенно позабыв, что особняк с садом давно продан коллекционеру вин графу Тучкову вместе с винным подвалом и коллекцией фальшивого коньяка. Когда все-таки вспомнил, долго хохотал над этой аферой, принесшей ему ни много ни мало восемьдесят тысяч рубликов. Возможно, кто-то иной при наличии в кармане таковой суммы вконец успокоился бы и «завязал» с мошенничеством, зажив законопослушной жизнью честного обывателя, но только не Сева Долгоруков. А все потому, что ему было скучно «без дела». Как и Огонь-Догановскому, также затосковавшему без рисковых мошеннических предприятий; как и Африканычу, раньше других приехавшему в Казань к Долгорукову именно по этой причине; как и «графу» Давыдовскому, променявшему сытое и спокойное прозябание в качестве сынка тайного советника на опасную, но интересную и полную впечатлений, а иногда и риска жизнь; как и Леньке, влившемуся в эту компанию и ставшему «своим», который тоже начал тосковать без «дела».

Все они были одного поля ягоды…

* * *

И началось, и закрутилось.

В апреле месяце, буквально через пару недель по приезде в Казань, назвавшись «начальником Казанской железнодорожной станции», «граф» Давыдовский через публикацию в «Биржевом листке» повел переговоры о найме для себя товарища, то есть заместителя на время отсутствия, требуя от претендентов залог в 5000 рублей. Желающих стать товарищем начальника «железки» нашлось восемнадцать человек. Давыдовский отобрал троих – самых недалеких, ежели не сказать, тупоголовых. И крепко подслеповатых. Ибо если вдруг (не дай Бог, конечно!) случится арестование или (того хуже) суд над господином Давыдовским, то чтобы его адвокат имел возможность свести «на нет» показания троицы.

Как? Да очень просто! Поскольку все трое страдают частичной утратой зрения, что сможет доказать любой врач, то признание в «графе» Давыдовском того самого «начальника железнодорожной станции» вполне можно поставить под сомнение.

– Да как же можно утверждать, что мой подзащитный господин Пал Иваныч Давыдовский тот самый ваш наниматель, если вы плохо видите? – задаст этот вопрос адвокат судье и присяжным заседателям и предъявит врачебное заключение. А там черным по белому будет написано о том, что первый потерпевший имеет потерю зрения в тридцать пять процентов; второй потерпевший – в пятьдесят, а третий – все семьдесят! Их показания сделаются недействительными, а «граф» Давыдовский будет оправдан и освобожден прямо в судебной зале за недоказанностью противузаконного деяния вследствие отсутствия улик.

Все продумано, господа!

С претендентов на должность товарища начальника Казанской железнодорожной станции «графом» было получено 15 000 рублей, которые он преспокойно положил себе в карман. Когда претенденты, измаявшись ожиданием приглашения, как было заявлено Давыдовским, сами пришли к начальнику «железки», – тот поначалу ничего не понял, потом сделал большие глаза и заявил, что никакого объявления он не подавал и товарищ ему не надобен, поскольку их у него уже имеется двое. И даже представил их очумевшим претендентам.

Те возмутились, направились в участок. Пристав их принял, записал показания и обещал «принять все меры к поимке злоумышленника», чего делать не стал, так как понимал, что дело рассыплется еще до суда именно по вышеуказанным причинам (все потерпевшие страдают частичной потерей зрения – помните?). Афера сошла Давыдовскому с рук, обогатив его тем самым на весьма приличную сумму, являющуюся для некоторых граждан целым состоянием.

Алексей Васильевич Огонь-Догановский, по опубликованному в том же «Биржевом листке» объявлению, в качестве директора-распорядителя принял на работу кассиром в редакцию популярной в городе газеты «Казанский Телеграф» (с залогом, разумеется!) некую мадам Кнаут, курляндскую дворянку, не понимающую по-русски. В виде задатка он получил закладной лист курляндского Ритербанка, который мгновенно обналичил в банкирской конторе Щербакова на Большой Проломной.

Не собирались сидеть сложа руки и Долгоруков с Африканычем и Ленчиком. Они организовали «Благотворительную лотерею для вспоможения недостаточным студентам и пьющим актерам» с выигрышным фондом аж в восемьдесят процентов, как было указано в афишах, расклеенных по всему городу. На самом деле фонд составлял не более двадцати процентов от проданных лотерейных билетов, ярких и красочных, с портретом государя императора в правом углу, чей образ внушал уважение к самой затее. Для выдачи выигрышей, которые производились публично, была снята актовая зала Императорского университета с портретами государя императора Александра Благословенного, открывшего в Средневолжске университет, попечителей округа, ректоров и выдающихся профессоров.

Выигрывал, как правило, Ленчик, снова обряжающийся в студенческую форму, и несколько его приятелей, в том числе и из числа студентов, правда, Ветеринарного института. За хлопоты студенты получали часть оговоренной суммы, а львиная доля возвращалась устроителям лотереи, то есть Долгорукову и Неофитову.

Счастливчиком же из числа пьющей актерской братии дважды являлся Петр Лукич Свешников, некогда служивший в Городском драмтеатре и однажды привлекавшийся в помощь Севой Долгоруковым, когда Всеволод Аркадьевич обхаживал коллекционера вин и коньяков графа Дормидонта Савельевича Тучкова, которого в конечном счете и надул, продав ему усадьбу с садом и, главное, винным подвалом, в котором якобы находилось одиннадцать бутылок французского коллекционного коньяка «Кло’д Крайфера» 1788 года…

Петру Лукичу Долгоруковым была поручена роль Арнольда Витальевича Докучевича, помощника председателя правления «Товарищества виноторговли К. Ф. Депре». Всеволод Аркадьевич, как бы случайно, ненароком, дал понять обоим, что в его винном подвале якобы находится огромное богатство в виде бутылок с коньяком. Оба – и Тучков, и наученный «Докучевич» – пожелали из-за лежащего в подвале коньяка приобрести дом и всю усадьбу целиком. Устроив своеобразный аукцион между этими претендентами, Сева благополучно продал усадьбу (с винным подвалом, естественно), стоящую от силы пятнадцать тысяч, за восемьдесят тысяч рубликов. Сделка была, что называется, чистой, все бумаги являлись подлинными, и сам акт купли-продажи дома был юридически оформлен. Но когда Тучков, потирая руки от столь «удачной сделки», сунулся в подвал, то вместо коллекционного коньяка почти столетней выдержки обнаружил обычный французский «Бурбон», который можно было приобрести почти в любом винном магазине города…

Так вот, этот «счастливец» Свешников дважды выигрывал в благотворительную лотерею довольно приличную сумму (вручаемую ему с большой помпой и при большом скоплении людей). Деньги были столь значительными, что пропить их (даже при всем его желании) он мог бы лишь за несколько лет каждодневного употребления трех бутылок анисовой водки и штофной бутылки шампани, с которой начиналось бы каждое новое похмельное утро. Петр Лукич, принимая от устроителей благотворительной лотереи выигранные деньги, рассыпался в благодарностях и призывал граждан покупать лотерейные билеты, убеждая на своем примере, что выиграть в эту «честную» лотерею вполне возможно.

– Выигрывают два билета из трех! – восклицал он, потрясая конвертом с деньгами. – Я вот выиграл уже второй раз. И щас еще куплю!

Потом, в кулуарах, беседуя с молодыми артистами, подающими большие надежды в плане пития белоголовой, мадеры, малаги, шампанского, наливок, настоек, а также прочего алкоголя, бывший драматический актер Петр Лукич Свешников, уже подшофе, не зная словесного удержу, предавался ностальгическим воспоминаниям:

– В театре я был лучшим! – заявлял он. – Я играл со стариком Писаревым и с самой примой Полиной Антипьевной Стрепетовой. Одним из условий ее контракта с нашим театром было то, чтобы мужа ее, Тихона Ивановича Кабанова в «Грозе», играл только я! И всегда был полный аншлаг. Три раза! – восклицал Свешников и загибал три пальца на левой руке. – Целых три раза я был бенефициантом. Меня ценили, и сам господин антрепренер Медведев говорил, что мне преспокойно можно играть на сценах императорских театров Санкт-Петербурга и Москвы…

Бывшему актеру, по дружбе, отстегивалось малость побольше, чем молодым приятелям Леонида, и он уходил в свой ночлежный дом в Мокрой слободе предовольный.

– Ежели во мне возникнет какая надобность, – наставлял он Севу Долгорукова и Самсона Неофитова, прощаясь с ними, – немедля посылайте за мной. И старик Свешников тотчас явится перед вами, как джинн из «Волшебной лампы Аладдина». Ха-ха-ха! Или как Сивка-Бурка, вещая каурка… Кха-кха…

– Всенепременно, – отвечали бывшие «червонные валеты» и жали дряблую руку подельнику.

Никто из них не сомневался в том, что артист еще пригодится.

Вечерами, после завершения махинаций, бывшие члена клуба «Червонные валеты» плюс примкнувший к ним Ленчик собирались в нумере Севы Долгорукова.

– Хочется чего-нибудь крупного, – как-то высказался Неофитов. – Что-нибудь эдакого… международного масштаба.

– Международного? – раздумчиво спросил Долгоруков.

– Ага.

– Это как? Кинуть не человека или группу простофиль, а страну, что ли? – спросил Ленчик.

Парень попал в самую суть. Об этом давно и не раз подумывали и Сева, и Африканыч, и старик Огонь-Догановский, да и Пал Иваныч Давыдовский. Людьми они были обеспеченными и могли бы до скончания века сладко спать, вкусно и сытно кушать, любить лучших женщин и не задумываться о будущем. Ан нет! Простого и сытого достатка им было маловато. Хотелось крупного дела, которое расшевелило бы их, заставило вновь пощекотать нервы. Но такового дела покуда не находилось. Как и масштабного фигуранта, которого можно было взять в оборот.

– Да-а, – сокрушался по этому поводу Огонь-Догановский. – В Москве мы давно бы нашли цель. А здесь…

– Не забывай, Алексей Васильевич, что в Москве скорее нашли бы нас, а не мы. И не сводили бы с нас глаз. Даже в общественный нужник ты бы не сходил без сопровождения. А под таким надзором не только крупную, а никакую цель не ухватишь, – урезонивал его Сева Долгоруков, хотя сам тоже скучал по захватывающему делу.

В таких ожиданиях прошла весна. А когда настало лето, как обычно, жаркое в Поволжье, особенно начиная со второй половины июня, занятие для бывших четырех членов клуба «Червонные валеты» и примкнувшего к ним Ленчика нашлось. Впрочем, несколько иного вида…

Глава 9

Для мошенника главное – вовремя смыться

Зачастую спор – занятие безрезультатное. По большей части потому, что спорящие стороны, выдав друг другу свои аргументы, все равно остаются при своем первоначальном мнении.

Тогда нужно ли такое сотрясание воздуха? Да еще с возгласами, возбуждением, нервами и обидой на собеседника-оппонента?

Нужно, господа! Ибо в споре «рождается истина», а ежели и не рождается, что чаще всего и случается, то просто «выпускается пар», а еще, бывает, приходят мысли, которые в холодную голову не явятся…

Поначалу спорили двое: ловелас Неофитов и старик Огонь-Догановский. Потом к спору подключился Ленчик, а Долгоруков и Давыдовский покуда оставались в стороне, хотя их тоже подмывало подключиться к возникшей полемике. И вот когда оппоненты выдохлись, Неофитов вдруг предложил:

– Можно проверить наши возможности, как когда-то это сделал корнет Савин.

– Ты это серьезно? – спросил Долгоруков, догадывающийся уже, о чем повел речь Африканыч.

– Вполне, – ответил Неофитов.

– А кто это корнет Савин? – спросил Ленчик заинтересованно.

– О-о, это мошенник всех времен и народов, – заявил ему Самсон Африканыч. – Живая легенда среди аферистов.

– Расскажи, – попросил Ленчик.

– Это займет весьма много времени, – уклончиво ответил Африканыч.

– А мы никуда не торопимся, – поддержал Ленчика Долгоруков. – Из всех нас только ты был знаком с корнетом лично, так что изволь исполнить просьбу нашего юного товарища.

– Да, Самсон, расскажи, – попросил Огонь-Догановский. – Я тоже много слышал об этом Савине.

– Ну, как скажете, – пожал плечами Неофитов. – Личность эта, скажем так, многогранная… Главными страстями, которыми руководствуется в жизни Савин, это мошенничества и женщины. Он не способен жить ни без первого, ни без второго, – начал свой рассказ Самсон Африканыч. – Свой послужной список афериста он начал с того, что спалил свое собственное родовое имение, заложенное и перезаложенное и вот-вот должное пойти на торги, дабы рассчитаться с кредиторами. А кому охота отдавать родовое имение за долги? – Слушатели понимающе закивали. – Вот именно: никому! И решил корнет именьице спалить, пока оно еще принадлежит ему, так как было оно застраховано на весьма приличную сумму. Он сам мне рассказывал, что решение это пришло ему в церкви. «Пошел я, – говорит, – принести молитву Николаю Угоднику, именем которого крещен, встал перед его образом на колени и молю, чтобы указал он мне выход из моего удручающего положения. Молюсь, и вдруг слышу глас: пошто, мол, ты ищешь выхода, коли выход прямо перед тобой? Ну, поднимаю я голову и вижу: стоит перед иконой большая свеча, и огонек мигает, будто показывает: вот, мол, где выход. Понял я это знамение, пошел тотчас в лавку и купил свечу фунта в два. Рассчитал, за сколько времени она сгорит, коли сгорает по дюйму в час, зажег ее и поставил ее под лестницей. Тряпья наволок, лохмотьев разных, бумаги, керосину подлил, перекрестился и укатил в Москву. Там я поехал к «Яру», выпил шампанского, а когда, по моим подсчетам, свечечка уже должна была догореть, выставил из себя хмельного и дал кому-то по мордасам. Конечно, приехали полицианты, составили протокол, дескать, корнет Савин оскорбил такого-то действием и должен будет привлечься к ответу у мирового судьи. Покудова с полицией разбирался, усадебка моя уже вовсю полыхала. А с меня, как с гуся вода: как ты меня к ответственности за пожар привлечешь, коли зажглось и сгорело без меня? Даже в укор не поставишь! А я – вот он: в «Яру» морду в это время бью, и протокольную запись про то от полицейского пристава имею. Полное и безоговорочное алиби! Конечно, никакого дела о поджоге за неимением улик возбуждено не было, и страховую премию за сгоревшее родовое гнездо я получил. Хотя страховая компания и пыталась артачиться. Но я им – выписку из протокола! Ничего, выплатили все сполна…»

– Хорошее начало, – заметил Огонь-Догановский. – И сколь тогда этому Савину годков было?

– Семнадцать или восемнадцать, не больше, – ответил Самсон Африканыч.

– Из ранних, значит, – сказал, ухмыляясь, «граф» Давыдовский.

– Раннее и не бывает, – ухмылкой на ухмылку отозвался Неофитов.

– Ладно, рассказывай дальше.

– А дальше – больше, – стал продолжать свой рассказ Африканыч. – Корнет Савин увлекся дочерью знаменитого балетмейстера Марусей Петипа, наделал массу долгов, вследствие чего попросился в действующую армию и принимал участие в Румынском походе. Затем сделался адъютантом великого князя Николая Константиновича, и тут произошло одно происшествие, в корне изменившее его жизнь. Дело в том, что однажды – а случилось это еще в семьдесят четвертом году – из спальни великой княгини Александры Иосифовны в Мраморном дворце пропали ризы с икон. Были они золотыми и серебряными, но главное, все осыпаны драгоценными камнями невероятной цены. А что значит – пропали? Похищены! Этим делом занялась полиция и жандармы. Они буквально рыли землю. И нарыли: оказалось, ризы с икон взял адъютант великого князя Николая Константиновича, корнет лейб-гвардии Гродненского гусарского полка Николай Савин. На дознании тот во всем признался и сообщил, что заложил драгоценности на кругленькую сумму в полмиллиона рублей. Но сделал он это не по собственной прихоти, а по приказу великого князя Николая Константиновича, которому и отдал всё. Дескать, великому князю вдруг срочно понадобились «живые» деньги, чтобы ублажить некую английскую или американскую танцовщицу по имени Фанни Лир…

– А что, так и было на самом деле? – спросил «граф» Давыдовский, очень внимательно слушающий рассказ Африканыча.

– Да кто его знает, – ответил Неофитов. – Зная корнета, вполне можно предположить, что на его руках осталось немало с того полумиллиона. Если вообще он что-то отдал великому князю, а не оговорил его.

– Славно. Так поступить с представителем августейшего семейства! – заметил Огонь-Догановский.

– А Савину было все равно, кого надувать: лавочника или великого князя, – ответил Африканыч. – Главное – надуть… Ладно, дальше рассказывать?

– Конечно! – поторопил его Ленчик.

– Хорошо, – резюмировал Самсон Африканыч и продолжил: – Несмотря на строжайшую секретность, с которой велось расследование кражи в Мраморном дворце, скандал этот со всеми подробностями все-таки просочился в гостиные Санкт-Петербурга. Чтобы его замять, великого князя выслали в Ташкент, где он женился на дочке полицеймейстера и затем благополучно помер через несколько лет в одной лечебнице для душевнобольных. Выдворили из империи и Фанни Лир. Корнета же Савина немедленно «попросили» из гусарского полка и «посоветовали» убраться из России как можно поспешнее, что он вскоре и сделал. Савин перебрался в Париж, где выдал себя за политэмигранта. Он купался в лучах славы и деньгах, его имя не сходило с обложек ведущих парижских газет, и я сам читал о нем в «Ля Газетт». Бывший корнет похвалялся тем, что был весьма близок к великому князю. Сам же Николай Константинович являлся в России якобы членом революционной партии, занимал в ней видный пост, и деньги ему понадобились вовсе не для капризной танцовщицы, а «на дело революции». И всю сумму он отдал революционной террористке Софье Перовской…

– Красиво, – снова подал голос «граф» Пал Иваныч Давыдовский.

– Интересное дело, – согласился Всеволод Аркадьевич.

– Бесподобно, – так выразил свое отношение к рассказу Неофитова старик Огонь-Догановский.

– Вскоре интерес к нему иссяк, – продолжал рассказывать про Савина Африканыч. – А вместе с ним улетучились и деньги. Кроме того, снова стали наседать кредиторы. Спасаясь от них, Савин уехал в Америку, продав перед этим две виллы, хозяева которых находились в отъезде, и подарив префекту Парижа арабского скакуна стоимостью двести тысяч франков. Скакуна он взял напрокат под залог своего несуществующего поместья в Швейцарии, и потом префект имел большие неприятности по этому поводу. Но Савин к этому времени был уже далеко, а именно в Сан-Франциско, и именовался уже русским графом, имеющим родство с французским и итальянским королевскими домами. Его и принимали как члена августейших фамилий, а останавливался он только в самых фешенебельных отелях, причем именно в тех нумерах, которые снимали короли и принцы. В Калифорнии он объявил себя посланцем российских финансовых кругов, весьма близких к императорскому дому. Дескать, прибыл в Америку на предмет размещения крупных заказов для строительства Транссибирской магистрали – мировой стройки века. Распределять заказы он намеревался среди крупнейших сталелитейных и машиностроительных корпораций и картелей после ознакомления с их продукцией и владельцами. Не стоит и говорить о том, что все столпы сталелитейного и рельсового проката, крупнейшие промышленники и виднейшие финансисты становились в очередь, чтобы засвидетельствовать свое почтение и быть представленными «графу». Тот охотно принимал всех желающих, еще охотнее принимал авансы за посредничество и явные взятки, раздавал гарантии и обещания, что скоро фирма взяткодателя получит от России невиданные доселе заказы, и жил припеваючи в почете и уважении. Когда же поток «ходоков» к нему иссяк, а вместе с ним и денежная река авансов и подарков в конвертах и без, «граф» Савин внезапно исчез. Так внезапно, что в нумере остался лишь запах его оде-колона. И стоптанные комнатные туфли из бархата, местами побитого молью. Промышленники и финансисты кинулись в полицию – найдите, мол, графа, он увел наши денежки. Но полиция бессильно разводила руками: «граф» будто дематериализовался, и нигде не находилось даже следов его пребывания, не говоря о нем самом. Отставной корнет Гродненского гвардейского полка вернулся в Европу. Но его тщетно искали в Лондоне, Париже, Берлине и Вене. Полиция с ног сбилась, разыскивая «графа». И не нашла. Ведь зная характер и привычки Савина, она никак не могла предположить, что отставной корнет будет скитаться по самым захолустным уголкам Европы, пока не окажется в Софии. Но граф очутился именно там. И вот здесь, как все поначалу казалось, он вытянул выигрышный билет всей своей жизни…

* * *

И правда, это бесподобное мошенничество не имело аналогов.

То был пик карьеры афериста, а масштаб авантюры – международный. Впрочем, нет. Применительно к масштабу авантюры здесь уместно слово – мировой. Чего так жаждали вместе с Ленчиком все бывшие члены клуба «Червонные валеты».

В начале восьмидесятых годов Болгария являлась автономным княжеством, входящим в состав Османской империи. Отношения с Россией были натянутыми, если не сказать хуже. Никогда еще за всю историю русско-болгарских связей Россия и Болгария не были столь далеки друг от друга. Дипломатические отношения между двумя странами практически отсутствовали, и русский посланник хоть и проживал в Софии в здании российской миссии, однако занимался делами второстепенными и не определяющими политику двух стран-соседей. И все же Россия и Болгария тяготели друг к другу, как и их лидеры. А Турция уже навязла у всех на зубах…

Скрываться от полицейского преследования на Балканах – лучшего места было и не сыскать. И еще… Записываясь в гостинице в книге приезжих, отставной корнет Савин вдруг взял да и вывел твердой рукою:

«Великий князь Константин Николаевич»

Весть о том, что в Софию приехала августейшая особа, распространилась с неимоверной быстротой. В нумер к Савину, как это было в Сан-Франциско, штат Калифорния, становились в очередь. Это были как частные лица, так и представители разных организаций, желающие полнейшего примирения с Россией. С визитом в нумер к Савину встал в очередь и сам русский посланник, лично не знавший и не видевший вблизи великого князя Константина Николаевича. Они тепло обменялись рукопожатием, и отставной корнет сообщил посланнику (естественно, от имени великого князя), что хоть он здесь и находится как лицо частное, но цель его визита в Софию преследует и иные цели, которые пока он «сообщить не в состоянии». Посланник сделал понимающее лицо и, откланявшись, покинул столь высокую особу.

Пожаловал к великому князю и кое-кто из правительства княжества. Савин быстро нашел с ними общий язык, и ему устроили встречу с членом Регентского совета Болгарии господином Стефаном Стамболовым, готовящимся вот-вот стать премьер-министром.

В то время положение Болгарии было таково, что не займи она где-либо денег, ее экономика разойдется по швам, как трухлявый камзол. И, конечно, беседа самого влиятельного члена Регентского совета с великим князем затронула тему кредита.

– Могу, – заверил его отставной корнет. – Сколько вам надобно?

– Двадцать миллионов франков, – ответил Стамболов.

– Всего лишь? – улыбнулся Савин. – Я готов оказать вам такую услугу. Но взамен хотелось бы гарантий.

– Каких именно? – поинтересовался будущий премьер-министр.

– Контроль над эксплуатацией ваших железных дорог и разработка новых рудников, – без запинки сказал Савин.

– Мы можем это устроить, – ответил на это член Регентского совета.

Следует сказать, что Савин действительно пробил заем для Болгарии в двадцать миллионов франков. Через парижские банки. Причем так скоро, что в стране появилось мнение, а не спасет ли «великий князь» не только существующее правительство, но и всю страну с ее измученным народом?

«Спасет»! – все чаще и чаще стали утверждать члены Регентского совета Болгарии, смотрящие в рот Стамболову.

Нумер отставного корнета в гостинице превратился в настоящий департамент. «То и дело ко мне приезжали разные чиновники и курьеры, привозили целые кипы бумаг, планов, проектов и смет, – рассказывал со смехом своим товарищам по мошенническим делам отставной корнет. – Стамболов даже командировал в мое распоряжение чиновника Министерства финансов Грекова и переводчика, владеющего французским языком. Все присылаемые бумаги просматривались моим секретарем Висконти с помощью этих двух болгарских помощников, и мне составлялись для сведения меморандумы. Таким образом, я всегда был в курсе представляемых документов и проектов и мог поддерживать соответствующий разговор».

В один прекрасный день Савин был приглашен на аудиенцию к Стамболову. Разговор, как водится, шел о политике.

– Ваш престол вакантен, – сказал отставной корнет. – И вам надлежит как можно скорее найти кандидатуру, дабы избежать такого шаткого положения, в котором вы сейчас находитесь.

– Мы нашли эту кандидатуру, – ответил главный регент.

– Вот как? – удивился Савин, поскольку за месяц пребывания в Болгарии был уже в курсе всех событий.

– Да, – ответил Стамболов. – И теперь от согласия нашего кандидата зависит судьба всей страны.

– И кто же ваш кандидат? – поинтересовался отставной корнет без всякой задней мысли.

– Вы, – коротко прозвучал ответ.

Очевидно, Савин застыл в позе городничего из пьесы Гоголя «Ревизор».

– Да, да, вы, – улыбнулся Стамболов. – Я поэтому и пригласил вас, чтобы сообщить об этом…

«Я глядел на него, не будучи в состоянии что-либо ответить, – рассказывал позже своим приятелям Савинов. – Сначала я думал, что это шутка, но по выражению лица Стамболова убедился, что он говорит серьезно и что предложение его обдуманно».

Вот это номер! Мечта! Стать правителем страны – это ли не почетное завершение карьеры великого мошенника и авантюриста?!

Долго упрашивать корнета не пришлось. Он поломался для проформы, но так, самую малость. Ведь предложение первого министра Болгарии оказалось для него более чем неожиданным. И переварить его требовалось время…

Савин также дал свое согласие сделаться болгарским князем. То есть фактически – царем иностранного государства. Народное Собрание Болгарии вынесло вердикт – избрать. И отставной корнет был избран! Теперь оставалось только получить на то согласие султана Абдул-Гамида (чистая формальность), и отставной корнет Гродненского гусарского полка Николай Гаврилович Савин – володетель страны! Вряд ли даже граф Калиостро мечтал о таком!

Все испортил парикмахер, то бишь лучший софийский брадобрей, которого вызвали в гостиницу, чтобы привести высокого гостя в надлежащий вид для встречи с султаном. Дело в том, что этот парикмахер некогда работал в Петербурге и знал великого князя Константина Николаевича в лицо. И когда Савина усадили перед ним, брадобрей спросил:

– А где великий князь?

– Да вот же он, – указали на отставного корнета.

– Где? – переспросил парикмахер.

– Вот он, сидит перед вами!

– Передо мной сидит какой-то господин, – произнес брадобрей, с прищуром разглядывая Савина. – Но он не их высочество великий князь Константин Николаевич…

Отставной корнет едва успел уйти от полиции. Буквально за несколько минут до ее прихода он ретировался в неизвестном никому направлении, оставив весь свой багаж, «деловые» бумаги и надежду сделаться царем Болгарии…

* * *

– Но суть не в том, господа, получилось или не получилось у великого авантюриста и мошенника сделаться болгарским царем, – сказал в конце своего рассказа Африканыч. – Суть в том, милостивые государи – и вы, надеюсь, со мной согласитесь, – что отставной корнет Савин вполне мог сделаться правителем страны. Как Дмитрий Самозванец, к примеру. Потому как он – фигура! Да и не это вовсе главное для афериста в его карьере – станет он царем или нет.

– А что? – спросил Ленчик, слушая последнюю часть рассказа Африканыча с раскрытым ртом.

– Главное в карьере афериста…

– Это вовремя смыться, – закончил за Неофитова Огонь-Догановский.

– Точно! – подтвердил Африканыч.

– Совершенно верно, – кивнул Долгоруков.

– Как дважды два, – резюмировал за всеми «граф» Давыдовский.

– А что с ним было потом? – после недолгого молчания спросил Ленчик. – С корнетом Савиным?

– Что потом? – раздумчиво переспросил Неофитов. – Ну, насколько мне известно, Николая Гавриловича видели потом в разных городах Европы. Причем в разном обличье: с бородой, без бороды, с бакенбардами, без оных… Он появляется, лихо прокручивает очередную аферу и исчезает. Работает всегда один… – Африканыч немного подумал, потом посмотрел на Ленчика. – Да ты не волнуйся, он не пропадет…

Какое-то время все молчали, переваривая рассказ Неофитова. Потом Всеволод Аркадьевич спросил:

– Так что ты там хотел предложить?

– Когда? – поднял на него глаза Африканыч.

– Еще до рассказа о Савине.

Неофитов непонимающе сморгнул.

– Ну, ты еще сказал: «Можно проверить наши возможности, как когда-то это сделал корнет Савин»…

– А-а, – протянул Самсон Африканыч и весело посмотрел на Долгорукова. – Да, это будет весело.

– Что за предложение? – спросил Огонь-Догановский.

– Предложение? – Африканыч обвел всех присутствующих взглядом. – Да, весьма интересное предложение.

– Говори уж, не тяни кота за… хвост, – вставил свое слово сын тайного советника.

– Хорошо, – согласился Неофитов. – Слушайте… Однажды, проживая какое-то время в Париже, Николай Гаврилович поспорил с одним знакомым банкиром, что ежели его высадят из экипажа на одной из центральных парижских улиц в одном исподнем и оставят так одного, то он через три часа вернется туда, откуда его увезли, одетым и с тремя тысячами франков в кармане.

– И что? – спросил Ленька.

– Ничего. Савин выиграл спор.

– Как?

– А вот так: вернулся во фраке, пошитом, словно на него, в цилиндре, и вынул из кармана новенький портмоне с четырьмя тысячами франков.

– Здорово! – воскликнул Ленчик.

– Здорово, – согласился Неофитов. – Не хочешь попробовать?

– Я?

– Ты!

Ленчик обвел присутствующих взглядом, потом ответил:

– Можно.

– Вот я это и хотел предложить, – произнес Африканыч. – Чтобы проверить наши возможности и разогнать застоявшуюся кровь. Я тоже буду в этом участвовать…

– Ты? – вскинул брови Огонь-Догановский, глядя на Неофитова.

– Я, – весело ответил Африканыч.

– В исподнем?

– В исподнем! И предлагаю это сделать всем остальным.

– Я пас, – быстро сказал Алексей Васильевич. – Староват я для таких-то делов.

– Хорошо. Ты будешь главный наш арбитр. И единственный. А как остальные? – посмотрел Самсон Африканыч на Долгорукова и «графа» Давыдовского.

– А что, я не против, – произнес после некоторого раздумья Всеволод Аркадьевич. – И в самом деле, разгоним кровушку…

– Я не хотел бы… – начал было Давыдовский, но Огонь-Догановский его оборвал:

– Все, так все!

– Но ты-то не участвуешь, – возразил ему «граф».

– Не участвую, – сказал Алексей Васильевич. – Но исключительно в силу возраста. Был бы я помоложе, не преминул бы, ей-богу…

На том и порешили: не далее как завтра, в девять утра, все четверо высаживаются на разных улицах города в одних портках и начинают «переламывать ситуацию», в которой оказались. На все про все им дается около пяти часов. Стало быть, к двум часам пополудни они должны вернуться в нумер Севы Долгорукова со всем тем, что им удалось добыть. Алексей Васильевич, как независимый и единственный арбитр, будет считать наличные деньги, добытые участниками этого «соревнования», и переводить в конкретные суммы одежду и предметы, которые они будут иметь с собой на момент возвращения. Победителем будет считаться тот, кто вернется в гостиницу наиболее обеспеченным в денежном выражении…

Часть III

Дураков на наш век хватит!

Глава 10

В исподнем по городу. Лёнчик

Через гостиничного служку Огонь-Догановский вызвал извозчика. Коляска была закрытой, смахивающей на карету (не хватало только дворянского герба на дверце). Алексей Васильевич немного потолковал с извозчиком, очевидно, давая ему соответствующие «инструкции» и требуя при этом ничему не удивляться, после чего четверо «соревнующихся», одетых просто и по-летнему, в брюки и рубашки, гуськом вышли из дверей гостиницы, забрались в коляску и уселись попарно друг против друга. Алексей Васильевич сунул извозчику червонец, произнес какие-то напутственные слова, которые Ленчик не расслышал, и коляска тронулась.

– Ну что, пора разоблачаться, – произнес Всеволод Аркадьевич.

Он первым снял с себя одежду до исподнего и посмотрел на остальных. Ленчик, Африканыч и «граф» проделали то же самое и снова уселись, немного стесняясь собственного вида. Оказалось, что Неофитов крепко волосат: помимо груди волосы у него произрастают на плечах и спине, что, несомненно, говорило о его «мужской» силе. «Граф» Давыдовский, хоть и был худ, но имел весьма развитую мускулатуру и крепкую грудь, а Сева Долгоруков своей позитурой и вовсе походил на атлета, всю сознательную жизнь занимающегося греко-римской борьбой и выступающего в цирках и публичных садах.

Поухмылявшись, глядя друг на друга, «валеты» призадумались. Смех смехом, но соревнование предстояло не из легких. Главным же было – не попасться в лапы городового, после чего очень даже запросто можно было выбыть из числа соревнователей и улечься на нары в арестантской камере какого-нибудь полицейского участка.

– Тебе-то про-о-о-ще, – протянул вдруг Африканыч, глядя на Ленчика.

– Это отчего же ему проще? – спросил Долгоруков. – Все мы тут в одних подштанниках.

– Проще, потому что местный, – заметил в ответ на это Давыдовский. – Наверняка лазейки разные знает.

– Зато у него опыту меньше, чем у нас, так что условия у всех примерно равные, – ответил Сева, и разговор на том закончился.

Ленчик сидел рядом с Долгоруковым, почти голый, и вспоминал, как однажды он уже побывал «червонным валетом».

Было это в середине семидесятых годов. Казань тогда вовсю обсуждала похождения «Червонных валетов» в Москве, о которых взахлеб писали местные газеты. И Леньке пришла идея сработать под «валета». Было ему тогда всего-то пятнадцать лет, но опыт афер и мошенничеств у него уже был…

Кстати, опыт афер и мошенничеств у Ленчика имелся довольно значительный. Поскольку начал он рано, годков эдак с одиннадцати. Выучился играть в «горку» и стал обдирать сверстников, потому как шельмовал. Это у него получалось виртуозно, и через пару лет он уже сам придумывал новые карточные жульничества, о которых не ведали даже профессиональные шулера. Дошло до того, что он стал плавать на пароходах до Нижнего Новгорода и обратно, обыгрывая пассажиров, а иных и вовсе обдирая до нитки. Однако после того, как пара разъяренных проигрышем мужиков до полусмерти избила его и едва не сбросила с парохода, Ленчик с этим делом «завязал». Наступать на грабли второй раз было не в его правилах. И тут в городе заговорили о московском клубе «Червонные валеты». Ленчик был обучен грамоте – как-никак окончил три класса церковно-приходской школы, – газеты иногда почитывал, считая это занятие весьма полезным для афериста, и узнал о «валетах» много всякого разного. Вот и решил сработать под них. Он занялся вымогательством денег у граждан, у которых, как говорится, рыльце было в пушку. Писал подметные письма примерно вот с таким содержанием:

«Миластивый государь.

Ежли вы не пазнее как сего дня до обеда не изволите полажить под сломанную перилу Горбатова моста 250 руб. вам грозит не минуемая смерть.

Мы не шутим.

Червоные валеты»

Суммы в письмах варьировались от пятидесяти рублей до тысячи, и места всякий раз были разными, куда надлежало принести выкуп. Поначалу все шло хорошо, даже лучше, чем ожидал вымогатель. Шантажируемые несли деньги в указанное место, Ленчик за ним следил, и когда вокруг никого не оказывалось, вынимал конверт с деньгами.

Это была «настоящая» жизнь. Он округлился в теле, купил себе отличнейший наряд – синюю атласную рубаху, похожую на казачий бешмет, картуз с лаковым козырьком, полосатые штаны, такую же жилетку и смазные сапоги. Кормился лишь в трактирах и кофейнях, покупая в них самое лучшее и дорогое, удивляясь, как он мог обходиться ранее калачами и разной малосъедобной требухой, покупая ее на рынке Суконной слободы в обжорном ряду. Время от времени он снимал на целые сутки «апартаменты» в лучшем публичном доме Суконной слободы, что держала мадам Серебрякова, и ангажировал себе лучшую мамзельку по имени Муся. В этих апартаментах с Мусей он стал мужчиной и в первый раз поймал триппер, излечившись от него посредством французских пилюль от насморка.

А потом он допустил ошибку: стал вымогать деньги и у порядочных граждан. Те, не чувствуя за собой никакой вины, естественно, обратились в полицию. И филеры выследили Ленчика, когда он пришел за очередным пакетом с деньгами. Его взяли с поличным. Дознание было проведено по всей форме, вину свою Ленчик признал, и дело было направлено в суд. От тюрьмы Ленчика, помимо малолетства, спасло еще и то, что, кроме старой больной бабки, которую он и содержал, у него никого не было. Казенный присяжный поверенный, весьма ушлый молодой человек, только-только начавший делать адвокатскую карьеру, сделал упор на жалость, и это сработало. Ведь ежели Ленчика посадить, то оставшаяся без присмотра бабка просто-напросто помрет. Кроме того, Ленчик твердо и, как казалось, искренне пообещал, что более никогда не пойдет на противузаконные деяния. И его отпустили на свободу вердиктом суда. Правда, своего обещания Ленчик не сдержал, да и не собирался этого делать, но ведь человек есть полный хозяин своих слов, не так ли? А сие означает, что он может как дать слово, так и взять его обратно. По крайней мере, так рассуждал Ленчик, когда буквально через несколько дней после судебного следствия обыграл в карты, нещадно шельмуя, какого-то прыщавого гимназиста-пансионера, коему родители третьего дня прислали полугодовое денежное содержание.

Так что «червонным валетом» он уже бывал, а вот теперь ехал с этими самыми «валетами» в одной коляске в исподнем, как и все они, и собирался принимать участие в споре-соревновании, как равный среди равных…

Первым из закрытой коляски высадили Ленчика – прямо посередь Вознесенской улицы с ее купеческими особняками и лавками на первом этаже.

– Удачи! – со смешком пожелал ему вслед Долгоруков, и коляска поехала дальше. А Ленька – остался.

Первым на него обратил внимание дворник со сверкающей бляхой на груди.

– Эй, паря! – крикнул он Ленчику, когда тот, озираясь по сторонам (нет ли поблизости городового), какое-то время топтался на месте. – Ты откудова такой разодетый?

И загоготал.

Ладно, еще было мало прохожих. На деловой улице вообще так почти всегда: праздношатающихся практически нет, а посему и любопытствующих глаз не отыщется.

Брусчатка, щедро политая по случаю летнего сезона и поднявшейся пыли, была холодной.

Ленчик, переступив с ноги на ногу (а он давненько уже не ходил по городу босым), подался в один из дворов, куда то и дело въезжали груженые подводы. Авось найдется какое дело.

– Ты куда? – остановил его приказчик с карандашом за ухом, принимавший товар с подвод.

– Да вот, может, разгрузить чё надобно? – не очень уверенно поинтересовался Ленчик.

– Может, и надо, – ответил приказчик, придирчиво рассматривая Ленчика. – А что это ты так одет? Пропился, что ли?

– Нет, раздели, – соврал Ленчик. – Уснул я на лавочке, а меня и раздели.

– Крепко же ты спишь, паря, – заключил приказчик, естественно, не веря ни единому Ленькиному слову. – Ладно, давай вон подводу со шкурами разгрузи. Видишь дверь в подвал?

– Ага, – ответил Ленчик, оглянувшись.

– Вон туда все шкуры и спусти.

– А сколь заплатите? – спросил Ленчик.

– Двугривенный, – не задумываясь, ответил приказчик. – Идет?

– Идет, – ответил Ленчик и пошел к подводе. На двугривенный можно было купить на барахолке у Хлебного рынка штаны и рубаху.

Шкуры были сырыми, а потому невероятно тяжелыми. Гораздо тягостнее кирпичей, которые некогда, на заре недавней юности, Ленчику приходилось выгружать из баржи на Волжской пристани. Тогда у него тоже не было ни гроша в кармане, и работал он в паре с таким же вот, как он, уличным бродягой. Но штаны с рубахой на нем тогда все же были…

Когда по металлическому желобу была спущена в подвал последняя шкура, с Ленчика текло, как с физкультурника, совершающего свою пробежку по Синайской пустыне.

– Готово, – отдышавшись, подошел он к приказчику. Тот, поглядев на пустую подводу, достал из кошеля двадцать копеек и молча протянул Ленчику.

– Благодарствуйте, – сказал «соревнователь» и вышел со двора. И нос к носу столкнулся с городовым.

– Кто таков?

– Я… – начал было Ленчик, и тут будочник крепко схватил его за плечо.

– Ну, что молчишь? – подозрительно спросил он.

– Да местный я, – ответил Ленчик как можно беспечнее. – Батя запил, одежу всю пропил, свою и мою. Вот, заработал ему малость на похмелку.

Сказано это было достаточно убедительно и искренне, но городовые – народ, видавший виды, их на мякине не проведешь…

– Ты что, Васьки Полуянова, что ли, сын? – спросил он и прищурился.

«Ага, – подумал Ленчик, – на пушку берешь? Знаем мы вас и ваши приемчики».

Да, прием был довольно известный: назвать первую попавшуюся фамилию и посмотреть, какой дальше будет ответ. Нет, легавый, на такой туфте Ленчика не проведешь…

– Какого Васьки Полуянова? – поднял на него брови Ленчик, искренне удивляясь. – Не-е, Шишкины мы.

Ленчик назвал одного знакомого дядьку, правда, не с Вознесенской, а с Правобулачной. У Ферапонта Лаврентьевича Шишкина и в самом деле был сын его возраста. А уж пьющим был Ферапонт – не приведи Господь…

– Это какого Шишкина? – задумчиво спросил городовой. – Ферапонта или Демида?

– Так вы знаете моего батю? – улыбнулся Ленчик. – Его, Ферапонт Лаврентьича.

Будочник еще раз оглядел Ленчика, но хватку ослабил.

– Ты это, в исподнем тут у меня не разгуливай, – угрюмо предупредил он. – Заработал?

– Заработал немного, – ответил Ленчик.

– Штаны купи.

После этих слов он отпустил Ленчика и совершенно потерял к нему интерес. И то: на его участке пьющих – каждый второй, не считая каждого первого. Бывало, и вовсе голые попадались, правда, вечером или ночью. Исподнее даже пропивали в кабаках, во как!

* * *

Хлебный базар стоит меж собором Святых Апостолов Петра и Павла и Малой Проломной улицей. А улица Вознесенская идет параллельно Малой Проломной. Правда, чтобы попасть на нее, надо еще пересечь улицу Большая Проломная. Ну да два квартала для парня двадцати с небольшим годов – не расстояние, коли даже двадцать верст для таких не крюк. А потому Ленчик был на Хлебном базаре минут через семь после того, как городовой снял с его плеча руку.

Барахолка, или, как ее все в городе звали – Толчок, пристроилась рядом. Это было то еще местечко! Вернее, самое то. Там промышляли щипачи, марвихеры, торбохваты и прочая фартовая публика. Здесь можно было «толкнуть» украденный вчера из вестибюля Городского театра зонтик и купить украденный вчера же из вестибюля Городского театра бинокль. Можно было приобрести якобы золотой портсигар, сторговать «Евангелие», ангажировать у «субчика», то бишь сутенера, мамзельку на час за пятиалтынный, а то и копеек за двенадцать (ежели сговоришься), заложить нательный крестик и прикупить одежонку с чужого плеча, зачастую с мертвого.

В ряды с одеждой и направился Ленчик. Он придирчиво осмотрел штаны, панталоны со штрипками, рубахи, сюртуки и даже недавно ставшие модными «спинжаки», выбрал себе полосатую рубаху без ворота, но зато с длинным рукавом, который тотчас засучил, полотняные штаны и сандалии со ржавыми пряжками. Эта, так сказать, обувка, наверняка хранилась несколько лет в каком-нибудь старушечьем сундуке, и когда старушенция преставилась, сундук вскрыли и вынесли его содержимое на барахолку. И вот, сандалии нашли своего хозяина – были куплены за пять копеек парнем, забредшим на Толчок в одних портках. Двадцати копеек в точности хватило на все про все, потому как брал он и рубаху, и штаны, и сандалии у одного продавца. Ежели вы берете враз более двух вещей у одного продавца, то покупка считалась оптовой, а значит, единица товара стоит дешевле. Правда, на заднице штаны были латаные, а на рубахе имелось в области живота подозрительное темное пятно, смахивающее на кровь, но это было не важно. К тому же бородатый продавец, чем-то напоминающий разбойника Кудеяра с лубочных картинок, клятвенно заверил, что пятно это не кровь, а заморский напиток.

– Кофей это, паря… Прежний хозяин как-то пил кофей, ну, и пролил малость на себя, – глядя на Ленчика чистыми и ясными глазами, произнес Кудеяр и для пущей убедительности трижды истово перекрестился. – Вот те крест!

Так или иначе, но с Толчка Ленчик вышел более-менее прилично одетым человеком, то есть в штанах, рубахе и сандалиях – правда, на босу ногу. По причине летнего времени вполне подходяще. К тому же ноги не запотеют.

Не рассуждая долго, он прямиком направился к трактиру «Гробы» и через малое время уже входил в заведение, поднявшись по скрипучим деревянным ступеням.

Почему трактир звался «Гробы»? Ничего удивительного: внизу, под питейно-едательным заведением, находилась мастерская гробовых дел мастера Якима Остапчука, где стояли готовые гробы, обшитые материей и крапом, с кистями и без. А народ у нас не без юмора, точнее, весьма ехидный. Вот и прозвали трактир над мастерской «Гробы».

Ленчика здесь многие знали, но встретили достаточно холодно. Митя Безногий лишь кивнул, вышибала по прозвищу Бабай ухмыльнулся, а сам трактирщик только бросил беглый взгляд и отвернулся, не узнавая.

С «Гробами» Ленчика связывал целый отрезок жизни. Равно как с Митей и Бабаем. Можно сказать, он здесь начинал свою мошенническую жизнь. Здесь его выпестовали, научили уму-разуму. Первоначальному, конечно, ибо профессоров в трактире не имелось. Профессоров по мошеннической науке. Самое большее – приват-доценты. Да и то один – Митя…

Митя начал «работать» в трактире «Гробы» задолго до появления Ленчика. Почти сразу, как только потерял ногу, как он говорил, «в сражениях на благо Отечества». Ни в каких «сражениях», конечно, он не участвовал: просто его как-то пырнули ножом и попали в ногу. Рана загноилась, а потом прилепился антонов огонь, то есть гангрена. Митю отвезли в больницу, где, недолго думая, ему отпилили ногу, дабы заражение не пошло дальше. И он остался без ноги, что не мешало ему (а возможно, где-то даже и помогало) обыгрывать доверчивых или подвыпивших посетителей посредством трех половинок скорлупок от грецкого ореха и хлебного шарика. Собственно, Митя для трактира «Гробы» был некой неотъемлемой частью, вроде шарманки с ее «Девичьими грезами», картины с жирной теткой (поначалу отбивавшей аппетит после ее лицезрения, а после изрядного принятия спиртного, наоборот, способствующего необычайному прожорству) или неимоверно пыльной пальмы в кадке. К тому же Митина «работа» приносила трактиру дополнительную прибыль, потому как шибко проигравшийся (ежели, конечно, у него еще оставалась какая-то денежка) после игры с одноногим заливал навалившееся горе водочкой и запивал его пивом.

Суть Митиной «работы» была простой, а именно: на глазах у играющего он прятал шарик под одну из скорлупок, потом быстро двигал скорлупки в разных направлениях по столешнице, как бы тасуя их, а затем, выставив скорлупки в ряд, предлагал играющему указать ту, под которой, по мнению играющего, был шарик. Тот, неотрывно следивший за той скорлупкой, под которую Митя положил шарик, указывал, естественно, на нее, но под скорлупкой шарика не оказывалось. Потому что он каким-то непостижимым образом оказывался под другой скорлупкой. Играющий снова делал ставку и теперь уже точно, как ему казалось, следил за скорлупкой, под которую был положен шарик. На сей раз он уж явно не ошибется и сорвет куш! Да и Митя крутил по столу скорлупки не столь уж и быстро, чтобы дать возможность играющему уследить за скорлупкой, под которую он положил шарик. Когда же Митя выстраивал скорлупки в ряд и просил указать на ту, под которой находился шарик, то его там не оказывалось.

Нехитрая комбинация злила и прибавляла азарта. А Мите – денег. И хоть ставки были копеешные, за день натекало вполне прилично и достаточно для того, чтобы выпить, закусить, поделиться с Бабаем и припрятать кое-что на «черный день», которых набиралось немало.

Если игрок был слишком азартен или пустоголов (а такое случалось нередко), то такой мог проиграться до нитки и уйти из трактира без штанов, чему Ленчик, став работать с Митей в паре, не единожды был свидетелем.

Некоторые проигравшиеся, которым вдруг становилось жаль профуканных денег, начинали требовать их обратно, а то и драться.

– Такого не может быть! – восклицал возбужденный игрок, которого Митя провел на мякине. – Я следил очень внимательно, и шарик должен был оказаться вот здесь! – Проигравшийся тыкал пальцем в одну из скорлупок и зло смотрел на Митю, принимающего в подобных ситуациях непринужденный и отрешенный вид, как будто бы развернувшийся спор к нему не имел никакого отношения. – Мухлюешь, убогий?!

– А ты протри зенки-то. Может, лучше видеть будешь… – угрожающе доносилось из угла, где сидел Бабай, плосколицый рябой татарин из аула Курдюк-Бурдюк. Был Бабай под два метра ростом и с кулачищами, как перси у подавальщицы Манятки, то есть размером со средней величины астраханский арбуз. И ежели игрок продолжал покрикивать на Митю, то Бабай вступал в дело. После чего бузотер пулей вылетал из трактира.

Вообще, углядеть за махинациями Мити с шариком было практически невозможно. Он был мастером своего дела. А всех игроков, разных обличьем и темпераментом, объединяло одно: все они были простофилями. То есть людьми, предназначенными именно для того, чтобы обвести их вокруг пальца, облапошить.

А вот Ленчик простофилей не был. Потому как всю механику этих трех скорлупок и шарика познал назубок. Только вот скучное это занятие, катать по столу шарик. И уж слишком однообразное. Да и ловкости здесь, собственно, особой не надобно: прилепляй шарик к пальцам и вкатывай его незаметно под ту скорлупку, под которой пустоголовый игрок увидеть его абсолютно не ожидает. И, естественно, на нее не покажет. Или не вкатывай вовсе, оставляя все скорлупки пустыми. И какую ни подними – все одно для простофили значит проигрыш…

Ленчик иногда и сам промышлял этим по мелочи – когда уж совершенно нечем было заняться, а кушать очень хотелось. С этим он и зашел как-то в «Гробы», чтобы покатать перед публикой шарик. Но тут уже катали и без него: какой-то еще не старый колченогий мужичок. А потом они познакомились. После того, как на пару, не сговариваясь, а только обменявшись взглядами, облапошили на сотенную одного игрока. И стали работать до самого момента, покуда Ленчик не нашел Всеволода Аркадьевича Долгорукова.

А посему встретили в трактире Ленчика весьма холодно, как нередко встречают бывших друзей…

* * *

Митя ничуть не изменился. Он так же сидел за своим столиком и крутил скорлупки со спрятанным в одной из них (правда, не всегда) шариком, был бородат и дюже похмелен, и у него по-прежнему не было одной ноги. Оно и понятно, ноги ведь не отрастают…

– Здорово, – протянул ему руку Ленчик.

– Здоровее видали, – ответил Митя, но руки не пожал. – Ну что, как живется-можется? – Он критически посмотрел на одеяние Ленчика. – По прикиду видать: не подфартило тебе с новыми друзьями?

Ленчик уклончиво повел головой в сторону.

– Чё пришел-то?

– Да так, по старой памяти, – ответил Ленчик.

– А чё вдруг?

Ленчик промолчал.

– Три года носу не казал. А тут вдруг: нате вам, пожалуйста, собственной персоной… Чё, поприжало? Кончились новые друзья-товарищи? Или кинули на гвозди? А ведь я тебе говорил: от добра добра не ищут. Потому как гиблое это дело, старых друзей забывать.

– Я не забывал, – неуверенно встрял Ленчик. – Объяснил же все тогда…

– Объясни-ил он, – проворчал Митя. – Ничего ты не объяснил. Просто поставил нас в известность, что, мол, все, ухожу. Не посоветовался, не рассказал, к кому, зачем? Чем тебе с нами-то, – колченогий посмотрел на хмурящегося Бабая, – было худо?

– Да не было мне с вами худо, просто…

– Да нет, брат, не просто, – перебил Ленчика Митя. – Обидел ты нас тогда. Крепко обидел!

– Ну, простите, – еле слышно произнес Ленчик.

– Чево? – приставил рупором ладонь к уху Митя.

– Простите, говорю, – громче повторил Ленчик.

Митя поерзал на своем стуле. Очевидно, речь, что он сейчас произносил, заготовлена у него была заранее. Ждал, видно, Митя Выборгский возвращения Ленчика…

– Что, может, обратно попроситься желаешь? За тем и пришел?

– Нет… То есть да… – непонятно пробубнил Ленчик.

– Так «нет» или «да»?

– А если и проситься? Что, не возьмешь?

– Ну, так мы еще подумаем, взять ли тебя обратно. Тут есть один… Не такой хваткий, как ты был, но работает на совесть.

– Мне бы подзаработать малость…

– Малость?

– Ну да. Это возможно? – с надеждой посмотрел Ленчик на Митю.

– А пошто малость, а не снова, как раньше? – поднял на Ленчика глаза колченогий Митя.

– Ну, чтобы на первое время… – неуверенно ответил Ленчик.

– Значит, не хочешь возвращаться? – нахмурил брови Митя.

– Не могу, – немного подумав, ответил Ленчик.

Митя замолчал: что там происходило в его душе, одному Вседержителю и ведомо. Только, подумав, Митя Выборгский ответил:

– Ладно. Приходи через пару часов. Публика кое-какая будет. Навыков-то не потерял?

– Не-е, – улыбнулся Ленчик. – Так я пойду покуда?

– Ступай, – не очень весело ответил Митя.

Ленчик повернулся и пошел. Затем остановился и, обернувшись, громко произнес:

– Спаси тя Бог, Митя.

На что колченогий катала промолчал.

* * *

Суконная слобода в Казани – это вам не дворянские Большая Лядская, Пушкина, Гоголя, Воскресенская и Покровская улицы с их брусчатыми мостовыми, дорогими аптеками, модными магазинами с большими витринами и повсеместным французским. Не Старо-Татарская слобода с ее патриархальным укладом. И даже не Собачий переулок с двухэтажными и одноэтажными деревянными домиками, утопающими в яблочно-вишневых садах с яркими куртинами пионов и георгин.

Суконка, как именуют слободу еще с петровских времен, это сугубо промышленный район с рабочими казармами, кабаками, «веселыми» домами с мамзельками, принимающими по выходным дням до двух десятков мужиков, жаждущих хоть какой-нибудь ласки, уркаганами, промышляющими по ночам, каждодневными драками – и, конечно, суконной мануфактурой. Или фабрикой, как стали ее именовать десятка полтора лет назад.

День в слободе начинается по фабричному гудку – протяжному, слышимому звучнее церковных колоколов, когда они бьют к заутрене или обедне. А оканчивается с наступлением темноты. В каковое время постороннему человеку лучше сюда не соваться. Ибо здесь – особое государство. Автономия, так сказать. От Кремля с его губернаторским дворцом и Благовещенским собором, от дворянских улиц с вылизанными дворниками мостовыми, от купеческих Московской, Успенской и Проломной улиц, от Караваевки, а в общем – от всего остального города. Вырасти здесь и уцелеть – значит, быть своим. Ленчик родился здесь и уцелел. Сюда-то он и направил свои стопы, чтобы заполнить два часа, о которых ему говорил колченогий Митя.

Слобода встретила его шумом из кабаков и «веселых» домов. Несмотря на еще утреннее время, народ гулял крепко. Впрочем, на Суконке гуляли и днем, и вечером, и ночью…

Со святыми упокой, да упокой.

Человек я был такой, да такой.

Любил выпить, закусить, закусить,

Да другую попросить, попросить…

И еще народ играл. Праздный народ, конечно, никчемный. В «горку», «девятку» или кости. Опять-таки утром, днем, вечером и ночью.

В картах Ленчик был докой. Конечно, не таким, как Огонь-Догановский, Африканыч или Сева Долгоруков, но все же умел немало. Для большинства играющей публики Суконки он был мастером, и даже в его пятнадцать с ним мало кто решался сесть за карточный стол. Потому как опасались: этот разденет, как пить дать! И ведь не уличишь в плутовстве, гада. Потому как слишком ловок. Однако в трех кабаках, в которые зашел Ленчик, в карты не играли. А ему нужно было найти «мельницу» – место, где играют в карты…

В четвертом кабаке, что стоял в проулке, ведущем в тупик, который слободчане называли Колывановским, по имени Васьки Колыванова, известного казанского громилы, какового знала вся губерния и которого восемнадцать лет назад осудили к бессрочной каторге за убиение своей марухи и ее хахаля топором, – играли. Правда, в кости. Бросание же небольшого кубика Ленчик уважал меньше, чем карточную игру, пусть и в «горку», хотя в этой азартной игре в кости тоже были свои тонкости. К тому же у него не было своего заветного кубика с вставленным в него замаскированным грузилом.

– А чё, возьмете меня? – спросил он, когда закончилась очередная партия. Играли по пятаку, но у Ленчика не было ни гроша, поэтому за минуту до этого он предложил кабатчику свою рубаху.

– Семь копеек, – произнес кабатчик.

– Да ты чё, она же совсем новая, – делано возмутился Ленчик. – Пятиалтынный.

– Восемь, – невозмутимо ответил кабатчик, давая понять, что разговор окончен.

– Ладно, давай, – согласился Ленчик, снимая рубаху.

– Выкуп гривенник, – заявил кабатчик, принимая рубаху и отдавая восемь копеек. На что Ленчик лишь молча кивнул. А потом подошел к играющим.

Его взяли.

Играли по-простому – кто больше выкинет цифр, тот и выиграл.

Первым метал слегка выпивший мужик с разбитой губой. Он долго тряс кубиками в двух горстях, сложенных коробочкой, а потом выбросил «три» и «пять».

– Восемь, – оглядев Ленчика и еще одного парня примерного одного с ним возраста, заявил мужик.

– Види-им, что во-осемь, – протянул парень, принимая кубики.

Он тоже долго тряс костьми, перемешивая их в сложенных ладонях. Дольше даже, чем слегка подпитый мужик. Затем дунул на них, будто плюнул, и выбросил кости на стол. Одна легла кверху цифрой «пять», другая – «четыре».

– Девять! – заявил парень и победоносно посмотрел на мужика.

Подошла очередь метать Ленчику. К этому времени он уже заметил, что игральные кости «чистые», не крапленые. То есть не подпиленные так, чтобы одна или несколько плоскостей кубика были немного выпуклыми, что уменьшало вероятность того, что кубик ляжет на них. Не были кости и в форме кирпича, что увеличивало вероятность выпадения кубика на более широкую и длинную сторону. Судя по весу, кости также не были «снаряжены», то есть в них не было заложено грузило к одной стороне, что повышало вероятность выпадения стороны, противоположной той, которая утяжелена. Вот у Ленчика некогда был именно такой кубик.

Стало быть, надлежало «правильно бросить». Этим мастерством хорошо владел Сипатый – приятель Ленчика, старше его на два года. Жил он на Суконке через два дома от Ленчика, поэтому они хорошо знали друг друга, а когда Ленчик подрос – даже ходили некоторое время в больших приятелях. Он его и обучил приемам, как «правильно» надо бросать «чистый» кубик.

Сипатый умел правильно бросать такие кости. А делом это было непростым. Причем вероятность выпадения нужной цифры никогда не была гарантирована на сто процентов. Даже при условии овладения «техникой броска», которая шлифовалась годами.

Сипатый ходил с костями, зажатыми в кулаке, с малолетства. Бросал их на стол, табурет, пол, землю – то есть на любую плоскую поверхность. Так и научился.

Он мог выкинуть две шестерки пять раз подряд. Ну, шесть. На самый крайний случай – восемь раз. Это было почти высшим пилотажем, но десять раз подряд выбросить нужное сочетание цифр ему не удавалось никогда. Как и иным прочим игрокам, специализирующимся на игре в кости. Правда, по слободе ходил слух – пожалуй, скорее, легенда, – что был в Казани еще во времена государя императора Николая Павловича страстный игрок, некто мещанин Пичужников. Предпочитал игру в кости и всегда выигрывал, хотя игра шла на «чистые» кости. Тем, собственно, и жил, потому как нигде не работал и не служил. И не желал этого. Все удивлялись этому его умению, оно удивляло, раздражало, злило. Но поделать с этим ничего было нельзя. Разве что не играть с Пичужниковым. Однако, к удивлению хорошо знающих его людей, он всегда находил партнеров, которых обыгрывал начисто. Порой до исподнего. И главное, никакого шулерства или плутовства не было и в помине. Просто господин Пичужников умел «правильно бросать»…

– Дело это не простое, – говорил Ленчику Сипатый, обучая его нескольким приемам правильного броска игральных костей. – Одно дело, ежели кидать снаряженный или крапленый кубик, а другое дело – кидать чистый. Здесь особая сноровка нужна…

Сипатый обучил его нескольким приемам. Ленчик обратил внимание на три – и стал им обучаться.

Первый способ состоял в том, чтобы при броске придать кости или костям вращение параллельно плоскости стола. Естественно, до этого положив кости нужной цифрой кверху. При правильном броске кости, повращавшись, выпадут кверху уже заданной перед броском цифрой, потому что вращение не даст перевернуться кубику. При этом ощущение беспорядочного вращения костей для игроков-соперников сохраняется полное.

Второй способ был несколько иным. Надлежало бросить кости так, чтобы они покатились. Опять-таки придав им еще до броска нужное положение. Если бросок будет выполнен правильно и кубик «натурально» покатится, то выпадут лишь те плоскости кубика, по которым он будет катиться. И никогда не выпадут боковые плоскости.

Третий способ был сложнее и применялся реже. Он даже имел специальное название – «Скользящий бросок». При использовании этого броска обязательным условием было иметь достаточно скользкую поверхность стола. И заставить брошенный кубик скользить, то есть незаметно и аккуратно придержать одну из бросаемых костей мизинцем. Тогда на этом «скользящем» кубике сохранится число, которое опять-таки изначально, до броска, было выставлено на верхней плоскости.

Было еще несколько «хитрых» способов «правильного броска». К примеру, так называемый «Греческий бросок», когда надо прижать верхнюю кость нижней в нужном положении и так и бросить. Но этот прием Ленчику чаще всего не удавался.

Когда он принял кости, то решил бросить так, чтобы они покатились, ибо поверхность стола была шершавой, и «скользящий» бросок просто-напросто не получился бы. Оставив по бокам мелкие цифры, Ленчик незаметно сложил кубики в ладони нужным манером и произвел имитацию перемешивания. Он тоже, как и парень, дунул в раскрытую между двумя ладонями щель, а затем бросил игральные кости так, чтобы они покатились. Кубики легли вверх цифрами «четыре» и «пять». Как у парня. Подпитой мужик хмыкнул и отошел от стола. Скорее всего, дабы еще принять за воротник. Или на грудь, это уж как вам будет угодно. А им, Ленчику и парню, надлежало бросить еще по разу.

– Давай первый, – предложил парень.

Ленчик спорить не стал и бросил так же, как и в первый раз. Снова выпали «четыре» и «пять». Парень покосился на Ленчика, но ничего не сказал. Да и что скажешь, какие выставишь претензии в плутовстве, коли пришлый человек играет чужими костями?

У самого парня выпали цифры «три» и «четыре». Он проиграл. Ленчик принял три пятака и вопросительно посмотрел на парня.

– Может, кинем еще? – спросил парень.

– Можно, – ответил Ленчик.

– По гривеннику – идет?

– Идет, – согласился Ленчик.

Парень бросал кости первым. Он долго перемешивал их в сложенных коробочкой ладонях, потом трижды дунул в щель промеж ладоней и бросил. Кости легли вверх цифрами «пять» и «шесть».

Парень победоносно посмотрел на Ленчика, словно говорил ему:

«Ну, что скажешь? Сможешь меня перебить? Нет, не сможешь…»

Ленчик принял кости. Теперь ему надлежало либо проиграть, что никак не входило в его планы, либо выбросить две «шестерки».

Раньше ему это удавалось. Его личным рекордом было троекратное выбрасывание двух «шестерок» подряд. Но это было раньше, когда его наставником был Сипатый. Теперь же он входил в команду «Червонных валетов», которые игру в кости не практиковали.

Ленчик принял кубики из рук парня, словно они были золотые. Бросать он решил не как в первый раз, чтобы кубики покатились. Ведь при этом броске могли, помимо шестерки, выпасть и «четверка» с «пятеркой». Но это при возникшем раскладе было недопустимо. Надлежало бросать кубики с вращением, чтобы они легли на стол именно так, как до того будут сложены в ладонях – двумя «шестерками» вверх.

Конечно, этот бросок не был делом всей жизни Ленчика. Гривенник можно было и проиграть, и от этого мир не завертелся бы для него в обратную сторону. Вообще, можно было проиграть и все «соревнование», затеянное «валетами», как самому молодому и, стало быть, неопытному. Никто бы его за проигрыш не укорил и не надсмехался бы над ним за это. Не те люди были «червонные валеты», чтобы унижать своего товарища. Но все же хотелось соответствовать их уровню. И если даже проиграть остальным «валетам», так только самую малость. Достойно. Но хотелось и выиграть! Представляете, как можно будет выглядеть в лице таких маститых аферистов и мошенников, как Сева Долгоруков, Африканыч и «граф» Давыдовский, когда старик Огонь-Догановский подобьет бабки, и окажется, что он, Ленчик, всех обыграл! Это же настоящий триумф. И это будет означать, что он им всем – ровня…

Ленчик аккуратно сложил кости цифрами «шесть» кверху. Сымитировал перемешивание в ладонях – и бросил. То есть резко выбросил руку с зажатыми в ней игральными костями вперед и так же резко вернул руку обратно с уже раскрытой ладонью, тем самым придав кубикам вращение не по оси, но параллельно столу. Теперь все зависело от поверхности стола. Если она будет ровной и если кубики брошены правильно, то они лягут на стол, как и было задумано: «шестерками» кверху. И тогда он выиграл. Но вот ежели что-то помешает…

На сей раз кости что-то уж очень долго задержались в воздухе. Как будто время замедлилось и потекло со скоростью, раз в пять меньше обычной.

Когда кости коснулись стола, Ленчик вздрогнул и отвернулся. Когда же повернулся, то встретился с удивленно-злым взглядом парня.

«Выиграл», – пронеслось в его мозгу.

Он бросил взгляд на стол: оба кубика лежали кверху цифрами «шесть». «Получилось»!

Ленчик невольно улыбнулся и снова посмотрел на парня, не сводящего с него взгляда.

– Твоя взяла, – наконец, процедил сквозь зубы парень. – Как это у тебя получилось?

– Не знаю, – Ленчик пожал плечами. – Наверное, мне очень хотелось выиграть…

– Я тоже хотел выиграть, не меньше тебя, – произнес парень. – Да не выиграл. – Он отвел от Ленчика взгляд. – Ну что, еще бросим, или как?

– Давай, – не сразу ответил Ленчик как можно беспечнее.

– По пятиалтынному?

– Ага.

Первым бросал парень. Кости выдали ему «тройку» и «пятерку».

Ленчик бросил, как в первый раз, чтобы кубики прокатились по столу. Выпало «четверка» и «пятерка». Когда Ленчик сгребал со стола деньги, он услышал, как скрипнул от злости зубами парень. Очевидно, денег у него больше не имелось. Ленчик выжидающе посмотрел на него, затем подошел к кабатчику и выкупил у него рубаху. Теперь в его кармане, за вычетом гривенника, который он отдал за заложенную рубаху, имелось тридцать три копейки.

– Филя! – вдруг позвал парень.

– Чево? – отозвался прежний мужик, подпитой уже больше, нежели был вначале.

– Одолжи полтину.

– С какой это радости? – ответил мужик.

– Отыграться хочу, – сказал парень.

– Отыгрывайся, – резонно заявил мужик. – Я-то тут при чем?

– Ладно, погодь, – сказал Ленчику парень и почти бегом выбежал из кабака. Ленчик в ответ кивнул, хотя ему правильнее было бы тоже уйти.

Парень вернулся минут через семь-восемь. В кулаке у него было зажато два четвертака.

– Кинем? – спросил он.

– Давай, – ответил Ленчик.

– По четвертаку?

– Идет…

Парень взял кости. Перемешивал он их в ладонях с таким видом, словно производил какое-то таинство, после которого ожидались гром и молния и средней руки потоп. Когда он, трижды дунув, выбросил кости на стол, они легли «двойкой» и «тройкой». Парень в сердцах сплюнул и без всякого интереса прожил следующую минуту, когда Ленчик, словно помешав в ладонях кубики, выкатил их сторонами с цифрами «три» и «четыре» кверху. Теперь в кармане Ленчика находилось уже пятьдесят восемь копеек. Сумма, на которую можно было весьма сносно отобедать в любом трактире, причем с водочкой, зернистой икоркой и прочими разносолами. И хоть закусить бы не мешало, Ленчик отогнал мысль об обеде прочь.

– Еще? – спросил парень.

– Давай.

На сей раз парень выбросил две «четверки». И не отрывал взгляда от рук Ленчика. Он смотрел так внимательно, что Ленчик не решился складывать кубики в ладони и положился на случай. Знаете, иногда бывают ситуации, когда надо «отпустить лодку». Пусть она сама плывет по течению. Без весел…

Теперь Ленчик перемешивал кубики вполне натурально.

Мыслей не было. Он не молил Бога, чтобы выпала сумма чисел больше «восьми». Ибо молить Бога по такой мелочи – значит, только прогневить его и лишить себя возможности попросить Его о чем-то по-настоящему значимом позже, когда действительно сильно прижмет. Так, ни о чем не думая, Ленчик выбросил кости. Просто выбросил, и все.

Кости легли двумя «шестерками» кверху. Парень шумно выдохнул и посмотрел на Ленчика так, как смотрят обычно в цирке на гермафродитов. Или на женщину с натуральными усами и бородой, то есть как на явление загадки природы или настоящее чудо. И пока Ленчик сгребал деньги, парень молчал. А потом произнес:

– Везет тебе.

– Ага, – искренне согласился Ленчик.

– Не приходи сюда больше, – попросил парень с какой-то зловещинкой в голосе. – Ты меня понял?

– Понял, – ответил Ленчик, совсем не собирающийся спорить или, что того хуже, драться. Нет, не потому, что испугался. А потому, что это могло повредить «соревнованию»…

Он вышел из кабака в Колывановском тупике с восьмьюдесятью тремя копейками в кармане. Неплохо, если учесть, что до основного действа в трактире «Гробы», которое должно было принести ему основную прибыль, оставалось еще больше часа.

Ноги понесли его в «Горлов кабак» – место знаменитое не только в Суконной слободе, но и во всей Казани, и примечательное тем, что полсотни лет назад в нем сиживал сам светоч русской поэзии Александр Пушкин. Поскольку Ленька был выходцем с Суконки, он знал эту историю, как «Отче наш». Вернее, еще лучше. Он и сам мог рассказать ее какому-нибудь приезжему человеку. Как в 1833 году 6 августа, побродив по местам, где бывал Пугачев, светоч русской поэзии зашел в кабак на пересечении двух слободских улиц под названием «Горлов». Звался он так не по имени владельца, а потому, что в этом кабаке почему-то сильнее, чем в других, и громче пелись пьяные песни, то есть «рвали горло». Александр Сергеевич посетил кабак потому, что искал некоего «старика Бабина», бывшего фабричного работного, а ныне пенсионера, который, по словам приятеля Александра Сергеевича, тоже поэта, Евгения Боратынского, знал о Пугачеве не понаслышке. А где искать бывшего цехового, очевидца пугачевского мятежа да еще умудрившегося дожить до пенсиона? Конечно же, в кабаке! Там-то Пушкин его и нашел. Выставил ему полштофа померанцевой водочки и принялся слушать. Старик Бабин оказался не совсем стариком, а посему и не очевидцем. Но о Пугачеве и взятии им Казани знал весьма много. От своих родителей, которые как раз и были очевидцами падения Казани и разгула в ней разбойной пугачевской вольницы.

Три четверти часа беседовал Васька Бабин с чиновником из Петербурга. Потому как никакого светоча российской поэзии Василий не знал и не ведал, и за всю свою жизнь не прочел ни единой книжки, не говоря уж о светских журналах со стихами. Но все равно ему было лестно: как же, говорит с чиновником Министерства иностранных дел, специально приехавшим из-за него в Казань! То, что господин Пушкин из-за него приехал в город, – это рассказывал позже сам Васька Бабин своим дружкам-приятелям, похваляясь и уже сам себя считая значительной фигурой. А кабак… После убиения светоча он стал по-настоящему знаменит. И вот в этот-то кабак направил свои стопы Ленчик, чтобы убить оставшийся час до назначенной встречи в «Гробах».

Здесь играли, как ему и хотелось, в карты. В дальнем закуте, отгороженном от остальной «залы» то ли одеялом, то ли дешевой запыленной портьерой, которая не выбивалась без малого четверть века.

Играли в «двадцать одно». Но Ленчика играть не взяли.

– Зна-а-аем тебя, – протянул один из игроков, лицо которого сразу показалось Ленчику знакомым. – С тобой садиться играть, так без штанов останешься. Ступай лучше своей дорогой…

В общем, не обломилось Ленчику в «Горловом кабаке» ни гроша. А время шло.

Последнее заведение, которое он посетил, было «веселым» домом мадам Вершининой. Вернее, мадемуазель, поскольку Агафья Прокопьевна Вершинина никогда не была замужем, хотя девичества лишилась годков в четырнадцать, ежели не ранее. И случилась невосполнимая потеря от родного отца, в своем каждодневном пьянстве совершенно потерявшего человеческий облик. В очередной раз напившись, Прокопий Вершинин полез в постель к дочке, преодолел хиленькое сопротивление и совершил срамное дело. Рано утром, когда дочка еще спала, он тихонечко ушел из дома, а к вечеру его тело обнаружили на берегу Казанки, благо, что жили они на улице Подлужной, что была от реки саженях в десяти. Короче говоря, утоп Прокопий. Вернее, самоутопился, поскольку утром, проснувшись и вспомнив свой вчерашний проступок, он, надо полагать, ужаснулся содеянному, в нем проснулась совесть, и он решил свести счеты со своей препоганой жизнью. Что и исполнил без промедления. И Агафья осталась полной сиротой. Поскольку она в столь раннем возрасте стала женщиной (причем женщина в ней проснулась тотчас после лишения девственности), то пошла по скользкой тропочке блудницы. Однако не скатилась в пропасть, не спилась и не истаяла от страшной болезни сифилис, но выбилась, так сказать, в люди, попав на содержание одного купчины, у которого к ней имелись определенные чувства. Она остепенилась, скопила кое-какой капиталец и купила в Суконной слободе, где ее никто не знал, мещанскую усадебку. Поскольку же порочное естество требовало ласк и удовлетворения желаний, то вскоре сделалась она дорогой проституткой, а затем и «мамкой» начинающим мамзелькам, которых брала под свое покровительство, забирая до половины их заработка. А поскольку некоторые из молодых шлюх проживали в ее доме, то вскорости она открыла в нем полулегальный притон с неплохой кухней, питием и податливыми девочками.

Сюда-то и пришел Ленчик в надежде, что здесь играют.

И в самом деле, здесь играли. Трое студентов, завсегдатаев «веселого» дома, бросали кости. Студиозусам здесь были скидки на услуги девиц, доходящие до тридцати процентов. То есть ежели часовое пребывание с мамзелькой стоило остальным посетителям восемьдесят копеек, то студентам это могло обойтись копеек в шестьдесят, а то и в полтинник.

Отбившись от зазывания «посетить рай и испытать небывалое наслаждение» с одной из свободных проституток, Ленчик прошел к играющим. И сразу обратил внимание на кости. Они были краплеными и принадлежали высокому бородатому студенту в пенсне, который все время и выигрывал. За то время, пока Ленька наблюдал за игрой, бородатый студиозус трижды выкинул «пять» и «шесть», и один раз – две «шестерки».

Хуже всего было играть краплеными костями. Однако опыт у Ленчика был. Сипатый как раз играл именно такими, какие были сейчас в руках у студента в пенсне. То есть подпиленными вдоль и имеющими форму кирпича. На них и проходил обучение Ленчик. И бросать их приемом со вращением означало гарантированное выпадение нужных цифр. Так что попробовать стоило…

– Вы что же, желаете сыграть? – спросил Ленчика бородатый студент.

– Да, если можно, – ответил Ленчик.

– Ну что, возьмем молодого человека в игру? – задал вопрос бородатый студент своим товарищам.

– Возьмем, – согласились студенты, и игра началась. Молодые люди, несмотря на свой статус, играли по полтиннику.

Первым бросал студент с розовыми щечками, похожий на гимназиста старших классов. Кости у него выпали вверх цифрами «шесть» и «три». Он улыбнулся и гордо посмотрел на остальных, включая Ленчика. Вот, дескать, как я умею, господа.

Затем бросал кости молчаливый плотный студент из «вечных». На вид ему было полных тридцать лет, и эта категория «вечных студентов» имелась в каждом высшем учебном заведении России. Из них, как правило, получались либо профессиональные пьяницы и бездельники, либо крепкие чиновники средней руки, которых по выслуге десяти лет «беспорочной службы» награждали медалью и просили затем остаться служить еще одно десятилетие. В отставку такие выходили лет в семьдесят с хвостиком в чине надворного советника или даже статского, после чего еще лет двадцать проживали безбедно, но и без особого шика в своих имениях, нянча внуков и правнуков и вспоминая с благоговением долгие и беспутные дни студенчества.

У вечного студента выпало «пять» и «три». Он с завистью посмотрел на розовощекого и промолчал. Очевидно, он проигрывал более всех.

– Ваша очередь, – произнес бородатый студент в пенсне и передал Ленчику кубики. Ленчик в одно мгновение сложил их, как ему было нужно, потряс ладонями с зажатыми в них костями и выбросил кубики так, чтобы они вращались не вокруг своей оси, а параллельно плоскости стола.

– Десять, – произнес бородатый студент, когда кубики легли на стол цифрами «шесть» и «четыре».

– Десять, – повторил розовощекий и перестал улыбаться.

Вечный студент промолчал.

– Ну что ж, теперь моя очередь, – произнес бородатый студент и взял кости. Он тоже сложил кубики, как ему было нужно (Ленчик это заметил), и тоже не кинул их на стол, а «положил» со вращением, как это до того сделал Ленчик. Кости легли вверх плоскостями с цифрами «шесть» и «четыре». Повторилась ситуация, какая уже была с Ленчиком в кабаке в Колывановском тупике. Только было одно обстоятельство: розовощекий отошел, а вот вечный студент остался.

– Я добавляюсь, – угрюмо произнес он и положил на стол к двум уже лежащим рублям еще полтинник.

– Лады, – почти безразлично сказал бородатый студент в пенсне, похоже, совершенно уверенный в том, что он непременно выиграет.

Стали бросать снова. Вечный студент выбросил две «пятерки». Ленчик – «пятерку» и «шестерку». Бородатый студент в пенсне – тоже «пятерку» и «шестерку».

– Я добавляюсь, – снова сказал вечный студент и положил к горке денег два пятиалтынных и двадцатик. Двугривенный был совсем новеньким и весело блестел.

Он снова бросал первым.

Когда у него выпало «шесть» и «пять», он едва не вскрикнул. Все же внутри у него, это было очевидно, клокотали немалые страсти.

Вечный студент посмотрел на Ленчика и бородатого и сжал кулаки. До его победы, как он думал, оставалось всего лишь два броска. То есть минута, от силы полторы.

– Ваша очередь, – произнес бородатый студент в пенсне, обращаясь к Ленчику.

Тот взял со стола кубики. Он уже решил, что будет бросать кости «Греческим броском». Ведь чтобы выиграть, нужно было выбросить две «шестерки». Ни бросок с вращением, ни прием с прокатыванием кубика по столу этого не гарантировали. Тем более абсолютно не гарантировал результата «Скользящий бросок»: ведь столешница, на которой происходила игра, была даже не ошкурена.

Ленчик долго приноровлялся. Бросок был сложным, и его надо было выполнить безукоризненно. Тогда у него будут шансы на выигрыш.

Он сложил кубики в сомкнутые ладони, мысленно проиграл, как он их бросит, как они упадут на стол, показав две «шестерки», потряс ладонями, будто бы перемешивая кости, и бросил…

Вряд ли кто заметил, что он какую-то долю секунды придержал при броске один кубик цифрой «шесть» кверху. Чтобы хотя бы одна «шестерка», но выпала обязательно. Она и выпала, ибо бросок был сделан безупречно. Второй же кубик, дважды перевернувшись, выдал еще одну «шестерку».

– Ых… – выдохнул Ленчик и заметил на себе странно-любопытный взгляд бородатого студента. Тот смотрел на него так, как смотрят на людей, подозреваемых в плутовстве. И если бы кости были его, Ленчика, то этот бородатый наверняка был бы полностью уверен, что тот мухлюет. Но на данный момент таковой уверенности не было, но все же…

– Здорово! – сдержанно заметил бородатый, продолжая смотреть на Ленчика. – Где это вы научились так играть в кости?

– Да я, собственно, и не умею особо, – довольно робко произнес Ленчик, стараясь смотреть в пол. – Наверное, везет.

– Наверное, – с явным недоверием произнес бородатый студент в пенсне. – Что ж, моя очередь.

Когда он помещал кубики в ладонь, Ленчик заметил, что тот не кладет, а бережно укладывает их. Тут как раз можно было сделать замечание бородатому, мол, пошто вы, господин студент, складываете кости в ладонь крупными цифрами кверху? И забузить. Последствий этой бузы могло быть два. Первое последствие: бородатый сделал бы вид, что очень удивляется, и переложил бы кубики опять в том же порядке, как и было ранее, только незаметно. Было похоже, что он умеет делать это хорошо. Второе последствие: он бы возмутился и привлек к этому возмущению своих товарищей-студентов. Дескать, какой-то парень пришел к нам незваным гостем, напросился играть, да еще и оскорбляет ни за что ни про что. А закончилось бы его возмущение тем, что бородатый отдал бы Ленчику его полтину и отказался играть с ним дальше. И это было бы в лучшем случае. В худшем же Ленчику попросту набили бы физиономию и выбросили из борделя, не вернув ставки.

Ни первое, ни второе из последствий Ленчика никак не устраивало. Поэтому он промолчал и стал следить за дальнейшим развитием событий. И почувствовал, что бородатый студент в пенсне также собирается произвести «Греческий бросок».

«Вот гад», – подумал про него Ленчик, совершенно забыв, что сам минуту назад сделал подобный бросок, что считалось в игре в кости несомненным плутовством. Впрочем, себе мы почти всегда прощаем то, чего никак не можем простить другим…

Бородатый в пенсне бросил, прижимая мизинец к одному из кубиков. Этот кубик пролетел положенное расстояние, лег на столешницу и – о чудо! – перевернулся с «шестерки» на «двойку». Второй кубик выдал приготовленную «шестерку».

Восемь.

Ленчику сегодня явно везло.

Он сгреб деньги со стола, улыбнулся помрачневшему вечному студенту, кивнул розовощекому и поднял глаза на бородатого:

– Прошу прощения, но мне пора, – произнес аферист сахарно, отступая спиной к двери. – Большое спасибо за игру…

Он сделал шаг, другой и уперся во что-то мягкое. Обернувшись, он увидел грудастую девицу с намалеванными губами до такой степени, словно она только что выпила бокал крови. Грудями она упиралась в спину Ленчику и не собиралась отступать…

– Не хочешь испытать блаженства, хороший мой? – грудным голосом произнесла девица, что, по ее мнению, обязательно должно было возбудить любого мужчину. – Я уведу тебя в мир грез и исполню все твои желания, мой милый…

Она мягко провела пухлой ладошкой по его щеке и повела бровями. Это должно было означать, что с ней возможно все…

– Благодарствую, в следующий раз, – скороговоркой произнес Ленчик и, обойдя девицу, вышел из притона.

Пора было двигать в «Гробы». Ведь именно там ему предстояло сорвать основной куш, с которым он вернется в гостиничный нумер Севы Долгорукова. К тому же уже поджимало время…

* * *

Когда Ленька пришел в «Гробы», в кармане его портов бренчало три рубля тридцать три копейки. Сумма, на которую экономный человек может прожить дней десять, а то и поболее.

Он прошел к стойке и посмотрел на Митю. Тот вначале нахмурился и перевел взгляд на напольные часы за буфетной стойкой, которые показывали, что Ленчик опоздал на четверть часа. Потом колченогий Митя так же молча перевел взгляд куда-то в глубину зала. Проследив за его взглядом, Ленчик увидел не совсем трезвого купчика, который вчера явно был пьян, поэтому сегодня похмелялся очищенной, закусывая ее балычком и икоркой. Леонид незаметно кивнул Мите и занял выжидательную позицию у стойки. Купчик, почувствовав себя бодрее, встал из-за стола и подошел к Мите. Следом за ним приблизился и Ленчик.

– Сыграем? – спросил купчик, доставая портмоне.

– Можно, – кивнул в ответ Митя и демонстративно сунул шарик под левую скорлупку. – По рублику?

– По трешнице, – заявил ему купчик и положил на угол стола трехрублевую купюру. То же самое проделал и Митя.

– А мне можно сыграть? – неожиданно встрял Ленчик.

– Ставка три рубля, – пренебрежительно заявил Митя, не глядя на Ленчика.

– Идет, – ответил тот и принялся считать деньги, чем вызвал недовольство купчика:

– А нельзя как-нибудь побыстрее?

– Щас, – ответил Ленчик и положил рядом с двумя трешницами свою мелочь. – Здесь ровно три рубля.

– Начинаем игру, – торжественно произнес Митя. – Следите внимательно, – уже тише добавил он и стал с невероятной быстротой передвигать по столу три скорлупки от греческого ореха.

– Э-э, а помедленнее нельзя? – попросил купчик.

– Можно, – ответил Митя и стал передвигать скорлупки медленнее.

Когда он закончил и попросил показать, где шарик, купчик указал на среднюю скорлупку, а Ленчик – на ту, что была справа.

– Ваша не пляшет, – произнес Митя, когда поднял среднюю скорлупку, под которой было пусто. Затем он поднял правую скорлупку. Шарик находился под ней.

– Вы выиграли, юноша, – не очень весело сказал Митя, передвигая по столу ладонью горку денег к Ленчику. – Получите и распишитесь. У нас все честь по чести…

Ленчик принял деньги и немного нерешительно спросил:

– А еще сыграть можно?

– Воля клиента для нас превыше всего, – отозвался на предложение Ленчика Митя и мельком глянул в сторону купчика. Тот денег не поставил, но от стола не отошел. Верно, решил вначале посмотреть, что да как.

«Ну что ж, посмотри, посмотри, – сказал ему мысленно Митя. – Уж коли остался у стола, то обязательно сыграешь еще. И еще. И еще… Никуда не денешься…»

Он был прав. Впрочем, психология азартного игрока достаточно проста: когда он проигрался, то его свербит, потому что непременно жаждет отыграться. И эта жажда мешает ему вовремя принять правильное решение: просто отойти от игрального стола и заставить себя успокоиться, то есть принять свое поражение как данность. Ну а кто из нас любит оставаться в дураках?

Когда Ленчик выиграл вторую трешницу, купчик долго смотрел на него. Казалось, он что-то хочет сказать, но пока не решается.

– Что, может, повысим ставку? – предложил Митя.

– Да, – просто ответил Ленчик.

– Пять рублей, – громко произнес катала.

Ленчик молча положил деньги на край стола. Купчик по-прежнему не ставил, но от стола опять-таки не отходил.

Ленчик выиграл снова.

– Везет же тебе, паря, – сказал купчина, когда Ленчик сунул выигранную пятерку себе в карман. – Мне, чтобы заработать червонец, горбиться надо, а ты – раз, и с «красненькой»…

В ответ на это Ленчик лишь молча пожал плечами.

– Ставка пять рублей, – снова произнес Митя. – Есть желающие?

– Есть, – ответил Ленчик.

– Есть, – эхом отозвался купчик.

На этот раз Митя гонял по столу скорлупки не быстро и не медленно, но аккурат так, чтобы было возможно уследить за той скорлупкой, под которую он положил шарик.

– Итак, господа хорошие и не очень, где прячется шарик? – весело спросил он, когда перестал двигать по столу скорлупки и выставил их в ряд.

– Здесь, – первым сказал купчик и указал на скорлупку, что была слева.

Ленчик же молча указал на правую.

Митя поднял сначала ту, на которую показал купчик. Под ней было пусто. Потом, через короткую паузу, приоткрыл правую, и из-под нее медленно выкатился шарик.

– Вот черт! – воскликнул купчик, теперь уже нимало не стесняясь и в упор разглядывая Ленчика.

– Не везет мне сегодня, – сделавшись мрачным, произнес Митя и временно прикрыл игру, спросив себе пива.

– Слушай, как это у тебя так получается? – спросил Ленчика купчина, когда они отошли от стола. – Секрет, что ли, какой знаешь?

Ленчик усмехнулся и ничего не ответил.

– Что, не хочешь говорить?

– А то, – ответил Ленчик. – Вот вы бы стали делиться секретами с первыми встречными?

– Нет, – честно признался купчик.

– А зачем тогда меня просите? – задал резонный вопрос Ленчик.

И получил не вполне, правда, но тоже в какой-то степени резонный ответ:

– А затем, братец, что у тебя лежат в кармане деньги, которые четверть часа назад принадлежали мне.

– На то она и игра, – немного помолчав, сказал Ленчик. – Кто-то проигрывает, кто-то выигрывает.

– Да, но ты-то – только выигрываешь…

Ленька посмотрел в глаза купчине и снова промолчал. А тот уже завелся: так страшно ему хотелось узнать секрет Ленчиковых выигрышей. Это означило, что купчина клюнул. Оставалось только выждать время, чтобы дать рыбе возможность покрепче заглотить.

– Знаешь что, идем-ка за мой столик, – предложил купец. – Посидим, поговорим… Не торопишься?

– Нет, – как бы не очень охотно ответил Ленька.

– Вот и славно. Идем…

Купец воплощал любезность и обходительность. Он угостил Ленчика балычком и икоркой, заставил выпить с ним по паре рюмок водки, после чего задал ему вопрос прямо в лоб:

– Так знаешь ты секрет или нет?

– Знаю, – якобы захмелевшим языком ответил Ленчик.

– Сказать можешь?

– М-могу, – промолвил Ленчик словно с трудом.

– Тогда говори.

– Ага, – усмехнулся Ленчик и потер перед носом купчины большой палец об указательный.

– А-а, – протянул купец, – понимаю. Денег за это хочешь?

Ленчик согласно кивнул.

– И сколько?

– Тыщу, – почти пьяно ответил Ленчик.

– Ты с ума сошел, – беззлобно констатировал купец.

В ответ на это Ленчик снова кивнул и произнес:

– Да.

– Червонец, – назвал свою цену купец.

– Пятьсот, – парировал Ленчик.

– Двенадцать рублей – и баста!

– Триста.

– Пятнадцать.

– Двести пятьдесят.

– Семнадцать с половиной.

– Двести, – сказал Ленчик и добавил: – Секрет того стоит.

– Двадцать, – произнес купчина и тоже добавил: – Это хорошая цена.

– Хорошая, – согласился Ленчик. – Но… сто семьдесят пять. Эта цена – лучше.

– Двадцать два с полтиной, – сказал купец.

– Хорошо… – Ленчик помолчал. – Давай сотенную – и в расчете.

– Двадцать пять…

Что ж, взять четвертную тоже было неплохо. Ведь это было больше месячного жалованья канцелярского чиновника тринадцатого класса.

Леня демонстративно налил себе половину рюмки, хлопнул водку залпом и, махнув рукой, словно только что принял какое-то судьбоносное решение, произнес:

– Согласен. Давай деньги!

Он тоже, как и купец, перешел на «ты». Потому как совместно выпитая водка всегда сближает, ежели не сказать, роднит…

Купец полез за портмоне, затем, немного подумав (купец он и есть купец), сказал:

– Сначала секрет…

* * *

О-о, это была настоящая система. Система «академика Йодля, или Как околпачивать простофиль, желающих обыграть колченогого Митю при помощи Ленчика».

По вечерам, воскресным дням и праздничным, когда не выпить – грех для русского человека, Ленька непременно был в трактире. Как же, в эти дни и часы – самая игра!

Он приходил в «Гробы» часам к семи как обычный посетитель, ужинал, а затем подходил к столику колченогого Мити Выборгского.

– Можно сыграть? – скромно спрашивал он и, получив согласие, играл по мелочи: на гривенник, четвертачок, полтину. Он всегда выигрывал, и среди посетителей трактира, толпящихся возле Митиного столика, всегда находился кто-то, который хотел выведать у Ленчика, как это ему удается всегда выигрывать, когда все остальные проигрывают колченогому. И Ленчик по «простоте душевной» отвечал, что сложного в этом ничего нет, надобно лишь знать «систему».

– Какую такую систему? – спрашивали у него, предварительно задобрив кормежкой или выпивкой, после чего он как бы обязан был ответить на вопросы интересующегося.

– Систему расчета вероятностей по теории Йодля, – добродушно отвечал Ленчик.

Эту приманку придумал Митя: расчет, вероятность, академик Йодль. Такой академик и правда был – это Ленчик узнал потом, – но вряд этот Йодль занимался системой расчета выигрышей в азартной игре в скорлупки.

Далее Ленчик сообщал какие-то математические выкладки, в которых спрашивающие просто запутывались. А заканчивалось все тем, что интересующиеся системой просто предлагали Ленчику обыграть Митю подряд три раза, пользуясь «теорией Йодля».

– Хорошо, – беспечно соглашался Ленчик. Потом шел к столику Мити и обыгрывал колченогого трижды кряду.

– Работает твоя система! – восхищался интересующийся ею и предлагал сыграть с Митей и обыграть его уже на предоставленные деньги. Чаще всего это были пятьдесят рублей или сто. – А выигрыш поделим. По-братски, – добавлял новоиспеченный клиэнт.

Ленчик соглашался и на это, не задавая глупого в этой ситуации вопроса: «А если не выиграю»? Просто шел вместе с давшим на игру деньги к столу Мити Выборгского, начинал играть с ним и… проигрывал.

И клиэнт оставался с носом. Когда же он начинал возмущаться и корить Ленчика в проигрыше, тот отвечал:

– Система не сработала. Бывает…

Иногда клиэнт предпринимал попытку вернуть свои кровные. И тут в дело вступал Бабай, спорить с которым было бесполезно, а иногда и себе дороже. И ежели случалось последнее, клиэнт покидал трактир «Гробы» с разбитой физиономией. А Бабай за такое вспоможение мошенникам получал от них в знак признательности и благодарности свою любимую баранью лопатку и полуштоф померанцевой.

* * *

– Это система Йодля, – доверительно сказал купчине Ленчик. – Работает почти безотказно.

Зря купец не обратил внимания на это «почти», что совершенно не случайно произнес Ленчик. Уж больно сильно его заинтересовала произнесенная Ленчиком фамилия Йодль (купцу даже показалось, что он ее когда-то слышал).

– Какого Йодля? – быстро спросил он.

– Того самого… Академика Йодля, – пояснил Ленчик шепотом.

– И ты ее знаешь? – пододвинулся ближе купчина.

– Знаю, – ответил Ленчик. – Это простые математические расчеты, доказывающие, что при определенном сочетании цифр возможно почти стопроцентное угадывание выигрышей в азартные игры, подобные «скорлупкам»… Деньги давай.

– А что это за расчеты?

И тут Ленчик загнул давно заученные наизусть фразы и рассуждения, которые могли бы заставить задуматься, а то и сбить с толку не только подвыпившего купца, но и определенно трезвого профессора математики Императорского университета. Конечно, купчина ничего из сказанного не понял и спросил то, что волновало его больше всего:

– Значит, ты опять сможешь выиграть у него три раза подряд?

– Запросто, – самоуверенно ответил Ленчик.

– А пошли, – резко поднялся со своего места купчина и схватил Ленчика за рукав.

– Сначала деньги, – уже безапелляционно заявил Ленчик.

Купчина не без сожаления отдал ему четвертную, которая перекочевала из портмоне в бездонный карман Ленчика. С наваром, уже полученным от купца в предыдущей игре, и этой четвертной личных денег у Ленчика теперь имелось тридцать два рубля тридцать три копейки.

Когда они подошли, колченогий Митя посмотрел на них не очень приветливо.

– Мы желаем сыграть, – заявил купец за них двоих.

– Это можно, – так же невесело отозвался колченогий Митя. – Какова ваша ставка?

– Сначала он. – Купец немного отстранился от Ленчика, давая понять, что покудова тот будет играть один.

– Хорошо, – сказал Митя и повернулся к Ленчику. – Какова ваша ставка?

– По красненькой… не много будет? – нагловато спросил Ленчик.

– В самый раз, – отрезал Митя Выборгский и стал шарить у себя по карманам.

Десятирублевая купюра у Мити отыскалась. И, похоже, не одна.

– Чё, погнали? – спросил колченогий хитрец и стал перемещать скорлупки по столу с невероятной скоростью.

– А потише нельзя? – спросил купец.

– Нет, – снова отрезал Митя.

Когда скорлупки выстроились под умелыми руками Мити в ряд, Ленчик не раздумывая указал на крайнюю правую.

– Точно? – спросил Митя.

– Точно, – подтвердил Ленчик.

Митя поднял скорлупку. Под ней лежал шарик.

– Твою мать, – почти натурально выругался Митя. – Везет тебе сегодня, парень. Отыграться хочу – идет?

– Идет, – спокойно ответил Ленчик.

После того как деньги легли на угол стола, скорлупки снова завертелись по столу с невероятной быстротой. Как купец ни пытался уследить за той, под которую Митя спрятал шарик, у него ничего не вышло. Он почти тотчас потерял ее из вида, и теперь оставалось только гадать, под какой скорлупкой спрятался шарик. Поэтому он, затаив дыхание, следил, как поведет себя Ленчик и на какую скорлупку укажет.

– Вот эта, – ткнул пальцем в среднюю скорлупку Ленчик, когда они снова выстроились в ряд.

По мнению купчины, надлежало указать на левую, но он смолчал.

Митя слегка подрагивающей рукой поднял среднюю скорлупку. Шарик аккурат лежал под ней.

– Черт побери, как тебе это удается? – подскочил к Ленчику купчина.

– Система Йодля, – не меняя выражения лица и почти не двигая губами, ответил Ленчик.

Представление, которое устроили для купца Митя с Ленчиком, удалось на славу. После того как Ленька угадал шарик в третий раз, купчина, пошарив в портмоне, выдал ему восемьдесят рублей (Ленчик рассчитывал, по крайней мере, на сотню, и такая не слишком большая ставка его слегка разочаровала).

– Найдется у вас такая сумма? – весело спросил купец, предвкушая выигрыш и прикидывая в уме, сколько ему отстегнуть Ленчику.

– Найдется, – так же весело ответил ему колченогий Митя.

Поначалу купчина хотел отдать Ленчику за труды четвертную. Потом, когда Митя уже крутил по столу скорлупки, купец склонился к мысли, что двадцать пять рублей – слишком много для парня. И остановился на двадцати рублях. Несколькими мгновениями позже купец подумал, что двадцатка – тоже слишком большая сумма для пацанчика, и решил «премировать» его десятью рублями.

«Это будет в самый раз», – закончил свои коммерческие рассуждения пройдошливый купец.

Когда Митя выстроил на столе скорлупки, Ленчик, немного подумав, указал на среднюю.

Купец сиял, потирая руки. Восемьдесят рублей менее чем за минуту – где вы найдете еще такой приработок?

Митя потянулся к средней скорлупке. Поднял ее. Шарика под ней не было.

– Ваша не пляшет, – торжественно произнес колченогий и сгреб денежки со стола.

Какое-то время возле его стола стояла гробовая тишина. Потом купец как бы случайно произнес:

– Не понял…

– Чего ж тут непонятного, – усмехнулся Митя. – Проиграли вы. Такое случается, господин хороший…

– Как это – проиграли? – купчина теперь смотрел уже на Ленчика. – Ты же говорил: система?!

– Ну, говорил, – понуро ответил Ленчик.

– Стопроцентный выигрыш…

– Почти стопроцентный выигрыш, – поправил его Ленчик.

– Что?

– Я говорил: система гарантирует почти стопроцентный выигрыш, – терпеливо повторил Ленчик. – Вот это «почти» и сработало.

– Ах, ты…

Купчина замахнулся было на Ленчика, но его рука предусмотрительно была перехвачена рукой Бабая, следившего коршуном за Митькиным столом. Все участники этих событий, увлеченные игрой, совсем не обращали на него внимания, а вот он следил за ними зорко. И был постоянно начеку, как есаул-разведчик в чеченских горах.

– Не балуй, барин, – как-то не очень по-доброму произнес Бабай, сжимая запястье купца.

И тот все понял. Что его просто-напросто облапошили, что никакой системы академика Йодля не существует и что он попался в руки хитроумных мошенников, как глупая муха в цепкие лапы хитрого паука.

Купец не был настолько глуп, чтобы устраивать в трактире дебош и требовать возвращения восьмидесяти рублей, что, конечно же, ни к чему бы не привело. Он только пристально посмотрел на Леньку, как бы стараясь запечатлеть его в своей памяти навсегда, и вышел из трактира, мягко притворив за собой дверь. А в карман Ленчика к тридцати двум рублям тридцати трем копейкам легли еще сорок рублей – ровно половина выигранных у купца денег.

Семьдесят два рубля с копейками. Неплохо за три неполных часа. Совсем неплохо.

* * *

Два часа, оставшиеся до означенного времени возвращения в нумер Севы Долгорукова, Ленчик провел также не без пользы.

Он вернулся на Толчок, купил там за три копейки штопаную котомочку на лямках, напустил на себя вид странника, пришедшего в город из далекого захудалого починка, и в таком виде заявился в Федоровский мужской монастырь, что стоял на Федоровском бугре под крепостью. Ему открыли, поскольку он сказался паломником, и провели к настоятелю, с которым Ленчик провел получасовую беседу, отвечая на его вопросы и рассказывая о себе легенду, придуманную наспех: будто бы он сирота, батрачил на зажиточного крестьянина, а потом ушел от него, так как ему опротивела мирская жизнь, приносившая ему лишь невзгоды.

– Хочу к вам в монастырь, – заявил Ленчик по окончании разговора с игуменом, – чтобы быть поближе к Богу.

– А не поспешно ли твое желание, отрок? – спросил игумен, глядя прямо в глаза Ленчика.

– Нет, батюшка, – ответил Ленчик, глядя на настоятеля своим светлым взором. – Не один месяц я об этом думал и со своего пути не сверну. Богу хочу служить, не людям…

– Похвально, – произнес игумен, довольный ответом. – В таком случае, беру тебя послушником, чтобы ты еще раз проверил себя, твердо ли твое решение. Ибо исполнение заповедей Господних – путь тернистый и непростой. И множество препятствий встретишь ты на этом пути, проистекающих от похоти плоти и гордости житейской. Сладишь ли? Пройдешь ли ты сии испытания достойно? Не поддашься ли соблазнам мирской жизни и не повернешь ли вспять в своем решении? Будешь ли исполнять обеты, совершенствуясь нравственно и побеждая страсти житейские? Справишься ли с искусами, что дает мирская жизнь? Коли справишься – последует постриг. Ну а коли нет – не обессудь. Согласен?

– А сколь мне ходить в послушниках? – спросил Ленчик.

– До трех лет, сын мой, – строго произнес настоятель и снова повторил свой вопрос: – Согласен?

– Согласен, отче, – ответил Ленчик и приложился к тыльной стороне ладони игумена, пахнущей ладаном.

Потом Ленчик, повторяя вслух произносимые игуменом и иеромонахом молитвы, получил одеяние послушника – рясофору. То есть не полное платье монаха, а только рясу и камилавку: что ему и было надобно.

Плотно покушав с братией, новоиспеченный послушник затем лихо перемахнул через монастырский забор, не позабыв прихватив с собой жестяную кружку. А еще через четверть часа объявился на улице Московской (полной лавок, магазинов, подворий и складских лабазов), где стояла часовенка во имя Московских Чудотворцев, и с печальным взором и смиренным голоском принялся просить христианского подаяния на реконструкцию звонницы Владимирского собора. Отказать ему было трудно.

Мелочь в кружку сыпалась с радующим душу звоном.

Какая-то барышня, в соломенной шляпке и волосами в цветах и лентах, сунула в ладошку Ленчика целый рубль.

– Вот вам, – добавила она, глядя в глаза Ленчика заплаканным взором. – Помолитесь там за меня и воина Владимира, павшего…

Она не договорила, достала из обшлага шелкового платья кружевной платочек и, шумно высморкавшись, отошла.

Купчина с пузом, на котором висела золотая цепь толщиной в палец, положил в кружку трешницу.

Какой-то худой господин в пенсне с треснутым стеклом бросил в кружку копеечку и ушел с гордым видом благодетеля-благотворителя.

Девочка в бантах, приподнявшись, положила в кружку пятачок, за что была поглажена по головке мамкой или няней. Сама мамка или няня положила в кружку пятиалтынный.

Пора было возвращаться в гостиницу, но Ленчик медлил. Хотелось набрать как можно поболее денег, чтобы не ударить в грязь лицом перед остальными «валетами» (Ленька уже полностью причислял себя к ним). Наконец, когда часы на Апанаевском подворье показали без двенадцати минут два, он оставил свой пост и пошел быстрым шагом по направлению к гостинице. В нумер Долгорукова он постучал за несколько секунд до того, как часы на Спасской башне казанской крепости-кремля громко забили два часа пополудни.

– Войдите, – раздался из-за двери голос Огонь-Догановского.

И Ленчик вошел…

Глава 11

В исподнем по городу. Долгоруков

Долгорукова высадили на Московской улице возле дома Фукса, некогда принадлежавшего действительному статскому советнику Карлу Федоровичу Фуксу.

Место было оживленным, потому как дом Фукса стоял на перекрестке. Совсем недалеко был так называемый Сенной базар, где можно было купить все, начиная от гвоздя и заканчивая тройкой лошадей. Но Сева на базар не пошел, опасаясь столкнуться с городовым. Он направил свои стопы на Апанаевское подворье в надежде раздобыть хоть какую-то одежонку.

– Ты куды пресси? – был он встречен возгласом дворника, подметавшего небольшой мощеный дворик перед подворьем.

– Брат, помоги, – стараясь придать голосу жалостливый тон, произнес Сева. – Ограбили меня, брат…

– Так ступай в полицию, – посоветовал ему дворник, подозрительно его оглядывая.

– Ну, не могу же я в таком виде… – развел руками Долгоруков.

– А чё? – так отреагировал дворник на заявление господина в подштанниках. – И не такие в полицию приходют. Почитай, совершенно голые бывают, и ничаво…

Дворник знал, о чем говорит. Потому как являлся секретным агентом Второго полицейского участка города.

– Да стыдно, брат… Я, видишь ли, дворянин. Князь светлейший…

– Да-а, – дворник покачал головой. – Князей без порток я еще не видывал, тем более светлейших. А не врешь?

– Да вот те крест, – истово перекрестился Всеволод Аркадьевич, в настоящее время полностью поверивший, что он в действительности князь.

– А как фамилие? – спросил Дворник.

«Долгоруков», – хотел было назваться Сева настоящей фамилией, но вовремя передумал. Ведь этот дворник непременно побежит в участок докладывать о произошедшем «инциденте», и как только назовет фамилию «Долгоруков», так всем сразу станет понятно, что в исподнем чудил бывший «червонный валет». А потому Сева передумал и назвал себя князем Глинским.

– Не слыхал, – почесал в затылке дворник. – Из польских, что ли?

– Почему из польских? – почти обиделся за князей Глинских Долгоруков. – К примеру, княжна Елена Глинская была матерью первого российского царя Ивана Васильевича Грозного.

– Знатный род, – согласился дворник. – И как это вас, извиняюсь, конечно, за такой вопрос, угораздило одежу всю потерять?

– Говорю же, выкрали, – возмутился «князь Глинский». – Да ладно бы только платье украли, так ведь все бумаги, деньги и документы увели, чтоб им пусто было!

– Мда-а, – не очень доверчиво протянул дворник. – И деньги с документами, выходит, покрали?

– Вы что, не верите мне? – с обидой спросил Сева.

– Отчего ж, – покачал головой работник метлы, – верим. Токмо не очень…

– Ясно, – резюмировал «князь Глинский». – Тогда у меня к вам деловое предложение.

– Слушаю вас, – как начальник подчиненному, сказал дворник.

– Я взаимообразно беру у вас одежду, – начал Всеволод Аркадьевич.

– Это как же?

– То есть с возвратом. И часа через два-три возвращаю ее вам, присовокупив рубль серебром. Идет?

– А ежели не вернете? – засомневался дворник.

– Слово дворянина! – с пафосом промолвил «князь Глинский» и честно посмотрел в мутноватые дворницкие глаза.

Дворник помялся, потом решил, видимо, рискнуть (все ж таки «князь», к тому же обещался серебряный рубль) и повел «Глинского» в дворницкую. Вскоре из дворницкой Всеволод Аркадьевич вышел уже в латаных-перелатаных полотняных штанах, едва на нем застегнувшихся, причем на булавку; рубахе, драной на локтях и без единой пуговицы, и штиблетах со сбитыми каблуками и без наличия шнурков. Все было бросовым, потому практически цены никакой не представляло. И все равно этой одежонки дворнику было явно жалко.

– Вы уж, тово, барин, верните мне платье-то, – жалобно проблеял он, не сводя с «князя» взгляда, полного мольбы. – Народ мы небогатый, посему, сами понимаете… А потом поаккуратнее бы, не зацепить где ненароком.

– Понимаю, – кивнул Долгоруков и произнес: – Все верну, господин дворник, в лучшем виде, будьте уверены…

– Ага…

Выйдя из подворья и провожаемый долгим взором работника совка и метлы, Всеволод Аркадьевич направился в сторону Мокрой слободы. Там, в одной из ночлежек, проживал его давний приятель и в какой-то степени подельник, бывший драматический актер Городского театра Павел Лукич Свешников. У него Сева намеревался разжиться более-менее приличной одежкой и придумать какую-нибудь аферу, которую можно было бы провернуть с ним на пару. Конечно, чтобы сыграть по-крупному, четырех с небольшим часов было маловато, но чтобы выкинуть фортель, который мог бы принести сотенку-другую целковых, времени было вполне достаточно.

* * *

Слобода и правда была мокрой. То есть изобиловала лужами и даже небольшими вонючими болотцами, плодящими тучи комаров-кровососов и прочей летающей гадости. Одно такое болотце расположилось в точности возле дома Бутова, в котором, помимо препаршивейшей ночлежки, имелись трактир и самого низкого пошиба притон с девками. Одна такая, с ввалившимся носом и потухшим взглядом, сидела прямо на ступенях в подъезд и пьяным голосом выводила:

– Потом я, бедняжка, в больницу пошла,

Меня доктора осмотрели-и,

Но все-таки с голоду я померла…

Ей, похоже, и впрямь оставалось недолго гостить на этом свете.

Девица скользнула взглядом по одежке Севы и, потеряв к нему всяческий интерес, который и так был мизерный, закончила куплет:

Скончалась на прошлой неделе-е…

Девка хоть и находилась «навеселе», но ей было явно не до веселья…

Сейчас его не обступили со всех сторон дети-попрошайки, как в его первое появление, – ведь ему впору было просить милостыню самому. Всеволод Аркадьевич, стараясь ни до чего не дотрагиваться, вошел в коридор и спросил первого попавшегося мужика:

– Скажите, милейший, как мне найти господина Свешникова, отставного актера Городского драмтеатра?

– Господа здесь не проживают, – грубо ответил мужик, ничуть не удивившись вежливому обращению Севы. – Здесь, милейший, по большей части сброд, шваль и всяческие отщепенцы.

– Ну, хорошо. Тогда как мне найти Пашку Свешникова, бывшего актеришку? – уже иначе спросил Долгоруков.

– А коли так, тогда прямехонько по колидору и направо, – вытянул мужик руку в направлении, которое указывал словами. – Прямо в его двери и упресся…

«Благодарю вас» Долгоруков говорить не стал, лишь едва кивнул. Ибо это обращение «господское». А господа в доме Бутова, как справедливо изволил заметить мужик, не проживают…

Дверь, в которую уперся Всеволод Аркадьевич, была наполовину открыта. Сева отворил ее до конца и вошел. В нос ему шибанул запах кислых щей, чеснока и густого перегара; смешиваясь, они давали такое зловоние, от которого захватывало дух…

– Есть кто живой? – громко спросил Долгоруков.

Одна из грязных занавесей, которые закрывали по обоим бокам большой комнаты крохотные комнатки-пеналы и служили в качестве дверей, приоткрылась, и оттуда высунулась всклокоченная голова бабы.

– Практически нет, – с французским прононсом ответила она.

– А вы? – спросил Всеволод Аркадьевич.

– Я уже наполовину мертвая, – ответила голова и посмотрела на Севу с некоторым любопытством. – А ты кто, ряженый?

Долгоруков поразился, как быстро его раскусили, но виду не подал и ответил:

– Я ищу актера Свешникова.

– Бывшего актера, – поправила его голова и добавила: – Его апартаменты – последние в этом ряду.

– Благодарю вас, – ответил Всеволод Аркадьевич и пошел вперед.

Вслед ему раздалось:

– А на хрена мне твое благодарствую? Ты бы мне деньжат подкинул…

Перед последней занавесью Сева остановился и вежливо кашлянул, давая понять, что нагрянули гости. Однако безрезультатно. Тогда Долгоруков приоткрыл занавесь и увидел Свешникова. Старик спал, приоткрыв рот, в котором отсутствовала половина зубов, и от него исходил такой сивушный дух, словно он недавно выкупался в чане с самогонкой.

– Пал Лукич, – негромко позвал Сева.

Бывший актер драмтеатра никак не реагировал.

– Павел Лукич! – уже громко произнес он.

– А ты гаркни ему прямо в ухо, иначе не добудишься, – добродушно посоветовал чей-то голос из-за дощатой перегородки, разделяющей комнатки-пеналы. – Оне вчерась вместе с Клавкой-фармазонщицей весь день водку изволили кушать. И всю ночь в придачу.

Сева совет принял буквально и, наклонившись, крикнул Свешникову прямо в ухо:

– Пал Лукич!

Бывший актер драматического театра медленно приоткрыл глаза и тотчас сморщился от боли.

– М-м, – тоненько простонал он.

– Что, худо? – искренне посочувствовал Всеволод Аркадьевич, уже сомневаясь, сможет ли Свешников ему помочь.

– Не то слово, – хрипло произнес бывший актер и снова сморщился от боли.

– Извини, – развел руками Долгоруков. – Я бы тебя похмелил, но сам – гол как сокол.

Свешников молча кивнул, а потом, собравшись с силами, заорал:

– Кла-авка!

После чего сделался совершенно белым и прикрыл глаза.

– Ты чё так разорался? – раздался из-за фанерной стенки прежний голос.

– Помираю, – прошептал Свешников и вдруг, напыжившись, крикнул еще громче: – Клавка-а!

– Чево тебе? – отозвалась, похоже, та самая женщина, что встретила Севу при входе.

– Осталось чего?

– Как же, у тебя останется! – сердито отозвалась женщина. – Все вылакал, до последней капли.

Актер немного повеселел и глянул на Долгорукова с хитринкой. Очевидно, в ответе женщины он услышал нечто такое, что давало ему некоторую надежду. Впрочем, интуиция на возможность опохмелки у запойных граждан сравнима разве что с интуицией животных на еду – она практически безошибочна и тонка настолько, что непьющему человеку этого просто не понять…

– А может, осталось чего, а, Клавк? – спросил актер, уже приподнимаясь и спуская босые ноги с кровати – деревянных нар, покрытых каким-то подобием матраса. Правда, матрас был накрыт относительно чистой простыней, но все равно бедность и убожество бросались в глаза.

Павел Лукич, морщась, встал и, коротко кивнув Севе – дескать, погоди, я сейчас, – потопал в начало комнаты. На какое-то время он скрылся за первой занавесью, из которой высовывалась голова, встретившая Долгорукова; потом оттуда послышался негромкий говор, а затем стало тихо. Почти на целую минуту. Скоро из-за занавеси послышался удовлетворенный кряк, затем занавеси как-то по-театральному широко распахнулись, и из-за них вышел приободренный Павел Лукич Свешников. Теперь он не семенил по-стариковски, сгорбившись, а шел степенно, выпрямившись, и смотрел прямо перед собой, как и подобает человеку в возрасте, прожившему жизнь достойно и благородно.

– Чем могу помочь вам, Всеволод Аркадьевич? – спросил Свешников, войдя в свой закут и задернув занавесь. – Ваш сегодняшний вид позволяет мне сделать предположение, что вы попали в крайне затруднительную ситуацию.

– Отчасти вы правы, Пал Лукич, – улыбаясь, ответил Долгоруков, присаживаясь на край топчана. – Ситуация у меня и правда затруднительная. Дело в том, что…

И Сева, понизив голос, рассказал отставному актеру о споре «валетов» и Ленчика и о «соревновании», ими устроенном.

– Делать вам больше нечего, – выслушав рассказ Всеволода Аркадьевича, усмехнулся Свешников. – Мальчишество какое-то! Сами себе проблемы создаете. А ну, как городовому в таком вот виде попадетесь? Ему тоже про ваш спор рассказывать станете?

Долгоруков повел головой и не ответил. А что тут ответишь, когда бывший актер совершенно прав. Оно и в самом деле мальчишество какое-то…

– Ну, дело сделано, – наконец, ответил он. – Так поможешь?

Павел Лукич задумался. Некая возможность помочь Севе в его проблеме была. Дело в том, что у бывшего актера Городского театра имелась одна вещица, которую он сохранял пуще ока. Даже в ситуациях крайне трудных, будь то полнейшее отсутствие пищи и возможности ее добыть, а также впадение в русскую болезнь, именуемую запоем, вещица эта была неприкосновенна. И сейчас отдавать ее Долгорукову, пусть даже и с возвратом, ну очень не хотелось. Однако Всеволод Аркадьевич уже дважды брал актера в дело, после чего несколько месяцев Павел Лукич жил королем, практически ни в чем не нуждаясь, и оттого отказывать ему еще более расхотелось.

Павел Лукич посидел еще с минуту в раздумье, затем крякнул и опять потопал в начало коридора. Приняв, надо полагать, в апартаментах Клавки-фармазонщицы еще одну порцию «живительного лекарства», Свешников вернулся в свой закуток, где его терпеливо дожидался Всеволод Аркадьевич. Затем, бросив на Долгорукова многозначительный взгляд, отставной актер Городского театра прошел в самый угол комнатенки, присел и, подцепив ногтями половую доску, приподнял ее и передвинул вбок. В полу образовалась небольшая щель, куда Свешников просунул ладонь. Снова многозначительно посмотрев на Севу, Павел Лукич вынул из дыры руку, и Всеволод Аркадьевич увидел в его ладони небольшой сверточек. Бывший актер поднялся, присел на нары и с заметным благоговением развернул сверток.

– Боже мой, какая замечательная вещь! – не удержался Всеволод Аркадьевич Долгоруков, принимая из рук Свешникова деревянное пасхальное яйцо. – Откуда это у вас?

– Это все, что осталось от моего отца, – ответил бывший актер. – Он был замечательно талантливым художником… – Павел Лукич чуть помедлил и добавил: – Крепостным.

– А не жалко, батенька? – посмотрел на Свешникова Всеволод Аркадьевич.

– Жалко, – согласился бывший актер. – Но ведь вас надо выручать, верно ведь?

Долгоруков не ответил, продолжая рассматривать яйцо. Оно было чуть крупнее куриного и раскрашено яркими красками. Впрочем, дело не только в этом.

На яйцо была нанесена крохотная живопись. Сюжет напоминал миниатюру «Обручение святой Екатерины» итальянского живописца Микелино да Безоццо, которую Долгорукову посчастливилось увидеть в Лувре, когда он был в Париже десять лет назад. Тогда еще не были закончены фасадные работы после пожара, но все музейные департаменты функционировали. Более того, миниатюра, нанесенная на яйце, почти ничем не отличалась от оной знаменитого итальянского художника и наверняка была списана именно с нее.

И тотчас в голове Севы родился план…

– Вы можете заложить яйцо в ломбард, купить на вырученные деньги одежду и попробовать раздобыть деньжат известными вам способами, – сказал Свешников. – А потом выкупите яйцо и вернете его мне…

– Можно, конечно, и так, – в задумчивости произнес Всеволод Аркадьевич. – А можно иначе.

– Как – иначе? – спросил Павел Лукич.

– Есть один весьма известный способ, – начал Сева и затем изложил свой план бывшему актеру.

Свешников повеселел, поскольку в плане Долгорукова предусматривалось и его участие. А это означало, что от задуманной Севой аферы кое-что перепадет и ему…

– Только вот, опять же нужна одежда, – закончил свое повествование Всеволод Аркадьевич. – Причем весьма и весьма приличная.

– Платье ведь вам нужно на время? – обдумывая какую-то мысль, спросил бывший драматический актер.

– Конечно, – ответил Долгоруков. – Как все закончится, я верну его владельцу.

– Ну, тогда – пойдемте, – сказал Свешников и поднялся с койки.

– Куда? – спросил Сева.

– Я знаю, где можно раздобыть превосходный костюм! – ответил бывший драматический актер. – Есть один человек, который отдает свой костюм в аренду. В прокат, так сказать…

* * *

Барон Жерар де Левинсон пострадал от несчастной любви.

Происходил он из древнего богемского рода, известного еще с тринадцатого века по различным хроникам, сказаниям и летописям. Представители этого рода упоминаются как в числе рыцарей Ливонского ордена, так и в числе дипломатов и военных Великой Франции.

Предок барона Конрада Жерара де Левинсона, Георг Густав, служил корпусным генералом французских войск в Ирландии и даже получил от короля Иакова Второго в конце XVII века чин фельдмаршала. Дослужился Георг Густав до чина маршала Франции и оставил единственного потомка – сына Густава, от которого и пошли российские подданные Жерар де Левинсоны. Густав Жерар де Левинсон вступил в русскую службу поручиком и к кончине императора Петра Великого имел русский чин генерал-поручика и австрийского фельдмаршал-лейтенанта.

Его сыновья – Фридрих, Густав и Павел – также пошли по военной линии и стали генералами, а четвертый сын, Иоанн, двинулся по придворной службе и сделался императорским обер-гофмейстером, что являлось чином весьма замечательным. Барон Иоанн Жерар де Левинсон был прадедом Конрада… И вот, представьте себе, выходец из такого знатного и заслуженного рода прилюдно получает по мордасам в ресторации «Славянский базар» от какого-то хлыща, с которым изволила обедать его бывшая женушка!

О-о, именно она сделала его таким.

Они познакомились в Санкт-Петербурге, и девушка с первого взгляда очаровала его так, что барон уже после минуты знакомства с ней не находил себе места от обуревавших его чувств. Ксения и, правда, была несказанно хороша. И еще было в ней нечто такое, что сводит мужчин с ума. Некая доступность, что ли. Или, скорее, порочность, которая чувствовалась в ее плавных движениях, в разговоре, даже манере речи. Весь её облик обещал блаженство и сводил с ума всякого, кто задерживал на ней взгляд. Ксения заставляла делать то, на что он никогда бы не отважился до своего знакомства с ней.

Ее взгляд проникал в самую глубь мужского существа, высматривал там все, что ей было необходимо, после чего мужчина становился обнаженным. Конечно, не в буквальном смысле слова, хотя… Конрад Жерар де Левинсон предстал пред ней голым уже на второй день знакомства.

Эта барышня окрутила его так, что он не мог прожить без нее и минуты. А когда мужчина не может существовать без любимой женщины, что за этим следует? Совершенно верно, предложение руки и сердца, принятое Ксенией Михайловной благосклонно, и вскоре они сделались законными мужем и женой.

В постели она была античной богиней. Но вот во все остальное время…

Теперь-то он понимает, что она вышла за него ради денег. Говоря по-простому – чтобы его обобрать. И это у нее получилось. За год, который они были женаты, все состояние барона Жерара де Левинсона перешло в руки Ксении, причем барон отдал все сам, без особого принуждения со стороны женушки. Просто немного ласки, немного слез и упреков, капризный тон – и сотня тысяч, предназначенных для расширения производства на винокуренном заводе, обращаются в украшения и драгоценности, принадлежащие уже лично Ксении Михайловне.

Последнее, что у него осталось после года семейной жизни с Ксенией – имение под Петербургом, – было сначала заложено, потом перезаложено, а потом ушло в уплату долгов с торгов за сущий бесценок. Барону не досталось практически ничего. А женушка, подав на развод, окрутила кого-то из Священного Синода, после чего бракоразводное дело благополучно завершилось в ее пользу, причем в самые кратчайшие сроки.

Конечно, Конрад Жерар пытался объясниться с ней, выяснить, почему она так немилосердно поступила с ним. Ведь он любил ее, и она говорила, что любит… Так почему же?

Из отчаянных попыток выяснить истину ничего не вышло. Ксения Михайловна, сохранив за собой титул баронессы Жерар де Левинсон, всячески избегала бывшего мужа. Более того, она запретила своей прислуге принимать его, и он дважды был изгоняем из ее дома, который она снимала в столице, причем второй раз – с участием полицейских чинов, что крайне оскорбило барона.

Потом она оставила Санкт-Петербург и выехала в Москву. Конрад Жерар, которому никак не удавалось успокоиться, терзаемый обидой и непотухшей страстью к Ксении Михайловне, последовал за ней, на что ему едва хватило собранных по грошам средств. Выяснив, где она остановилась, барон выследил ее. Встреча состоялась в ресторане «Славянский базар» на Никольской, где она обедала. Причем не одна, а с высоким худым господином в пенсне с синими стеклами, которое несколько лет назад носили господа-народники.

– Как же ты могла! – с таким восклицанием подошел к ее столику разобиженный барон.

Возможно, что у кого-то другого восклицание, произнесенное с глубочайшим чувством, вызвало бы запоздалое раскаяние, а то и слезы, но только не у Ксении Михайловны и ее спутника. Взглянув на Конрада Жерара де Левинсона, она только равнодушно спросила:

– Что вы тут делаете?

А ее спутник в народовольческом пенсне вообще промолчал.

– Я искал тебя, – смутившись, ответил барон.

– Зачем? – все с тем же безразличием спросила Ксения, даже не перестав жевать.

– Чтобы объясниться! – снова воскликнул барон.

– Мы достаточно объяснялись в суде.

На них стали обращать внимание.

– Ах, вот как, ты даже не считаешь нужным переговорить со мной?

– Веди себя прилично, – заметила ему бывшая жена.

– Прилично?! – уже взорвался Конрад Жерар. – Ты говоришь, чтобы я вел себя прилично? Ты, обобравшая меня до последней нитки, а потом бросившая меня?!

– Не забывайтесь, сударь, – встал со своего места спутник Ксении. – Вы находитесь в общественном месте.

– А ты вообще молчи! – почти возопил барон, после чего человек в народовольческом пенсне, коротко размахнувшись, влепил ему звучную пощечину, которая пришлась де Левинсону скорее по глазу, нежели по щеке.

– Ах ты, гад! – воскликнул барон и ответил спутнику бывшей жены также хлесткой пощечиной, сбив пенсне на пол.

Тогда Серафим (а это был именно он) вышел из-за стола и так заехал Конраду Жерару де Левинсону по уху, что тот сел на пол. Когда же малиновые круги в глазах исчезли, стол, за которым сидели Ксения и Серафим, был пуст.

После этого инцидента барон запил. По-русски. Пил недели три. После чего обнаружил себя плывущим на пароходе в компании провинциальных актеров, заангажированных на сезон в Нижегородский драмтеатр.

В Нижнем актеры вышли.

– Пошли с нами, – звал барона один из Несчастливцевых.

– Я еще покатаюсь.

Другой поднес Конраду Жерару стакан водки:

– Прощай, брат.

Актеры сошли, и барон поплыл дальше один. А вот куда? Он не знал даже сам.

Его ссадили в Казани. Просто двое матросов взяли его под белы рученьки и свели по сходням на берег.

– Все, господин хороший, приплыли, – сказал один из матросов, прислоняя облеванного с ног до головы барона спиной к чугунной чушке, к которой привязывались концы. – Будь здоров!

– М-м, – промычал барон и уронил голову на грудь.

Потом было болезненное отрезвление, ночь и какая-то грудастая баба, предлагавшая «французскую любовь» сначала за рубль, потом за полтинник, а потом и вовсе за пятиалтынный. Кажется, на «любовь» барон согласился, и они куда-то поехали. Далее Конрад Жерар де Левинсон ничего не помнил, в том числе и то, была ли произведена с ним «французская любовь» или нет. Очнулся он уже утром в какой-то крохотной комнатке, похожей на пенал, дверью которой служила замызганная занавесь. К его удивлению, последующему за полным отрезвлением, он обнаружил в кармане полтора рубля мелочью и саквояж, в котором у него хранился единственный костюм английского покроя. Как это у него сохранилось – оставалось только гадать. Обычно после таких вот «любовей» подгулявшие граждане возвращались в одних подштанниках, а то и без оных. Видать – повезло…

Барон так и остался проживать в этом «нумере» бутовской ночлежки в Мокрой слободе, зарабатывая на аренде своего костюма английского покроя и написании всяческого рода жалоб и прошений, за которые брал по пятаку. Все, что оставалось от уплаты за «нумер», Конрад Жерар де Левинсон пропивал, хотя до беспамятства более не напивался. Не привилась все же к нему сия русская привычка. Он брал штоф водки и что-нибудь из выпечки и тянул его по рюмочке в течение полудня; потом брал еще… И так продолжалось вот уже несколько лет.

Когда Свешников и Долгоруков вошли в его «нумер», Конрад Жерар де Левинсон отдыхал. Он только что принял очередную порцию водки, закусил ее ливером и теперь вкушал приятные ощущения, которые всегда следуют для пьяниц после второй рюмки опохмелки. Он возлежал на нарах, заложив руки за голову и закинув ногу на ногу, и тупо созерцал потолок. Тот был непобелен и неоштукатурен и кое-где свисал лохмотьями сгнившей дранки, что придавало «нумеру» немного пещерный вид. При виде гостей Конрад Жерар лишь скосил в их сторону глаза, но положения своего не поменял.

– Доброе утро, барон, – поздоровался Свешников. – Разрешите представить вам моего хорошего друга, – он театрально вытянул руку, указывая на Севу, – Всеволода Аркадьевича Долгорукова.

Услышав фамилию Севы, Конрад Жерар удивленно приподнял брови и присел.

– Вас тоже обобрала жена? – спросил он, и в его голосе послышалось дружеское участие.

– Ну… что-то вроде этого, – ответил Всеволод Аркадьевич, не видевший основания посвящать барона в истинное положение вещей.

– Его пустила по миру любовница, – пояснил барону Павел Лукич, мгновенно принявший игру Долгорукова. – И мы, барон, пришли к вам за помощью…

– Они все такие, эти Ксении Михайловны, – с горечью и злостью произнес Конрад Жерар де Левинсон и посмотрел вдаль. Там виднелся образ Ксении-Капы как олицетворение всех бездушных и бессердечных женщин.

– Прошу прощения, вы назвали имя женщины, – неуверенно произнес Сева.

– Назвал, и что? – посмотрел на Долгорукова барон. – Это моя бывшая жена. По воле которой я и очутился вот в этом бедламе, – он развел руками. – А вы что, знали ее?

– Н-нет, – раздумчиво произнес Долгоруков. – Еще раз простите.

Барон кивнул:

– Да ради Бога!

– Так вы поможете моему другу? – спросил его Свешников.

– В чем? – посмотрел на бывшего актера Конрад Жерар. – Помощь мне и самому бы не помешала…

– Нам нужен ваш костюм, – почтительно произнес Павел Лукич. – Полный, так сказать, набор: с сорочкой, галстухом, шляпой и штиблетами.

– На какую продолжительность вы намерены его арендовать? – по-деловому спросил барон, глядя уже на Всеволода Аркадьевича.

– На четыре часа, – ответил Долгоруков и тотчас поправился: – Нет, теперь уже на три часа с тремя четвертями.

– Восемь рублей, – безапелляционно заявил барон.

– Что так дорого? – удивился Свешников.

– Ничего не дорого. Это моя обычная цена, по прейскуранту, – парировал барон. – Час проката полного костюмного набора стоит два рубля. Умножаем два рубля на четыре часа и получаем восемь рублей.

– Это справедливо, – опередил Сева артиста, пытавшегося что-то сказать, а скорее, начать спорить. – Однако у меня к вам есть встречное предложение, – заявил Всеволод Аркадьевич.

– Да? И какое же?

– Я заплачу вам за костюм двойную цену. Но – позже.

– Предложение интересное. Позже – это когда? – задумчиво поинтересовался барон.

– Через три часа с тремя четвертями, – твердо ответил Сева.

– И вы хотите, чтоб я отдал вам свой единственный костюм без всякого аванса? – широко раскрыл глаза Конрад Жерар де Левинсон.

– Именно, – так же твердо ответил Долгоруков и выдержал взгляд барона.

– А где гарантия того, что вы его вообще вернете? – немного помолчав, произнес Конрад Жерар.

– Я его гарантия, – промолвил Павел Лукич и даже выступил вперед.

– Что ж, принимается, – сказал барон и вдруг крикнул: – Кука!

За стеной что-то громко засопело, дважды чавкнуло, а затем занавесь бароновского закутка отодвинулась, и в проеме на уровне сажени от пола показался лысый огромный череп:

– Так чё там?

– Заходи, Кука, – мягким голосом произнес барон.

Кука зашел и заполнил собой все пространство комнатенки, остававшееся до того свободным. Это было существо, отдаленно напоминающее человека, мощное, с длинными волосатыми руками, ладони коих доходили почти до колен, бычьей шеей и лысой головой, усугубляющей впечатление. Глубоко запавшие глаза смотрели остро и будто сквозь человека, отчего под взором Куки становилось и страшно, и неловко. Страшно от беззащитности, неловко от осознания, что вы под взглядом этого существа – словно обнаженный.

Свешников, завидев Куку, громко сглотнул, а Сева удивленно поднял брови: кажется, такого человека видывать ему не приходилось. Всеволод Аркадьевич не знал, кто такой Кука. Ну, громила и громила, мало ли их тут ошивается! А вот бывший актер Свешников Куку знал, как знали его и все жители бутовской ночлежки. Это был крестьянин села Пустые Моркваши Свияжского уезду Верхнеуслонской волости Евпл Бичугов. Было ему под сорок годков. Объявился он в бутовской ночлежке после побега из Сахалинской каторги четыре года назад. Бессрочной, надо добавить, каторги. А бессрочную ему присудили за убийство родителей. Вон, Васька Шпиц полаялся как-то с ним на почве верховодства в ночлежке, так Евпл проломил ему башку и восемь ребер сломал. Теперь Васька молчит и кровью харкает. А Степку Гундоса и вовсе нашли со свернутой назад башкой: потому как хотел на Евпла в участок донести, как о беглом арестанте, и вознаграждение получить за доносительство. Представляете, лежит Степка на животе, а вместо затылка – лицо в оскале. А в глазах животный ужас застыл. Опосля этого случая с Кукой никто более не связывался.

Поговаривают, что бежал он с Сахалина с двумя со товарищами, которых впоследствии порешил и съел. Темная история, но об этом напрямую у Куки никто не спрашивал. Вот отчего при входе Куки в закут барона Свешников невольно сглотнул.

– Вот, Кука, хочу тебя в свидетели взять, – объявил барон беглому арестанту, насильнику и убивцу. – Эти вот господа: господин отставной актер Свешников и его друг господин Долгоруков хотят у меня взять мой костюм. В полном виде и практически на четыре часа. Денег у них нет, но они клянутся вернуть костюм и заплатить за его аренду две мои обычные цены, то есть шестнадцать рублей. Костюм нужен вот ему, – барон указал на Всеволода Аркадьевича, – а гарантом возврата костюма и денег выступает вот он, – Конрад Жерар де Левинсон указал теперь на Павла Лукича. – Так ты согласен быть свидетелем?

Кука оглядел притихшего Свешникова и полного любопытства Долгорукова и произнес так, будто над ухом Севы кто-то дунул в тромбон:

– Ага.

– Ну, все, господа, – сказал, душевно улыбаясь, барон. – Дело благополучно разрешилось, как видите, в вашу пользу. Тем более что господин Долгоруков, – Конрад Жерар сотворил на лице подобие улыбки, – является как бы моим товарищем по несчастью.

Он достал из-под нар большой длинный пакет.

– Получите, – передал барон пакет Долгорукову. – Здесь полный набор. Надеюсь, все будет так, как вы мне сказали. Иначе… – И Конрад Жерар де Левинсон выразительно глянул в сторону Куки. – Между нами могут возникнуть… некоторые недоразумения.

– Мы поняли, – сказал Всеволод Аркадьевич, принимая от барона пакет. – Не беспокойтесь.

– Я и не беспокоюсь, – спокойно ответил Конрад Жерар. – Беспокоиться теперь надлежит вам…

– Не знал, что барон сошелся с этим Кукой, – сказал Севе Свешников, когда они вернулись в закут отставного актера. – Вы уж того, Всеволод Аркадьевич, поаккуратнее как-нибудь с костюмчиком-то…

* * *

Антикварная лавка на Большой Проломной лишь с четверть часа как открылась, а клиэнт, который вошел в нее и принес пасхальное яйцо с миниатюрой «Обручение святой Екатерины», являлся уже четвертым по счету. По внешнему виду был он из крепко пьющих (его свежее амбре, перемешавшись со вчерашним, застарелым, давало такую адскую смесь сивушного духа, что поднеси к его рту незажженную спичку, так непременно полыхнет), а потому вещь, которую он принес, могла быть вполне стоящей.

Чаще всего пьяницы несли в лавку всякую дрянь, чтобы на вырученные гроши опохмелиться, однако бывали случаи, когда такой вот с виду невзрачный алкоголик приносил вещь весьма интересную и даже очень дорогую. Потакая своему желанию выпить, они могли снести в скупку какую-нибудь родовую реликвию или даже раритет. Так случилось на прошлой неделе в лавке грека Сергиуса Гандопуло, что на Пушкинской улице, которому повезло выручить за пятнадцать рублей старинную икону святой Богородицы старообрядческого письма стоимостью не менее двухсот рублей. И принес ее запойный пьяница, у которого тряслись руки. Гандопуло мог, конечно, дать и меньше, скажем, только красненькую, но алкоголик весьма дорожил этой иконой и говорил, что досталась она ему от деда, а деду от своего деда, так что дешевле четвертной он сей образ не уступит. Ничего, отдал за пятнадцать рублей как миленький! Этот Сергиус Гандопуло торговаться бо-ольшой мастак и кого хошь вокруг пальца обведет…

Так думал держатель лавки на Большой Проломной улице, что близ церкви Богоявления, Маркел Иванович Крапивин, разглядывая пасхальное яйцо, что принес Свешников. Что и говорить, яйцо было, конечно, замечательное. И дело было, собственно, не в нем, а в миниатюре, на него нанесенной. Уж больно мастерски она была написана. Не иначе, большим художником…

Маркел Иванович повертел яйцо в руках, ища подпись мастера. Не нашел. И для блезиру, дабы показать, что принесенная вещь ничего не стоит, чтобы потом взять ее за бесценок (такая имеется у скупщиков тактика), вернул яйцо Свешникову со словами:

– Не надобно.

– Да как же «не надобно»? – заволновался Павел Лукич. – Ты посмотри, какое знатное письмо! Не иначе, известный мастер рисовал!

– Известные мастера свои работы всегда подписывают, – заявил бывшему актеру Крапивин. – Или ставят какой-нибудь знак, а то и клеймо. А тут, – он снова повертел яйцо в руках, – никакой подписи или знака нету.

– Ну и что?! – воскликнул Свешников. – Может, мастер забыл его поставить? Он, может, рисует крупные работы, а тут вдруг нарисовал мелкую. Вот и постеснялся поставить свою подпись.

– Может, – согласился Маркел Иванович. – Да только без подписи или какого другого знака мастера такая вещица ничего не стоит. – Он мельком глянул на отставного актера и добавил: – Ну, или почти ничего.

– Ага! – взволнованно произнес Свешников. – Значит, сколько-то это яйцо все же стоит!

– Ну-у, копеек восемьдесят, пожалуй, я за него могу дать, – раздумчиво произнес Крапивин.

– Скока? – раскрыл от удивления рот бывший актер.

– Восемь гривен, – повторил свою цену Маркел Иванович. – Больше все равно вам никто не даст…

– Ну, знаете… – только и смог сказать Свешников.

– А вы на сколько рассчитывали? – не без иронии спросил Крапивин. – На сотенную, что ли?

– Да, – без паузы ответил Павел Лукич. – А вы откуда это знаете?

Этот вопрос отставного актера привел Маркела Ивановича в замешательство, и уже он только и смог произнести:

– Ну, вы загнули…

– Прошу прощения, господа, – послышался вдруг приятный бархатный баритон. Повернувшись, Крапивин увидел незнакомого господина в дорогом костюме английского покроя. – А что, вот это пасхальное яйцо с миниатюрой Безоццо – оно продается?

– Да, – быстро ответил Свешников.

– Нет, – так же быстро сказал Крапивин, который когда-то уже слышал произнесенную фамилию. И, кажется, это была фамилия итальянского живописца, жившего в пятнадцатом веке…

– Не понял, – поднял брови господин в мягкой шляпе и в английском костюме. – Продается или нет?

– Да, – быстрее Крапивина ответил Павел Лукич.

– И в какую цену?

– Сто рублей.

– Сто рублей? – Кажется, удивлению господина в превосходном костюме не было границ. – Миниатюру «Обручение святой Екатерины» великого итальянского мастера живописи Микелино да Безоццо, работы которого выставлены в Лувре, – за сто рублей? Извольте! – насмешливо добавил он и сделал вид, что полез за портмоне.

– Яйцо не продается, – хмуро заявил вдруг Маркел Иванович, который понял, что перед ним жар-птица, хвост которой почти в его руках. И что это тот самый случай, который выпадает раз в жизни.

– Почему же? – немного иронически произнес Сева.

– Потому что яйцо уже куплено мною, – заявил Крапивин. – Именно за сто рублей.

– Тогда я даю за него сто пятьдесят, – насмешливо сказал Сева и якобы полез за портмоне.

– А я покупаю его за двести, – выпалил Маркел Иванович и, пошарив под прилавком, протянул Свешникову две сотенные бумажки, которые тот незамедлительно принял. Крапивин даже побелел от этой своей смелости.

Долгоруков, намеревавшийся еще поторговаться с лавочником и заметивший его колебания, мгновенно изменил свои планы.

– Хорошо, – сказал он. – Но знайте, вы поступили…

Как поступил лавочник, Всеволод Аркадьевич не договорил. Он хотел присовокупить «глупо», но потом решил, что не стоит. Ведь надо еще будет выкупить у него это яйцо…

Когда он отошел от лавки, Свешников был уже далеко. Лицо его сияло, потому как дело получилось, лучше и не придумать.

* * *

Кука находился в закуте барона, молчаливым присутствием подавляя гостей, когда Сева отдавал ему костюм и шестнадцать оговоренных рублей (одну сотенную они со Свешниковым поменяли в кондитерской, где изволили откушать кофею).

– Все в порядке? – поинтересовался у барона Долгоруков. Так, для проформы.

– Абсолютно, – довольно произнес Конрад Жерар де Левинсон, ведь полный костюм у него арендовали далеко не каждый день. – Приятно было иметь с вами дело, господа. Так ведь, Кука?

Он посмотрел на Евпла, ожидая ответа. И тот, осклабившись, протрубил:

– Ага.

Во рту беглого каторжника не хватало больше половины зубов, а те, что оставались, торчали почерневшими корнями. Впрочем, это Севу и отставного актера уже мало касалось.

Когда они прошли в закут Свешникова, Долгоруков спросил:

– А что, барон действительно – барон?

– Да, – просто ответил бывший актер.

– И как его зовут?

– Конрад Жерар де Левинсон, – ответил Свешников.

– Жерар де Левинсон? – поднял брови Сева. – Выходит, его обобрала эта, Ксения Михайловна, о которой он упомянул?

– Выходит, что так, – сказал Свешников. – А что?

– Да так, ничего, – нахмурил брови Долгоруков.

Далее допытываться актер не стал. И спросил:

– А когда вы выкупите мое яйцо?

– Твое яйцо мы выкупим завтра, – не сразу ответил Всеволод Аркадьевич, очевидно, о чем-то задумавшийся. – Не беспокойся. Это сделает Ленчик.

– Понял, – повеселел Павел Лукич.

Еще больше он повеселел, когда получил от Севы четвертную…

* * *

Когда Сева спустился в дворницкую на Апанаевском подворье, на нем была шелковая сорочка, легкий летний костюм, купленный в самом модном магазине на Воскресенской, галстух, мягкая шляпа из тех, что носит богема, и лаковые штиблеты. В боковом кармане его пиджака лежал торговый чек, подтверждающий, что стоимость всего, что на нем имелось, составляет восемьдесят семь рублей сорок копеек. Стало быть, наличных денег у него оставалось (за вычетом полутора рублей, что они со Свешниковым потратили на кофей; шестнадцати, отданных барону Конраду Жерару де Левинсону за аренду костюма английского покроя; четвертного, врученного бывшему актеру за труды) семьдесят рублей десять копеек. В руке респектабельный господин держал сверток, перехваченный красивой голубой лентой.

– Кого-то ищете, барин? – такими словами был встречен Всеволод Аркадьевич дворником, который его не узнал.

– Ищу, – весело произнес Долгоруков.

– Каво?

– Тебя, – ответил Сева и подкинул на ладони серебряный рубль. – Что, не признал меня?

Дворник сощурился, вглядываясь в Севу, потом расплылся в улыбке:

– Это вы, господин князь?!

– А то кто же? – не без самодовольной нотки ответил Долгоруков. – Вот, пришел отдать должок.

Он протянул дворнику сверток:

– Здесь одежда. – Затем подбросил серебряный рубль: – Держи!

Денежка, сделав несколько оборотов в воздухе, упала в дворницкую ладонь.

– Премного благодарны, барин, – сказал дворник, зажав монету в ладони.

А он еще сомневался, вернет «князь» одежонку или не вернет… Вернул. Видать, и вправду князь. Самый настоящий. А эти господа слово свое держат…

– Ну, будь, – сказал Всеволод Аркадьевич и вышел из дворницкой. Времени еще было достаточно, и он преспокойно отправился в сторону гостиницы, рассматривая вывески магазинов и лавок.

Когда он пришел к себе в нумер, Алексей Васильевич Огонь-Догановский встретил его возгласом:

– Ты первый.

– Вот и славно, – ответил Сева и выложил перед арбитром их соревнования шестьдесят девять рублей с гривенником.

Огонь-Догановский неопределенно хмыкнул, и Сева вынул из кармана торговый чек.

– Твой приход – сто пятьдесят шесть рублей с полтиною. Неплохо, – сказал Огонь-Догановский, подсчитав общую выручку Долгорукова.

– Я тоже так думаю, – сдержанно ответил Всеволод Аркадьевич и прошел в ванную комнату, для того чтобы смыть с себя все передряги сегодняшнего утра. Когда он возлежал в ванне, блаженствуя и покуривая гаванскую сигару, послышался стук в дверь.

– Войдите, – громко сказал Огонь-Догановский.

В нумер вошел человек в рясе и камилавке и, бренча медными деньгами в кружке, запел-запричитал гнусавым голосом, призывая «людей добрых и милосердных» жертвовать на храм Божий, после чего им от Него воздастся по полной…

– Ладно, хватит причитать, – со смехом прервал его песнопения Алексей Васильевич. – Давай, что там у тебя имеется.

Ленька передал Огонь-Догановскому кружку, неловко подлез под рясу и выудил остальные деньги. В это время из ванной послышался плеск воды. Ленчик вопросительно посмотрел на старика, и тот ответил на его немой вопрос:

– Ты пришел второй.

– А кто первый? – спросил Ленчик.

– Всеволод, – сказал Алексей Васильевич.

– Ну что, много он принес? – живо поинтересовался Ленчик, но старый лис так взглянул на него, что следующий вопрос застрял у парня в горле.

– Результаты соревнования будут оглашены после возвращения всех участников, – сердито произнес Огонь-Догановский и принялся считать Ленчикову мелочь.

В монастырской кружке оказалось двадцать два рубля семь копеек. В карманах Леньки – еще семьдесят два рубля тридцать копеек.

– Итого девяносто четыре рубля тридцать семь копеек, – констатировал приход Ленчика арбитр.

– Я еще одежду на Толчке купил за двугривенный, – сказал Ленчик.

– А подтверждающие документы есть у тебя? – строго спросил Огонь-Догановский.

– Какие документы на Толчке? – возмутился Ленчик.

– Хорошо, – посмотрев в глаза Ленчика испытующим взором, произнес Алексей Васильевич. – Двугривенный принимается на веру. За камилавку и рясу платил чего?

– Нет, – честно признался Ленчик. – Это мне так выдали, бесплатно, как монастырскому послушнику.

– Значит, ничего и не зачтем. Итого, – подвел итог Огонь-Догановский, – девяносто четыре рубля пятьдесят семь копеек… Отдыхай, паря.

Когда часы на Спасской башне начали бить два часа пополудни, в нумер ввалился цеховой. Он был в полотняных штанах, заправленных в кирзачи, полосатой рубахе-косоворотке и поношенном картузе с лаковым некогда козырьком. Один глаз его был крепко подбит, но через оплывшую щелочку было видно, что блестит он вовсе не слезою. Второй глаз смотрел определенно весело, и только по нему можно было определить, что в образе шального цехового явился не кто иной, как «граф» Давыдовский.

– Ты, что ль, граф? – спросил Огонь-Догановский цехового, посматривая на его заплывший глаз, отсвечивающий всеми цветами радуги. И правда, посмотреть было на что.

– А то, – по-простецки ответил Давыдовский и ухмыльнулся. – Аль не признал?

– Признал, – покачал головой Алексей Васильевич. – А фонарь-то где тебе поставили?

– В цирке!

– Где? – вскинул голову на «графа» Огонь-Догановский. Чего-чего, а такого ответа он никак не ждал…

– Ты чё, старый, русского языка не понимаешь? – продолжал пребывать в образе разбитного цехового Давыдовский. – Говорю же тебе – в цирке!

– И что ты там делал? По проволоке ходил, что ли, или публику смешил? – не без сарказма спросил Алексей Васильевич. – А может, ты шпагу глотал, да не проглотил? Вот тебя и подбили…

– Попрошу без надсмешек здеся, – голосом обидевшегося цехового произнес Давыдовский. – Я на манеже выступал…

– В качестве кого? – насмешливо спросил Огонь-Догановский. И, не удержавшись, добавил: – Бима или Бома?

– Нет, – серьезно ответил «граф» Давыдовский. – Я с самой «Железной маской» боролся.

– Боролся или дрался? – тоже серьезно задал уточняющий вопрос Алексей Васильевич.

– Боролся, – ответил Давыдовский. – А потом уже и подрался.

– И как? – спросил арбитр.

– Обстоятельно, – уже своим голосом ответил «граф» и положил на стол перед Огонь-Догановским один за другим четыре двадцатипятирублевых банковских билета.

Глава 12

В исподнем по городу. Давыдовский

«Вот же идиотическая затея, – думал сын тайного советника Давыдовский, когда коляска, высадив его на Чёрноозерской улице, покатила дальше, громыхая колесами по булыжной мостовой, – и, несомненно, глупая».

Но думать и сокрушаться по поводу «идиотической затеи» было бессмысленно. Надо было выходить из ситуации, в которой находишься, причем с наименьшими потерями, что значило – с наибольшим наваром. То есть доходом, полученным любым способом, исключая, конечно, мокруху, грабеж и банальное воровство.

А как это сделать? С чего начинать? Тем паче будучи практически голым.

«Граф» огляделся, не видно ли поблизости городового. Слава Богу, не видно… Подфартило!

Какая-то тетка, вышедшая из Александровской ремесленной лечебницы, косо посмотрела на Давыдовского, обошла его кругом и, хмыкнув, продолжила путь, постоянно оглядываясь и ухмыляясь.

Слава Богу, прохожих было немного. Только стайка мальчишек, оживленно беседуя, прошла саженях в пяти от него, держа путь к балагану.

Он проследил за ними взглядом и увидел на куполе балагана броскую вывеску:

ЦИРК

бр. Домбровских

Дневные и вечерние представления

Давыдовский помялся и пошел вслед за мальчишками. «Может, одежонкой какой-нибудь разживусь», – подумал он.

Сейчас, всегда элегантный и благоухающий, Павел Иванович не был похож на аристократа. И тем более на графа. В одних подштанниках и с голым торсом он, скорее, смахивал на пропившегося мужика из мещан, только-только проспавшегося; незадачливого любовника, застигнутого врасплох заявившимся вдруг мужем, или сбежавшего из Желтого дома пациента, которого надлежало обходить стороной.

Через центральный вход Давыдовский не пошел. Он завернул за дощатое строение балагана, прошел саженей пять и обнаружил звериный загон. «Граф» открыл калитку, прошел загоном до служебного входа в балаган и открыл дверь. И тотчас на него уставилась морда с соломенными волосами, глазами в синих разводах и свиным пятачком вместо носа.

– Наше вам с кисточкой, – сказала морда и хрюкнула.

– Здрасте, – растерянно произнес Давыдовский. – Видите ли, в чем дело…

– Вижу, вижу, – ответила морда и снова хрюкнула. Очевидно, хрюканье должно было изображать смех. Впрочем, Павлу Ивановичу это было не важно.

– Чиркин! – вдруг раздался за спиной женский голос. – Ты где ходишь, зараза? Ступай к Зигмунду!

– Прошу прощения, голый господин, – произнесла морда и, хрюкнув, ретировалась.

Какая-то дородная женщина с бородой и усами обошла Давыдовского кругом и спросила:

– Новенький, что ли?

– Ага, – быстро ответил Павел Иванович.

– Гардеробная там, – протянула она руку в конец коридора и тотчас удалилась.

Давыдовский мгновение постоял, затем решительно направился в направлении, указанном усато-бородатой женщиной. Дойдя до конца коридора, открыл какую-то дверь и услышал отборнейшую брань…

– Где он, мать его растак? Где этот… Илейка, мать его разэдак?

– Сигизмунд Карлович, дело в том, что… – пытался оправдываться небольшого роста человечек с потной лысиной, которую он периодически вытирал цветастым носовым платком.

– Не желаю ничего слушать! – орал Сигизмунд Карлович. – Через сорок минут начало представления, а вашего Илейки нет. Где он, раскудрит его налево?!

– Запил он, Сигизмунд Карло…

– Что? Запил?! Етит его! А кто тогда выйдет против «Железной маски»?

Человечек с потной лысиной полез за носовым платком, и в это время, воспользовавшись паузой, в разговор вклинился Давыдовский:

– Простите, я хотел бы…

Не обращая никакого внимания на «графа», Сигизмунд Карлович снова заорал, да так, что изо рта одного из «бр. Домбровских» на человечка с потной лысиной полетели брызги слюны:

– Кто, я тебя спрашиваю, будет сегодня подсадным?

– Простите… – снова попытался вмешаться Давыдовский, и Сигизмунд Карлович, наконец, заметил его:

– Это еще что за фрукт?

– Позвольте представиться…

– Я тебя спрашиваю – кто это? – не дав Давыдовскому договорить, продолжал наседать на человечка с потной лысиной Домбровский. И, бросив еще взгляд на человека в одном исподнем, вдруг осекся.

Какое-то время он с откровенным интересом осматривал «графа» с ног до головы. А потом в его глазах вспыхнул веселый огонек.

– Ты посмотри, какая у парня мускулистая фигура! – сказал он человечку с потной лысиной уже вполне доброжелательно. И затем обратился непосредственно к Давыдовскому: – Вы кто?

– Видите ли, я…

– Хотите подзаработать? – как и в прошлый раз, не дал договорить Давыдовскому Сигизмунд Карлович.

– Да, – без колебания ответил «граф».

– А где ваша одежда? – спросил балаганный антрепренер.

– Украли, – коротко ответил Давыдовский.

– Это хорошо…

– Что? – не понял Давыдовский. – Что же хорошего вы находите в том, что у меня украли одежду?

– Хорошо то, что вы сейчас находитесь в безвыходном положении и просто вынуждены принять мои условия, – ответил Сигизмунд Карлович.

– Я уже сказал, что готов их принять, – сказал «граф». – Конечно, если они меня устроят…

– Устроят, можете не сомневаться, – ответил Домбровский. – Условия вполне подходящие. – Он снова посмотрел на Павла Ивановича, с удовольствием задержав взгляд на мощной груди и развитых бицепсах. – Впрочем, в вашем положении отказываться от любых условий не резон… Значит, так: вы будете подсадным.

– Кем, простите, буду? – не сразу понял, о чем идет речь, Давыдовский.

– Ну, понимаете, через сорок минут, теперь даже меньше, у нас должно состояться дневное представление. И один из номеров – силовой. То есть наш артист «Железная маска», имя которого мы покуда держим для публики в секрете, будет жонглировать булавами и гирями, ломать пятаки, поднимать живую лошадь и, возможно, бороться с медведем. После этих номеров он обратится непосредственно к публике и предложит с ним побороться. И вы – согласитесь… Вот и все. Идет?

– Идет, – просто ответил Давыдовский.

– За это вы получите… червонец.

– Нет, – подумав, ответил «граф».

– Нет? – удивился Сигизмунд Карлович.

– Нет, – твердо ответил Давыдовский.

– Хм… И сколько же вы хотите?

– Четвертную, – ответил сын тайного советника и вежливо улыбнулся.

– В вашем положении торговаться совершенно не резон, – заметил Сигизмунд Карлович.

– В вашем тоже, – парировал Давыдовский.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Затем балаганный антрепренер пожал плечами и сказал:

– Хорошо.

Павел Иванович кивнул и улыбнулся еще шире.

– Будете сидеть во втором ряду, место вам покажут. А пока, – Сигизмунд Карлович посмотрел на человечка с потной лысиной, – выдайте подсадному какое-нибудь платье. Ну, скажем, цехового… В самый раз будет!

* * *

Выход «Железной маски» был во второй половине представления. А началось оно с того, что под переливающийся звон поддужных колокольчиков на сцену выехала тройка запряженных медведей. Ею величаво правил огромный бурый медведь в поддевке, шелковых штанах и малахае, лихо заломленном назад. Тройка сделала несколько кругов по сцене, после чего укротитель с прилизанной прической и огромными усами, закрученными кверху, распряг медведей, и они стали выделывать разные эквилибристические номера. Сам «ямщик», несколько раз перевернувшись через спину под аккомпанирование оркестра, принялся жонглировать двумя мячами, что у него неожиданно весьма ловко получалось. Потом натянули проволоку, и громоздкий зверь прошел по ней туда и обратно, ни разу не покачнувшись.

После номеров укротитель запряг медведей, ямщик-медведь снова уселся на облучок, и «тройка» под аплодисменты публики укатила со сцены под перелив колокольчиков.

После каждого из номеров клоуны Бим и Бом смешили публику, причем довольно остро, а однажды даже прошлись слегка по светлой личности казанского губернатора Николая Ефимовича Андреевского, тайного советника и кавалера ордена Белого Орла. Публика, состоящая в основном из черного люда, пришедшего развлечься в свой выходной в балаган, и детей с няньками и матронами, хохотала до упаду. А вот когда Бим и Бом прошлись по главному в губернии начальнику, а вернее, по его трем дочкам от жены-немки Эмили Фогель, гадая, могут ли губернаторские дочки, являясь по матери мадемуазелями Фогель, варить гогель-могель, публика не засмеялась. В городе губернатора уважали за знание нужд и быта крестьян, открытие в городе богаделен и приютов и за помощь населению хлебом во время прошлогоднего неурожая. Поэтому последнюю шутку клоунов едва не освистали. Более по ходу представления шуток по поводу губернского и городского начальства не наблюдалось.

За дрессированными медведями выступал немолодой уже факир.

Он укладывался на гвозди и битое бутылочное стекло, причем на спине его потом не обнаруживалось ни капельки крови и даже ни единого пореза; глотал длиннющие шпаги, жег себя каленым железом, демонстрируя публике «обожженное» место на груди, даже не красневшее. Зрители восприняли этот номер с восхищением, вернее, с внутренним содроганием, потому что наверняка представляли и примеривали на себя, что было бы с ними, если бы они ложились голыми спинами на битое стекло или жгли себе грудь каленым железом.

Конная вольтижировка была великолепной. Какое-то время Давыдовский даже позавидовал мужчине в трико и шелковой рубахе с развевающимися отворотами. Мужчина, чем-то смахивающий на «графа», то стоял на скачущей лошади, жонглируя тремя шарами, то выполнял на ней различные перемахи через живот, перевороты и стойки, а под конец повис, зацепившись ногой за стремя и едва не касаясь головой опилок манежа.

Гимнастическая вольтижировка на раскачивающейся трапеции была короткой, но впечатляющей. А миниатюрная женщина, что исполняла ее, была сама прелесть. Такие женщины могли быть только в цирке и нигде более.

Номера иллюзиониста, вынимающего из пустого еще несколько секунд назад цилиндра кроликов, металлические цветы и разноцветные ленты, «граф» смотрел вполглаза. Подобные трюки при желании он мог исполнить и сам, и знал, как они получаются. Обман зрения, несколько отвлекающих маневров – и вот в вашей шляпе вместо брошенного туда батистового платка уже сидит напуганный кролик. Или голубь, что было чуть сложнее, но тоже вполне выполнимо. А вот номер имитатора Давыдовский посмотрел и послушал с явным удовольствием. Пожилой уже человек с обрюзгшим лицом и внушительным животом каркал, как ворона, заливался соловьем, мычал под несмолкаемый хохот зала, блеял, визжал по-поросячьи, и все было так похоже, что стоило закрыть глаза, и у вас уже не оставалось никаких сомнений, что на сцене натурально находятся ворона, соловей, корова, свинья и прочие звери.

Потом имитатор изобразил тромбон, свирель и даже звуки рояля. И под конец неподражаемо сымитировал барабанную дробь.

Последний раз Павел Иванович Давыдовский побывал в цирке еще гимназистом. Они с отцом ходили смотреть на труппу Альберта Саламонского, которая тогда гастролировала в Москве. Это потом Саламонский построит на Цветном бульваре каменное здание цирка. А тогда… Тогда это были представления в балагане на Девичьем поле: прехорошенькая гуттаперчевая гимнастка Генриетта жонглировала разными предметами, прохаживаясь по слабо натянутой проволоке, как по проспекту; клоуны братья Паскали смешили публику своими номерами; а полтора десятка выдрессированных жеребцов вальсировали, делали сложные перестроения, перепрыгивали друг через друга и по команде «Оф» одновременно поднимались на дыбы…

Тем временем шпрехшталмейстер стал объявлять следующий номер:

– А сейчас перед вами выступят (пауза) непревзойденные и прославленные в Старом и Новом Свете великолепные акробатические жонглеры (снова пауза) Виолетта и Александр (тут голос шпрехшталмейстера начал нарастать и к концу фразы приобрел звучание авиационного двигателя) Ки-и-исе-е-е!

Это были брат и сестра. Вначале они оба жонглировали тремя предметами, перебрасывая их друг другу. Затем стали сочетать жонглирование с акробатическими номерами. Их трюки вкупе с оркестровой музыкой образовывали настоящий спектакль под названием: «Чудеса, которые подвластны человеку». Под конец Виолетта вначале встала на плечи брата, причем оба безостановочно жонглировали четырьмя предметами, а затем, оперевшись руками о его голову, сделала стойку. Отпустив после нескольких мгновений одну руку, она стала жонглировать ею тремя предметами, а ногой крутить обруч. Сделав круг по сцене не прекращая жонглирования, они в таком виде скрылись за кулисы. Однако аплодисментами и криками зрители заставили их вернуться. Потные и тяжело дышащие, но благодарно улыбающиеся, брат и сестра Кисе вернулись на сцену и долго раскланивались, посылая публике воздушные поцелуи.

Наконец, шпрехшталмейстер объявил «знаменитую» «Железную маску».

«Великолепный и Непревзойденный» вышел на сцену в плотном обтягивающем трико и с голым торсом. Мужское достоинство бугрилось под трико внушительным холмом. Еще более внушительной горой выпирал живот. Очевидно, «Великолепный и Непревзойденный» любил покушать и не отказывал себе в прочих человеческих слабостях. На лицо была надета металлическая маска красноватого цвета, из-под которой на публику озорно блестели глаза. За ним несколько ассистентов вынесли предметы, необходимые для номеров атлета: пудовые и двухпудовые гири, печную кочергу, две пустые бутылки из-под «Вдовы Клико», корабельный якорь, стул и, наконец, вывели лошадь.

«Железная маска» начал с того, что несколькими выверенными движениями повязал у себя на шее печную кочергу в виде галстука. Затем снял ее и передал зрителям, дабы те удостоверились, что кочерга и в самом деле кочерга. Дошла она и до Давыдовского, и тот, пощупав ее, убедился, как и остальные зрители, что она самая что ни на есть настоящая.

Затем «Непревзойденный» стал жонглировать пудовыми гирями, создавая впечатление, будто подбрасывает и ловит резиновые мячи. Кто-то из зала, введенный в заблуждение этой кажущейся легкостью, нахально произнес:

– Я тоже так могу.

В ответ на это «Великолепный» жестами пригласил его на манеж и вручил гири. Мужик, что имел неосторожность похвалиться, гири поднял, но, подбросив – не поймал. И уж, естественно, не смог ими жонглировать. Гири тоже оказались настоящими, чугунными. Сконфуженный и освистанный, мужик, повесив голову, сначала прошел на свое место, а затем и вовсе ушел из зала. Наверное, отправился пить горькую, чтобы заглушить впечатление от полученного конфуза. «Железная маска» в это время бросал двухпудовые гири вверх и ловил их на свою толстую холку. Звук при этом был громкий и какой-то чавкающий.

Отец Давыдовского, Иван Павлович, когда еще был холост и не являлся тайным советником, а имел чин лишь коллежского регистратора (ниже чина не бывает), посещал однажды представление всемирно известного циркового атлета Карла Раппо. Увиденное настолько поразило его, что он запомнил эти гастроли атлета на всю жизнь и однажды, будучи уже надворным советником и семейным человеком, рассказал маленькому Павлуше, как Рапо бросал вверх двухпудовую гирю и подставлял под нее плечо.

– Конечно, гиря при падении с высоты становилась тяжелее двух пудов, – рассказывал сыну Иван Павлович, – но плечо атлета выдерживало и оставалось цело. А еще Раппо жонглировал чугунными шарами и огромными булавами, разрывал толстые железные цепи и, привязанный к столбу, висел в воздухе параллельно земле, балансируя на переносице корабельный якорь…

«Железная маска» тоже балансировал корабельным якорем. Правда, якорь стоял у него на голове.

Потом «Великолепный» подлез под лошадь, приподнял ее над полом и понес под аплодисменты зала по манежу. И поставил затем на то самое место, где она стояла, сделав с такой ношей тем самым полный манежный круг.

Силен был «Железная маска», ничего не скажешь. Но ведь и Паша Давыдовский был тоже не из хиленьких.

После рассказа отца об атлете Раппо и его выступлении юный Давыдовский так загорелся идеей стать таким же, как знаменитый атлет, что тоже начал поднимать гири. Парнем он был упертым, потому увлечение свое пронес через всю жизнь, покуда не увлекся новой идеей – стать лучшим мошенником Москвы. Но и тогда он начинал свое утро с атлетической гимнастики с пудовыми гирями, что заряжало его энергией на весь день и держало, так сказать, в добром тонусе. Самым лучшим аферистом он не стал – Паша Шпейер и Вольдемар Долгоруков все же были остроумнее его в аферах и махинациях, – но в пятерку самых замечательных и знаменитых мошенников Первопрестольной он, несомненно, вошел…

А «Железная маска» тем временем пошел по рядам, демонстрируя бутылки из-под шампанского.

– Настоящие? – спрашивал он громко, и когда получал утвердительный ответ, шел дальше.

Наконец, держа бутылки за горлышки, он вышел в центр манежа.

– Все убедились, что бутылки настоящие? – зычно спросил он зал.

– Все, – послышались нестройные голоса.

– Не слышу?! – гаркнул «Непревзойденный».

– Все! – ответил зал стройнее и громче.

– А теперь смотрите! – громко произнес «Железная маска» и одну за другой разбил бутылки себе о голову.

Ажитация была полнейшей. Кто-то из зала крикнул: «Давай еще!» На что «Непревзойденный» ответил:

– Сам попробуй.

Затем он подозвал ассистента, усадил его на стул, присел и поднял стул, зажав одну из ножек в зубах.

Зал неистовствовал от восторга.

– А теперь, – громко произнес «Железная маска», – я предлагаю любому желающему из зала выйти ко мне.

– Для ча? – раздался тот же самый нахальный и веселый голос, который предлагал «Непревзойденному» еще поразбивать о свою голову бутылки.

– Чтобы побороться со мной, – ответил «Великолепный».

– Ща-ас, – ответил «Железной маске» веселый голос. – Дураков здеся нету.

– Кто продержится против меня минуту – плачу четвертную, – продолжил «Непревзойденный и Великолепный». – Кто две минуты – получит половину сотни. Кто выстоит против меня три минуты – получит семьдесят пять рублей. Ну а кто собьет меня с ног – тому плачу сотенную.

– Тебя с ног тока бык и свалит, – снова прозвучал нахальный голос, и зал засмеялся.

– Нет, – ответил «Железная маска». – Это я свалю быка ударом кулака. Так есть желающие?

– Есть, – послышался голос со второго ряда.

– О! – уважительно произнес «Непревзойденный и Великолепный». – Вы желаете побороться со мной?

– Желаю, – твердо ответил Давыдовский.

– Что ж, выходите.

И Давыдовский вышел…

Ему никогда еще не приходилось бороться. Драться – случалось не однажды, причем бывало и до крови. Мог заехать противнику кулаком так, что тот лишался горизонтального положения и, в лучшем случае, попадал в позицию «партер», а в худшем – в «туше». То есть распластывался на земле практически в бессознательном состоянии.

«Граф», конечно, слышал и о греко-римской борьбе, и об американской вольной борьбе «кичи-кичи-кэн», и о русско-швейцарской борьбе на поясах, но понятия не имел, в чем их различие. И когда вышел на сцену и встал рядом с «Железной маской», то совершенно не знал, что ему делать…

– Как вас зовут, смельчак? – спросил его «Непревзойденный».

– Павел, – ответил Давыдовский.

– Какой вид борьбы вы предпочитаете?

– Я не знаю, – просто ответил Давыдовский. – На ваше усмотрение.

– Тогда я предлагаю вам борьбу в греко-римском стиле… Устраивает?

– Вполне, – ответил Давыдовский.

– Итак, – уже обращаясь к публике, произнес «Железная маска». – Греко-римская борьба, она же французская, состоит в том, чтобы прижать противника лопатками к полу. Можно победить «технически», сделав больше бросков и проведя больше приемов, чем твой противник. Запрещаются подножки, удары ниже пояса и болевые приемы в виде захватов «замком».

Затем трижды прозвучал гонг.

«Непревзойденный» встал в высокую стойку, выставив вперед правую ногу. Это значило, что правая нога у него сильнее, и он будет атаковать. Давыдовский непроизвольно занял низкую стойку. Ведь ему предстояло обороняться…

Что произошло через несколько мгновений – Давыдовский помнил смутно. «Железная маска», резко пригнувшись, вдруг нырнул под его руку, оказался за спиной «графа» и схватил его за туловище железной хваткой. Затем прогнулся и с молниеносной быстротой бросил Давыдовского через себя так, что тот встал «на мост». Ошибкой «Великолепного» было то, что он посчитал свою работу выполненной и не «дожал» «графа» сразу. Давыдовский успел перекатиться, высвободившись из объятий «Непревзойденного», встать в партер, а затем и подняться на ноги, несмотря на несколько «рычагов», которые попытался провести «Железная маска», чтобы опрокинуть соперника на пол из партера.

Когда Давыдовский поднялся и принял стойку, «Непревзойденный и Великолепный» понял, что одним броском этого парня не одолеть. И стал кружить вокруг него, пытаясь определить, каким образом вывести его из равновесия и перевести в партер. Затем бросился на него, сбил с ног и произвел захват «петлей», то есть сжал шею и плечо. Давыдовский упал, но сгруппироваться не успел. «Железная маска» держал его крепко и с силой прижимал к полу манежа. «Графу» все же удалось встать на четвереньки, и «Непревзойденный» снова стал пытаться опрокинуть его посредством «рычагов».

Прозвучавший гонг оповестил, что минута прошла.

«Железная маска» удвоил усилия, но Давыдовский стоял. Тело его напряглось до такой степени, что казалось железным. Как ни пытался «Великолепный» опрокинуть его, у него ничего не вышло. Наконец, он бросил это занятие как бессмысленное и поднялся. Дышал он весьма тяжело.

«А ты, брат, выдыхаешься», – подумал Павел Иванович, поднявшись и приняв стойку.

Пока «Железная маска» кружил вокруг него, снова прозвучал гонг, отсчитывающий время. Пятьдесят рублей были уже в кармане Давыдовского. Но этого, конечно, было недостаточно, чтобы победить в споре «валетов»…

Бросок «прогибом» ничего не дал. Давыдовский в последний момент, изловчившись, вывернулся и продолжал стоять.

Тогда «Железная маска» попробовал уронить Давыдовского броском с разворотом, но тот, как кошка, падающая с высоты, остался на ногах. Не получился у «Непревзойденного» и захват «передний пояс», так как силой спины Давыдовский заставил его расцепить ладони через несколько секунд.

А потом «граф» решил атаковать сам. Он принял совсем низкую стойку и вдруг, внезапно прыгнув, захватил ноги «Железной маски» и с силой дернул на себя. «Непревзойденный» взмахнул руками, балансируя, и рухнул в опилки.

Зрители ахнули. Надо же: какой-то цеховой уронил «Великолепного и Непревзойденного», который четверть часа назад завязывал галстуком кочергу и поднимал зубами стул с сидящим на нем ассистентом! Повалил того, который принародно разбил о свой железный череп две настоящие бутылки из-под шампанского и ловил холкой двухпудовые гири! Невероятно…

Такого рукоплескания дощатый балаган еще не слышал. Казалось, хлопают в ладоши не несколько сотен зрителей, а целая тысяча.

«Железная маска» поднялся с пола малость сконфуженный. Теперь он уже не был Великолепным и уж тем более Непревзойденным. Но более всего зрители радовались за цехового: ведь он получит целых сто рублей!

Со сцены они – «Железная маска» и Давыдовский – ушли в обнимку, как добрые товарищи. «Железная маска» обнимал «графа» за плечи все время, покудова на них смотрели зрители. А когда они скрылись за кулисами, резко отнял руку, будто обжегся.

– Ты что наделал? – накинулся на Давыдовского Сигизмунд Карлович, наблюдавший за схваткой из-за кулис. – Ты же уничтожил один из лучших моих номеров! Кто же теперь пойдет на «Железную маску», если его может свалить с ног простой цеховой?

– Но вы же сами сказали, чтобы я согласился с ним бороться, когда он обратится к публике, – возразил Давыдовский. – А я все привык делать на совесть.

– Вы должны были только согласиться. Не хватало, чтоб вы его еще побороли…

– Ну, это уж вы, Сигизмунд Карлович, зря так, – пробубнил «Железная маска». – Никогда бы он меня не поборол.

– Не факт! – раздраженно ответил ему антрепренер. – Ведь положил же он тебя на пол?

– Случайно, – пробубнил «Великолепный» и снял маску. Под ней оказались довольно полные щеки и небольшие глазки, смотрящие теперь виновато и печально. – Да и не ожидал я…

– Как насчет сотенной? – спросил Давыдовский, которому наскучило слушать пререкания артиста и циркового антрепренера. – Где изволите получить?

– Что? – перевел на него свой взор Сигизмунд Карлович.

«Великолепный» тоже смотрел на «графа» удивленно.

– Сто рублей извольте выдать! – твердо произнес Давыдовский, глядя прямо в глаза Сигизмунда Карловича.

– Какие сто рублей? – искренне удивился антрепренер. – Речь же шла о четвертной?

– Вот он, – Давыдовский указал на «Железную маску», снявшего маску, – сказал, что если кто собьет его с ног, то получит вознаграждение в размере ста рублей. Было такое? – посмотрел в упор на атлета «граф».

– Ну… – неопределенно ответил «Великолепный».

– Было! – ответил за него Давыдовский. – Я сбил его с ног на глазах публики. Так что извольте мне выдать сто рублей…

– Но это он обещал, а не я, – быстро перевел стрелки с себя на «Великолепного» Сигизмунд Карлович.

– А мне без разницы, кто будет мне платить, – заявил Давыдовский и заметно посмурнел. Он уже понял, что с сотенной его хотят «прокатить».

– Но у меня нет ста рублей, – заявил атлет. – Я же не думал, что он меня и вправду повалит…

– Это твои проблемы, – сказал Сигизмунд Карлович и сделал попытку отойти. Но Давыдовский придержал его за руку.

– Теперь это ваши проблемы, – твердо сказал он.

– Ну, вот что, господин хороший, – стал закипать Сигизмунд Карлович. – Вы пришли сюда практически голый, мы вас одели, обули, дали заработать, а вы еще и возмущаетесь. Идите в бухгалтерию, получайте свои двадцать пять рублей и ступайте себе подобру-поздорову…

– Что?! – сжал кулаки «граф». – Вы что, пугаете меня?

Сигизмунд Карлович посмотрел на атлета:

– Ну, что стоишь истуканом, сделай что-нибудь.

«Великолепный» усмехнулся и схватил Давыдовского за плечо. Схватил так, что у «графа» потемнело в глазах. Казалось, плечо попало в железные тиски, которые его вот-вот раздавят. Мгновенно озлившись – а это у вспыльчивого «графа» происходило всегда очень быстро, – Давыдовский что было силы ударил атлета сильно сжатым кулаком в обширный живот. Потом еще раз и еще. Получилась серия мощных и резких ударов, которую ни «Великолепный», ни Сигизмунд Карлович не только не успели оценить, но даже практически и не заметили. И атлет, охнув и согнувшись, стал заваливаться на бок, пока не рухнул со стоном на пол.

– Может, еще чем-нибудь меня попугаете? – зло спросил Давыдовский, упершись колючим взором в лицо антрепренера.

– Ну, знаете… – только и нашелся, что ответить Сигизмунд Карлович.

– Послушайте, – несколько смягчив тон, сказал Давыдовский. – Не усложняйте ситуацию, выдайте мне мою сотню. Иначе я сейчас выйду к публике и объявлю, что ваш атлет – лжец, и никакой сотни он мне не дал. И что в настоящее время эта ваша «Железная маска» лежит на полу и сучит ножками, получив от меня пару ударов в живот. А еще я добавлю, что у дирекции цирка имеется привычка вводить публику в заблуждение, и что она потакает…

– Довольно, – устало произнес Сигизмунд Карлович.

Он полез во внутренний карман своего сюртука, достал портмоне и отсчитал Давыдовскому сотню рублей четырьмя четвертными билетами.

– Все? – посмотрел на «графа» Сигизмунд Карлович. – Теперь ваша душенька довольна?

– Вполне, – ответил Давыдовский.

– Одежду верните в гардеробную, пожалуйста.

– Несколько позже, – улыбнулся «цеховой». – Я пришлю ее вам с нарочным…

Когда он проходил звериным загоном, к нему подошли трое цирковых. Ребята все были крепкие как на подбор, поэтому Давыдовский насторожился и собрался – мало ли что. И вовремя. Потому как, перегородив ему дальнейший путь, первый из троицы потребовал вернуть сотенную Сигизмунду.

– Щас, разбежался, – ответил Давыдовский, и тут второй из цирковых незаметно зашел сбоку и ударил «графа» в глаз, отчего тот на долю секунды поплыл. В следующее мгновение он собрался и тотчас ответил сильнейшим ударом слева, заставив обидчика упасть на пол. Другого, стоявшего прямо перед ним, он опрокинул прямым ударом, а третьего, набежавшего, пнул в пах, заставив согнуться пополам.

Минут через семь-восемь сын тайного советника Павел Иванович Давыдовский вышагивал по направлению к гостинице на Воскресенской, напевая про себя какой-то веселенький и легкомысленный мотивчик. Настроение было превосходным, как и бывает после того, когда нелегкое дело наконец выполнено.

В нумер Долгорукова «граф» вошел с первым ударом часов на Спасской башне крепости, отбивавших два часа пополудни.

Глава 13

В исподнем по городу. Африканыч

Неофитова оставили в одном исподнем на Институтской улице, как раз напротив каменной ограды Родионовского института благородных девиц. Не хватало еще, чтобы ворота благородного заведения распахнулись и из него вышли бы попарно воспитанницы института в единообразных фартучках и шляпках. Вот был бы конфуз! Впрочем, еще вопрос, кто более испытал бы в таком случае неловкость: Африканыч или благовоспитанные институтки? Надо полагать, более сконфузились бы благородные девицы, поскольку, окромя сторожа и истопника в зимние и холодные времена, мужчин они не видят. И образ практически голого субъекта, шибко волосатого и ладно скроенного, произвел бы на них эффект не меньший, нежели взрыв швейной машинки, произведенной «Singer Manufacturing Company».

Кроме того, место было довольно неудобным еще и потому, что саженях в восьми-десяти, на перекрестке улиц Институтской и Арского поля, был пост городового и стояла полицейская будка. Стоило полицианту выйти из полосатой будки, с тем чтобы поразмять косточки и бросить взгляд на Институтскую улицу, как он непременно заметил бы волосатого мужчину в одних портках. И тогда – прощай победа в соревновании. А потому, недолго думая, Африканыч затрусил по направлению к Подлужной улице, где можно было бы затеряться на время в зелени кустов и деревьев. И только он успел сделать два шага, как ему подфартило. На булыжной мостовой «орлом» кверху лежал серебряный кругляш с цифрой «15». Пятиалтынный! Да еще серебром. Ну, разве не счастье, граждане?

Подлужная была улицей мещанской. Ежели не сказать, крестьянской. Поскольку стояли здесь чисто крестьянские усадьбы, с обширными дворами, сараями и прочими принадлежностями крестьянского быта. Хлев был почти в каждом дворе, и оттуда либо мычало, либо бекало и блеяло. Здесь степенно шастали группки и даже колонны уток, а упитанные гуси, выстроившись рядком, с угрожающим шипением норовили больно ущипнуть за ногу.

Зато тут не было присутственных мест. Равно как отсутствовали дворцы, хоромы и иные дворянские особняки. Здесь вообще не имелось дворян, потому как проживать на Подлужной чиновной и образованной публике было не по рангу. Так что обитал здесь рядовой работный люд, привыкший трудиться от зари до зари, равно как и отдыхать на полную катушку. А что значит отдыхать «на полную катушку»? А это значит – с водочкой, картами, девками и прочими потехами!

Водка и девки Неофитова покуда не интересовали. А вот в картишки он бы перекинулся, благо старик Огонь-Догановский давно обучил его разным карточным фортелям и лукавствам, в каковых Африканыч преуспел лучше других «валетов». Надлежало только найти веселый дом или, на худой конец, самую захудалую «мельничку», где играют, и попытать счастья. А потом тихонько уйти из притона, по возможности не битым и не порезанным… Кто умеет играть в картишки – тот не пропадет! Кусок хлеба у него завсегда окажется, а то и с маслицем, и с икоркой, причем исключительно с зернистой. Однако не просто это – лукавить и шулерить. Здесь требуется особый навык, нахальство и недюжинная смелость. К примеру, заставляют тебя тасовать карты кучкой, а раздавать по одной, для того чтобы пресечь саму возможность шулерства – так ты соглашайся, но все равно тасуй по одной, а раздавай по паре. Причем так, чтобы это было незаметно.

А терпение? Какое нужно иметь терпение, чтобы две трети картежного времени играть честно? Но надо, поскольку ни один уважающий себя картежный махинатор не будет мошенничать каждую партию. И только дождавшись решающего момента, он молниеносно применит отработанную до совершенства технику карточного фортеля и сорвет большущий куш! А потом снова будет играть по мелочи и даже проигрывать, терпеливо дожидаясь следующей крупной ставки.

Очень не просто во время раздачи подменить обычную колоду на «заряженную», в которой все подготовлено для собственного выигрыша или для проигрыша партнеров. Ведь все игроки наблюдают за тасовкой карт, буквально не сводя с тасуемой колоды глаз. И надо быть фокусником-иллюзионистом, чтобы на одно-единственное мгновение спрятать руку с колодой, скажем, под стол и возвратить ее уже подмененной.

Карточных фортелей много. Это и «клин», и «вертушка», и «вольт» с «ершом», и классическая «складка». Всех и не перечислишь…

«Веселый» дом Африканыч нашел довольно быстро. Во дворе сидели две перезрелые девки и весело лузгали семечки. Похоже, они только пробудились, потому как потягивались и вначале не обратили на Неофитова никакого внимания. Потом одна хихикнула и заявила другой:

– Мотри, Дуняша, какой мущинка. Не иначе, нас ищет.

– Точно, Маш. И к действиям уже готов. Вишь, в одних портах шастает.

Они пырскнули смешком, и одна, видно, побойчей, крикнула:

– Эй, мил-человек, ты не нас ли ищешь? Так мы – вот оне!

Барышня поднялась, поправила что-то на груди и призывно глянула на Африканыча.

– А я – вот он, – весело ответил Неофитов и вошел во двор. – А что, девушки, в картишки у вас не играют?

– Рано еще для картишек, – ответила та, что побойчей. – А вот для любовных утех – в самый раз.

– И сколько будет стоить сие удовольствие? – поинтересовался Африканыч. Так, чтобы просто поддержать разговор.

– Полтина, – охотно ответила бойкая. – А коли вы любитель побаловаться сразу с двумя – рупь. Но для вас, – она окинула взором ладную фигуру Неофитова, – скидочка выйдет. Так что гоните восемь гривен – и забирайте нас обоих.

– Обеих, – поправил девицу Африканыч.

– Ну, обеих, какая разница. Так как, парниша, поласкаемся? Сольемся в неге и наслаждении? – произнесла она, видно, где-то услышанную фразу.

Девка хихикнула и вперила взгляд в низ живота Африканыча. Ловелас заметил это и почувствовал, что мужское естество малость пробудилось.

«Этого еще не хватало», – подумал Неофитов и постарался оттопырить зад, чтобы не было столь заметно плоть, медленно, но верно восстающую из спячки.

– Глянь-кось, Дуняша, а мущинка-то, кажись, готов! – прыснула порочным смехом Маша. – Ну, иди к нам, хороший. Денежка-то у тебя имеется, родимый?

Денежка имелась, ибо пятиалтынный серебром шел за шестьдесят копеек меди. Но предназначался он совершенно для другой цели.

– Нету денежки, дамочки, – сокрушенно произнес Неофитов и покачал головой. – Как-нибудь в следующий раз повеселимся. А покудова подскажите, где могут в карты играть?

– А пошто тебе знать, где играют, коли ты без денег? – потеряв к Неофитову всякий интерес, спросила Маша. – Или ты порты последние заложишь? Хе-хе!

– А и заложу, – ответил Африканыч. – Так где играют, разлюбезная?

– У Касатонихи, чай, еще играют, – нехотя ответила Маша. – Тока тебя без денег туда не пустят. Да еще и по шеям наподдают.

– А где это, у Касатонихи? – живо поинтересовался Неофитов.

– Да вон, третий дом отсюда по левую руку, – махнула она в сторону крыши с флюгером в виде петуха.

– Это где флюгер? – уточнил Неофитов.

– Ага, – ответила девица.

И отвернулась.

* * *

– Тебе чево, паря? – уставился на Африканыча усатый хлыщ с прилипшей к губе семечной кожурой. – Али заблудился?

– Не-е, – ответил Неофитов, – не заблудился. Поиграть пришел…

– Чё-о-о?! – оглядев полуголого Африканыча, протянул хлыщ. – Видно, не наигрался ешшо! Ступай отсель, покуда последние портки не потерял.

И загоготал.

– Пошто гонишь? – сделал обиженное лицо Неофитов. – Мне Маша с Дуняшей сказали, что тут играют…

– Так это ты от них идешь такой… красивый? – снова хохотнул хлыщ. – Раздели тя девки? Ох, бедовые!

Африканыч виновато повесил голову, затем искоса посмотрел на хлыща и хитро скривился:

– Ну, не совсем раздели, – произнес он и разжал кулак. На ладони блеснул светлячком серебряный пятиалтынный.

– Хорошо, заходь, – посторонился хлыщ, и Африканыч вошел в сени. На него тотчас пахнуло сивушным духом, кислыми щами и еще тем, чем обычно пахнет в деревенских сенях летом. А когда он открыл дверь, ведущую в комнату, то едва не задохнулся от табачного дыма.

– Здрасьте, – сказал Неофитов, щуря глаза от едкого дыма. – Наше вам…

– Ты хто? – раздался голос одного из игроков. Наверное, это был его дом.

– Да вот, Машка с Дуняшкой ему сказали, что здесь играют, – ответил за Африканыча хлыщ, шедший следом. – Вот он и приперся.

– А одежу пропил, что ли? – спросил тот же мужик. – Или девки раздели?

Послышался недружный хохот.

В комнате сидело четверо мужиков, причем один был явно приблудный. На нем были плисовые штаны, поддевка и сапоги яловой кожи. Обличьем – купчина средней руки. Верно, загулял, вот его и занесла сюда нелегкая.

Наметанным глазом Африканыч моментально смекнул, что остальные трое в сговоре и просто «обувают» залетного простофилю. А игра шла в «горку», иначе в тридцать два преферансных листа с «фальками». Фальками, то есть картами, подходящими любого достоинства карте или любой масти, были шестерки.

Карты были крапленые, это Неофитов отметил сразу. Хотя крап был сделан довольно тонко и искусно, и при первом взгляде на «рубашку» все вроде было обыкновенно. Африканыч постарался запомнить крапленые карты. Впрочем, это было не сложно: неприметной запятой, очень похожей на одну из завитушек карточной «рубашки», были краплены тузы, двумя запятыми – шестерки. Вот, собственно, и все. Простенько и безо всякого вкуса…

Один из игроков сразу пасанул. Двое других «пошли в гору». К ним присоединился и приблудный. Когда на кону образовалось более трех рублей, стали вскрываться.

У одного оказалась «трынка» – три валета. У приблудного имелся на руках «хлюст» – дама, валет, десятка и семерка червей. Когда же раскрыл карты раздающий, то на стол легли три короля и фалька, то есть «четверик». А четверик, как известно, «старше» хлюста. Так что приблудный опять проиграл…

– Ну что, снова по четвертачку для начала? – спросил сдающий после очередного проигрыша приблудного. Купчина был наполовину пьян, но умудрялся как-то мыслить, а потому, поставив на кон, изрек:

– Вот пусть новенький теперь сдает…

– Это почему же? – спросил один из игроков.

– А потому, что я так хочу, – вполне резонно ответил приблудный.

Сдающий нехотя передал карты Неофитову:

– Сдавай, коли так.

– Вот, – сказал Африканыч, поставив рядом с медью свой серебряный пятиалтынный и взяв сдачу двадцать пять копеек. – Так пойдет?

– Пойдет, – кивнул бывший раздающий, и Неофитов стал перемешивать карты. А точнее, раскладывать их в нужном порядке, благо навык имелся немалый. К тому же в колоде водилась «маркерная» карта – чуть шире остальных карт, – которой можно было отделить нужные карты от ненужных. Он расположил колоду рубашкой вверх и широкой стороной к полу. Большой палец он положил на ближнюю и узкую сторону карт, а указательный и средний – на дальнюю, и начал якобы перемешивать колоду, сбрасывая из правой руки в левую те карты из колоды, которые нужно оставить на месте. Затем правой рукой перехватил стопку карт из левой руки, захватив ее с одной стороны средним пальцем, а с другой – большим. Это брек – нужные карты. И когда стопка карт оказалась в промежутке между ладонью и колодой, его рука пошла вверх, одновременно сбрасывая сверху колоды новую часть тасуемых карт. А брек по-прежнему держался средним и большим пальцами.

Все вроде бы естественно: карты располагаются то справа, то слева от предыдущего сброса, причем эти действия повторяются не раз и не два, убеждая следящих за тасовкой, что все идет как надо. Все идет как надо, потому что нужные карты уже находятся в необходимом месте колоды. А это значит, что «складка» готова. Теперь только дать снять колоду и затем положить ее так, чтобы карты заняли прежнее место. И раздать…

– Сними, – сказал Неофитов и протянул колоду бывшему сдающему.

Тот указательным пальцем сдвинул треть колоды. Неофитов снял ее сверху и положил вниз, оставив при помощи большого пальца зазор. И перед самой раздачей карт вернул колоду в прежнее положение. Этот шулерский прием назывался «вольт». Он всегда удавался Африканычу. Так что колода оказалась полностью приготовленной к тому, чтобы выиграть раздающему. И Неофитов начал раздачу: трем игрокам против себя он сбросил первые две карты лицевой стороной вниз, а вторые две – лицевой стороной вверх. Себе же он положил карты закрытыми – таковы были правила игры в «горку».

И пошло-поехало!

Четыре раза подряд снял кон Африканыч. Причем последний был ни много ни мало аж двенадцать рублей! Как ни косились на него «партнеры» по игре, как ни следили за руками и картами, а узреть лукавства не смогли. Уж очень искусно мошенничал Африканыч. К примеру, «держку» он исполнял так ловко, что у человека, сидевшего в полусажени от него, создавалось полное впечатление, что карта сдающим идет, как и положено, сверху колоды, в то время как она вынималась Неофитовым либо с конца колоды, либо с середины или из-под верхней карты. Это был верх мастерства, и Африканыч, играя сейчас в «горку», не единожды вспомнил добрым словом своего учителя Огонь-Догановского.

– Все, паря, с тобой играть – равно что денежку из своего кармана в твой перекладывать, – заявил Африканычу тот, что раздавал карты до него. – Не буду я более с тобой метать.

– И я тоже, – поддакнул его приятель.

– А я – буду! – уперто произнес приблудный купчина.

– Вот и ступайте куда-нибудь в иное место, – сказал мужик, которому, очевидно, принадлежал дом. – А я спать хочу…

– Две партии, – просительно произнес Африканыч. – Всего две партии. А потом… четверть с меня, идет?

Мужик молча пожал плечами, что означало скорее согласие, нежели отказ.

– Раздавай! – заявил приблудный.

– Может, по рублику? – спросил Неофитов.

– По трешнице! – парировал его предложение приблудный. – Раздавай.

Африканыч, конечно, раздал «крышу»: приблудному выпало три короля, а себе – три туза.

Шли в гору трижды. Наконец, вскрылись. Конечно, куш достался Африканычу.

– Давай по красненькой! – заявил приблудный.

Это было уже интересно, и мужики сгрудились вокруг игроков.

– У меня другое предложение, – сказал Африканыч. – Ежели я проиграю – отдаю весь выигрыш. С пятиалтынным пришел, с пятиалтынным и уйду. А ежели выиграю – ты, купец, уйдешь в портках, а я в твоей одежке. Идет?

– Идет, – ответил приблудный.

Играли с четверть часа. Когда на кону стояло шестьдесят рублей – вскрылись.

У купца была трынка – два туза и фалька. Африканыч выложил на стол даму, семерку и валета треф. Четвертой картой была бубновая шестерка, то бишь фалька. Хлюст!

Через четверть часа из дома с флюгером в виде петуха вышел человек. На нем были плисовые штаны, поддевка и сапоги из яловой кожи. Обличьем – купчина средней руки. В кармане его поддевки лежало девяносто четыре рубля восемьдесят пять копеек. Шел он весело и свободно, и в нем совершенно невозможно было узнать человека в портках, жавшегося к стенам домов и опасливо озирающегося всего четыре часа назад.

Все вроде было ладно. Единственная мысль, не дававшая покоя человеку в плисовых штанах, была следующей: где бы еще перехватить малость деньжат, дабы округлить имеющуюся в кармане поддевки сумму хотя бы до ста рублей.

Он миновал будку городового и потопал по направлению к Варваринской церкви. Время до двух часов пополудни у него еще было, так почему бы не успеть провернуть еще одну махинацию? Или парочку? И вернуться в нумер Севы Долгорукова как минимум с сотней целковых?

Проходя по Большой Лядской, Самсон Африканыч обратил внимание на аптечный магазин. Может, в нем попробовать увеличить свою сумму хотя бы на несколько рублей?

Дверной колокольчик известил о прибытии посетителя, и тотчас из задней комнаты к прилавку вышел аптекарь. Был он немолод, и на его морщинистом потемневшем челе, испещренном бороздами, было написано, что здесь мошенникам и аферистам ничего не светит. Кроме того, практика совершения надувательств научила Неофитова распознавать людей: кого можно облапошить, а с кем не стоит даже и начинать. Аптекарь был как раз из последних, а потому Африканыч просто кивнул ему головой, как бы одновременно приветствуя и прощаясь, и вышел…

Кондитерская на углу Большой Лядской и Комиссариатской манила прохожих запахом кофея.

Неофитов вошел, прошел к буфетной стойке и спросил себе чашечку «Мокко».

– Еще что-нибудь желаете? – спросил буфетчик.

– Нет, благодарю вас, – ответил Африканыч, протягивая ему трешницу.

Буфетчик отсчитал Неофитову сдачу – два рубля восемьдесят копеек. Африканыч отхлебнул глоток, потом принял сдачу и вдруг спохватился:

– Простите, у меня, оказывается, была мелочь. Давайте мне рубль, а я вам – десять гривен. Вам ведь нужна мелочь, правда?

– Нужна, – согласился буфетчик и протянул Неофитову рубль.

– Вот, держите, – Африканыч, приняв рубль, протянул буфетчику мелочь.

– Но тут всего девяносто копеек, – пересчитав гривенники, сказал буфетчик.

– Да? – спросил Неофитов.

– Да, – ответил буфетчик.

Неофитов хмыкнул.

– Сколько, вы говорите, я вам дал?

– Девяносто копеек, – повторил буфетчик.

– Тогда давайте так: я дам вам еще два рубля десять копеек, а вы мне трешницу, хорошо?

– Хорошо, – пожал плечами буфетчик и выдал Неофитову трехрублевую купюру. После чего Африканыч отдал буфетчику два десять. Затем мошенник быстро допил кофе и вышел из кондитерской, унося с собой восемьдесят копеек навару.

«Теперь у меня девяносто пять рублей шестьдесят пять копеек. Где бы добыть еще пятерку»?

С такой мыслью Неофитов перешел Пушкинскую улицу и начал подниматься на Университетский холм. Пройдя здание университета и Воскресенский собор, Африканыч увидел стеклянную витрину. Галантерейный магазин господина Шляпникова имел большой выбор шелковых и суровых нитей, кожаных перчаток, ремней и ремешков, а также разноцветных лент и гребешков. Неофитов, постояв немного, толкнул дверь и вошел в магазин. Тотчас к нему подскочил молодой приказчик с вечным вопросом:

– Чего изволите?

– Гребешок для волос, – ответил Неофитов, поглядевшись в напольное зеркало и пригладив волосы.

– Прошу сюда, – пригласил его приказчик к прилавку, выдвинул полочку и выложил перед Африканычем дюжину гребешков и гребней. – Вот, – сказал приказчик, – гребни и гребешки на любой вкус и тип волос. Вам подешевле или подороже?

– Позвольте, я выберу сам? – не очень вежливо произнес Африканыч.

Он выбрал костяной гребень, стоивший целых два рубля.

– Хороший выбор, – сказал приказчик, отсчитывая Неофитову сдачу восемь рублей с червонца.

– Знаю, – нехотя ответил Африканыч, принимая сдачу.

Потом он отошел на два шага и вернулся:

– У меня, оказывается, было два рубля. Верните мне мою десятку, а я вам верну ваши рубли. Не люблю возиться с мелочью, – добавил Африканыч.

Приказчик отдал Неофитову купюру. Тот, отсчитав девять рублей, протянул их приказчику.

– Но тут только девять рублей, – два раза пересчитав, сказал приказчик.

– Неужели? – спросил Африканыч.

– Вот, смотрите сами, – ответил приказчик и снова пересчитал деньги, но уже на глазах Неофитова.

– Верно, – согласился Африканыч. – Я вам дал девять рублей. – Он немного подумал: – Тогда давайте так: давайте мне двадцатку, а я вам дам еще одиннадцать рублей. Идет?

– Ага, – машинально ответил приказчик и выдал Неофитову двадцать рублей. В ответ на что Африканыч отдал приказчику пятерку и две трешницы…

* * *

Когда, с последним ударом часов на Спасской башне, Африканыч вошел в нумер Долгорукова, в кармане его поддевки лежало сто три рубля шестьдесят пять копеек. Что и было зачтено единственным и неповторимым арбитром Огонь-Догановским.

– Итак, господа аферисты, – подвел итог соревнованию Алексей Васильевич, когда Сева Долгоруков вышел из ванной комнаты, – места в вашем споре распределились следующим образом: почетное и самое перспективное третье место занял восходящая звезда Российской империи по части афер и мошенничеств господин Ленчик. Этот аферист умудрился явиться к назначенному сроку в одежде монастырского послушника и с итоговой денежной суммой в девяносто четыре рубля пятьдесят семь копеек.

– Ого! – произнес Африканыч. – Минут сорок – сорок пять назад у меня было примерно столько же.

– Молодец, – сказал Давыдовский и хлопнул Ленчика по плечу. Его подбитый глаз совершенно заплыл, и лицо «графа» приобрело какое-то насмешливо-издевательское выражение.

– Совсем не худо, – промолвил Всеволод Аркадьевич Долгоруков, уважительно поглядывая на Ленчика. – Я бы даже сказал, замечательно!

– Да, ты настоящий «червонный валет», – подвел итог Огонь-Догановский теми словами, которые и ожидал услышать Ленчик, и продолжил оглашение результатов спора: – Почетное же и не менее перспективное второе место занял широко известный в узких, но профессиональных кругах его сиятельство Пал Иваныч, заявившийся в этот нумер в одежде цехового, причем подбитого, но вышедшего победителем в неравной схватке. Поскольку одежда «графу» была выдано бесплатно, в зачет прошли ровно сто рублей четырьмя четвертными билетами, заработанных гражданином Давыдовским буквально потом и кровью. Браво!

– Браво, – повторился за Огонь-Догановским Африканыч.

– Ты чего, и правда в цирке выступал? – восторженно спросил Ленчик.

А Сева Долгоруков молча зааплодировал. На что Давыдовский поднялся с кресел и ответил всей честной компании нижайший поклон.

– Далее, – продолжил оглашение результатов спора арбитр. – Первое место в соревновании занял наш несравненный и самый донжуанистый из «червонных валетов» и иже с ними – господин Африканыч! Этот волосатый и смазливый обличьем господин умудрился вернуться в гостиничный нумер не только в купеческом одеянии, так еще и со ста тремя рублями шестьюдесятью пятью копейками в кармане. За что честь ему и хвала!

Давыдовский поднялся с места и с поклоном пожал Африканычу руку. То же самое проделали и Ленчик с Севой.

– А теперь, – Огонь-Догановский обвел всех спорщиков веселым взглядом, – главный приз! «Гран-при» в нашем споре, самом дурацком споре из всех возможных споров, занял арендатор этого нумера, в котором мы находимся, а именно господин Долгоруков. Его добыча составила ни много ни мало – сто пятьдесят шесть рубликов с полтиною, то есть больше всех. Честь ему и почет!

Гулко хлопнула вылетевшая из бутылки шампанского пробка. Троекратное «ура» прозвучало так, что подвески хрустальной люстры на пятьдесят свечей многоголосо затренькали, придав веселию «валетов» кое-какое музыкальное сопровождение.

А когда все выпили, Сева Долгоруков произнес:

– Тут некоторые личности говорили что-то о масштабной афере, которую неплохо бы провернуть всем вместе.

– Да, неплохо бы, – согласился Африканыч. – Группа-то у нас сложилась – лучше и желать нельзя.

– Согласен, – подал голос Огонь-Догановский.

А «граф» улыбнулся. И лицо его с подбитым глазом приобрело такое забавное выражение, что все расхохотались.

Долгоруков, обведя всех долгим взглядом, продолжил:

– Пока я лежал в ванной, мне пришла одна очень интересная идея…

– А что за идея? – спросил Ленчик.

– Есть одна дамочка, баронесса Жерар де Левинсон, – произнес Сева. – Мало того что она наша с Африканычем и Ленчиком, – он немного помедлил, – должница, так она еще разорила одного барона, которому не повезло угодить в ее законные супруги. Теперь барон проживает в ночлежном доме и пробавляется тем, что сдает в прокат свой единственный костюм. Мне кажется, настала пора вернуть статус-кво.

– Барону? – удивленно спросил Ленчик.

– Почему барону, нам! – ответил Сева. – Денежек у нее, побрякушек разных да ценных бумаг, надо полагать, тысяч на двести…

Африканыч присвистнул. Ленчик приоткрыл рот, а Огонь-Догановский поерзал на своем кресле.

– А план? – спросил «граф» Давыдовский. – Он уже готов?

– Еще нет, – ответил Сева. – Но я вот что думаю… – добавил он, и все с готовностью склонились к его голове…

Часть IV

Вор у вора дубинку украл

Глава 14

Представление. Увертюра

– Она в Москве, Сева. И весьма неплохо устроилась.

Африканыч был свеж и чисто выбрит, как будто только что вернулся с приятного рандеву, а не сошел двадцать минут назад с поезда.

– Как ты ее нашел? – спросил Долгоруков, и на его челе обозначилось несколько морщинок. Очевидно, воспоминания о Ксении, то бишь баронессе Жерар де Левинсон, ему были не очень радостны.

– А это было совсем не затруднительно, – ответил Африканыч. – Она, видишь ли, весьма известная особа в Белокаменной.

– Это каким же образом? – поднял брови Всеволод Аркадьевич.

– А самым что ни на есть деловым, – с сарказмом продолжил Неофитов. – Твоя Ксения Михайловна является владелицей банкирского дома «Наяда».

– Как? – посмотрел на друга и соратника Долгоруков. – Откуда?

– Не знаешь, что такое «Наяда»? – хмыкнув, спросил Африканыч. – А это, брат, были такие богини, дочери Зевса. О них еще в «Одиссее» упоминается. Богини-нимфы…

– То есть подающие изобилие, плодородие и здоровье, – раздумчиво произнес Сева.

– Точно.

– И чем занимается эта «Наяда»?

– Как и все банкирские дома и конторы – продает в рассрочку выигрышные билеты внутренних займов и играет на бирже. Ну, еще продает и покупает процентные бумаги и акции, дает ссуды под залог, принимает вклады, открывает текущие счета…

– И как давно существует эта «Наяда»?

– Почти год, – ответил Африканыч. – Несмотря на это, оборот банкирского дома «Наяда» уже превысил миллион рублей. Это больше, чем у банкирской конторы господина Мусатова. Помнишь его?

Долгоруков молча кивнул.

Степа Мусатов был одним из них. Вернее, хотел казаться таковым.

Он пришел в «клуб» в семьдесят четвертом. После двух афер с Долгоруковым и Давыдовским посчитал себя профессионалом, умеющим все. Степа, в самом деле, умел очень многое: расположить к себе собеседника, опутать его разговором и принудить сделать то, что было нужно «валетам». Причем принудить так, что человеку казалось, будто решение принял он сам, без всяческого давления и нажима со стороны.

А потом Мусатов провернул одну торговую махинацию самостоятельно. Причем вполне в рамках закона. Подобными операциями на разного рода сырье и товары время от времени промышляли гильдейные купцы, так что первооткрывателем Степа не был. Он скупил оптом по всей Москве сахарный песок. Исподволь, без ажитации и шума. Когда в песке стала ощущаться нехватка, цены на него, естественно, поднялись. Когда же они почти удвоились и городская Дума поставила на одном из своих заседаний вопрос о сахарном песке в Первопрестольной, решив установить на песок ценовое ограничение, Мусатов договорился с несколькими лавочниками и стал продавать песок мелким оптом и в розницу. Все было выполнено грамотно и толково, комар носу не подточит. И когда думская управа выпустила в свет решение об ограничении роста цен на сахарный песок и удвоила его поставки в Москву, Масатов уже имел в кармане чистого барышу более пятнадцати тысяч.

По Уставу клуба «Червонные валеты», куда еще полтора года назад Мусатов просто мечтал попасть и стать его действительным членом, от всех операций, проведенных «валетами» совместно или в одиночку, полагалось отстегивать в пользу клуба или в общую казну, как называл это казначей клуба Огонь-Догановский, десять процентов от прибыли. Мусатов эту традицию проигнорировал. Более того, он послал по матери одного из самых «мирных» «валетов» Феоктиста Протопопова, в мягкой форме сделавшего ему замечание и напомнившего об общей клубной казне. Естественно, Степан Мусатов был исключен из действительных членов клуба и предан всеобщей обструкции, на что ему, в общем-то, было наплевать. Он открыл на Рождественке меняльную лавку, в которой продавал и покупал ценные бумаги и облигации, золото и серебро в слитках и монете и выдавал ссуды под процентные бумаги и приобретение товаров. Дела его шли в гору, и лавка быстро превратилась в банкирскую контору, а Мусатов – в купца второй гильдии. А потом появился и банкирский дом «Мусатов» с годовым оборотом в один миллион двести тысяч рублей. Так что Сева Долгоруков прекрасно знал, кто такой Степа Мусатов.

– И что, все операции этой «Наяды» законны? – спросил он Африканыча.

– Вполне, – ответил Неофитов. – Если принять во внимание, что банкирский дом не есть собственно банк, а является лишь торгово-кредитным заведением, на которое не распространяется банковское законодательство.

– Поясни, – попросил Долгоруков.

– Поясняю, – усмехнулся Африканыч. – Система правительственного контроля и жесткое законодательство, регламентирующее акционерное учредительство, не распространяется на банкирские дома, банкирские конторы и меняльные лавки. Уставы их не утверждаются правительством. Круг их деятельности, строго говоря, не определен и порядок ведения отчетности не регламентирован. Эта «Наяда» и прочие подобные учреждения не обязаны представлять отчеты в Министерство финансов и могут даже не публиковать сведения о состоянии своих счетов и результатах годовой деятельности в газетах. Специального законодательства для таких банкирских заведений нет. Правда, оно подготовлено Министерством финансов, называется «Положение о банкирских заведениях», но лежит под сукном у председателя Государственного Совета. И когда оно будет рассматриваться – неизвестно. Очевидно, – Африканыч понимающе хмыкнул, – у членов Госсовета есть определенный интерес, чтобы это «Положение» так и лежало под сукном. Так что на данный момент есть только две статьи в пятом томе «Положения о пошлинах за право торговли и других промыслов». А под эти «другие промыслы» можно подвести практически все: биржевую игру, спекуляции на ценных бумагах, продажу по частям облигаций, билетов внутреннего выигрышного займа, акций и купонов с них, валютные операции – все. Надо лишь написать прошение и получить разрешение у губернского начальства, что сделать проще простого, да внести в Государственный банк залог в размере десятины от заявленного капитала – а заявить можно и три тысячи рублей – и зарегистрироваться. Далее получай гильдейное свидетельство, помещай объявления в газетах и нанимай агентов, снабдив их печатными бланками и рекламными проспектами. А затем занимайся всем, чем занимаются настоящие банки, плюс еще операциями на бирже и продажей в рассрочку билетов выигрышного займа, и даже права на получение выигрыша, в том числе и двухсоттысячного, ежели он, конечно, случится. Основные денежки делаются именно на этом, потому как наварить на этих операциях можно без всяческих к тому усилий и без большого ума. И все это практически законно и без всяких уголовных преследований. Ну, то есть подобные операции банкирским домам и конторам не запрещены, потому как в законе такового запрещения покудова не прописано. А что не запрещено, то, стало быть, разрешено…

– Так что, нам ее не на чем и прижучить? – посмурнел Всеволод Аркадьевич.

– Погоди, ты меня не дослушал… – Неофитов недовольно покосился на друга. – Так вот, «Наяда» быстро набрала вес и стала расширяться, открывая свои отделения и конторы по всей России. Ее филиалы имеются в Варшаве, Киеве, Смоленске, Новороссийске, Ростове, Туле, Рязани, Саратове, Нижнем Новгороде, Самаре, Екатеринбурге и…

– Казани, – добавил за Африканыча повеселевший Сева.

– Именно, – улыбнулся Неофитов. – Банкирская контора «Плейшнер и сыновья», что находится на Воскресенской улице в здании Гостиного двора, – на самом деле казанский филиал «Наяды»!

– Ну что ж, – потер ладонью о ладонь Сева. – Наш план в общих чертах остается пока без изменений. – Оглядел всех собравшихся в его нумере «валетов» и Ленчика. – Теперь каждый из нас будет заниматься своим делом. Ты, – посмотрел на Леньку, – узнаешь об этом Плейшнере по возможности все, что можно узнать. Возраст, семья, предпочтения, слабости, характер, привычки…

– Понял, – кивнул Ленчик.

– Ты, – остановил свой взгляд на «графе» Давыдовском Всеволод Аркадьевич, – подыщешь дорогой особняк или усадьбу в дворянской части города, который можно было бы снять на пару недель. Со всеми дворовыми постройками, конюшней, садом и прочими признаками богатства и небывалого процветания. За ценой не скупись, отдай столько, сколько попросят.

– А на чье имя снять дом?

– Скажем так… На имя Сергея Васильевича Луговского, надворного советника, – немного подумав, ответил Долгоруков.

– Слушаюсь, патрон.

– Что касается тебя, старик, – Сева глянул на Огонь-Догановского, – то начинай вести светскую жизнь. Посещай театры, музеи, всякого рода общества… Зайди в Купеческое собрание – Плейшнер этот наверняка записан купцом, – потолкайся в буфетной, театральной зале, поговори с людьми. В общем, надо, чтобы ты примелькался в обществе и тебя видело как можно больше людей.

– А я? – поинтересовался Африканыч.

– А вот ты пока отдыхай. И понаделай «кукол».

– Много?

– Чем больше, тем лучше. Чтоб тянули тысяч на пятьсот-шестьсот.

Мужчины переглянулись между собой. Похоже, игра обещала быть крупной. Вот и слава Богу. Не все же по городу в одних подштанниках скакать, дабы поддержать квалификацию, как в собственных глазах, так и в глазах своих товарищей…

– А ты? – спросил Ленька.

– На мне – общее руководство и выход «во втором акте», – ответил Сева. – Еще вопросы имеются?

– А актов всего, надо полагать, три? – спросил Огонь-Догановский.

– Да, как обычно.

– А ежели фигурантка самолично заявится в Казань поучаствовать в нашем представлении? Она же тебя узнает? – задал тревожащий его вопрос Неофитов.

– Я полагаю ее появление только в третьем акте, – раздумчиво ответил Долгоруков. – Когда уже будет поздно. Да и то, это под большим вопросом.

– Дай-то бог, – буркнул Неофитов, раздумывая о том, где же ему отыскать столько бумаги для «кукол».

* * *

Усадьба была великолепной.

Раньше она принадлежала одному городскому голове из купеческого сословия, ведавшему городом на стыке восемнадцатого и девятнадцатого веков, потом была продана статскому советнику из прокурорских. Человеком он был с большими претензиями и, очевидно, с немалым достатком, а потому проживать в купеческой усадьбе посчитал для себя неприемлемым и даже зазорным. Он сломал деревянный дом, вырубил часть фруктового сада и построил большой каменный двухэтажный особняк в классическом стиле с балконом на четырех колоннах. Вокруг особняка он разбил оранжереи и теплицы, установил беседки и засыпал мелкие рвы и овраги, а через глубокие перекинул ажурные мосты на итальянский манер. Не успокоившись на этом, в самых темных и заросших частях сада новый владелец усадьбы вырыл пещеры и соорудил гроты, в которых установил мраморные статуи исторических и мифических личностей в полный рост. Среди них были Ричард Львиное Сердце, Синяя Борода, Робин Гуд, граф Калиостро и даже крестьянский царь Емелька Пугачев, который был прикован цепью к каменной стене грота. Словом, в саду было на что посмотреть и чем поразить званых гостей.

Затем, после смерти статского советника, усадьба перешла во владение его сыну, имевшему только одну дочь. Вскоре она вышла замуж за генерала и уехала по месту его службы в Ингерманландию под Ямбург, а дом стал сдаваться внаем, причем очень дорого, а поэтому по большей части пустовал. Его-то и приглядел для будущей аферы «граф» Давыдовский.

– Славный домик, – похвалил «графа» Всеволод Аркадьевич, обойдя особняк и прилегающий к нему сад со всеми пещерами и гротами. – Придется ему соответствовать…

Еще через пару дней Всеволод Аркадьевич принимал доклад Ленчика.

– Плейшнер Иван Яковлевич, – начал Ленчик. – Возраст – пятьдесят восемь лет. Вдовец. Имеет двух сыновей и дочь. Проживает на улице Большая Красная в собственном доме. Регулярно посещает Панаевский сад, особенно Летний театр. Предпочитает комическую оперу и дивертисменты с участием молодых «артисток-босоножек» и певичек…

– Молоденьких, значит, любит? – усмехнулся Долгоруков.

– А кто ж их не любит? – встрял в разговор Африканыч. – Среди певичек встречаются весьма премиленькие особы…

– Ладно, «особа»… – прервал разглагольствования ловеласа Сева и посмотрел на Ленчика: – Продолжай.

– Еще Иван Яковлевич неоднократно был замечен в отдельных кабинетах ресторана в Панаевском саду с девицами полусвета, так сказать. На них не скупился. Но в остальных случаях до денег весьма жаден…

– Славно! – констатировал последнее заявление Ленчика Долгоруков. – Это то, что нужно.

– Был случай, когда господин Плейшнер повздорил с приказчиком парфюмерного магазина из-за сдачи в сорок копеек. Тот говорил, что отдал сдачу, а Плейшнер, что нет. Дело дошло до полиции…

– Ясно, – заключил Ленчиков доклад Сева. – То, что ты рассказал, – очень важно. И работает на наш план.

К вечеру появился Огонь-Догановский. От него пахло шоколадными конфектами и хорошим вином. Он прошел в комнату, плюхнулся в кресло и с довольным видом закурил сигару. Вести светскую жизнь ему было явно по вкусу.

– Ну что, как дела? – поинтересовался Долгоруков.

– Все ладно, – ответил Алексей Васильевич. – Познакомился с нашим фигурантом…

– С Плейшнером? – воскликнул Ленчик.

– Ну а кто у нас фигурант? С ним, конечно, – самодовольно ответил Огонь-Догановский.

– Как тебе это удалось? – по-деловому спросил Долгоруков, сбив его шутливый тон.

– Да очень просто: мы вместе смотрели японских жонглеров в Панаевском театре. А потом ужинали в ресторации, – ответил Алексей Васильевич.

– Ну, и как он тебе? – поинтересовался Сева.

– Неприятный тип, – ответил Огонь-Догановский. – И жаден до невероятия.

– Что ж, я полагаю, увертюра закончилась, и пора приступать к первому акту… – Сева обвел взглядом всех присутствующих: – За дело, господа.

Глава 15

Представление. Акт первый

Веранда в Панаевском саду – это и ресторанный зал, и эстрадная зала, где можно выпить-закусить, одновременно лицезрея и слушая танцовщиц и певичек. Можно вести светскую беседу. Решать дела и заключать сделки. В общем, совмещать приятное с полезным.

Алексей Васильевич и директор (но не владелец) банкирской конторы «Плейшнер и сыновья» сидели за одним столиком и потягивали превосходное винцо из Кот дю Рон – долины реки Рона, текущей из швейцарских Альп.

На эстраде подходил к концу дивертисмент, номера которого беспрерывно шли один за другим вот уже в течение часа.

Выступили сестры Делавари, пропев на чистом русском языке с малоросским акцентом пару развеселых песенок; красавица Изабелла Стаднюк станцевала какую-то помесь жиги и галопа, а «королева бриллиантов» Мелани Кабальери, по пашпорту Мария Ковальчук, исполнила кэйк-уок в такой короткой юбочке, что Иван Яковлевич едва не захлебнулся слюной.

Завершила свое выступление исполнительница оригинального шантеклера Феодора Курицына со сценическим именем Эльма Этьен, а салонные жонглеры супруги Пащенко продемонстрировали свое умение жонглировать одновременно двумя яблоками, театральным биноклем и бутылкой «Вдовы Клико».

Когда началось представление комических куплетистов Романа Каца и Константина Кукушкинда, певших что-то касательно городской Управы, мимо столика, за которым сидели Огонь-Догановский и Плейшнер, прошел плотного телосложения господин. Кажется, он полез в жилетный карман за часами, дабы взглянуть на время, и в это время выронил из бокового кармана сюртука портмоне. Оно шлепнулось недалеко от места, где сидел Алексей Васильевич. Тот нагнулся за ним, дабы поднять и вручить потерю плотному господину, но когда выпрямился – того уже простыл и след. Огонь-Догановский даже привстал со своего места, дабы оглядеть веранду; то же самое проделал и господин Плейшнер, однако господина, утерявшего портмоне, нигде не было видно.

– Куда же он подевался? – в недоумении спросил Огонь-Догановский. – Вы его видите?

– Нет, – ответил Плейшнер.

– А что мы будем делать с этим? – посмотрел на пузатенькое портмоне Алексей Васильевич.

– А сколько там? – задал, верно, очень интересующий его вопрос Иван Яковлевич.

Огонь-Догановский раскрыл портмоне и ахнул: все его отделения были заполнены разного достоинства казначейскими билетами.

– Ничего себе, – произнес Плейшнер, зачарованно глядя на сложенные пополам купюры. – Это сколько же здесь?

– А кто его знает? – пожал плечами Огонь-Догановский. – Тысяч десять, а то и поболее, надо полагать.

– И что мы с ними будем делать? – заинтересованно спросил Плейшнер. – Может, поделим между собой?

– Ну, Иван Яковлевич, это же не наше, – наставительно произнес Алексей Васильевич. – К тому же мы видели, что это портмоне утеряли. И видели – кто. Отдадим ресторатору. Тот молодой плотный человек, что потерял портмоне, наверняка спохватится, вернется сюда и получит свое портмоне в целости и сохранности.

– Мы-то отдадим, а не присвоит ли его себе ресторатор? – задал резонный вопрос Плейшнер.

– Ну, мы же сможем потом спросить с него, отдал он портмоне или не отдал, – заметил на это Огонь-Догановский не очень твердо.

– А он нам ответит: отдал-де, господа, конечно, отдал. Однако мы никогда не узнаем, правду он нам говорит или нет.

– Тоже верно, – после некоторого раздумья ответил Алексей Васильевич. – А что там, кроме денег, больше ничего нет?

Плейшнер повертел в руках портмоне и достал из небольшого кармашка несколько одинаковых визитных карточек.

– Вот, – протянул он Алексею Васильевичу одну из карточек. – Гляньте.

– Сергей Васильевич Луговской, надворный советник, – прочитал Огонь-Догановский. – Здесь и адрес его имеется… Что будем делать?

– Ну, я не знаю… – неопределенно ответил Плейшнер. Он был явно разочарован, что они не поделили найденные деньги. Будь он один и найди он это портмоне, он, несомненно, взял бы его себе без малейшего сомнения и колебаний.

– Вы в данный момент что намерены делать? – спросил Плейшнера Огонь-Догановский.

– Я? Да ничего, собственно, – ответил Иван Яковлевич. – Я абсолютно свободен.

– Вот и славно. Может, сделаем доброе дело? – посмотрел на него Алексей Васильевич. – Отвезем портмоне его владельцу?

– Отчего же не отвезти, – с некоторой печалью в голосе согласился Плейшнер. – Можно и отвезти.

– Вы расстроились? – спросил своего нового друга Огонь-Догановский, когда они, рассчитавшись, поднялись из-за стола.

– Нет, ну что вы! – ответил Плейшнер, стараясь придать голосу бодрости. – Нисколько.

– Вот и правильно, – ответил Алексей Васильевич. – Мы делаем доброе дело, которое, несомненно, зачтется нам, когда мы предстанем пред Всевышним.

– Да уж, – только и ответил Плейшнер. Поскольку он предпочитал, чтобы все блага, которыми располагает жизнь, имелись бы у него сейчас, в обозримом настоящем, а не потом, в будущей загробной жизни. Да и вообще, существует ли она, загробная жизнь?

* * *

– Не ожидал, – Сергей Васильевич Луговской, казалось, был просто сражен самим фактом возвращения портмоне совершенно неизвестными ему людьми. Он нервически ходил из угла в угол и переводил восхищенный взгляд с Огонь-Догановского на Плейшнера и обратно. – Более того, я не мог и предполагать, что в наше «свинцовое» время, как сказал бы французский мыслитель Мишель Монтень, когда не только сама добродетель, но даже понятие о ней являются вещами неведомыми, вдруг находятся люди, которые… которые…

Сергей Викторович очень волновался и не договорил фразу. Огонь-Догановский смущенно смотрел в пол, а вот господин Плейшнер явно гордился собой. Оказалось, что делать добрые дела приятно.

– Мы просто сделали то, что посчитали нужным и правильным, – произнес он, не заметив, конечно, короткой усмешки, которая буквально на одно мгновение скривила губы Огонь-Догановского. – Это был наш долг. Долг честных людей…

– Дорогие вы мои! – воскликнул Луговской. – Я… Я крайне признателен вам и желал бы отблагодарить вас.

Последняя часть фразы надворного советника мгновенно перечеркнула чувство гордости за совершенный честный поступок и вновь перевела стрелки в мозгу, если там, конечно, имеется нечто подобное, на понятие «выгода». Впрочем, смертные не вольны указывать своим мыслям. Скорее, мысли указывают им. А хозяин шикарного особняка между тем продолжал развивать свою мысль:

– Зная, что денег вы, конечно, от меня не примете в виду вашей исключительной честности, я принесу вам свою благодарность совершенно иным способом.

Алексей Васильевич поднял взор и посмотрел на Плейшнера. Тот был весь внимание.

– Видите ли…

В это время в комнату постучали.

– Я занят! – громко ответил Луговской-Долгоруков.

– Вам телеграмма, – ответили из-за двери.

– Господа, прошу прощения, – сказал «надворный советник» и подошел к двери кабинета. Вернулся он вполне довольный.

– Итак, господа, – торжественно произнес он, – я только что стал богаче ровно на восемьдесят тысяч.

– Это вы узнали из телеграммы? – догадался Плейшнер.

– Именно, – подтвердил «Сергей Васильевич».

– Поздравляю вас, – только и произнес Огонь-Догановский.

– Благодарю вас, – мельком глянул на него «надворный советник». – Собственно, мое предложение к вам в качестве благодарности и состоит в том, чтобы помочь вам немного обогатиться.

– Это каким же образом, позвольте вас спросить? – живо поинтересовался Плейшнер.

– Очень простым, – ответил «Луговской». – Предлагаю вам поиграть на бирже.

– То есть? – спросил Иван Яковлевич. – Я, к примеру, в этих «играх» мало чего смыслю.

– А я вообще не смыслю ничего, – заявил Огонь-Догановский.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся своим гостям «надворный советник». – Вам совершенно не обязательно вникать во все тонкости биржевой игры. Достаточно того, что в этих тонкостях разбирается ваш покорный слуга.

– Мы что, будем играть вслепую? – поднял брови Плейшнер.

– Ни в коем случае, – ответил ему Долгоруков с вежливой улыбкой. – Вашими глазами буду я.

– Вы предлагаете войти с вами в долю? – догадался Иван Яковлевич.

– Именно! – воскликнул Сева и довольно потер ладонью о ладонь. – К тому же вам совершенно не придется ничего платить.

– Как это так? – спросил Огонь-Догановский.

– А вот так, – ответил «Луговской» и раскрыл принесенный ему бумажник. – Здесь двенадцать тысяч рублей – те, которые вы нашли и вернули мне. Они были бы вашими, если бы вы их разделили между собой. То есть по шесть тысяч на брата. Это и будет вашими долями. Я вложу их за вас, и через некоторое время они принесут прибыль. Ее получите вы, а я верну себе эти двенадцать тысяч. И я останусь не внакладе, и вы получите дивиденды, надеюсь, весьма неплохие. Тем самым я и отблагодарю вас, не оскорбляя возвратом части денег из найденного вами портмоне.

– Неплохая идея, – нерешительно произнес Огонь-Догановский.

– Да что вы! – возразил ему повеселевший Плейшнер. – Великолепная, восхитительная идея! А позвольте вас спросить, какую прибыль вы намерены получить? И когда?

– Через три дня, господа, всего через три дня вы сможете получить причитающийся вам доход…

– Через три дня? Так скоро? – буквально загорелся от предвкушения даровых денег Иван Яковлевич.

– Да, так скоро, – улыбнулся ему Сева. – Дело поставлено так, что я и еще несколько крупных игроков играем на повышение акций одной компании, после чего мгновенно сбрасываем акции и остаемся с прибылью, поверьте мне, весьма значительной. Что же касается вашего вопроса касательно размеров прибыли, то, я полагаю, она будет не менее шестидесяти процентов.

– Шестидесяти? – вскинул брови Иван Яковлевич. – За три дня? Невероятно…

– И тем не менее это так. Еще вопросы?

Вопросов более не последовало. Пораженные открывшейся перспективой, Огонь-Догановский и Плейшнер распрощались с милейшим хозяином усадьбы и отправились каждый по своим домам, по большей части молча переживая увиденное и услышанное.

Плейшнер поехал к себе на Большую Красную, где им был прикуплен неплохой домик с садом – конечно, не такой, как у этого Луговского, но все же. А Алексей Васильевич, поскольку собственного дома у него не имелось, отправился в гостиницу. Он изрядно подустал от своего нового «друга» и теперь собирался отдохнуть душой и телом в своем нумере. Чего он, конечно, вполне заслуживал.

* * *

– Ну, что скажешь? – Вопрос был задан Огонь-Догановскому, оттого ему и надлежало отвечать. (Вся «команда» снова была в сборе в нумере Севы, потому как завтра планировалось завершение «первого акта».)

– Скажу, что пока все идет как задумано, – ответил Алексей Васильевич. – У Плейшнера, а я виделся с ним не далее как вчера вечером, и темы иной нет, как про игру на бирже. Его контора этим пока не занимается, но, похоже, он вскоре созреет. После того как мы ему выплатим его прибыль от «биржевой игры», он крепко задумается, чтобы практиковать это в своей банкирской конторе.

– Это его дело, – заметил Долгоруков. – Главное, чтобы он не соскочил с крючка.

– Не соскочит, уж будьте спокойны, – заверил его Огонь-Догановский.

– Ладно, коли так…

Роли для всех участников аферы были распределены загодя.

Леонид должен был выступить завтра в роли подручного «Луговского». Ему надлежало принести деньги, якобы вырученные от спекуляции акциями.

Африканычу, от которого за версту должно было разить спиртным, следовало заявиться к «Луговскому» с пачками денег или векселем и, рассыпаясь в благодарностях за прибыль, полученную неделю назад, просить его принять от него двадцать тысяч на новую спекуляцию.

«Граф» Давыдовский должен был к приходу Огонь-Догановского и Плейшнера уже находиться в кабинете «Луговского» и будто бы дожидаться получения своей доли.

Для всех этих денежных операций и изготовления «кукол» Сева выделил семьдесят пять тысяч, оставшихся от продажи усадьбы на Покровской улице с винным подвалом, где находился фальшивый коллекционный коньяк. Денег жалко не было: ведь бо́льшая часть из них должна была вернуться, а та малая часть, что будет выплачена завтра директору банкирской конторы Плейшнеру, должна была окупиться пятидесятикратно.

После уточнения деталей разошлись. Ведь завтра предполагался трудный день: надо было завершить акт первый и благополучно, то есть без сучка и задоринки, приступить ко второму.

Глава 16

Представление. Акт второй

Плейшнера и Огонь-Догановского «Луговской» встретил самолично, как самых дорогих гостей. Когда все трое вошли в кабинет хозяина, навстречу им поднялся импозантный господин, от которого за версту веяло аристократизмом.

– Знакомьтесь, – представил «Сергей Васильевич» импозантного господина. – Граф Давыдовский, Павел Иванович. А это, – он указал попеременно на Плейшнера и Огонь-Догановского, – мои новые друзья: Иван Яковлевич Плейшнер и Алексей Васильевич Огонь-Догановский. Они тоже в доле.

– Очень приятно, – сказал Иван Яковлевич.

Ему было крайне лестно, что он находится в одной компании с «настоящим» графом. Ведь тайным желанием Плейшнера было получение дворянства, хотя бы личного для начала. Орден Святого Георгия ему не светил, ибо ради его получения надлежало отличиться на поле брани, не светил и орден Андрея Первозванного; а вот «Анну» или «Владимира» заполучить было можно, правда, весьма нелегко. Для этого надлежало сделать значительные пожертвования на благотворительность (скажем, за полумиллионное вспомоществование в пользу недостаточных студентов можно было получить и орден, а возможно, и титул барона) или учредить дом призрения для старух или беспризорных детей. Приличной степени орден давал личное дворянство, после чего можно было бы начать хлопотать и о дворянстве потомственном. Но… было жалко денег. Ну, страсть как жалко!

Размышления Ивана Яковлевича прервал стук в дверь. Все взоры обратились на нее.

– Войдите, – громко произнес хозяин кабинета, и в комнату вошел молодой человек с толстым саквояжем. Кивком головы поздоровавшись с присутствующими, он поставил саквояж на стол и выжидающе посмотрел на «Луговского».

– Там все? – спросил его «надворный советник».

– Так точно, – по-военному ответил Ленчик. – Не извольте беспокоиться.

– Я и не беспокоюсь, – улыбнулся Сева и благосклонно кивнул Ленчику: – Ступайте, Пахом.

Ленчик кивком головы попрощался с присутствующими и вышел. На том его миссия закончилась.

– Итак, приступим? – весело произнес «Сергей Васильевич» и щелкнул замочком саквояжа. Все, кроме графа, вытянули головы в надежде увидеть содержимое. И увидели – пачки денег, перетянутые тесьмой.

– Знатный саквояжик, – сдержанно заметил Огонь-Догановский.

– О да, – усмехнулся «Луговской». – Вы абсолютно правы. Кстати, – он полез в саквояж и вынул четыре толстые пачки, – получите. И вы тоже, – Сева вынул из саквояжа такие же четыре пачки сотенных и протянул Плейшнеру. – Ваша доля.

– Четыре тысячи! – воскликнул Иван Яковлевич. – Почти шестьдесят семь процентов за три дня!

– Да, почти шестьдесят семь процентов за три дня, – спокойно ответил Долгоруков. – Вы довольны?

– Еще бы! – заулыбался Плейшнер. – Не то слово!

– Я рад за вас. А вы? – обратился он к Огонь-Догановскому.

– У меня нет слов, – с легким поклоном ответил Алексей Васильевич.

– Теперь с вами, граф…

«Луговской» высыпал содержимое саквояжа на стол. Получилась внушительная гора денег.

«Тысяч шестьдесят, не меньше», – прикинул в уме Плейшнер, с трудом отводя взгляд от денег. А они, проклятущие, манили. Пленяли взор, притягивали! Навевали разные мысли о том, что можно было бы на них купить и как потратить…

– Ваша доля, – произнес Сева и пододвинул в сторону сидящего в кресле Давыдовского примерно половину всего, что было на столе. – Тридцать пять тысяч рублей. Будете пересчитывать?

– Ну что вы, Сергей Васильевич, – с укоризной произнес «граф» и посмотрел на саквояж: – Вы позволите?

– Разумеется, – ответил Сева.

Давыдовский взял саквояж и небрежно смахнул в него со стола пачки купюр.

– Благодарю вас.

– Не за что, – улыбнулся «графу» Сева. И сложил оставшиеся пачки денег в ящик стола.

– Ну что, господа, шампанского?

– С удовольствием, но у меня еще имеются неотложные дела, – сказал «граф». – Когда у нас следующий, так сказать… заход?

«Надворный советник» мельком глянул на Огонь-Догановского и Плейшнера. Как будто несколько опасался их присутствия. Отвечать «графу» он медлил.

«Значит, это дельце не разовое? – мелькнуло в голове у Плейшнера. – И Луговской этим промышляет постоянно?»

– Вы не ответили мне, Сергей Васильевич, – напомнил Давыдовский «надворному советнику» о своем вопросе.

– Следующий заход начнется послезавтра, – наконец, произнес Сева.

– И сколько следует внести?

– Не менее двухсот тысяч…

В это время за дверьми послышался шум, и в кабинет буквально ворвался подгулявший купчик. И ежели от Давыдовского за версту разило аристократизмом, то от купчика – спиртным.

– Наше вам! – поздоровался скопом со всеми присутствующими Африканыч. – Сергей Васильевич, я к вам. Перво-наперво, поклон вам и благодарствие за прошлый раз. Двести процентов прибыли! За неделю! Да такого барышу нам, купцам, и не снилось никогда. Мы ведь как: там урвем немного, тут цену малость накинем… Коли процентов пятнадцать прибытку получим – так уж и рады. А тут… Ошалеешь от таких деньжищ!

Купец слегка покачнулся, полез в карман, достал из него какую-то бумаженцию с гербом и печатями и положил на стол, для убедительности громко припечатав ее ладонью.

– Вот!

– Что это, братец? – слегка поморщился от бесцеремонности нового гостя «надворный советник».

– Это депозитный билет, – произнес купчик, после чего гордо обвел присутствующих мутноватым взглядом подвыпившего мужчины. – На двести тыщ!

Тишина, повисшая в кабинете, и главное, билет в двести тысяч рублей – по сути, бумажка, но какая! – тотчас извинили как беспардонность купца, так и сивушный дух, от него исходивший. Человека, вот так запросто и даже весело отдающего в руки другого человека двести тысяч рублей, следовало уважать. Как и другого человека, принявшего такую сумму. Это значило одно: человеку, в руки которого передавались такие деньги, причем без всякого залога, безусловно, можно было доверять…

– Послезавтра я принесу вам деньги, – нарушил молчание «граф», довольно пристально наблюдавший за сценой с подвыпившим купцом и, очевидно, сделавший нужные выводы. – К какому часу надлежит к вам явиться?

– К полудню, – ответил Долгоруков.

– Тогда… разрешите откланяться?

– Да, благодарю вас.

– Это я вас благодарю, – улыбнулся «граф» и со значением похлопал по пузатому боку саквояжа.

Когда Давыдовский ушел, снова повисла тишина.

– Так что, я в доле? – весело спросил Африканыч, который в последнее время столь приноровился играть разнокалиберных купцов, что даже более походил на торговое сословие, чем настоящие купцы.

– В доле, – ответил «надворный советник», пряча депозитный билет в ящик стола.

– Так, значит, я пошел? А то небось в «Славянском базаре» меня уж заждались… Гуляю я, видите ли.

– Да уж вижу, – усмехнулся «надворный советник». – Ступайте с миром.

– А когда, стало быть, за деньгами явиться? – задал самый важный вопрос подгулявший купец.

– Вам сообщат, не беспокойтесь, – ответил «Луговской».

– А я и не беспокоюсь, – хохотнул купец и, сделав ручкой Огонь-Догановскому и Плейшнеру, покинул кабинет.

– Уф, – выдохнул «надворный советник», словно с уходом купчика у него свалился камень с плеч. – Итак, господа, шампанского? Отметим ваш успех парой бутылочек «Вдовы»?

– Прошу прощения, Сергей Васильевич, – вышел из глубокого раздумья Плейшнер. – А позвольте узнать, вы что, затеваете новую игру на бирже?

Огонь-Догановский метнул быстрый взгляд на Плейшнера, затем перевел взгляд на Долгорукова. Всеволод Аркадьевич, хоть и ждал подобный вопрос, но казался несколько смущенным.

«Это игра, или Сева и правда смущен»? – подумалось Алексею Васильевичу. Додумать он не успел, поскольку Долгоруков просто ответил:

– Да, Иван Яковлевич, на Петербургской бирже затевается очень крупная игра… Так что, я велю принести шампанского?

– А мне… нам нельзя принять в ней некоторое участие?

Это был момент, которого ждали все. И вышедший из кабинета Ленчик, теперь плотно прижавший ухо к кабинетной двери. И «граф» Давыдовский, в настоящее время курящий сигару в дальних комнатах особняка, что было явлением редчайшим и означало крайнее его волнение. И выряженный богатым купчиком Африканыч, сидящий напротив «графа» в глубоком кресле и бросающий тревожные взгляды то на дверь, то на курящего Давыдовского. И старейший из бывших «валетов» Алексей Васильевич Огонь-Догановский, который, услышав вопрос Плейшнера, внутренне содрогнулся и подобрался, как это бывает с гончими псами, когда они уже видят настигаемую добычу. И, конечно же, Всеволод Аркадьевич Долгоруков, главный охотник, загонщик, ежели, конечно, так можно обозначить его роль в разыгрываемом представлении, «акте втором»…

– Простите, что вы сказали? – будто бы не понял вопроса Сева.

– Нам с Алексеем Васильевичем, – Плейшнер незаметно сглотнул, – можно будет принять участие в вашей новой игре?

– Иначе, вы хотите войти в долю?

– Да, – не совсем уверенно ответил Плейшнер.

Эта неуверенность не ускользнула от взора Долгорукова. Он посмотрел на Огонь-Догановского, словно ища помощи, и Алексей Васильевич это понял.

– Я бы тоже хотел просить вашего согласия на наше участие в новой игре, – произнес он. – В частности, на мое личное участие.

– Вы уверены? – быстро спросил его «надворный советник».

– Совершенно, – ответил Огонь-Догановский.

– И вы слышали о размерах взноса? – осторожно поинтересовался «Луговской» и испытующе посмотрел на старика.

– Разумеется… Двести тысяч, – ответил Огонь-Догановский. И через короткую паузу добавил: – Думаю, что я смогу найти такую сумму к полудню послезавтра.

– Я тоже, – уже без тени сомнения произнес Иван Яковлевич.

И правда, это что же получается: все, кто принесет эти злосчастные двести тысяч, получат барыши, а он? Он тоже хочет заиметь быстрые и легкие деньги… Кстати, каков планируется прибыток?

– Скажите, а каков возможен процент прибыли? – задал вполне резонный вопрос Плейшнер.

– В этот раз игра особенно крупная, не менее двукратного, – ответил Долгоруков и искоса глянул на директора банкирской конторы. – То есть сто процентов чистой прибыли.

– То есть, отдав двести тысяч рублей, я получу четыреста? – не поверил своим ушам Плейшнер.

– Именно так, – подтвердил Сева.

– И за какой срок?

– Я полагаю, не более двух недель, – раздумчиво ответил Долгоруков.

Двести тысяч за две недели!

Вероятно, это не слишком законно – заполучить такие весьма и весьма приличные дивиденды за столь короткий срок. И деньги, полученные в качестве прибыли, честно говоря, будут не столь уж и праведными. Впрочем, те операции, что он проворачивает в своей банковской конторе, в частности с выигрышными заемными билетами и ломбардными квитанциями, тоже не очень праведны и вряд ли законны. Так что из того? Всякий обогащается как может. Время нынче, господа, такое… Как гласит пословица, «с трудов праведных не построишь палат каменных».

– А позвольте узнать, бумагами каких фирм или предприятий вы будете оперировать на бирже? – спросил Плейшнер, глядя мимо «Луговского».

К этому вопросу Сева был готов. Они с Африканычем проштудировали столичные «Биржевые ведомости» Стаса Проппера за весь год, познакомились с напечатанными там годовыми отчетами акционерных обществ и банков и остановили свое внимание на «Ленском золотопромышленном товариществе» и Акционерном обществе «Владикавказская железная дорога». Ленское товарищество дышало на ладан, прибыли не давало, и его акции номиналом 750 рублей расценивались на бирже не выше 250–270 рублей. В данном случае, принимая также во внимание, что банкирский дом «Гинцбург», владеющий Ленскими приисками, показал в годовом отчете едва ли не дефицит оборотных средств, вполне уместно было говорить про игру на понижение акций «Лензолото».

Про игру на повышение акций следовало говорить, касаясь Владикавказской железной дороги, самой доходной из всех российских железных дорог, построенных частным капиталом. Первый участок ее, связавший Ростов, Армавир, Минводы и Владикавказ, был уже построен и вовсю функционировал, и была заложена новая железнодорожная ветка, которая должна была соединить станцию Тихорецкую с Новороссийском. Помимо прочего, строительство «железки» курировал сам Кавказский Наместник и Главнокомандующий Кавказской армией генерал-фельдмаршал великий князь Михаил Николаевич, брат императора, а в число акционеров дороги входили, помимо членов царской семьи и придворной аристократии, такие мудрые головы, как Путилов, Вышнеградский и Давыдов. Последние трое господ вкладывать собственные капиталы в сомнительное или малодоходное дело не стали бы, это ясно, как божий день…

– По правде говоря, данной информацией я предпочитаю ни с кем не делиться, – ответил Сева после недолгого раздумья. – Однако, принимая во внимание значимость вносимой вами суммы, ваше любопытство вполне естественно и понятно. Да оно, собственно, и не любопытство в полной мере, а совершенно объяснимый интерес делового человека, вкладывающего деньги в неизвестное ему предприятие. Я вас правильно понимаю, господин Плейшнер?

– Совершенно правильно, – подтвердил Иван Яковлевич и для пущей убедительности кивнул головой.

– Хорошо, я сделаю исключение из правила и скажу вам… Это Акционерное общество «Владикавказская железная дорога». Мы играем на повышение…

* * *

Хорошая вещь телеграф. В чем-то даже великая!

Можно сходить на почту и послать телеграмму в Санкт-Петербург своему двоюродному брату по матери Срулику Коваленскому. Телеграфировать ему, так сказать, интересующие вопросы: правда ли ожидается повышение курса акций «Владикавказской железной дороги» и стоит ли их покупать. И в самом скором времени получить ответ: «Да».

С появлением буквопечатающих телеграфных аппаратов Дэвида Юза фирмы «Сименс и Гальске», скорость передачи которых была в шесть раз больше скорости аппаратов господина Морзе, для того чтобы дождаться ответа, можно было вообще не покидать почтовое помещение. Еще Срулик Коваленский мог бы телеграфировать Плейшнеру, что после закрытия официальных биржевых собраний вечерами в Милютинском ряду и на Невском проспекте собираются биржевые «зайцы», которые, готовясь к следующему биржевому собранию, скупают и продают акции, и наиболее популярными сделками являются как раз операции с акциями «Владикавказской железной дороги». Но делать этого он не стал по одной простой причине: телеграфные услуги были весьма дороги, и Коваленскому было просто жаль денег. Поэтому он телеграфировал Плейшнеру на его вопрос простое «да», что, впрочем, Ивану Яковлевичу было вполне достаточно.

Правда, господина Плейшнера какое-то время одолевали сомнения иного рода. Он мучился вопросом: а не сообщить ли о его биржевой операции с наличными деньгами «дамочке», как он за глаза называл баронессу Жерар де Левинсон. И не получить ли от нее официальное разрешение на биржевую игру? Ведь владелицей банкирской конторы была именно она, а он выполнял лишь функцию распорядителя, так сказать, инструмента. Однако скоро и эти сомнения прошли. Ибо ежели все рассказать «дамочке», то не видать ему, Плейшнеру, никаких двухсот тысяч. В лучшем случае, за удачно проведенную операцию он получит «премиальные», на чем все и закончится. И эти премиальные будут намного меньше двухсот тысяч. Нет, он лучше просто возьмет в конторе двести тысяч рублей и через две недели вернет их на место. А весь наваренный барыш положит себе в карман…

В кассе конторы имелось в наличии двести семь тысяч рублей одиннадцать копеек.

В означенный день Иван Яковлевич открыл несгораемый шкаф своим ключом и сложил двести тысяч в небольшой чемоданчик, с каким обычно разъезжают коммивояжеры, торгующие бриллиантами и драгоценными каменьями. Затем закрыл шкаф и отправился на извозчике на Большую Красную. Когда он входил в кабинет господина «надворного советника Луговского», там уже находились Огонь-Догановский и «граф» Давыдовский. Граф пришел с плоским металлическим чемоданчиком, похожим на миниатюрный несгораемый шкаф или сейф, как стали называть бронированные несгораемые шкафы с кодовыми замками, а Алексей Васильевич Огонь-Догановский держал в руках обычную хозяйственную сумку. Поздоровавшись с присутствующими, Плейшнер уселся рядом с Огонь-Догановским на кожаное канапе. Как только он это сделал, напольные бронзовые часы с ангелочками и херувимами по бокам циферблата отбили полдень.

– Итак, господа, я благодарю вас трижды, – не без пафоса произнес «надворный советник». – Во-первых, за вашу пунктуальность. Во-вторых, за доверие, оказанное мне. Ну а в-третьих, за то, что вы принесли деньги. Что ж, – Сева сделал в словах небольшую паузу, – я готов их принять.

После этой фразы «граф» Давыдовский покрутил циферки на замочке и раскрыл сейф-чемоданчик. Тот был полон купюр достоинством пятьдесят и сто рублей.

– Двести тысяч, – сказал «граф» и передал чемоданчик с «куклой» хозяину кабинета.

– Благодарю вас, – не без торжественности произнес «Луговской».

Вслед за этим вскрыл сумку Огонь-Догановский. Она была полна пачек с деньгами различного достоинства. Очевидно, Алексей Васильевич собирал эти деньги везде, где только было возможно. Примерно так подумал Плейшнер.

– Благодарю вас, – сказал «надворный советник», принимая из рук Огонь-Догановского пузатую сумку с «куклой».

Сам Иван Яковлевич раскрыл свой коммивояжерский чемодан последним.

– Двести тысяч, – так же, как перед этим «граф», произнес Плейшнер и передал чемодан Севе.

– Благодарю вас, – со значением ответил он и бережно принял чемодан с настоящими деньгами. – Итак, господа, – произнес Сева, пряча вклад Плейшнера в тумбу стола, – жду вас всех ровно через две недели в полдень. Обещаю вам, – с этими словами Долгоруков невольно посмотрел на Ивана Яковлевича, – что вы будете сражены открывшимися перед вами перспективами…

Дело было сделано. Второй акт подошел к концу.

Глава 17

Представление. Акт третий

Ожидание, господа, вещь крайне противная.

Приходится проделывать массу ненужных телодвижений в надежде на то, что время потечет быстрее: ходить из угла в угол, созерцать из окна беспечных прохожих, листать книги, не вникая в их содержание. Ан нет! Время, как назло, замедляет свой неумолимый темп, и час становится длинным, как три, а день тянется, словно неделя.

Четырнадцать дней ожидания большого куша прошли для Ивана Яковлевича Плейшнера, как месяц, ежели не больше. Наконец наступил долгожданный день, и стрелки часов вот-вот были готовы слиться и указать на цифру «12.00» – срок, указанный «надворным советником Луговским», в который надлежало явиться к нему за деньгами.

Плейшнер ступил на крыльцо особняка Луговского вместе с боем часов на Спасской башне городской крепости. Подергал кисть звонка. Молчание…

Он еще позвонил, и еще. Наконец, двери особняка раскрылись, и в проем высунулась всклокоченная голова давно небритого мужика.

– Чаво тебе? – спросила голова и уставилась на Плейшнера парой серо-голубых глаз с темными ободками.

– Я к господину Луговскому… Сергею Васильевичу.

– Таких здеся не имеется, – сказала голова, и дверной проем стал медленно суживаться.

– Погодите, погодите, – придержал дверь рукой Иван Яковлевич. – Как же не имеется?

– А так, нету, – ответила голова. – Был таковский, да съехал…

– Как съехал? Куда съехал? – заволновался Плейшнер.

– А мне почем знать? – задал совершенно резонный вопрос небритый мужик и предпринял новую попытку закрыть дверь.

Где-то внизу живота Ивана Яковлевича образовалась пустота, которая немедленно стала заполняться холодом. В голове помутилось. Ноги сделались ватными и отказывались повиноваться. Плейшнеру едва удалось совершить движение рукой, чтобы придержать дверь:

– Погодите, ради Бога.

– Ну, – без тени сочувствия отозвался мужик.

– Мне нужно видеть Сергея Васильевича Луговского, – с трудом справился с прыгающими губами Плейшнер.

– Уже говорено: ево нету. Съехали оне.

– Когда?

– Да поболе недели уже будет.

– А куда?! – в отчаянии спросил Плейшнер.

– Барин, да откудова мне-то знать? Чай, я ему не начальство какое.

– Разве не он владелец этой усадьбы? – ненужные уже вопросы все же сыпались из Плейшнера нескончаемым потоком, и каждый ответ небритого мужика делал ситуацию все хуже и все безнадежнее.

– Не евонная.

– А кто владелец?

– Хозяева, – ответил мужик.

– Какие хозяева?

– Которые в Ингренмарландии.

– Боже мой, – выдохнул в изнеможении Иван Яковлевич. – А где Луговской?

– Ну, барин, ты совсем непонятливый какой-то. Тебе же русским языком говорено, что никакого Луговского здеся не водится. Съехали оне. И куды – мне неведомо. Оне мне не докладывались, – добавил мужик и криво усмехнулся.

– А граф? Он здесь был сегодня? – ухватился за последнюю надежду, как утопающий за соломинку, Плейшнер.

– Нету, – уже грубо ответил мужик. – Никаких графьев здеся не было и нету.

И закрыл дверь.

Ноги не держали. Мелкими иголками кололо левую сторону груди. В голове было гулко и пусто.

Иван Яковлевич присел прямо на крылечные ступени. Было похоже, что он все понял. Понял, что его облапошили, как наивного простака, и что господин Луговской, «граф» и его новый приятель, с которым они нашли в Панаевском саду это злосчастное портмоне, – суть звенья одной цепи, то есть несомненные аферисты и мошенники. Ведь Иван Яковлевич был только жадным и алчным до денег господином. Но отнюдь не тупым…

О чем он думал? Этого нам неведомо. Известно лишь то, что через несколько минут он тяжело поднялся и, понурившись и уронив голову на грудь, поплелся на почту телеграфировать баронессе Жерар де Левинсон следующие строки:

«Госпожа баронесса Ксения Михайловна. Поддавшись на уговоры и обещание высоких процентов быстрой прибыли ради процветания Вашей банкирской конторы, передал всю имеющуюся в конторе наличность надворному советнику Луговскому, биржевому игроку, принудившему меня это сделать обманным путем. Получив деньги, Луговской и остальные двое мошенников скрылись вместе с деньгами. Нахожусь на грани отчаяния и полного банкротства. Необходима Ваша помощь.

Плейшнер».

Денег на телеграмму он не пожалел…

* * *

Мысль открыть банкирский дом пришла в голову Серафиму. Сам «светиться» он не хотел, поэтому согласно статье № 134 Кредитного Устава прошение об открытии в Москве банкирского дома «Наяда» на имя генерал-губернатора, князя Владимира Андреевича Долгорукова писала и подавала от своего имени Ксения Михайловна баронесса Жерар де Левинсон. К прошению был приложен предполагаемый перечень будущих банкирских операций и юридический адрес банкирского дома. Прошение, естественно, сначала попало в генерал-губернаторскую канцелярию, было завизировано, после чего поступил запрос в полицейский участок по месту жителя заявителя (чего как раз и опасался Серафим): не состоит ли будущий владелец банкирского дома в каких-либо противуправительственных организациях, не является ли поднадзорным и вообще, какого он поведения и достатка. Ксения Михайловна, естественно, оказалась чиста, как слеза невинной девицы. Что же касается ее неудачного брака с бароном Жераром де Левинсоном, то развод с мужем не уголовно наказуемое преступление. И его сиятельство князь Владимир Андреевич, не привыкший ни в чем отказывать женщинам, поставил на прошении баронессы Жерар де Левинсон свою размашистую подпись и короткую резолюцию: «Разрешить». После чего банкирский дом «Наяда» был зарегистрирован и приступил к означенной деятельности. А также к неозначенной, в частности, выдавал под выигрышные билеты ссуды и продавал их с задатком с ежемесячным погашением долга.

Впрочем, этим промыслом занимались все банкирские дома и банкирские конторы.

Как и положено, банкирский дом «Наяда», довольно скоро подпавший под категорию торговых учреждений первого разряда, имел мемориал для ежедневных записей всех банковских операций, кассовую книгу, гроссбух, товарную книгу для записи всех купленных и проданных товаров с обозначением их цены, а также фактурную книгу и расчетную книгу для записи исходящих текущих и счетов. Любая проверка, неожиданно нагрянувшая в «Наяду», должна была бы признать, что дела в банкирском доме ведутся законно и абсолютно без нарушений Кредитного Устава.

«Наяда» имела несколько отделов: банковский, комиссионный и ссудный.

Банковский отдел покупал и продавал ценные бумаги, как самостоятельно, так и по поручениям, разменивал иностранную валюту, учитывал и оплачивал купоны, выдавал ссуды до востребования и на срок – естественно, под проценты, отпускал переводы и аккредитивы во все города России и даже за границу, принимал вклады и открывал текущие счета.

Комиссионный отдел выполнял поручения по покупке и продаже имений, особняков, домов и помещал капиталы частных лиц под закладные любой недвижимости.

Ссудный отдел выдавал под выигрышные билеты внутреннего займа ссуды с ежемесячным их погашением; продавал билеты с задатком в 25 % от стоимости оного, взимая за это 8,5 % годовых и четверть процента ежемесячной комиссии, и наживался на этом просто баснословно.

Словом, дела шли на редкость бойко. «Наяда» набирала вес, стала расширяться, и ее филиалы, то есть отделения, конторы и меняльные лавки, появились в Варшаве, Киеве, Смоленске, Новороссийске, Ростове, Туле, Рязани, Саратове, Нижнем Новгороде, Самаре, Екатеринбурге и Казани.

Денежки текли рекой. Годовой оборот банкирского дома обещал перевалить за миллион рублей. И вдруг пришла беда, откуда не ждали…

Вначале Ксения-Капа не оценила масштаба беды. Она прочитала мельком телеграмму Плейшнера и отложила – была поглощена мыслью об одной крупномасштабной сделке совместно с Петербургским банкирским домом «Скараманга и Шультц». Через минуту она снова читала телеграмму Плейшнера, вчитываясь уже в каждую строчку и слово. И поняла, что это – начало большой беды…

Первым ее побуждением было ехать в Казань, чтобы на месте разобраться, что к чему. Ее отговорил Серафим.

– Ехать теперь уже бесполезно, – сказал он ей на семейном совете. – Дело сделано, и его уже не поправить. В Казани ситуацию уже не спасти, ибо событие уже случилось. Сейчас надо думать о том, чтобы не допустить цепной реакции на остальные наши филиалы… Кстати, у тебя нет никаких мыслей, кто бы мог это сделать?

С этими словами Серафим посмотрел на Ксению весьма пристально.

– Признаться, я не дума… – Она не договорила и замерла на полуслове.

Их взгляды встретились.

– Думаешь, это Долгоруков? – спросила женщина.

– Почти уверен, – ответил Серафим. – Это не кто иной, как он и его люди одурачили твоего Плейшнера. Больше некому…

– Да почему «моего»? – огрызнулась Ксения. – Он такой же мой, как и твой. Ведь это не я его отыскала и подставила в Казани.

– Ладно, наши пререкания все равно ни к чему не приведут… – произнес Серафим раздумчиво. – Полагаю, «валеты» пойдут еще дальше. Стало быть, нам надо постараться спасти деньги филиалов и «Наяды».

– Как? – с отчаянием в голосе спросила она.

– Необходимо заткнуть рот газетчикам.

– Каким образом? – вскричала уже Ксения. – Как ты им заткнешь рот в Смоленске, Туле, Саратове?!

– Тогда надо постараться, чтобы об этом не узнали здесь, в Москве. Или узнали как можно позже…

– А это возможно?

– Пока не знаю.

– Но ты постараешься? – с надеждой спросила Ксения.

– Да, – коротко ответил Серафим.

* * *

Газетчики – народ видавший виды и ловкий. Особенно когда пахнет жареным. А информация, которую сообщил репортеру «Казанских губернских ведомостей» Африканыч, была, несомненно, с пылу с жару. Словом, настоящая сенсация! Дело касалось банкирской конторы «Плейшнер и сыновья». Оказывается, денег в конторе – кот наплакал. И ежели даже пара десятков вкладчиков замыслит вдруг снять со своего счета деньги, то контора лопнет как мыльный пузырь.

– А откуда вы знаете, что в несгораемом шкафу банкирской конторы нет денег? – спросил Неофитова репортер.

– Знаю, – честно посмотрел в глаза газетчику Африканыч и немедленно соврал: – Потому как один из бухгалтеров конторы – мой двоюродный брат. Он и рассказал мне, что не позднее как две недели назад директор конторы господин Плейшнер изъял из кассы двести тысяч наличных денег и все их проиграл на бирже.

– Вы это серьезно? – вскинул брови репортер, записывая что-то карандашом в памятную книжку.

– Серьезней не бывает, – ответил Африканыч. – Я уже изъял свой вклад из этой конторы. Советую вам и вашим родственникам и знакомым сделать то же самое…

Слухи в городе распространяются с быстротой неимоверной. Как в какой-нибудь деревне.

В этот же день, уже часа в два пополудни (Неофитов приходил в редакцию «Казанских губернских ведомостей» где-то в половине одиннадцатого утра), у дверей банкирской конторы на улице Воскресенской стояла большая и плотная толпа вкладчиков и прочих клиентов, желающих ликвидировать вклады и снять деньги со своих текущих счетов.

Семь тысяч, имевшиеся в наличии в конторе, закончились час назад.

Толпа волновалась, и слышались предложения бить в конторе стекла и брать ее помещения штурмом.

– Даешь наши деньги! – орал какой-то подвыпивший господин в поддевке и котелке, тщетно пытаясь взобраться на одну из колонн Гостиного двора.

В два часа двадцать минут с внутренней стороны одного из окон банкирской конторы появилось написанное от руки объявление:

«По распоряжению правления действие конторы с сего часа временно приостановлено».

Стекло тотчас дзинькнуло и разлетелось на мелкие осколки от пущенного чьей-то умелой рукой камня.

– Проворовались, а теперь объявления пишут! – заорала баба в цветастом платке, у которой на текущем счету лежало шестнадцать рублей. Жалко их было до невероятия.

Появился полицейский надзиратель и городовой.

– Расходитесь! – громогласно объявил надзиратель и покосился в сторону бабы в цветастом платке. – Нечего здесь панику сеять!

Находящийся неподалеку ломбард тоже выкинул белый флаг. То бишь опустил на окнах шторы и прикрепил на дверях объявление, что «ничего общего с расположенной в непосредственной близости банкирской конторой «Плейшнер и сыновья» не имеет». Однако часть толпы, собравшейся на Воскресенской улице у Гостиного двора и подверженной всеобщей ажитации, ломилась и в ломбард, торопясь выкупить заложенные вещи.

На следующее утро «Казанские губернские вести» разразились обличающим банкирскую контору «Плейшнер и сыновья» материалом под названием:

«Крах одной банкирской конторы»

Ушлый репортер, к которому приходил Африканыч, описывал события, происходящие у дверей конторы, как «сцены, достойные пера Гоголя и Салтыкова-Щедрина», и называл крах конторы «вполне закономерным».

Похоже, репортер хоть в достаточной степени и поверил словам Неофитова, сказанным ему вчера в редакции газеты (к тому же верность сообщения Африканыча подтвердили последующие события у дверей самой конторы), однако решил проверить все сам. Он даже успел провести самостоятельное расследование. Информация, сообщенная ему Неофитовым, полностью подтвердилась. Более того, в статье «Крах одной банкирской конторы» газетчик дважды упомянул московский Банкирский дом «Наяда» как головную организацию нескольких банкирских контор и меняльных лавок, расположенных во многих российских городах.

Репортер и правда был пронырливым малым…

На следующий день в «Казанском биржевом листке» появился фельетон, подписанный неким «Доном Базилио». Фельетон был написан в тонах довольно резких и обличительных и назывался:

«Не все коту масленица»

Внизу помещалась карикатура, изображающая Ивана Яковлевича Плейшнера с лицом, явно похожим на кошачью морду. Из углов его рта ручейками стекала сметана. Господина Плейшнера держала за шиворот крепкая длань. Виднелась конечная часть рукава темно-зеленого цвета с оранжевым кантом на обшлаге – принадлежность мундира, которые носили высшие полицейские чины МВД.

Карикатура явилась предтечей действительных событий, произошедших с банкирской конторой и самим Иваном Яковлевичем.

В день выхода фельетона «Дона Базилио» все документы банкирского дома «Плейшнер и сыновья», равно как и касса, были опечатаны. Наличности в кассе оказалось всего четыре рубля семнадцать копеек.

Была описана вся наличность, движимая и недвижимая, Ивана Яковлевича. Сам Плейшнер был покуда заключен под домашний арест с приставлением к его дому двух полицейских. В общем, как и обещал Ивану Яковлевичу Долгоруков, принимая у него чемоданчик с двумястами тысячами рублей, Плейшнер «был сражен открывшимися перед ним перспективами». И перспективы эти были не веселы…

Конечно, о крахе банкирской конторы «Плейшнер и сыновья» как дочернего предприятия московского банкирского дома «Наяда» узнали и во всех остальных городах, где у «Наяды» имелись подобные филиалы. Ведь, как уже было сказано, телеграф – великая вещь! Помимо этого, весть о случившемся разнесла по поволжским городам славная газета «Волжский вестник», поместившая обличительный и сенсационный материал про крах банкирской конторы в Казани едва ли не во всю полосу.

В Нижнем Новгороде филиал «Наяды», узнав о крахе банкирской конторы Плейшнера в Казани, поспешил послать запрос в Москву, как им надлежит действовать, ежели произойдет ситуация, подобная казанской. «Наяда» в лице баронессы Жерар де Левинсон ответила:

«Прекратить платежи»

Выплаты клиентам конторы прекратились, и те, не долго думая, телеграфировали министру финансов Бунге о случившемся с просьбой дать личное распоряжение директору конторы Юдашкину с тем, чтобы тот возобновил выдачу вкладов и личных счетов. Николай Христианович Бунге такового распоряжения не дал, и, дабы уберечь от разъяренной толпы вкладчиков здание нижегородской банкирской конторы «Юдашкин и К», оно было оцеплено конным полицейским нарядом.

В Самаре служащие филиала «Наяды» вначале отпускали деньги всем желающим. Однако когда со счетов банкирской конторы было снято более восьмидесяти тысяч рублей, а желающих закрыть свои текущие счета и срочные вклады не убавлялось, руководство филиала заволновалось. Вскоре до них дошли вести о состоянии дел в подобном филиале в Казани. Телеграмма в Москву «Наяде» осталась без ответа, и банковская контора закрылась, вывесив на дверях объявление:

«Контора закрыта впредь до особого распоряжения»

В Саратове, прознав про события в Казани и Нижнем Новгороде, банковскую контору закрыли и больше не открывали. Денег в кассе практически не было. Да если бы деньги и были, то ситуация, когда за своими вкладами пришла хотя бы половина всех вкладчиков, явилась бы неразрешимой.

Затем рухнули банковские конторы и меняльные лавки, учрежденные «Наядой» в Екатеринбурге, Туле, Рязани и Ростове. Чуть позже – в Киеве и Смоленске.

Это был настоящий крах всего дела, затеянного Ксенией и Серафимом.

На четвертый день после краха банкирской конторы в Казани катастрофа разразилась и в Москве. Банкирским домом «Наяда» заинтересовался Московский коммерческий суд, а его учредителями и акционерами – Губернское жандармское управление.

Ничего более не оставалось, как бежать…

Глава 18

Занавес

До отхода поезда Москва – Варшава оставалось менее десяти минут, о чем господ отъезжающих известил паровозный свисток.

На перроне было много публики. В основном провожающие. Они прощались с родственниками и друзьями, которые либо садились в вагоны, либо уже смотрели из окон разноцветных вагонов и посылали знаки прощания и воздушные поцелуи.

К вагону желтого цвета, а именно с местами первого класса, подошла интересная парочка.

Он был худощавый господин средних лет, с новым дорожным саквояжем, в прекрасном костюме и фетровой шляпе из жесткого бобрового волоса. Глаза его закрывало пенсне с синими стеклами.

Дама, идущая под руку с господином в фетровой шляпе и пенсне, была хороша. Одета она была неброско, но столь дорого, что знающий цену дамским нарядам и украшениям непременно остановился бы и ахнул, хотя бы внутренне.

Эту пару никто не провожал. Да и багажа было всего два чемодана, не считая саквояжа в руках мужчины, что говорило либо о том, что господа эти приезжие, либо о спешности их отъезда.

– «Хвоста» за нами не было, ты не заметила? – тихо спросил спутницу господин в пенсне.

– Кажется, нет, – ответила дама и невольно оглянулась.

– Это хорошо, – произнес Серафим. – Ты не печалься, – сказал он как-то необычно, кажется, даже с некоторой теплотой. – В Варшаве мы начнем все сначала.

Ксения Михайловна посмотрела на него и благодарно кивнула. И в это время к ней неожиданно подошел молодой человек. Он как будто материализовался прямо из воздуха, потому как несколько мгновений назад рядом с ними никого не было.

– Прошу прощения, вы баронесса Жерар де Левинсон? – тихо спросил молодой человек.

– А что вам угодно? – не очень вежливо спросил Серафим.

– Мне угодно вручить баронессе письмо. Всего лишь, – добавил молодой человек и улыбнулся краешком губ.

– Да, это я, – ответила Ксения, мельком взглянув на своего спутника, который, сжавшись, словно пружина, замер в готовности немедленно дать отпор незнакомцу, если в том возникнет необходимость.

– Прошу вас, – протянул Ксении конверт молодой человек. И когда она приняла от него письмо, исчез – так же неожиданно, как и появился.

Дама слегка пожала плечиками и раскрыла конверт.

Там лежала карта. Игральная. Валет червей.

Она беспомощно оглянулась на своего спутника и прикусила губу. Так сильно, что на ней выступила капелька крови.

А потом они сели в свой вагон. И долго молчали. Капа время от времени слизывала проступавшую на губе алую капельку, но кровь продолжала течь.

Есть такие раны, пусть даже мелкие, которые долго не заживают…

Content

Евгений Сухов
Генералы шального азарта

Часть I Ксения Михайловна, она же Капа

Глава 1 Невероятное событие в мещанском квартале

Глава 2 Первая афера

Глава 3 Аппетит приходит во время еды

Глава 4 Мошенницами не рождаются

Глава 5 Почище «Черного Шелкопряда»

Часть II Огонь-Догановский И «граф» Давыдовский

Глава 6 Хандра и как ее лечить

Глава 7 Клятва полицеймейстера

Глава 8 Одного поля ягоды

Глава 9 Для мошенника главное – вовремя смыться

Часть III Дураков на наш век хватит!

Глава 10 В исподнем по городу. Лёнчик

Глава 11 В исподнем по городу. Долгоруков

Глава 12 В исподнем по городу. Давыдовский

Глава 13 В исподнем по городу. Африканыч

Часть IV Вор у вора дубинку украл

Глава 14 Представление. Увертюра

Глава 15 Представление. Акт первый

Глава 16 Представление. Акт второй

Глава 17 Представление. Акт третий

Глава 18 Занавес