Майкл Доббс

Карточный домик

Часть I

Перетасовка

Четверг, 10 июня

Казалось, она только сейчас закрыла глаза, а утреннее солнце уже будило ее. Под его лучами ослепительным светом вспыхнула подушка. Недовольная таким непрошеным вторжением, она раздраженно перевернулась на другой бок. Последние недели ее совсем вымотали: она все время недосыпала, питалась всухомятку, пробавляясь бутербродами; изнемогала от необходимости делать и сдавать материалы в жесткие сроки, установленные редактором.

Она старательно подоткнула под себя пуховое одеяло — несмотря на летнее солнце, она чувствовала, что зябнет. Весь год, с тех пор как она покинула Йоркшир, ее не оставляло такое ощущение. А она так надеялась на то, что, уехав, избавится от душевной боли, однако ее длинная, холодная тень оказалась вездесущей и настигала ее даже в постели.

Попробовав посмотреть на это по-философски спокойно, она сказала себе, что в конце концов уже освободилась от тех эмоций, которые могли бы ее сдерживать или отвлекать. Оставалось лишь желание разобраться, есть ли действительно в ней все необходимое, чтобы стать лучшим политическим корреспондентом в том мире, где жестко доминировали мужчины. Но чертовски трудно быть рассудительной, когда у тебя мерзнут ноги!

И все же, подумала она, исключительно важную роль в этой сфере сыграл сексуальный фактор, ее положение незамужней девушки, ибо именно сексуальный фактор рождал соблазняющие улыбки или комплименты, торжественные заверения в верности и преданности, прикрывающие до поры до времени обычную браваду и мелкий обман, который оставлял в сердце лишь досаду и горечь разочарования.

В последние несколько недель ей пришлось услышать больше распрекрасных, но пустых обещаний, чем за все время… после Йоркшира. От этих мыслей на нее нахлынули мучительные воспоминания, и она почувствовала, как всю ее охватил нестерпимый холод.

Вздохнув, Матти Сторин отбросила одеяло и встала с постели.

При появлении на июньском небе первых сумерек с легким глухим стуком сработало реле, и четыре ртутные лампы мощностью в 10 000 ватт залили здание ослепительным светом. Он проник и в глубь здания, за его псевдогеоргианский фасад, высвечивая находившихся там людей. В окне третьего этажа колыхнулась занавеска — кто-то выглянул на улицу и быстро отошел от окна.

Свет ламп привлек к себе ночную бабочку. Затаившись в трещине стены, она дремала в ожидании своего часа. Ощутив на себе яркий пучок света, бабочка взволнованно затрепетала.

Глубокий, манящий свет ламп неумолимо притягивал ее. Никогда еще не испытывала она такого сильного, непреодолимого чувства. Бабочка развернула крылья, и все ее тело задрожало от этого божественного тепла. Такого с ней еще не было. Лампы тянули к себе, как магниты, и чем она была ближе, тем притягательней становился их свет. Лампы горели, подобно солнцу, но в отличие от него до них можно было долететь. Напрягая все силы, она работала крыльями, рассекая вечерний воздух и бросая тело в золотистую реку света. Казалось, ее толкала какая-то невообразимая дьявольская сила. Источник этой силы все ближе и ближе; еще один, последний, триумфальный рывок!

Хруст, яркая вспышка… Тело бабочки с силой ударилось о лампу, крылья на мгновение обхватили раскаленное стекло и тут же испепелились. Обуглившийся, почерневший комок свалился на землю — ночь заполучила свою первую добычу.

Полицейский сержант выругался, споткнувшись о толстый кабель. У электрика было иное мнение. А куда, черт возьми, девать ему все эти мили проложенных вокруг площади проводов? Изящный силуэт церкви Святого Джона царственно надзирал за площадью. Казалось, церковь готова была стряхнуть с себя всех этих электро-, радио- и прочих техников и любопытствующих зевак, шнырявших у ее стен. Стрелки старинных часов на колокольне замерли на двенадцати, как бы пытаясь остановить само время, дать отпор посягательствам, сдержать натиск современности. С каждой минутой, людей становилось все больше и больше; как мародерствующие язычники, они толпились в церкви и вокруг нее.

Соперничая с ней, над площадью возвышались четыре башни Вестминстерского аббатства, и наступающие сумерки, считаясь с ними, прокладывали себе путь по небу, оставляя красные борозды. Но день еще не кончился. Пройдет еще несколько часов, прежде чем достойная с виду площадь Смит-сквер не окажется погребенной под горами мусора и пустых бутылок.

Местные жители, которые оставались на площади все время, пока шел этот погром, мысленно возблагодарили святого Джона и его Создателя за то, что наконец-то он закончился. Слава Богу, выборы проводятся лишь раз в три, а то и в четыре года!

Установленный на плоской крыше штаб-квартиры партии небольшой переносный домик служил базовым помещением для служб Особого отдела. Поскольку партийное руководство покинуло Лондон, с тем чтобы предпринять последние попытки и заручиться поддержкой избирателей в местных округах, детективы спецотдела позволили себе несколько расслабиться. Очередная партия игры в покер была в полном разгаре, когда появился еще один полицейский инспектор. Он отклонил предложение своих коллег, предпочитая расставаться с деньгами совсем иным способом. Все утро из головы у него не выходили мысли о девушке из Женского полицейского корпуса, работавшей в службе регулирования дорожного движения в Скотланд-Ярде. Холодная, официальная на службе, она была олицетворением необузданной страсти вне ее. Почти месяц, с тех пор как началась избирательная кампания, он не виделся с женой, но почти столько же не виделся он и с той девушкой из службы регулирования движения. Сегодня перед ним открылась манящая перспектива. Два выходных дня ставили перед ним дилемму: или провести их в сладких утехах с любовницей, или прислушаться к голосу разума и принять во внимание растущие подозрения супруги. Он знал: если скажет жене, что в конце этой недели его снова обязали нести круглосуточное дежурство, она ему не поверит, поэтому всю первую половину дня колебался, не зная, какой вариант предпочтительней. Душу его терзала мысленная перебранка внутренних голосов, толкавших его в противоположных направлениях. Мысленно он даже выругался. В конце концов, черт побери, где его решительность, которую он с таким успехом демонстрировал перед всеми аттестационными комиссиями? Сегодня она явно покинула его. Оставался старый, испытанный способ выхода из тупиковых ситуаций — положиться на усмотрение карт.

Проигнорировав насмешки занятых покером коллег, он вытащил колоду и начал медленно выкладывать основание карточного домика. Его высшим достижением в этом занятии был домик в шесть этажей. Если на этот раз удастся возвести семь, загадал он, значит, сама судьба провести конец недели с девушкой, и черт с ними, с последствиями!

Чтобы помочь судьбе, он подкрепил основание домика вторым слоем карт, что было, конечно, жульничеством. Но разве все это не сплошное жульничество? Пытаясь успокоиться, он закурил, но сигаретный дым ел глаза, и он решил заменить сигарету чашкой кофе, тут же убедившись, что совершил ошибку — солидная доза кофеина полоснула по желудку, легкий спазм усилил нервное напряжение, карты в его руке задрожали.

Медленно, стараясь не потревожить растущую карточную конструкцию, он поднялся из-за стола и пошел к двери за глотком свежего вечернего воздуха. Верхушки лондонских крыш купались в красноватом свете заходившего солнца, рождая в его воображении экзотические картины — они на каком-то острове в Тихом океане, он и эта пылкая девушка из Женского полицейского корпуса. По какому-то волшебству не иссякает у них запас свежего, холодного пива, и он полон сил. Увиденного было достаточно, чтобы с воодушевлением вернуться к прерванному занятию.

Карточный домик быстро и, казалось, без особых усилий с его стороны рос перед его глазами. Выстроились уже шесть этажей, то есть он повторил уже свое высшее достижение. Чтобы не сбиться с ритма, принялся сразу за седьмой этаж. Оставалось добавить всего две карты. Но когда предпоследняя находилась уже в полудюйме от вершины сооружения, его рука вновь дрогнула. Проклятый кофеин!

Хрустнув суставами в надежде, что это снимет напряжение с пальцев, он снова взял карту. Крепко обхватив запястье правой ладонью левой руки, он медленно поднял карту и с облегчением вздохнул, когда она мягко легла на свое место. Оставалась всего лишь одна, все его усилия унять дрожь в пальцах ни к чему не приводили. Карточная башня теперь предстала его воображению как огромный мужской член, мозг отказывался думать о чем-либо другом, кроме ее тела, и чем больше старался он подчинить руку своей воле, тем больше она тряслась. Он уже не чувствовал карту, пальцы как будто одеревенели. Проклиная судьбу, он умолял ее об одной-единственной милости. Вдохнув полную грудь воздуха, он остановил трясущуюся руку в полудюйме от самого верха башни и, не смея взглянуть, разжал пальцы. Карта мягко опустилась туда, куда нужно.

Однако у судьбы были иные расчеты. В тот самый момент, когда инспектор бросил линующий взгляд на карточный шедевр, первый вечерний бриз прошелся над площадью Смит-сивер, нежно обласкав высокие башни Святого Джона, и дохнул в дверь, которую не закрыл за собой инспектор. Он легонько толкнулся в карточный домик, который сначала дрогнул, потом начал тихо поворачиваться вокруг своей оси и наконец рухнул с грохотом на стол, заглушив крик торжества в душе инспектора. Рухнул так, как если бы был огромной башней из камня и стали.

Несколько долгих секунд, как бы окаменев, инспектор молча взирал на руины своего уик-энда, в отчаянии убеждая себя, что ему все-таки удалось задуманное, хотя замок его грез тут же рухнул. Итак, принимать решение нужно самому. Никогда еще не было ему так плохо.

Глубокие переживания инспектора и игру в покер прервало донесшееся из угла комнаты потрескивание радиоприемника. Поступило сообщение, что председатель партии уже в пути, возвращается из воинских частей, и что вскоре и нему в штаб-квартире партии присоединятся другие политические деятели. Для работников спецотдела начиналась очередная длинная рабочая ночь. Правда, у коллег инспектора оставалось еще время, чтобы заключить пари — кого из нынешних министров будут они охранять на следующей неделе, а кто из них попадет в мусорную корзину истории.

Почтенный Френсис Эван Урхарт был недоволен. С министерским постом было связано немало удовольствий, но не это. Он был буквально вдавлен в угол маленькой, тесной комнаты и притиснут к угрожающе покачивающейся над ним отвратительного вида стандартной лампе пятидесятых годов, выказывавшей готовность обрушиться ему на голову. Как он ни старался отделаться от изъявлений самозабвенной преданности со стороны матрон-волонтеров, агитировавших в этом избирательном округе за его кандидатуру, они окружили его со всех сторон и с гордостью распинались о своих успехах в сборе голосов, о стертой при обходе домов избирателей обуви. Его это несколько удивляло. Здесь, в провинциальном городке графства Суррей, даже у стоявших на подъездных дорожках «лендроверах» следы грязи на скатах можно было видеть разве что после того, как, возвращаясь домой в пятницу вечером, водитель небрежно срежет угол и слегка заедет на газон. Что касается голосов избирателей, то поговаривают, что местные жители настолько равнодушны ко всякого рода выборам, что бюллетени здесь не подсчитывают, а взвешивают.

В своем избирательном округе он никогда не чувствовал себя как дома. Впрочем, с некоторых пор он вообще нигде не чувствовал себя как дома — даже у себя на родине, в Шотландии. Мальчишкой он любил побродить по мшистым, болотистым угодьям Пертшира, куда его частенько брал с собой старый охотник. Затаившись на влажной, поросшей сладким вереском торфянистой земле в ожидании зверя, он думал о том, что в это же самое время его старший брат, возможно, лежит где-нибудь в пролеске под Дюнкерком и ждет, когда перед ним вырастет громадина немецкого танка. Брат не вернулся, все его права перешли к нему, но Урхарта всегда тяготило родовое имение, обширные охотничьи угодья. Его все сильнее тянуло к политике и политической власти, а семейные обязанности становились все более обременительными и неприятными.

Несмотря на дружное недовольство родственников, он продал имение, уже не соответствующее его представлениям об ином стиле жизни, и в тридцать девять лет обменял его на более основательные политические поля Вестминстера и Суррея. Престарелый отец, потерявший надежду на то, что единственный оставшийся в живых сын, как и он сам когда-то, а еще раньше — его отец, посвятит себя заботам о семье, был так потрясен его решением, что никогда больше с ним не разговаривал. Было бы непростительно поменять доставшееся наследство даже на всю Шотландию, а уж о каком-то Суррее и говорить нечего!

Урхарт так и не привык к незатейливой речи своих избирателей, и с каждым часом настроение его падало. Уже восемнадцатое заседание, на котором он успел побывать в этот день! Безмятежная улыбка, задействованная с раннего утра, давно уже превратилась в жесткую гримасу. До закрытия избирательных участков оставалось всего сорок минут, и его рубашка под костюмом фирмы «Савиль Роу» стала мокрой, хоть выжимай. Нужно было, конечно, надеть один из старых костюмов — этому уже не вернуть прежнюю форму. Он устал, прескверно себя чувствовал и терял терпение.

В последние годы он проводил в своем избирательном округе все меньше и меньше времени, и чем меньше он в нем бывал, тем с меньшим энтузиазмом принимали его капризные избиратели. Поездка в зеленые пригороды, казавшаяся недолгой и приятной в тот раз, когда он впервые отправился на собрание избирателей, где выдвигалась его кандидатура, теперь отнимала куда больше времени. Это впечатление усиливалось по мере его продвижения вверх по политической лестнице — от заднескамеечника к различным министерским постам и затем к посту Главного Кнута, пользующегося правом участия в заседаниях кабинета министров. Во всем правительстве не найдется и двух дюжин постов, столь же влиятельных, как этот. Его великолепный офис располагался в доме 12 по Даунинг-стрит — рядом с офисом самого премьер-министра.

И все же эта власть не делала его полноправным членом кабинета. Под началом Урхарта не было ни солидного министерства, ни вообще какой-либо машины Гражданской Службы, которой бы он мог распоряжаться. Его задача была иной, ее характер запрещал Урхарту появляться на переднем плане, делать публичные заявления, давать интервью. Вместо всего этого требовалась незаметная, кропотливая и неустанная закулисная работа. Вот почему, как свидетельствуют данные опроса Гэллапа, количество тех, кто, заслышав его фамилию, мог сразу же сказать, кто он такой, не превышало и одного процента.

Главный Кнут нес ответственность за дисциплину в партии, и прежде всего — за обеспечение стопроцентной явки членов парламента от этой партии, когда проходит голосование. Отсюда следовало главное — необходимость иметь самую чувствительную политическую антенну, необходимость узнавать любые секреты правительства, прежде чем о них узнают другие коллеги. Более того, чтобы иметь возможность обеспечивать присутствие всех членов парламента в любое время дня и ночи, требовалось знать, где именно их можно найти, кто с кем в каких отношениях, кто с кем в данный момент мог бы спать, будут ли члены парламента достаточно трезвыми, чтобы проголосовать, какие личные трудности могут отразиться на их работе и функционировании отлаженного механизма парламентской деятельности.

В Вестминстере обладание такой информацией равносильно обладанию властью, Несколько его старших по положению коллег и многие рядовые члены парламента от этой партии сохранили свое положение благодаря офису Главного Кнута, его умению правильно разобраться в их проблемах и, когда надо, кое-какие из них замять. И вот уже некоторые заднескамеечники, к удивлению публики, выступают в поддержку правительства. А им просто напомнили о былых прегрешениях, прощенных партией и офисом Главного Кнута, прощенных, но не забытых ими. Его офис знал о скандалах в правительстве раньше, чем они вспыхивали, в силу чего их удавалось затушить — если, конечно, так считали Главный Кнут и десять его Младших Кнутов и если они не преследовали цели прямо противоположной. Тогда разгорались умело поданные скандалы.

…Урхарт чуть было не подскочил от неожиданного вопроса, заданного ему леди, на чью обычную скромность и застенчивость, видимо, негативно подействовали возбуждение и духота в комнате.

— А на следующих выборах вы будете выставлять свою кандидатуру, господин Урхарт? — дерзко осведомилась она.

— Что вы имеете в виду? — ошеломленно пролепетал он.

— Вы не собираетесь выходить в отставку? Вам сейчас шестьдесят один год, не так ли? Значит, к следующим выборам вам будет уже шестьдесят пять или даже больше.

Высокий, угловатый, он низко склонился, чтобы взглянуть ей прямо в лицо.

— Я еще не выжил из ума, миссис Бейли, — сказал он обиженно, — в нашем обществе считается, что в этом возрасте человек только достигает пика своих способностей как политика. Мне еще предстоит сделать многое из того, что я наметил.

Однако в глубине души он признавал, что она права. Еще недавно ярко-рыжие его волосы поредели, приобрели какой-то грязноватый оттенок и торчали клочками, сухощавое тело уже не так ладно облегали шитые по прежним меркам костюмы, взгляд голубых глаз стал холоднее. Хотя среди присутствовавших в комнате он выделялся своим ростом, люди, стоявшие ближе и нему, не могли бы сказать, чтобы его тщательно отрепетированная улыбка излучала какую-либо теплоту, но зато они замечали потемневшие от никотина кривые зубы — он выкуривал по сорок сигарет в день. К сожалению, годы не прибавляли ему ни элегантности, ни авторитета.

Время вообще было не на его стороне. Как и многие коллеги, он пришел в парламент с тайной мечтой добраться до самого верха, но некоторые более молодые и менее одаренные, чем он, обгоняли Урхарта. Горький опыт не заставил его отбросить свои амбиции — наоборот, только закалил его и сделал более расчетливым. Если уж не Даунинг-стрит, решил он, то хотя бы один из ведущих департаментов. Статуса признанного национального политического деятеля было бы достаточно, чтобы презрение отца сменилось гордостью за сына. У него еще есть время, чтобы добиться этого. Он верил в свою судьбу и удивлялся, почему так безбожно долго затянулось ее предопределение.

Но теперь оно пришло. Одной из важнейших обязанностей Главного Кнута стала разработка для премьер-министра предложений по кадровым перестановкам на министерском уровне. Он предлагал, каких из министров следовало бы поощрить, кто из заднеснамеечников заслуживает повышения, какие его коллеги не проявили способностей и должны уступить место другим. Конечно, не со всеми его предложениями соглашались, но большинство из них обычно принималось. Он много думал о предстоящих после выборов перестановках, и в его кармане уже лежала написанная от руки записка с конкретными предложениями. Если они пройдут, страна получит более сильное и более эффективное правительство, причем такое, в котором его близкие друзья и надежные союзники будут занимать самые влиятельные посты. Ну и он, конечно, займет наконец то положение, которое давно заслужил. Да, его время наконец пришло!

Он потрогал карман, чтобы убедиться, что конверт на месте. Миссис Бейли в это время переключилась на проблемы одностороннего движения транспорта вокруг торгового центра на Хай-стрит. Урхарт в немой мольбе поднял глаза к потолку и ему удалось привлечь внимание жены, занятой разговором в дальнем конце комнаты. Ей было достаточно и одного его взгляда, чтобы поспешить к нему через всю комнату.

— Леди, вам придется извинить нас, поскольку мы должны вернуться в гостиницу и переодеться перед тем, как начнется подсчет голосов. У меня нет слов, чтобы по достоинству поблагодарить всех за помощь. Вы знаете, какие вы для Френсиса незаменимые помощницы.

Урхарт тут же поспешил к двери, но почти у выхода его остановила, замахав рукой, девушка, которая говорила с кем-то по телефону, делая при этом быстрые пометки в блокноте.

— Я записываю окончательные сводные данные о результатах опроса избирателей, — сказала она.

— Это можно было сделать еще час назад, — отрезал Урхарт.

Девушка покраснела. Уже не первый раз ее возмущал острый язык Урхарта, его неблагодарность, уже не впервые обещала она себе, что эта избирательная кампания — последняя, в которой она участвует в качестве его доверенного лица. При первой же возможности она поменяет эту работу на другую. Пусть даже зарплата там будет меньше, а рабочий день длиннее, по крайней мере, там ее будут ценить, а не видеть в ней просто мебель на избирательном участке. А может быть, лучше вообще бросить политику?

— Результаты опроса не столь приятны, как в прошлый раз, — сказала она. — Плохи дела и с явкой на участки; похоже на то, что многие из наших сторонников отсиживаются дома. Полученные данные не позволяют сделать определенные выводы, но похоже, что перевес в голосах будет менее значительным, чем раньше. Не могу, однако, сказать, на сколько именно он уменьшится.

— Черт с ними! Они заслуживают того, чтобы заполучить на несколько лет правительство оппозиции. Может быть, это заставит их оторвать от кресел самодовольные задницы!

— Мой дорогой, — попыталась успокоить его жена, как она не раз пыталась делать это и ранее, — не надо жадничать. С большинством в 22 000 голосов ты можешь позволить себе не обращать особого внимания на некоторое уменьшение этой цифры.

— А я не жадничаю. Я просто устал, мне душно, и я уже слишком наслышался об этих опросах избирателей на дому. Ради Бога, выведи меня отсюда!

Повернувшись в дверях, чтобы еще раз сказать «спасибо» и попрощаться с набившимися в комнату активистками, она увидела, как лампа с грохотом врезалась в пол.

Атмосферу контролируемого хаоса, характерную для офиса редактора, заменила растущая паника, грозящая вообще выйти из-под контроля. В первом выпуске газеты, уже отправленной в печать, было все, включая набранный огромными буквами заголовок статьи на первой полосе, гласивший: «ПОБЕДА ОБЕСПЕЧЕНА!».

Материал был сдан в набор в шесть часов вечера — за четыре часа до того, как закрылись двери избирательных участков. Редактор «Дейли телеграф», как и другие, решил пойти на риск и угадать результаты выборов, с тем чтобы ранним утром следующего дня его газета привлекала внимание и активно раскупалась. Если он угадает и первым сообщит важную новость, его увенчают лаврами, если же ошибется, его так закидают грязью, что он никогда ее не отмоет.

Гревиль Престон впервые имел дело с всеобщими выборами в качестве редактора газеты. Чувствуя себя неуверенно, он без конца вносил изменения в первую полосу, изводил работников отдела внутренней политики, требуя снова и снова переписывать статью о выборах и дополнять ее самыми свежими данными. Новый владелец издательства «Телеграф ньюспейперс», назначая его главным редактором газеты несколько месяцев назад, дал ему единственное указание: «Добейтесь успеха!» Иной вариант полностью исключался, Гревиль знал, что второго шанса у него не будет, как не будет его и у других работников редакции. Аудиторы требовали от газеты незамедлительной финансовой отдачи, что прежде всего означало необходимость существенного сокращения всех расходов. Многие квалифицированные и опытные работники уже обнаружили, что они «рационализированы», как выразились в своих рекомендациях аудиторы, и заменены менее опытными, но и менее оплачиваемыми работниками. Эта операция благоприятно отразилась на показателе итогов расходов и весьма неблагоприятно — на коллективе. Сокращение и перестановка кадров вызвала у оставшихся работников неуверенность в ближайшем будущем, у постоянных читателей газеты — тревогу, а у Престона — не оставляющее его чувство надвигающейся гибели, причем его хозяин был полон решимости не предпринимать ничего, что могло бы рассеять эти мрачные мысли.

Его попытки увеличить тираж газеты, расширив ее распространение среди населения с низкими доходами, пока не принесли видимых результатов. Теперь он уже не производил впечатление прекрасно одетого и уверенного в себе человека. С лица его не сходило выражение озабоченности, и на лбу выступали капельки пота, из-за которых очки в тяжелой оправе постоянно сползали с носа. Тщательно продуманный внешний имидж уже не скрывал неуверенности, внутренней неустроенности.

Отвернувшись от заставленной телевизионными мониторами стены, Престон обратился к работникам редакции, казалось, доставлявшим ему в последнее время одни неприятности.

— С чего, черт побери, вы взяли, что выборы идут не так, как надо? — раздраженно крикнул он.

Матти Сторин не дрогнула. В свои двадцать восемь она была самой молодой из недавно набранных новых работников отдела внутренней политики, заменив одного из старых корреспондентов, чей грех в глазах аудиторов состоял в слишком частых обильных обедах в Савое для получения интервью. Матти была уверена в правильности своих выводов, основанных на опыте напряженной работы в предыдущие девять месяцев. Ей не нравился этот новый стиль, когда перед главным редактором ставилась задача не столько обеспечивать высокое качество материалов, сколько добиваться высокой доходности газеты. Престон прошел редакторскую школу управления, где учили бухгалтерии читаемости и расчетам стоимости на каждую тысячу, а не тому, как сделать статью добротной, читаемой и как для этого даже можно проигнорировать предупреждение адвоката. Для Матти такой подход к журналистике был совершенно неприемлем. Престон знал об этом, злился и на нее, и на ее очевидный, хотя еще сырой, неотшлифованный талант, но многое подсказывало, что ему она нужнее, чем он ей. Понемногу до него стало доходить, что коммерческому подходу к журналистике вовсе не противоречит использование острого журналистского чутья — растет популярность газеты, следовательно, растет и ее тираж.

Матти стояла перед ним, засунув руки в карманы модных мешковатых брюк, которые при всей расплывчатости линий неуловимо подчеркивали ее стройную фигуру. Матти Сторин хотелось добиться успеха в политической журналистике, развить те способности, которые, как она знала, у нее были. Но она была женщиной, привлекательной женщиной, и решительно не собиралась жертвовать своей индивидуальностью и стать такой, какой, по общепринятому мнению, становятся молодые женщины, прокладывающие себе дорогу в этой деятельности. Она считала, что глупо и унизительно притворяться жеманной красоткой, чтобы потрафить воинственным склонностям своих коллег-мужчин, особенно таких, как этот Престон.

Она говорила медленно, стараясь, чтобы до него дошла логика ее рассуждений:

— Все без исключения члены парламента от правящей партии, с которыми я имела возможность побеседовать в последние пару часов, высказали значительно более скромные прогнозы по поводу исхода выборов для правительства, чем те, с которыми они выступали раньше. Представители оппозиции, наоборот, все до единого довольно улыбались. Я дозвонилась до того, кто снова выставил свою кандидатуру в избирательном округе, в котором был избран премьер-министр, и он сказал мне, что, судя по результатам проведенного опроса, в этот раз он получит на пять процентов меньше голосов, чем в предыдущий раз. Вряд ли это можно называть яркой демонстрацией веры в правительство. На местах происходит что-то важное. Это чувствуется. Правительство еще не добилось победы и нет уверенности, что обязательно победит. Наши выводы в передовой статье слишком оптимистичны.

— Чушь. — Чувствовалась, что редактор нервничает. — Все проведенные опросы говорят о том, что правительство победит на этих выборах, причем с большим перевесом, а вы хотите, чтобы я изменил тон передовой статьи и всей первой полосы газеты только потому, что женский инстинкт подсказывает вам что-то иное.

Жизнь любого редактора — сплошные нервы, но обычно они стараются не показывать этого. А Престон показал.

— Хорошо, — сказал он. — На последних выборах у них было большинство в 102 места. Скажите, каков ваш прогноз на завтра. Все опросы предсказывают примерно 70 мест.

— Грев, коли вам так хочется, вы можете доверять опросам, — решительно сказала она, — но я полагаюсь на впечатления, которые у меня складываются на улице. Среди сторонников правительства нет энтузиазма. Они не придут к урнам для голосования, и это потянет вниз партию большинства.

— Давайте же, — не унимался он, — говорите: сколько? Давайте ваши цифры!

Как бы подчеркивая осторожность своих оценок, она покачала головой — почти не касаясь плеч, качнулись из стороны в сторону и ее короткие светлые волосы.

— Неделю назад я назвала бы цифру 50, Сегодня эта цифра может быть еще меньше, — ответила Матти.

— Господи Иисусе! Она не может быть меньше. Все время мы оказывали этим негодяям полную поддержку, и они должны показать, на что способны!

Вы тоже должны показать, на что способны, — мысленно улыбнулась она. Матти знала единственное твердое политическое убеждение своего редактора — ни при каких обстоятельствах не оказаться на стороне побежденных. Это приказал без всяких обиняков новый владелец газеты Бенджамин Лэндлесс, а никакой редактор никогда не спорил с Лэндлессом. Новый газетный магнат внушал встревоженному коллективу, что легче купить десять новых редакторов, чем одну новую газету. А посему не будем злить правительство поддержкой его чертовых противников, — сказал он.

Вся его растущая армия газет выступала на стороне правительства, и он считал, что они обеспечат результаты выборов. Считал и требовал этого от своих работников. Несколько недель назад Лэндлесс за ленчем сказал редактору, что если для него смена правительства может стать причиной некоторых трудностей, то для Престона такой результат выборов чреват серьезными неприятностями.

Матти решила попытаться еще раз. Она устроилась на уголке огромного и при этом совершенно ничем не заваленного редакторского стола и принялась излагать свои аргументы, надеясь, что хотя бы сейчас он сконцентрирует свое внимание именно на них, а не на ее ногах.

— Послушайте, Грев, забудем на минуту результаты опросов. Давайте посмотрим, как они ложатся на перспективу. Когда Маргарет Тэтчер решила наконец уйти в отставку, в меру своей мудрости они решили, что настало время поменять стиль. Им хотелось нового, чего-то менее жесткого, менее властного — они уже устали от тяжелых испытаний и от того, что ими командовала женщина.

Уж вам-то, как никому другому, это следовало бы понять, — подумала она.

— Итак, прикинув, они остановили свой выбор на Генри Коллинридже — да просто потому, что он уверенно держался, во время телевизионных передач хорошо смотрелся в окружении маленьких старушек, выглядел добродушным и сговорчивым. — Она пожала плечами, как бы подводя итоговую черту. — Ну и что? Они лишились остроты постановки проблем. Это была политика рисового пудинга, в которой не может быть места порывам и энтузиазму. Свою избирательную кампанию он проводил с вялостью, какая бывает на уроках в воскресной школе. Да выступай он со своими банальностями еще недельку, и я уверена, что даже собственная жена проголосовала бы за его конкурента. Вот вам и все, что хотите, лишь бы не так, как раньше!

В десятый раз за вечер Матти пришло на ум, что редактор, видимо, пользуется лаком — настолько тщательно уложенными были всегда его волосы. У нее закралось подозрение, не хранится ли в одном из ящиков его большого стола аэрозолевый баллончик и щетка для волос. Во всяком случае, несомненно то, что он регулярно пользовался щипчиками для бровей.

— А теперь давайте отвлечемся от анализов и всякой мистики и будем придерживаться голых цифр. Не возражаете? — предложил Престон. — Кто именно получит большинство мест? Останется ли у власти ныне правящая партия?

— Было бы опрометчиво утверждать, что не останется, — ответила Матти.

— Так вот, я не имею никакого желания быть безрассудным. Меня устроит любое большинство. Более того, при данных обстоятельствах очередная победа будет явным достижением. Я бы даже сказал — историческим. Впервые в нашей истории одна из партий победит на четырех выборах подряд. В общем, первая полоса остается без изменений!

Быстро покончив с инструкциями, Престон решил найти успокоение в бокале шампанского, но от Матти было не так просто отделаться. Ее дед, настоящий современный викинг, в первые месяцы 1941 года в полузатопленной рыбацкой лодке переплыл Северное море, сбежал из оккупированной нацистами Норвегии, чтобы вступить в Королевские военно-воздушные силы. Матти унаследовала от него не только свою скандинавскую наружность, но и крепость, независимость духа, столь ей необходимые в управляемом мужчинами мире политики и газет. Старина редактор газеты «Йоркшир пост», где она начала работать, всегда поощрял ее стремление отстаивать собственное мнение. «Если в конечном счете я как бы буду писать за тебя все статьи, девочка, то такая ты мне не нужна. Пытайся, дерзай, а не будь просто еще одной писакой.» Впоследствии далеко не всем ее хозяевам это нравилось. Ну и черт с ними!

— Вы только задумайтесь на секунду и спросите себя, что ждет нас в следующие четыре года с Коллинриджем во главе правительства. Не слишком ли он хорош для того, чтобы быть премьер-министром? Его легковесный предвыборный манифест унесло ветром в первую же неделю предвыборной кампании. Он не выдвинул никаких новых идей, вся его политическая философия сводится к тому, чтобы скрестить пальцы и надеяться, что ни русские, ни профсоюзы не будут слишком громко портить воздух. Это ли нужно нашей стране?

— Вы, как всегда, изысканно выражаете свои мысли, — насмешливо похвалил ее редактор. Это был его обычный прием — оказавшись лицом к лицу с умной, дерзкой женщиной, он всегда переходил на покровительственно-насмешливый тон. — Но вы не правы, — продолжил он, хотя и не совсем уверенно. — Тому, кто плывет на плоскодонке, нужна устойчивость, а не раскачивание. И кому это понравится, если из коляски будут вышвыривать все новые и новые игрушки? — Ткнув пальцем в воздух, он дал понять, что дискуссия на этом заканчивается, а то, что он сказал, является официальной политикой компании. — Не так плохо, если впереди у нас еще будет несколько спокойных, тихих лет. Так что, если на Даунинг-стрит снова будет Коллинридж, это великое дело!

— Нет, это будет убийством, — пробормотала Матти.

Чарльза Коллинриджа разбудил автобус номер 88 — сотрясая окна квартиры, он прогрохотал мимо его дома. Расположенная над агентством путешествий в Клэфеме небольшая однокомнатная квартирка совсем не напоминала жилище, в котором, по представлению многих, должен был жить брат премьер-министра, но пренеприятнейший развод и несдержанный образ жизни неизбежно привели к тому, что деньги теперь исчезали быстрее, чем приходили к нему. Спал он, завалившись в кресло в том же костюме, в котором перед этим обедал, и на лацкане которого все еще находилась часть этого обеда. Взглянув на часы, он выругался. Судя по положению стрелок, он проспал целых пять часов, тем не менее, чувствовал себя совершенно разбитым. Надо было что-то выпить, чтобы взбодриться, и он отмерил себе хорошую порцию водки. Теперь это была уже не бутылка «Смирнофф», а просто какое-то зелье из местного супермаркета. Правда, оно не захватывало дыхания и, будучи случайно пролито, не воняло сивушными маслами.

Прихватив стакан, он отправился в ванную, где помок некоторое время в горячей воде, давая ей время творить чудеса с его уставшими конечностями. В последнее время ему начинало казаться, что принадлежат они не ему, а совершенно другому человеку. «Никак, старею», — подумал он.

Стоя перед зеркалом, он попытался как-то сгладить ущерб, нанесенный во время последнего кутежа. Ему показалось, что в зеркале он видит суровое лицо отца, который все время ставил перед ним какие-то непосильные задачи и все спрашивал, почему у него никогда ничего не получается так, как у его старшего брата Генри. У обоих были одинаковые условия, оба ходили в одну и ту же школу. Но у Генри почему-то все ладилось, и постепенно он полностью затмил младшего брата — и по тому, как продвигался по службе, и по тому, насколько удачнее женился. Впрочем, Чарльз не злился на него и ему не завидовал. По крайней мере, старался. Генри всегда был рядом, когда требовалась его помощь, или совет, или просто подставленное плечо, на котором можно было выплакаться, когда, например, его бросила Мэри. Да, тогда он особенно нуждался в таком плече. Но ведь и она тоже открыто попрекнула его успехами Генри: «Тебе такое не под силу. Тебе вообще ничего не под силу!» С тех пор как Генри перебрался на Даунинг-стрит, у него оставалась гораздо меньше времени на проблемы младшего брата.

В детстве у них все было общим. И многое, даже некоторые девушки, были общими и в юности. Сегодня у Генри другая жизнь, и Чарльз злился — не на Генри, а на жизнь. Она у него не сложилась, и он не понимал почему.

Он осторожно прошелся бритвой по мятому лицу, стараясь обходить шрамы от прежних порезов, и начал собираться — расчесал волосы, прикрыв ими лысеющую макушку, надел свежую рубашку, повязал чистый галстук. Еще немного — и он будет готов отправиться на ночные торжества по случаю успешных выборов, приглашение на которые гарантировали его семейные связи. Остается потереть чайным полотенцем носки ботинок, чтобы вернуть им хотя бы часть прежнего блеска, — да и хлебнуть перед дорогой.

На северном берегу реки на окраине Сохо такси попало в дорожную пробку. В этом месте всегда были заторы, а в ночь выборов улицы заполнили толпы бражников и зевак. Сидя на заднем сиденье автомобиля и глядя, как машину обтекает бесконечный поток пешеходов и велосипедистов, Роджер О'Нейл нетерпеливо барабанил пальцами. Он спешил.

— Давай быстро сюда, Родж, — сказали ему. — Мы не можем сидеть здесь и ждать, даже тебя, всю эту проклятую ночь. И учти, нас уже не будет до самого вторника!

Он был директором службы рекламы и пропаганды партии и одной из ее наиболее известных фигур, но даже если бы его и узнали, вряд ли это дало бы ему какое-либо преимущество. И потом он вообще сомневался, участвовали ли все эти люди в выборах, не говоря уже о том, что вряд ли среди них найдутся такие, кто голосовал за правительство. Какое значение может иметь политика, когда есть возможность подзаработать кучу необлагаемых налогами денег?

Такси пересекло наконец Шафтсбьюри-авеню и влетело в Вардур-стрит, где, однако, тут же уперлось в плотную стену стоящих машин. Боже, так он наверняка их не застанет! И он решительно распахнул дверь машины.

— Пойду пешком! — крикнул он водителю.

— Извини, парень. Я не виноват. В этих пробках я теряю все, что зарабатываю. — Водитель не хотел, чтобы из-за нетерпеливости О'Нейл забыл о чаевых.

О'Нейл выскочил на дорогу, сунул банкноту водителю и рванулся следом за пробиравшимся между машин мотоциклистом. Миновав автомобильное столпотворение, он быстро проскочил мимо заведений со стриптизом и китайских ресторанов в узкую, сохранившуюся, видимо, со времен Диккенса улочку, заваленную кучами мусора. Протиснувшись мимо пластмассовых мусорных ящиков и нагромождений картонных коробок, он побежал. Туфли жали ноги, с каждым шагом боль все усиливалась. Добежав до Дин-стрит, он свернул налево и через сотню ярдов влетел в ворота одного из тех закутков Сохо, которые большинство прохожих, занятых тем, чтобы найти проститутку или увернуться от нее, здесь просто не замечают. Упрятанные в глубине скученных, перенаселенных кварталов, они, как правило, представляют собой небольшой дворик, со всех сторон окруженный мастерскими и гаражами, расположившимися в старых викторианских складских зданиях. Двор был безлюден; каблуки его ботинок звонко стучали по булыжнику, когда он устремился в дальний, затемненный угол двора. Остановившись на мгновение только для того, чтобы оглянуться, он без стука толкнул небольшую зеленую дверь.

Меньше чем через три минуты он снова появился во дворе и, не взглянув по сторонам, поспешил назад и исчез в людских толпах на Дин-стрит. За чем бы он ни приходил, ясно было только одно: не за сексом.

В штаб-квартире партии было удивительно тихо. После нескольких недель нескончаемой бурной деятельности многие работники и активисты в день выборов отправились в дальние избирательные округа, чтобы склонить к голосованию за партию еще немногих, чьи голоса, возможно, окажутся решающими. Оставшиеся ужинали в ближайших ресторанах и клубах, стараясь выглядеть уверенными и расслабленными и постоянно срываясь в нервное обсуждение свежих слухов о голосах и настроениях избирателей. Мало кто из них получил удовольствие от обеда, и скоро они потянулись назад, в офис, с трудом пробираясь сквозь толпы зевак и кордоны полиции. Загроможденный и шумный офис за последний месяц стал для них вторым домом. Теперь оставалось ждать результатов, и это тягостное ожидание превратилось в бесконечность.

Когда Биг Бен отбил 10 часов и город начал быстро погружаться в сумерки, чуткое ухо могло уловить раздавшийся отовсюду глубокий вздох облегчения. Избирательные участки закрылись, теперь уже никакие призывы, объяснения, нападки, инсинуации или — что возможнее всего — всемогущая путаница не могли изменить результат. Все закончилось. Некоторые активисты пожали друг другу руки, поздравляя с окончанием работы. Скоро они узнают, насколько хорошо она была проделана.

Как и в предыдущие вечера — это походило на некий религиозный ритуал, — все они, отключившись от мира, трепетно внимали сэру Аластеру Бурнету. Со своим успокаивающим голосом, волнами серебристых волос, на которые сзади давался контрсвет так, чтобы они сияли, подобно нимбу, он появлялся на экране телевизора, как архангел Гавриил. Теперь на ближайшие пару часов сам Господь будет довольствоваться вторым местом.

— Добрый вечер! Итак, избирательная кампания закончилась. Всего лишь несколько секунд назад по всей стране закрылись двери тысяч избирательных участков, и, возможно, уже через сорок пять минут мы узнаем первый результат. Чуть позже в прямом эфире вы увидите интервью с премьер-министром Генри Коллинриджем в его избирательном округе в Варвикшире и с лидером оппозиции — в Южном Уэльсе.

Но сначала мы расскажем о результатах опроса избирателей, проведенного международным исследовательским фондом Харриса во время сегодняшнего голосования. Избирателей опрашивали при выходе из их участков, которых было задействовано 153 — в разных районах нашей страны. Полученные данные позволяют сделать следующий прогноз.

Старейший комментатор Великобритании открыл лежавший перед ним большой пакет так благоговейно, как если бы в стандартном конверте типа А-4 лежало свидетельство о его собственной смерти. Вынув из конверта лист плотной бумаги, он взглянул на него не спеша, но и не слишком медленно, затем снова поднял глаза и посмотрел в камеру. В этот момент почтенный комментатор держал в своей руке, наслаждаясь маленькой, мучительной паузой, все 30 миллионов английских телезрителей. Он имел право на это сладостное мгновение — как он уже объявил, это было его последнее появление на экране перед уходом в отставку после 28 лет работы телевизионным комментатором, в течение которых в Англии состоялись девять парламентских выборов.

— По расчетам, произведенным на основе данных, полученных фондом Харриса в результате проведенного опроса избирателей, главный прогноз говорит, я подчеркиваю, что это — прогноз, а не результаты выборов!

Он еще раз взглянул на листок. Его натренированные глаза профессионала ничего не выражали; в них не было и намека на то, что он там прочел, что чувствовал сам, глядя на выводы фонда. Откуда-то с площади Смит-сквер, нарушив напряженную тишину, донесся хлопок преждевременно открытой бутылки шампанского, но никто не обратил внимания на плеснувшую на стол холодную и шипучую пену…

— …что правительство будет переизбрано с большинством в 34 места.

От рева, в котором смешались триумф и глубокое облегчение, казалось, пошатнулись стены здания. Это была победа, только она имела значение для профессионалов, только победа, а не то, как они играли и с каким именно счетом выиграли. Впереди трезвые размышления о том, достаточен ли полученный перевес для спокойной работы или он обрекает правительство на бесконечную войну с оппозицией. Но это впереди.

Сейчас за радостными воплями уже не слышны были повторные предостережения сэра Аластера, что он сообщил лишь прогноз, а не результаты выборов, хотя эти данные и более точны, чем результаты опросов, проведенных до голосования. На короткое время экран показал молчаливые фигуры партийных лидеров. Коллинридж слабо улыбался, показывая, что от прогноза он отнюдь не в восторге, в то время как широкая ухмылка на лице его оппонента не оставляла у зрителей сомнений, что оппозиция не собирается признать свое поражение. «Поживем — увидим, — говорил лидер оппозиции. — Подождем и тогда посмотрим.» Но оператор не стал этого ждать, а снова переключил камеру на Бурнета, продолжавшего читать остальные новости этой ночи.

— Скоты! Что они наделали?

Престон был в ярости; волосы лезли ему на глаза, но он не замечал их. Взглянув на руины своего первого выпуска, он схватил ручку, блокнот и начал быстро писать: «Правительственное Большинство Резко Урезано!» И потом: «Разрыв Слишком Мал, Чтобы Назвать Победителя», «Коллинридж Еле-Еле Избежал Поражения.»

Скомкав листки, он бросил их в корзину и с отчаянием огляделся вокруг. В его глазах была мольба о помощи: ему не хватало вдохновения.

— Давайте подождем, — посоветовала ему Матти. — До официального объявления первых результатов осталось всего полчаса.

Не дожидаясь объявления первых результатов, в рекламном отделе партии вовсю развернули подготовку к празднованию победы. Со свойственной всем позитивным мыслителям уверенностью в своих действиях персонал компании с ограниченной ответственностью «Меррил Грант энд Джоунс компани, ЛТД» почти на три часа заполнил зал приемов, чтобы с помощью установленных там двух огромных телевизионных экранов воочию наблюдать за тем, как делается история. И не имело значения, что оставалось еще минут семнадцать до того, как будет делаться эта история, — как принято у позитивных мыслителей, они стремились быть впереди новостей, обгонять их. В общем, шампанское лилось рекой, что было весьма кстати, учитывая, что глотки давно уже пересохли от бесконечных биг-маков и пиццы. Что касается предполагаемого уменьшения количества мест у сторонников правящей партии, новость заставила присутствовавших еще больше подналечь на шампанское. Не оставалось сомнений, что эта ночь не пройдет благополучно для двух смоковниц, многие годы украшавших зал, и, возможно, для нескольких молоденьких секретарш. Некоторые из мудрых голов еще старались поглядывать на обочины, но в целом брало верх мнение, что вряд ли стоило сдерживаться.

Как и многие другие авантюристы-эмигранты из Дублина, Роджер О'Нейл прославился своим быстрым умом, склонностью к крайностям и готовностью во все ввязываться. Затруднительные положения, в которых он перебывал, были столь многочисленны и многообразны, и он так остроумно их вышучивал, что никто не мог сказать наверняка, чем он, собственно, занимался до того, как вступил в партию. У некоторых создалось впечатление, что подвизался он на поприще телевидения или общественных отношений. Ходил также слушок, что у него была какая-то проблема с фискальными органами. Во всяком случае, он оказался под рукой, когда освободился пост директора отдела рекламы и пропаганды, которым он начал руководить с огромной энергией, подпитываемой постоянно пополняющимися запасами спиртного.

В молодости он подавал большие надежды в качестве полусреднего в местной команде регбистов, но так и не преуспел, поскольку его яркий индивидуализм никак не вязался с командным характером игры. «Когда он на поле, — жаловался тренер, — я имею дело сразу с двумя командами; с одной — в лице Роджера, и с другой — в составе остальных четырнадцати игроков.»

Сейчас ему было сорок, когда-то неподатливая копна темных волос ощутимо поседела, мышцы ослабли, но О'Нейл тщательно скрывал улики увядания старательно подбираемыми костюмами, которые он носил с такой небрежностью, чтобы можно было видеть этикетки известных дизайнеров. Далеко не всем партийным грандам нравились его экстравагантность и все еще заметные следы ирландского акцента. «Дерьмо на палочке», — сказал как-то один из них, но очень многих пленяли его завидная энергия и шарм.

И секретарша у него была просто чудо. Звали ее Пенелопа. «Привет, я — Пенни», — представлялась она. Пять футов и десять дюймов роста, волнующий подбор платьев, потрясающая фигура. К тому же она была черная. Не просто какая-нибудь темноватая или темная, а глубокого черного оттенка. На гладком, блестящем, будто отполированном лице ярко сверкали глаза, а улыбка словно освещала всю комнату. Она имела университетский диплом по истории искусств, могла печатать на машинке со скоростью 120 слов в минуту и была исключительно эффектна и практична. Конечно, ее появление с О'Нейлом вызвало пересуды, но абсолютная деловитость не только заставила умолкнуть сомневающихся, которых было достаточно много, но и завоевала уважение не одного Фомы неверующего.

При всем этом она была благоразумна и не любила много о себе говорить. «У меня есть своя личная жизнь, — как-то заявила она, — и с этим придется всем смириться.»

В настоящий момент Пенни, не предпринимая для этого никаких усилий, была центром внимания в кабинете О'Нейла в здании компании «Меррил Грант энд Джоунс», или, как его предпочитала называть Пенни, «Грант и Гроунс». Завладев вниманием сразу нескольких агентов по связям с органами массовой информации и заместителя директора отдела, чьи лица уже изрядно покраснели, Пенни внимательно следила за тем, чтобы у О'Нейла были под рукой и сигареты, и спиртное, но чтобы и то и другое употреблялось им в разумных дозах. Нельзя позволить, чтобы сегодня он перебрал.

О'Нейл был погружен в беседу с управляющим директором агентства.

— Я хочу, чтобы вы, Ереми, поторопились с анализом результатов и показали, сколь эффективной была наша предвыборная рекламно-агитационная деятельность. Как всегда, приведите отдельные данные по каждой возрастной и социальной группе, чтобы было хорошо видно, как продуманно и целенаправленно мы работали с избирателями. Если мы победим, то победителям должно быть ясно, чем они обязаны нам. Если же эти выборы мы проиграем, то да поможет нам Бог. Он оглушительно чихнул.

— Мне необходим так ой материал. С его помощью я могу доказать прессе, что по результативности в борьбе за влияние на избирателя мы бьем всех одной левой, и если выборы прошли не так, как надо, то виноваты политики. Нам еще жить с этим несколько лет, так что постарайтесь. Нужно, чтобы данные были готовы самое позднее к утру субботы, если мы хотим, чтобы материал занял достаточно видное место в воскресных газетах.

Тут О'Нейл понизил голос:

— Если у вас не окажется нужных данных, подправьте как надо эти чертовы цифры. К тому времени все будут слишком измотаны, чтобы внимательно их разглядывать, а для нас главное — объявиться на страницах газет раньше других и по возможности с шумом, тогда все будет прекрасно.

Он остановился, чтобы высморкаться. Пауза, однако, не принесла остальным видимого облегчения.

— И запомните свою первую задачу — рано утром не забудьте отправить супруге премьер-министра огромнейший букет цветов. Его нужно сделать в виде гигантской буквы «К». Эти цветы она должна получить как только проснется. Ее вывернет наизнанку, если их не окажется, так как я уже сказал о них. Когда букет будут вносить в дом премьер-министра, чтобы там было телевидение и чтобы операторы знали, кто послал эти цветы. Пусть букет будет значительнее и красивее, чем любой из тех, которые они когда-либо видели. Лучше всего, если вы привезете его в одном из мини-автобусов вашей компании. Он будет совсем неплохо смотреться у дома 10 на Даунинг-стрит.

Ереми не впервые имел дело с О'Нейлом и успел уже привыкнуть не только к его стремительным, на одном дыхании монологам, но и к некоторым неординарным инструкциям и методикам подсчетов, которые от него получал. Политическая партия предпочла его молодую фирму, за два года работы по заказам этого клиента она приобрела такую известность, что волей-неволей приходилось отмахиваться от закрадывавшихся в душу сомнений.

Сегодня, однако, когда выборы закончились, он нервничал, ожидая результатов голосования, и нервно вздрогнул, представив, что будет, если они проиграют на выборах: когда окажется, что фирма поддерживала не ту сторону, именно его сделают козлом отпущения. В самом начале все выглядело совершенно иначе, так как предварительные опросы населения говорили о предстоящей победе правительства, к тому же со значительным отрывом от противника. Результаты опросов избирателей после голосования привели к тому, что уверенность в победе начала испаряться. Работая в индустрии образов, он представил, как увядает его бизнес, подобно цветам, о которых так распекался О'Нейл.

Нервно покусывая губу, он слушал трескотню О'Нейла, пока их внимание не привлекло шестифутовое изображение сэра Аластера, когда он, наклонив голову, приложил ладонь к наушнику и застыл в позе напряженного внимания. Было видно, что он выслушивал что-то весьма важное.

— А теперь, насколько я понимаю, мы сможем узнать первые данные о результатах голосования. По всей вероятности, как и раньше, они будут оглашены в Торбее. Мы побиваем все рекорды. Прошло всего сорок три минуты после закрытия участков, а кандидаты уже собираются за спиной уполномоченного по выборам, и нам пора переключиться на установленные там камеры…

Церемония объявления первого официального результата проходила в зале здания городского совета Торбея, украшенном горшками с гиацинтами и клеоме, розетками и регалиями мэра. Зрелище скорее смахивало на деревенский карнавал, нежели на серьезное мероприятие, связанное с парламентскими выборами. Вся церемония транслировалась по общенациональному каналу телевидения, что побуждало эксцентричных кандидатов размахивать воздушными шариками и ярко раскрашенными шляпами, пытаясь обратить на себя внимание телевизионных операторов. Кандидат от партии Солнца в ярко-желтом трико, с огромным пластмассовым подсолнухом бесцеремонно устроился прямо перед скромно одетым консерватором.

Пытаясь что-нибудь узнать, тори попробовал было отодвинуться в сторону и тут же наткнулся на кандидата Национального фронта: размахивая над головой татуированной рукой и сжимая кулак, он подстрекал окружающих к мятежу. Не будучи вполне уверенным, как в соответствии с его депутатским наказом следует поступать в таких случаях, тори неохотно вернулся на прежнее место за спиной солнечного кандидата.

— Начинаем нашу трансляцию из красочного Торбея, — раздался голос сэра Аластера. — Итак, правительство заполучило свое первое место, но с меньшим, чем раньше, перевесом голосов, сократившимся, по данным компьютера, на восемь процентов. О чем это говорит, Питер? — обратился Бурнет к научному комментатору Независимой телевизионной компании, чья унылая, потрепанная фигура в очках и твидовом оксфордском пиджачке показалась на экране.

— Это говорит о том, Аластер, что фактические данные почти не отличаются от полученных в результате последнего опроса.

— Великолепно, не так ли, Роджер? Похоже, мы снова получим большинство мест. Словно камень с души свалился, не могу сказать, как я счастлив. Молодцы, хорошо поработали! — восторгался председатель одной из клиентских организаций «Грант и Гроунс», наблюдая, как собрание постепенно превращалось в полномасштабное празднование победы, несмотря на объявление о потере правительством первых двух мест. Рядом с двумя другими приглашенными клиентами и председателем агентства он вжался в угол комнаты, где можно было укрыться от набирающей силу праздничной вакханалии.

— Вы очень любезны, Гарольд. Да, думаю, что перевеса в 30 или 40 мест будет вполне достаточно. В определенной степени здесь и ваша заслуга, — разглагольствовал О'Нейл. — Недавно в разговоре с премьер-министром я подчеркнул, что поддержка вашей корпорации далеко не ограничивается добровольным пожертвованием. Прекрасно помню речь, с которой вы выступили в марте на обеде, данном промышленным обществом; она была исключительно хороша. Похоже, вы прошли профессиональную подготовку в ораторском искусстве?

Не дожидаясь ответа, О'Нейл продолжал:

— Тогда меня заинтересовала ваша мысль, что развитию сотрудничества всех заинтересованных сторон способствовало бы более эффективное руководство. Я тут же сказал Генри — простите, премьер-министру, — что нам следовало бы подумать, как предоставить таким капитанам промышленности, как вы, более широкие аудитории для развития ваших взглядов.

— Вряд ли есть такая необходимость, — возразил капитан промышленности без намека на искренность в голосе. Под влиянием выпитого шампанского прирожденная его скромность улетучилась, в голове замельтешили мысли о палате лордов, горностаевой отделке на мантии судьи или пэра. — Вы очень добры, — сказал он. — Может быть, когда все это закончится, мы отобедаем вместе? Как насчет какого-нибудь местечка потише? У меня есть еще некоторые идеи, и очень бы хотелось услышать ваше мнение о них.

В ответ О'Нейл выдал целую серию оглушительных чихов, от которых согнулся вдвое. Глаза его залили слезы, свидетельствующие, что о каком-либо продолжении разговора не могло быть и речи.

— Извините, — пробормотал он. — Сенная лихорадка. Всегда кажется, что она приходит слишком рано. — Подчеркивая сказанное, он мощно высморкался и вытер слезы.

По телевизору объявили об утере правительством еще одного места. Его занимал парламентский заместитель министра, ответственный за работу транспорта. Последние четыре года он усердно посещал места автокатастроф, в каком бы уголке страны они ни происходили, и в конечном счете убедил себя в неиссякаемой страсти человека к насильственному самопожертвованию, что, однако, не помогло ему отреагировать соответствующим образом, когда самопожертвования потребовали от него самого, — он с большим трудом держал себя в руках.

— Продолжают поступать неприятные для правительства новости, — объявил Аластер. — Через несколько минут мы подключимся к камере нашего корреспондента в избирательном округе, где баллотируется премьер-министр, и сможем узнать его мнение. Пока посмотрим, что теперь предсказывает наш компьютер. — Нажав нужную кнопку, Аластер повернулся к большому экрану у себя за спиной. — Судя по нему, правительство сохраняет большинство примерно в 30 мест.

В зале поднялась дискуссия — дает ли перевес в 30 мест достаточную уверенность в том, что правительство не падет раньше срока, но обсуждение прервал поток новых сообщений. Извинившись перед группой бизнесменов, с которыми он беседовал, О'Нейл с трудом протиснулся и Пенни сквозь шумную толпу ее обожателей и, отведя ее в сторонку, что-то шепнул ей на ухо. На экране возникло румяное лицо сэра Аластера, сообщившего, что с минуты на минуту будет известен результат голосования по кандидатуре самого премьер-министра.

В зале воцарилась если не полная, то вполне уважительная тишина. Все глаза обратились к экрану. Никто не заметил, как Пенни подхватила свою сумочку и тихо выскользнула на улицу.

С экрана объявили еще об одной победе правительства, но тоже не с ожидаемым перевесом в голосах. Пока комментаторы анализировали сообщение и каждый из них прикидывал, как бы обойти других и быть первым, кто скажет с экрана, что эта ночь получается не самой прекрасной для правительства, персонал агентства, собравшийся в зале, встретил объявление радостным ревом. Многие к этому времени уже успели забыть, каких именно политических убеждений они придерживаются, и радовались малейшему поводу для празднования. В конце концов, это всего лишь выборы!

С экрана приветственно махал рукой премьер-министр, чья натянутая улыбка говорила, что результаты голосования он воспринимал гораздо серьезнее, чем эта аудитория. А толпа продолжала ликовать. Радостные вопли заглушали слова благодарственной речи, с которой премьер-министр обратился к уполномоченному по выборам и к местной полиции, а к тому времени, когда он сошел с трибуны и отправился в долгий обратный путь в Лондон, директор отдела художественного оформления агентства официально провозгласил безвременную кончину двух сломанных смоковниц.

От дверей до группы, среди которой стоял О'Нейл, донесся крик.

— Господин О'Нейл! Господин О'Нейл! — надрывался в конце зала охранник, тревожно размахивая над головой телефонной трубкой. — Вам звонят! Подойдите к телефону!

— Кто это? — крикнул через весь зал О'Нейл.

— Что? — прокричал охранник. Он очень нервничал.

— Кто звонит? — повторил О'Нейл свой вопрос.

— Я вас не слышу! — Охранник пытался перекричать стоящий в зале гвалт и отчаянно жестикулировал.

О'Нейл сложил ладони рупором и снова спросил, кто именно звонит.

— Звонят из приемной премьер-министра! — во все горло гаркнул охранник. Он страшно волновался, не зная, как себя вести, но потом его осенило, и он встал по стойке «смирно».

Последние его слова возымели немедленный эффект, шум и гам толпы мгновенно спал, сменившись настороженно-выжидательным тихим шепотом. Перед О'Нейлом сразу расступились, образовав свободный коридор, в конце которого вытянулся в струнку охранник. О'Нейл медленно и послушно пошел к телефону, всем своим видом показывая, что он не хотел бы хвастаться, но для него в этом звонке нет ничего необычного.

— Это одна из его секретарш. Она соединит вас, — сказал охранник, передавая ему трубку и чувствуя при этом, как с его плеч сваливается огромный груз ответственности.

— Алло, алло! Да, это я, Роджер. — Короткая пауза. — Премьер-министр! Как вы себя чувствуете? Да, да, примите самые дружеские поздравления. При нынешних условиях результат вполне хороший. Победа остается победой независимо от того, достигнута ли она со счетом 5:0 или 5:4… Да, да. О, это очень мило! Сейчас я в рекламном агентстве.

Теперь в зале стояла такая тишина, что, казалось, можно было слышать, как шелестели за окнами деревья.

— Я считаю, — продолжал О'Нейл, — они отлично поработали и без сомнения очень помогли мне. Разрешите передать им это?

Он зажал микрофон трубки ладонью и повернулся к охваченной восторгом аудитории.

— Премьер-министр благодарит за помощь в проведении такой изумительной пропагандистской предвыборной кампании. Он сказал, что именно ей прежде всего обязан результатами выборов. — Подняв к уху трубку, О'Нейл послушал еще несколько секунд и добавил: — И он сказал, у него нет намерения требовать возврата потраченных зря денег.

Зал взорвался аплодисментами и воплями. О'Нейл отставил трубку в сторону и подержал ее так, чтобы на другом конце провода можно было слышать радостный шум.

— Да, премьер-министр, я очень тронут и считаю для себя высокой честью, что был первым, кому вы позвонили сразу же после того, как вас избрали… Я тоже с нетерпением жду нашей встречи… Конечно, конечно. Да, немного позже я, конечно же, отправлюсь на Смит-сквер. Там встретимся. Еще раз сердечно вас поздравляю. До свидания!

Он осторожно положил трубку на рычаг и повернулся лицом к залу. Внезапно его лицо расплылось в широкой улыбке, и толпа разразилась громкими криками «ура!». Со всех сторон к нему тянулись руки, которые он старался всем пожать, его дружески хлопали по плечам и спине. Он все еще пробивался сквозь счастливую толпу к сияющим улыбками капитанам промышленности, когда Пенни, находившаяся в машине на соседней улице, мягко положила трубку автомобильного телефона и, подправив зеркало заднего вида, начала подкрашивать губы.

Пятница, 11 июня

Толпа на Смит-сквер быстро росла. Все ждали прибытия премьер-министра. Часы давно уже пробили полночь, но в эту ночь биологические часы будут растянуты до предела. По тому, что можно было видеть, заглянув в мониторы телевизионных операторов, его свита, сопровождаемая эскортом полиции и машинами корреспондентов телевидения и радио, давно уже съехала с магистрального шоссе М-1 и приближалась к Мраморной арке. До их появления на площади оставалось меньше десяти минут, и трое молодых организаторов призывали толпу согреться, распевая патриотические гимны и скандируя лозунги.

В этот раз им приходилось труднее, чем на предыдущих выборах. Правда, несколько человек усердно размахивали огромными флагами Великобритании, но мало кто горел желанием делать то же с большими портретами Генри Коллинриджа, укрепленными на длинных деревянных палках. Некоторые пришли на площадь с портативными радиоприемниками и регулярно информировали окружающих о ходе подсчета голосов. Сами организаторы время от времени тоже отвлекались, чтобы поболтать о последних сообщениях.

Не обошлось и без конкуренции. Несколько сторонников оппозиции, затесавшись в толпу, размахивали собственными флагами, выкрикивали свои лозунги. Полдюжины полицейских тут же оказались рядом, чтобы обе стороны не позволяли высоким чувствам выходить из-под контроля. Пока все было относительно спокойно, и они не вмешивались.

Распространился слух, будто по прогнозам компьютеров правительство будет теперь располагать большинством всего лишь в 28 мест, в связи с чем двое организаторов заспорили, является ли это достаточным рабочим большинством. Поколебавшись между «да» и «нет», они вернулись к выполнению своих прямых обязанностей. Но толпа была уже не совсем той, что раньше; с каждым новым сообщением о подсчитанных голосах былой энтузиазм все больше уступал место неуверенности и беспокойству, призывы организаторов все меньше достигали цели, и они решили поберечь энергию до появления на площади Генри Коллинриджа.

В это время в доме премьер-министра его брат Чарльз все больше и больше напивался. Раскрасневшееся лицо его блестело от пота, глаза осоловели и налились кровью.

— Хороший он человек, мой брат Генри, — бормотал Чарльз, — великий премьер-министр. — Окружающие, слушавшие его бормотание, заметили, что по мере рассказа давно всем известной истории их семьи у него все более заплетался язык. — Я всегда считал, — продолжал он, — что было бы лучше, если бы он занялся нашим семейным бизнесом. Он мог бы превратить его в одну из великих компаний страны. Но его всегда тянуло к политике. Понимаете ли, меня тоже не увлекало производство оборудования для ванн, но папа им очень гордился. Генри — я уверен — мог бы его расширить и превратить в нечто, знаете ли, такое… А ведь в наши дни они, как известно, ввозят эти штуки из Польши. Или из Румынии?

Он прервал свой монолог, опрокинув то, что оставалось в его стакане с виски, на свои уже испачканные брюки. Воспользовавшись моментом смятения, председатель партии лорд Уильямс ловко скользнул прочь, за пределы досягаемости. Хотя его старые, мудрые глаза этого и не выражали, ему всегда было неприятно общение с братом премьер-министра. Чарльз в общем был неплохим малым, но, когда напивался, становился просто невыносимым, а престарелый высокий партийный аппаратчик не любил управлять неопрятным кораблем. Будучи многоопытным навигатором, он понимал, что нет смысла в попытках выбросить брата адмирала за борт.

В разговоре с премьер-министром он однажды поднял эту проблему, обратив его внимание на слухи и упоминания имени его брата в соответствующих колоннах газет. Они росли и все были связаны с грязными инсинуациями. Он обязан был это сказать премьер-министру, но из этого ничего не вышло.

— Половину своего времени мне приходится тратить на то, чтобы проливать чью-то кровь, — сказал ему тогда премьер-министр. — Пожалуйста, не просите меня о том, чтобы я пролил еще и кровь своего брата.

Генри обещал присмотреть за ним, но у него никогда ни на что не было времени, и он знал, что Чарльз наобещает ему все, что угодно, даже если будет отдавать себе отчет в том, что не сможет эти обещания выполнить. Он не мог ни читать ему мораль, ни сердиться, потому что знал: больше всего от его политической деятельности страдали другие члены семьи, а не он сам. И Уильямс тоже прекрасно понимал это — недаром же с тех пор, как сорок лет назад он начал заниматься политикой, ему пришлось трижды начинать семейную жизнь с новой женой.

И дело не в том, что не было любви, — не было времени для любви к покинутым женщинам и заброшенным семьям, томящимся дома и страдающим от злых шипов политики больше тех, кто ею занимается. Политика оставляет за собой боль искалеченных семей, особенно мучительную, поскольку причиняется случайно, ненамеренно. И закаленный в политических битвах председатель партии с печалью в сердце наблюдал, как Коллинридж, шаркая ногами, потащился из комнаты. Но на таких чувствах нельзя строить управление партией, и он решил, что теперь, когда выборы уже позади, можно будет еще раз обсудить этот вопрос с премьер-министром.

К нему подошел поздороваться государственный секретарь по проблемам экологии, один из самых молодых и телегеничных членов кабинета Майкл Самюэль. Он годился председателю в сыновья, и старый государственный деятель ему покровительствовал. Свой первый серьезный шаг по скользкой министерской дорожке он сделал молодым членом парламента, когда по рекомендации Уильямса его назначили парламентским личным секретарем, чем-то вроде мальчика на побегушках, на общественных началах прислуживающего одному из ведущих министров. Ему следовало достать, принести, сделать то-то и то-то, не жалуясь при этом ни на какие трудности, а также поддерживать, не задавать лишних вопросов. Все эти качества особенно ценят премьер-министры, когда повышают людей по службе. Благодаря поддержке Уильямса, Самюэль быстро сделал карьеру, и с тех пор они остались верными друзьями.

— Что за проблема, Тедди? — спросил Самюэль.

— Чарльз. Премьер-министр может подбирать себе друзей или членов кабинета, но не родственников.

— Да. Мы, например, тоже не можем сами подбирать своих коллег.

Самюэль кивнул на Урхарта, который в этот момент вместе с женой входил в комнату, только что вернувшись из поездки в свой избирательный округ. Взгляд Самюэля был холоден. Ему в общем-то было наплевать на этого Урхарта, который не поддержал его назначение членом кабинета и не раз злословил по его адресу, говоря, что Майкл — хитроумный красавец Дизраэли Судного Дня.

Традиционный и весьма живучий антисемитизм время от времени проявлялся по отношению к нему почти неприкрыто, и Уильямс дал добрый совет молодому блестящему юристу. «Попытайся выглядеть не так им интеллектуальным, не показывай, что у тебя слишком хорошо идут дела, — сказал он ему. — Не слишком либеральничай при решении социальных вопросов и не слишком выпячивайся при обсуждении финансовых проблем. И, ради Бога, следи за тем, что делается у тебя за спиной! Больше всего политических деятелей погибло в результате предательства со стороны их коллег, чем в борьбе со своими врагами. Запомни это.»

Самюэль без энтузиазма смотрел, как хлынувшая толпа несет к нему Урхарта с супругой. Поздоровавшись с ними, он изобразил на лице хорошо отработанную вежливую улыбку.

— Поздравляю. Перевес в 17 000 голосов. Я мог бы назвать среди членов парламента человек 600, которые, узнав завтра из утренних газет о таком успехе, будут завидовать тебе.

— Что касается тебя, Майкл, я уверен, что тебе снова удалось очаровать избирательниц Сурбитона. Если бы ты мог еще подсобрать голоса мужей, то имел бы их столько же, сколько и я.

Они посмеялись своим дружеским шуткам, так как оба давно уже привыкли скрывать на публике взаимную приязнь, но потом возникла неловкая пауза, поскольку ни тот, ни другой не нашел удобного предлога, чтобы непринужденно разойтись.

Выручил Уильямс, только что положивший трубку телефона.

— Не хотел бы вас перебивать, — сказал он, — но Генри будет здесь с минуты на минуту.

— Я пойду с вами, — сразу же напросился Урхарт.

— А ты, Майкл?

— Я подожду его здесь. Когда он подъедет, внизу будет такая толкучка, что смогут и затоптать.

Урхарт мгновенно прикинул, не было ли в ответе Самюэля какой-либо колкости в его адрес, но решил, что лучше просто проигнорировать его слова, и рванулся догонять Уильямса, спускавшегося по лестнице, уже запруженной возбужденными людьми, прослышавшими о прибытии премьер-министра. Присутствие председателя партии и Главного Кнута гальванизировало организаторов, которые возобновили свои попытки подбодрить толпу. По их команде толпа громко приветствовала появление на площади черного бронированного «даймлера» в сопровождении армады автомашин и мотоциклов эскорта. Их встретили ослепительные огни прожекторов съемочной группы телевидения и тысяч фотовспышек профессионалов и любителей, спешивших запечатлеть торжественный момент.

Как только машина остановилась, Коллинридж вышел из нее и, повернувшись к площади, помахал руной, приветствуя толпу и телеоператоров. Пытаясь первым пожать руку премьер-министру, Урхарт перестарался и загородил ему дорогу. Пришлось извиняться и отступать в сторону. Зато оказавшийся в это время по другую сторону машины лорд Уильямс с годами выработанной галантностью и естественной для близких знакомых непринужденностью бережно поддержал выходившую из машины супругу премьер-министра и отечески поцеловал ее в щеку. Буквально из ниоткуда появились букеты цветов, возникли партийные деятели и различные важные персоны. Вся эта куча людей старалась быть как бы при деле, и вся она каким-то образом через вращающиеся двери умудрилась попасть внутрь здания.

Аналогичные сцены с путаницей и заторами неоднократно повторились и внутри, так что премьер-министру и сопровождавшей его группе стоило больших трудов добраться до верхней площадки лестницы. Там он остановился, чтобы с традиционными словами благодарности обратиться к персоналу, но ему пришлось проделать это еще раз, так как фотокорреспонденты не успели подтянуться к месту события.

Оказавшись наконец в относительно спокойной обстановке кабинета лорда Уильямса, премьер-министр несколько расслабился, и на его лице впервые проступили тщательно скрываемые весь вечер признаки перенапряжения. С телеэкрана в углу комнаты объявили об ожидаемом дальнейшем сокращении правительственного большинства, Коллинридж глубоко и протяжно вздохнул. Он медленно бродил взглядом по комнате.

— А Чарльз сегодня вечером не появлялся? — тихо спросил он. Чарльза Коллинриджа нигде не было видно. Премьер-министр посмотрел в глаза председателю.

— Очень сожалею, — сказал ветеран.

«О чем именно он сожалеет? — подумал Коллинридж. — О том, что мой брат пьян? Или о том, что я уже почти лишился парламентского большинства? О том, что придется вместе со мной расхлебывать эту кашу? Но в любом случае, спасибо за сочувствие.»

Внезапно он почувствовал, что смертельно устал. Несколько недель он провел в постоянном людском окружении, не имея возможности быть самим собой, и теперь ощутил сильнейшее желание побыть одному. Машинально оглядываясь, он пытался определить, где самый тихий, спокойный уголок. Взгляд его уткнулся в Урхарта, стоявшего прямо у его плеча. Главный Кнут протягивал ему конверт.

— Здесь некоторые предложения по перестановке в руководстве, которые надо бы осуществить после выборов, — сказал он. — Понимаю, что сейчас вам не до этого, но знаю, что вы будете думать над этим в выходные дни. Поскольку в таких случаях вы предпочитаете работать не с чистым листом бумаги, а имея перед глазами что-то конкретное, я и решил, что мои наброски могли бы пригодиться.

Коллинридж взглянул на конверт и поднял утомленные глаза на Урхарта.

— Вы правы, — сказал он, — сейчас действительно всем не до этого. Наверное, следовало бы сначала подумать, как остаться в большинстве, а уж потом начать раскидывать наших коллег.

Его сарказм больно задел Урхарта — больнее, чем хотел этого Коллинридж: он понял, что перебрал.

— Простите, Френсис. Боюсь, я немного устал. Вы, конечно, правильно делаете, что, заранее думаете над будущим. Приходите с Тедди ко мне в воскресенье в полдень, и мы это обсудим. Пожалуйста, дайте Тедди копию своего письма, а его пришлите мне завтра на Даунинг-стрит. Впрочем, лучше если я получу его сегодня утром.

Урхарт оцепенел от почти публичного выговора. Значит, он слишком поторопился со своими предложениями о перестановках и перестарался. Прирожденная самоуверенность изменяла ему, когда он имел дело с Коллинриджем, который еще как намаялся бы со своим начальным образованием, попытайся стать членом клуба, в котором состоял он сам. Он чувствовал себя не в своей тарелке, злился на несуразность своего поведения, тихо поносил Коллинриджа и иже с ним за то, что они вставляли ему палки в колеса, не давали как следует развернуться и показать себя. Но еще не время. На его лице появилось выражение глубокой учтивости.

— Да, премьер-министр, конечно, — сказал он, почтительно полусклонив голову. — Я сейчас же дам копию Тедди.

— Лучше, если вы перепишете ее сами. Будет неловко, вдруг список начнет сейчас ходить по рукам, — улыбнулся Коллинридж, подтверждая тем самым участие Урхарта в тайных интригах власти, всегда присущих Даунинг-стрит. — В любом случае, думаю, мне пора двигаться — через четыре часа выступление по Би-би-си. Как всегда, они захотят, чтобы я весь сиял, так что мне лучше ждать окончательные результаты на Даунинг-стрит.

Он повернулся к Уильямсу:

— Между прочим, что сейчас предсказывают компьютеры?

— Уже полтора часа они выдают ту же самую цифру — 24. — В его голосе не чувствовалось ни удовлетворения, ни радости победы. За последние двадцать лет рейтинг его партии еще не был так низок, как в этот день.

— Не переживай, Тедди. Большинство есть большинство. Конечно, если Главный Кнут раньше спокойно посиживал, располагая большинством более чем в сотню голосов, то теперь ему придется что-то делать, не так ли, Френсис? — С этими словами он решительно поднялся и вышел из комнаты, оставив в ней Урхарта, сжимавшего в руке конверт.

С отъездом премьер-министра толпы возле здания и внутри него начали ощутимо таять, и Урхарт отправился в одну из дальних комнат первого этажа, где, как он знал, стоял копировальный аппарат.

Комната 132А, небольшое, футов шесть по диагонали, помещение без окон, предназначалась для запасов канцелярских принадлежностей и для конфиденциального снятия фотокопий. Урхарт открыл дверь, но не смог включить свет, поскольку вначале ему пришлось зажать нос. На полу возле узкого металлического стеллажа лежал Чарльз Коллинридж, который даже во сне продолжал орошать свои брюки. В комнате не было видно ни бутылок, ни бутылочных осколков, однако воздух в ней пропитался запахом виски. Перед тем как потерять сознание, Чарльз заполз в самое укромное место.

Закашлявшись, Урхарт вынул платок и приложил его к носу и рту. Шагнув к телу, он перевернул его на спину. Попробовал привести Чарльза в чувство, тряс его за плечи, но лишь сбил тяжелое, прерывистое дыхание. Более энергичная встряска не принесла ничего нового, таким же результатом закончилось похлопывание ладонью по щекам.

Урхарт с отвращением смотрел на то, что валялось перед ним. Внезапно он судорожно вздрогнул и напрягся, чувство глубокого презрения наложилось на боль от унижения, которому его только что подверг премьер-министр, и это сочетание вызвало в нем острую жажду мести. Все в нем похолодело, он вдруг почувствовал, как у него поднялись волосы на затылке. Расставив ноги по обе стороны Чарльза, Урхарт нагнулся и с силой ударил его по лицу. Кольцо с печаткой нещадно царапало щеки брата премьер-министра, голова его с каждым ударом моталась из стороны в сторону, в уголках губ показалась и начала капать на пол кровь, потом его тело издало похожий на кашель звук и дрогнуло в предрвотной конвульсии. Урхарт низко нагнулся над пьяным, будто стараясь разглядеть, дышит ли тот. Он долго стоял так, словно кот на охоте; мускулы его были напряжены, лицо искажено гневом. Потом он рывком выпрямился, все еще продолжая, как гора, нависать над алкоголиком.

— И брат твой такая же дрянь! — прошипел он с ненавистью.

Повернувшись к копировальному аппарату, он вынул из кармана письмо, снял копию и, не оглянувшись, вышел из комнаты.

Воскресенье, 13 июня

Был воскресный день после выборов. В 15.50 служебная машина Урхарта свернула с Уайтхолла на Даунинг-стрит, где полицейский чопорно отдал ей честь, а толпа зевак встретила ее доброй сотней фотовспышек. Представители прессы сгруппировались за полицейским барьером на противоположной стороне улицы, напротив самой знаменитой в мире двери. Когда машина подкатила к дому, дверь была широко открыта. Как политическая черная дыра, в которой исчезают премьер-министры, подумал Урхарт. Потом они уже появляются с охраной, в окружении орд чиновников государственной гражданской службы. Похоже, это здание каким-то образом высасывало из некоторых политических деятелей всю их живость и энергию.

Он специально так расположился на левой стороне сиденья, чтобы операторы телевизионных камер и фотокорреспонденты могли без помех отснять его на фоне дома 10 (если бы он выходил с правой стороны, его бы загораживала машина). Как только он открыл дверцу и выпрямился в полный рост, на него через дорогу посыпались вопросы, чем он не преминул воспользоваться — подошел, чтобы сказать несколько слов в джунгли микрофонов и блокнотов. Он сразу же заметил легендарного журналиста Чарльза Гудмана в его неизменной потрепанной фетровой шляпе, вклинившегося между телевизионными съемочными группами Ай-ти-эн и Би-би-си.

— Привет, Чарльз! Заработал ли ты и на этот раз, заключив пари и угадав результат? — спросил он, но, теснимый со всех сторон коллегами, Гудман сам задал свой вопрос:

— Господин Урхарт, вы прибыли сюда, чтобы помочь премьер-министру с перестановками в правительстве или чтобы получить другую работу?

— Я здесь для того, чтобы обсудить многие вопросы, но, думаю, одним из них может быть и перестановка, — скромно ответил Урхарт.

— Ходят слухи, что вы ожидаете новый важный пост.

— Мне бы не хотелось комментировать слухи, Чарльз, в любом случае, как вы знаете, такие вопросы решать премьер-министру. В данный момент я здесь только для того, чтобы оказать ему посильную моральную поддержку.

— Вы будете ее оказывать вместе с лордом Уильямсом?

— А что, лорд Уильямс приехал? — стараясь не выдать своего изумления, спросил Урхарт.

— Примерно в 14.30. Мы тут все гадали, приедет ли кто еще…

Урхарт надеялся, что никто не понял, что он пережил в этот момент. Его словно ударили хлыстом по глазам — оказывается, уже полтора часа премьер-министр и председатель партии без него обсуждали перестановки в правительстве.

— Тогда мне надо идти, — сказал он, улыбаясь. — Нельзя заставлять их ждать. — Ловко повернувшись, он направился назад через дорогу. Досада и раздражение сгладили сегодня чувство возбуждения, с которым он обычно переступал порог этого дома.

Моложавый секретарь премьер-министра по политическим вопросам ожидал его в конце коридора, идущего от входной двери в глубь здания — туда, где находилась комната заседаний кабинета. Урхарт заметил, что молодой человек нервничал.

— Премьер-министр ждет вас, Главный Кнут, — сообщил он то, что было само собой разумеющимся. — Он наверху, в своем кабинете. Я сообщу о вашем прибытии. — И он заторопился вверх по лестнице.

Прошло целых двенадцать минут, прежде чем он появился вновь. За это время Урхарт в сотый раз пересмотрел все портреты предыдущих премьер-министров, Украшавших знаменитую лестницу. При этом он всякий раз удивлялся тому, сколь незначительными были многие из них. Они совсем не вдохновляли и вообще не годились на эту роль. Времена изменились — и изменились к худшему. Такие, как Ллойд Джордж и Черчилль, были прирожденными лидерами, но один славился безалаберностью, а другой — грубостью и неумеренными выпивками. Нынешние средства массовой информации, столь падкие на сенсацию, не пощадили бы ни того ни другого. Лишая индивидуальности тех, кто работал с настоящим вдохновением, средства массовой информации послевоенного времени накинули покров заурядности на многих занимавших этот пост. Вот Коллинридж. Он обязан своим избранием умению держаться перед телекамерами, говорить о том, насколько поверхностной стала современная политика. В добрые старые времена политические деятели сами устанавливали правила, а не втискивались в их рамки, устанавливаемые ныне средствами массовой информации.

Возвращение политического секретаря прервало его размышления.

— Извините, что заставили вас ждать, Главный Кнут. Он уже готов принять вас.

Когда Урхарт вошел в комнату, традиционно используемую в последнее время всеми премьер-министрами в качестве рабочего кабинета, он заметил следы полутора часов работы, хотя и спешно устраняемые: на столе еще остались бумажки с записями и пометками, в корзине для мусора покоилась пустая бутылка из-под «Кларета», на подоконнике затаились тарелки с объедками и увядшими листочками салата. Справа от премьер-министра сидел председатель партии; перед ним по зеленому кожаному полю стола были разложены исписанные листки, рядом громоздилась гора папок с анкетами и биографиями членов парламента, доставленных из партийного архива.

Урхарт придвинул к столу кресло и устроился перед премьер-министром и председателем, чьи силуэты вырисовывались на фоне освещенного солнцем окна, выходящего на плац-парад конной полиции. Зажмурившись от слепящих солнечных лучей, он открыл на коленях свою папку с бумагами и приготовился слушать.

Без лишних церемоний Коллинридж приступил прямо к делу:

— Френсис, я ознакомился с некоторыми вашими мыслями по поводу возможных перемен в расстановке руководящих кадров. Такие предложения — а вы их, несомненно, тщательно продумали — заставили и меня поразмышлять. Вы предложили… как бы это правильно назвать? — радикальную перетасовку с введением в состав кабинета шести новых членов и основательным перераспределением портфелей среди остальных членов кабинета. Скажите, чем вызвано ваше желание произвести эти перестановки на столь широкой основе и чего вы предполагаете этим достигнуть?

Вопросы были для Урхарта полной неожиданностью. Он, конечно, был готов к тому, что не все из его кандидатур будут безоговорочно приняты, что некоторые придется отстаивать, но сейчас речь шла совсем о другом — он должен разъяснить свой стратегический замысел прежде, чем у него будет шанс понять настроение самого премьер-министра! Урхарт прекрасно знал, чем может обернуться Главному Кнуту неспособность правильно угадать мысли премьер-министра. Не было ли это заранее подстроенной ловушкой?

Он попытался вглядеться в лицо премьер-министра, но ему мешали слепящие потоки света из-за его спины. Какая досада, что он изложил свои предложения на бумаге, вместо того чтобы оговорить их в беседе.

— Это, конечно, только предложения, я бы даже сказал, своего рода приблизительное предположение о том, что вы могли бы сделать. Мне представляется так: если вы произведете больше перемещений, то дадите понять, что правительство в твердых руках и что вы ожидаете от министров нового мышления и новых идей. Естественно, это еще и возможность проводить на отдых нескольких наших пожилых коллег. Как это ни печально, но правительству необходима свежая кровь — нужно ввести в него наиболее перспективных парламентских заместителей министров.

Черт возьми, спохватился он, как можно было спороть такую глупость насчет пожилых и молодых в присутствии старого хрена Уильямса, сидящего по правую руну от премьер-министра! На тебе, так опростоволоситься! Коллинридж никогда не производил впечатления человека с твердым характером, который любит принимать решения, и Урхарт был убежден, что если не все, то, по крайней мере, большинство его предложений будут рассмотрены положительно. Те, статус которых он предлагал повысить, все были талантливы, этого никто не сможет отрицать. Он также надеялся, что никто не заметит и другого: большинство из них ему чем-нибудь обязаны. В основном это были люди, которым он помог избежать неприятностей, чьи слабости он знал наперечет, кому он поспособствовал замять скандальные истории, о которых не должны знать ни их избиратели, ни их жены.

Уильямс смотрел на него своими старыми, хитрыми глазами. Знает ли он? Разгадал ли? В комнате стояла тишина, было слышно, как премьер-министр постукивал карандашом по столу — он был в затруднительном положении, не зная, как следует отнестись к аргументам Урхарта.

— Все это очень интересно, Френсис, и я в основном согласен с вами, — сказал наконец Коллинридж. — Мы как раз обсуждали с Тедди эту проблему. Да, несомненно, нужно привлекать таланты нового поколения, находить новые импульсы, продвигая новых людей на новые посты. Многие из ваших предложений о переменах на нижних министерских уровнях я нахожу весьма убедительными.

— Но это не те посты, которые играют роль, — тихо пробормотал Урхарт.

— Дело в том, что слишком большие изменения на высших постах могут оказаться разрушительными. Большинству министров кабинета требуется целый год, чтобы войти в курс дела в новом департаменте и почувствовать почву под ногами, а год — слишком большой срок. Мы не можем находиться так долго у власти, не показывая при этом никаких признаков прогресса. Тедди считает, что вместо содействия в выполнении нашей новой программы деятельности эти изменения в составе кабинета приведут к ее задержке.

«Какая „новая программа“?» — Урхарт мысленно выругался. — Мы же специально опубликовали такой вялый манифест, что дальше некуда, лишь бы он не вызывал никаких споров! Он постарался взять себя в руки и успокоиться, прежде чем ответить Коллинриджу.

— А вы не думаете, что уменьшением голосов избиратели дают нам знать, что ожидают от нас кое-каких изменений?

— Мысль интересная. Однако, Френсис, никакое другое правительство не было у власти так долго, как наше. Не хотелось бы казаться самодовольным, но вряд ли мы могли бы по-своему делать историю, если бы избиратели считали, что мы выдохлись. По-моему, результаты выборов показали, что они довольны нашей деятельностью, и я не замечаю никаких видимых признаков того, что они ждут от нас каких-то встрясок и перемен. К тому же, — подчеркнул он, — заслуживает внимания и другое соображение: поскольку большинство, которым мы располагаем, уменьшилось, не следует предпринимать ничего такого, что могло бы создать впечатление паники. Это как раз и могло бы быть неправильно истолковано партией и страной и послужить основанием для требования перемен, которые вас так беспокоят. Вспомните, в свое время Макмиллан, сняв с постов треть своих министров, этими паническими действиями сам довел кабинет до падения. Они назвали это тогда «ночью длинных ножей». В следующем году Макмиллан уже не был премьер-министром, и я не горю желанием повторить его ошибку. В общем, я за более уравновешенный, спокойный подход.

С этими словами Коллинридж толчком отправил через стол к Урхарту лист бумаги, где были перечислены все двадцать два кабинетных поста и против каждого стояла фамилия.

— Как видите, Френсис, я предлагаю вообще не менять состав кабинета. Надеюсь, что именно такое решение будет расценено как признак твердой воли и силы. У нас много дел, и мы должны показать, что намерены сразу же приняться за них.

Урхарт тут же положил бумагу на стол, опасаясь, что дрожь в руке может выдать его чувства.

— Если это то, чего вы хотите, премьер-министр, — сказал он, принимая официальный тон, — то должен заявить, что не уверен, как среагирует на это наша партия. Пока у меня не было достаточно времени, чтобы прозондировать настроения в партии после выборов.

— Уверен, они одобрят мое решение. И потом мы предусмотрели целый ряд перестановок в кадрах, занимающих тоже высокие, хотя и не министерские, должности. — Последовала еще заметная пауза. — Здесь я могу рассчитывать на вашу полную поддержку? — Урхарт уловил в его тоне скрытую насмешку.

На этот раз пауза длилась немного дольше. Потом он как будто со стороны услышал свой собственный голос:

— Конечно, премьер-министр!

Урхарт понимал: он поставлен перед альтернативой — или поддержка, или самоубийство в виде немедленной отставки. Слова о поддержке он произнес автоматически, в них не было чувства. Офис Кнутов держал его, как тесные тюремные стены. И снова он почувствовал себя неуверенно в присутствии Коллинриджа, не зная, что тот может сказать и как реагировать на его слова. Во рту у него пересохло, когда он начал говорить, язык плохо слушался его.

— Должен сказать, что я… думал и о том, не поменять ли работу и мне самому. В иной обстановке… с иными проблемами…

— Френсис, — отеческим тоном обратился к нему премьер-министр, — если я передвину вас, то должен буду передвинуть и других, и тогда все повалится одно за другим. Вы нужны мне на вашем месте. Вы — отличный Главный Кнут и смогли проникнуть в сердце и душу нашей парламентской партии. Вы их прекрасно знаете, что крайне важно при нынешнем не столь надежном большинстве. Похоже, в следующие несколько лет нам придется пережить немало трудных денечков. Мне нужен Главный Кнут, способный справиться с ними. Мне нужны вы, Френсис. Вам так удается работа за кулисами! А на сцене пусть потрудятся другие.

— Значит, вы уже приняли решение, — Урхарт постарался, чтобы это прозвучало как констатация факта, а не упрек, каким он был на самом деле.

— Да, принял, — подтвердил премьер-министр, — и весьма рад, что могу рассчитывать на ваше понимание и поддержку.

Почти физически Урхарт почувствовал, как за ним захлопнулась дверь тюремной камеры. Он поблагодарил премьер-министра, бросил мрачный взгляд на председателя партии и вышел. За все время Уильямс не проронил ни слова.

Он покинул здание через цокольный этаж, коридор которого вывел его к двери во двор — к старинному теннисному корту тюдоровской эпохи. Через него он попал к зданию кабинета министров и затем на Уайтхолл, ускользнув от нетерпеливой толпы корреспондентов. Он не мог сейчас встретиться с ними. Оставалось попросить дежурного охранника вызвать по телефону его машину к подъезду этого дома.

Уже добрых четверть часа потрепанный «БМВ» торчал у этого дома на Кембридж-стрит. Сиденье его было завалено скомканными газетами и пустыми пакетами из-под булочек и бутербродов. В этом хаосе, нервно покусывая губу, сидела Матти Сторин. Официальное заявление по поводу перестановок в правительстве, поступившее с Даунинг-стрит, вызвало в редакциях нескончаемые дискуссии на тему: свидетельствует ли оно о смелости и уме премьер-министра или о его нервном срыве? Требовалось выслушать точку зрения тех, кто принимал это решение. Уильямс, как всегда красноречивый, полностью поддерживал все, что говорилось в сообщении, а телефон Урхарта молчал.

После работы Матти решила проехать мимо лондонского дома Урхарта, находившегося в каких-нибудь десяти минутах езды от палаты общин. Она ожидала увидеть темные окна пустого дома, но, к своему изумлению, обнаружила, что там повсюду горел свет. Вокруг тоже можно было заметить признаки жизни, тем не менее, в доме упорно не отвечали на телефонные звонки.

Она знала, что политические корреспонденты в поисках материалов для своих статей не вправе досаждать государственным деятелям в их собственных домах. Более того, такую практику не одобряли не только политики, но и сами корреспонденты. Мир Вестминстера являет собой нечто вроде закрытого клуба, за соблюдением неписаных правил которого ревниво следят и политики, и пресса, а особенно так называемое вестминстерское лобби корреспондентов, которое тихо, без лишней огласки регулирует всю деятельность прессы в Вестминстере. Лобби устанавливает, например, такие правила поведения, когда проводят брифинги и дают интервью, о которых потом нигде и ничего не сообщается. Это поощряет политиков к откровенности и разглашению тайн без опасения того, что будут названы их имена. Прессе это позволяет обходить положения Акта об охране государственной тайны и присяги коллективной ответственности министров, поскольку она никогда не выдает источников своей информации. И если корреспондент не аккредитован в этом лобби, то перед ним или ней все двери и уста будут наглухо закрыты.

Матти уже прикусила не только губу, но и внутреннюю сторону щеки. Она нервничала. Нехорошо нарушать правила, но какого черта он не отвечает на телефонные звонки? Что, черт побери, он затевает?

Она явственно услышала глубокий, басовитый голос старого мудрого редактора «Йоркшир пост». «Правила, девочка моя, — говорил он, — это такая штука, перед которой задумывается умный, но опускает руки глупый. Никогда не говори мне, что не смогла достать интересный материал из-за чьих-то там надуманных правил.»

— О'кей, плут несчастный! — воскликнула Матти, конечно, нехорошо нарушать правила лобби, но еще хуже, если она упустит такую шикарную возможность. Такого она себе не простит. Она посмотрела в зеркало, взбила прическу, пройдясь растопыренными пальцами по волосам, и открыла дверцу машины, с досадой подумав, что лучше бы всего ей быть сейчас вообще в каком-нибудь другом месте. Двадцатью секундами позже по дому глухим эхом разнесся решительный стук бронзового дверного молотка.

Урхарт был в доме один, и он не ожидал никаких гостей. Его супруга вернулась в деревню, а горничная по выходным дням не работала. Он сразу же открыл дверь, но не сразу узнал посетительницу.

— Господин Урхарт, я тщетно пыталась связаться с вами в течение всей второй половины этого дня. Я понимаю, что доставляю вам неудобства, но мне необходима помощь. На Даунинг-стрит было объявлено, что в составе кабинета не предполагается произвести никаких изменений, и я буду благодарна, если вы поможете мне понять, что за этим стоит и какая цель преследуется этим решением.

Как только этим чертовым журналистам удается разузнать, где ты находишься, подумал изумленно Урхарт.

— Извините, но мне нечего вам сказать, — ответил он, начиная закрывать дверь. Он увидел, как журналистка в отчаянии всплеснула руками и шагнула вперед. Не думает ли глупая девчонка сунуть ногу в дверь? Это было бы действительно комично! Но Матти не стала этого делать. Тихо и спокойно она сказала:

— То, что вы мне говорите, — замечательно. Но я не думаю, что вам действительно нечего сказать.

Урхарт молча посмотрел на девушку. Что она имела в виду? Заметив его колебания, Матти попробовала закинуть удочку с приманкой:

— Как бы вы посмотрели на то, что завтра в газете может появиться статья с таким примерно заголовком: «Вчера вечером были замечены признаки глубокого раскола среди членов кабинета по вопросу о перестановках в правительстве. Главный Кнут, как полагают, уже давно стремящийся занять более высокий пост, отказался прокомментировать решение премьер-министра или выступить в его защиту.»

Только теперь Урхарт признал в девушке корреспондентку «Дейли телеграф» — так по-иному смотрелась она в необычном окружении. Он почти не знал Матти Сторин, она относительно недавно появилась в вестминстерских кругах, но он довольно часто видел ее в работе и подозревал, что она совсем не дурочка. Поэтому он был так поражен, увидев ее на пороге дома пытающейся запугать Главного Кнута.

— Не думаю, что вы говорите это серьезно, — медленно, глядя ей в глаза, сказал Урхарт.

Матти широко улыбнулась.

— Конечно же нет, сэр. Хотя вы и не отвечаете на телефонные звонки и не желаете разговаривать, я не решусь зайти так далеко в своей статье. Тем не менее все это вызывает у меня некоторые интересные вопросы. Честно говоря, я предпочла бы знать правду, а не вылавливать что-то из пустого воздуха. Именно с этим, с пустым воздухом, вы меня и оставляете.

Урхарта обезоружило чистосердечие молодой журналистки. Вообще-то ему следовало бы возмутиться, Ринуться к телефону и потребовать от ее редактора извинений за столь вопиющее нарушение его покоя. Но Матти, похоже, уже уловила, что за формальным объявлением с Даунинг-стрит кроется что-то серьезное, поэтому она и стоит там, перед дверью, в ярком потоке света от лампы над дверным проемом. А что, собственно, ему терять?

— Может быть, вы все-таки зайдете… мисс Сторин, если не ошибаюсь?

— Зовите меня, пожалуйста, просто Матти.

Он провел ее в гостиную, обставленную в классическом английском стиле. Стены завешаны пейзажной живописью, жанровыми сценками, изображением лошадей, пол уставлен старинной, но удобной мебелью. Налив себе солидную порцию виски и, не спрашивая, бокал белого вина гостье, он устроился в глубоком, массивном кресле. Матти села напротив, нервно примостившись на краешке дивана. Она вынула небольшой блокнот, но Урхарт помахал рукой, и она спрятала его обратно.

— Я очень устал, мисс Сторин… Матти, — начал он, — и не уверен, что смогу как следует выразить свои мысли. Так что, пожалуйста, не надо делать записи и не надо потом меня цитировать.

— Да, конечно, мистер Урхарт. Сделаем так, как принято у нас в лобби, — я буду использовать в работе то, что вы скажете, но не буду ссылаться на вас. Естественно, полностью исключается какое-либо цитирование ваших слов.

— Совершенно точно.

Взяв из серебряного ящичка сигарету, он откинулся на спинку кресла, закурил и глубоко затянулся. Затем заговорил, не ожидая ее вопросов.

— Что если я скажу вам, что премьер-министр считает, что именно так лучше всего продолжать работать? Вместо того чтобы менять министров и ждать, когда они попривыкнут к своим новым обязанностям и сработаются с новым персоналом, мы оставляем всех на прежних местах и продолжаем двигаться полным ходом вперед. Что вы на это скажете?

— Я скажу на это, мистер Урхарт, что вряд ли был смысл в нашем уговоре не делать записи и беседовать на основе принципов нашего лобби.

Урхарт ухмыльнулся, по достоинству оценивая грубоватую прямоту молодой журналистки. Да, с ней придется быть поосторожнее.

— Я бы сказала также, — продолжала она, — что избиратели высказались за привлечение к руководству страной новых лиц и за необходимость появления в нем элементов нового мышления. Вы потеряли немало мест, и избиратели подтвердили ваши полномочия без особого энтузиазма, не так ли?

— Спокойно, спокойно! Мы получили явное большинство и имеем значительно больше мест, чем основная партия оппозиции. Не так-то уж плохо после стольких лет нахождения у власти… — Он поймал себя на мысли, что в точности повторяет официальную версию.

— Но не так-то уж и здорово, чтобы с уверенностью ждать следующих выборов? Даже некоторые ваши сторонники говорят, что программа правительства на следующие пять лет в основном осталась прежней. Как выразился один из ваших оппонентов, такая программа поможет кораблю нашей страны прямым курсом идти на дно. Если помните, я побывала на одном из ваших предвыборных митингов. Тогда вы много говорили о новой энергии, новых идеях, новой предприимчивости. Главный упор в выступлении вы сделали на том, что после выборов произойдут важные перемены. И что будут новые игроки.

Она сделала паузу, но ничто не напоминало, что Урхарту не терпится ответить ей.

— Вот здесь у меня ваша личная предвыборная листовка. — Она порылась в наплечной сумке и выудила из массы бумаг сложенный вдвое листок, Урхарт настороженно наблюдал за ней. — Да, вот здесь вы говорите о «волнующих годах впереди». То, что вы мне сказали, столь же волнующе, как и газеты недельной давности.

— Ваши суждения слишком суровы, — запротестовал Урхарт, понимая при этом, что протестовать надо более энергично. Но он не испытывал никакого энтузиазма, никакого желания искать оправдания и боялся, что по нему это было заметно.

— Позвольте, мистер Урхарт, задать прямой вопрос. Вы что, действительно думаете, что это решение — лучшее из тех, которые мог бы принять премьер-министр?

Не отрывая от нее глаз, он медленно поднял и губам стакан с виски. Оба знали, что каждый играет свою роль, но ни он, ни она не знали, как именно закончится этот театральный эпизод.

Урхарт тихонько поводил языком во рту, прежде чем глотнуть висни и почувствовать расходящуюся по телу теплоту. Потом он сказал:

— Матти, черт возьми, как ого ответа на такой вопрос вы можете ждать от меня? Вы знаете, что, как Главный Кнут, я полностью поддерживаю премьер-министра и его перестановку, вернее, неперестановку. — В голосе его зазвучали саркастические нотки.

— Да, это так, но как насчет Френсиса Урхарта, того человека, который очень переживает за свою партию и отчаянно хочет, чтобы она добилась успеха? А он поддерживает эту неперестановку?

Урхарт молчал.

— Мистер Урхарт, в своей завтрашней статье я добросовестно отмечу и вашу официальную поддержку этих решений, и ваше оправдание их. Я знаю, вам не хотелось, чтобы в прессе появился хотя бы отдаленный намек на недовольство развитием событий. Но напоминаю, что наша беседа велась на условиях лобби. Я чувствую, вы недовольны тем, что происходит. Но мне нужно знать. Даю слово, что ваше мнение не станет завтра известно моим коллегам и не будет предметом перешептываний в Вестминстере. Я хочу его знать, чтобы правильно ориентироваться в возможных событиях последующих месяцев. Кстати, о моем сегодняшнем визите к вам никому не известно.

Матти предлагала сделку. В обмен на ознакомление с действительными взглядами Урхарта она давала заверения, что этот источник нельзя будет проследить.

Урхарт поиграл мысленно с набором стилетов, выбирая, какой из них бросить первым.

— Ну, хорошо, Матти, — сказал он, — я расскажу вам, что происходит на самом деле. В общем-то, все очень просто. Чтобы сдерживать амбиции некоторых своих коллег, премьер-министру приходится держать крышку скороварки плотно закрытой. После выборов, закончившихся для нас с неприглядным результатом, эти амбиции усилились, и если сейчас спустить давление в котле, то возникнет опасность, что все правительство в целом взлетит к кухонному потолку.

— Как я вас поняла, среди членов кабинета наблюдаются серьезные раздоры и соперничество?

— Позвольте я объясню это по-другому. — Он помолчал, тщательно подбирая слова, и затем продолжил, излагая свои мысли медленно, но четко. — Некоторая часть партии глубоко обеспокоена. Многие считают, что премьер-министр был очень близок к тому, чтобы завалить выборы. Они также считают, что ему не хватит ни энергии, ни авторитета, чтобы продержаться четыре-пять лет до следующих выборов. В связи с этим они начинают задумываться, что будет через полтора-два года и какую им тогда занимать позицию, если к тому времени развернется борьба за лидерство. С прошлого четверга условия игры изменились, и Генри Коллинридж уже не будет располагать поддержкой всей своей команды. Ситуация может стать очень тревожной.

— Так почему он не отделается от тех, кто его беспокоит?

— Потому что не может позволить себе такого риска, как появление на задних скамейках бывших членов кабинета, впавших в неистовство. Сегодняшнее его большинство в 24 места может исчезнуть при первой же парламентской схватке. Вокруг него должна быть тишь да гладь. Он не может предложить никому новые посты в кабинете — новые министры стараются показать, на что они способны, а вы в прессе расписываете каждый их вдох и шаг. Их взгляды внезапно становятся значительными для тех, кто пишет передовые статьи, и мы вдруг видим, что они не просто исполняют свои министерские обязанности, а делают уже заявку на лидерство. Текущая государственная работа забрасывается, все то и дело начинают беспокойно оглядываться на коллег, вместо того чтобы зорко следить за оппозицией. Правительство охватывает замешательство, премьер-министр все больше теряет популярность и авторитет, и неожиданно мы обнаруживаем, что перед нашими глазами уже разворачивается самая настоящая борьба за власть.

— Значит, все должны оставаться на своих местах. Вы считаете, что это здравая стратегия?

Он сделал большой глоток виски.

— Если бы я был капитаном «Титаника», то, заметив прямо по курсу огромный айсберг, не стал бы давать команду Так держать! Я потребовал бы сменить курс.

— Вы не сказали это премьер-министру, когда были у него сегодня днем?

— Матти, вы хотите от меня слишком многого! — протестующе воскликнул он. — Я доверяю вашей профессиональной честности и с удовольствием беседую с вами, но было бы рискованно посвящать вас в детали нашего разговора.

Матти так и не сдвинулась с краешка дивана. Она отдавала себе отчет в важности услышанного и исполнилась решимости добиться большего.

— Хорошо, один вопрос о лорде Уильямсе. Он был сегодня у премьер-министра, но если они просто решили ничего не делать, то не слишком ли долго для этого он у него пробыл?

Урхарт уже несколько минут играл с этим стилетом. Теперь он сделал смертельный бросок:

— А почему бы и нет?

— Ну, не верите же вы в то, что он надеется стать лидером партии! Да кто угодно, но не член палаты лордов!

— Нет, у него осталось еще несколько лет на то, чтобы играть активную политическую роль. Как любому государственному деятелю преклонного возраста, ему захочется видеть партийное лидерство в нужных руках.

— В чьих руках?

— Если не в его собственных, то хотя бы в руках одного из его приспешников.

— Какого же?

— А сами вы не можете сообразить?

— Значит, вы имеете в виду Майкла Самюэля.

Урхарт довольно улыбнулся: стилет достиг цели.

— Думаю, что наговорил достаточно много. Давайте закончим на этом беседу.

Матти неохотно кивнула. Она промолчала, мысленно складывая политическую картинку-головоломку из полученных отдельных фрагментов. Урхарт проводил ее к двери. Она заговорила, когда они пожимали друг другу руки.

— Очень благодарна за помощь, господин Урхарт. Самый последний вопрос: в случае перевыборов лидера партии выставите ли вы свою кандидатуру?

— Спокойной ночи, Матти! — Урхарт плотно прикрыл за ней дверь.

«Дейли телеграф», понедельник, 14 июня

Премьер-министр заявил вчера, что в возглавляемом им кабинете после выборов не будет произведено никаких изменений. Это объявление вызвало изумление многих обозревателей. После многочасового совещания с председателем партии лордом Уильямсом, а также с Главным Кнутом Френсисом Урхартом господин Коллинридж отдал партии команду «Так держать!».

По заявлению официальных кругов на Даунинг-стрит решение оставить всех членов кабинета министров на прежних местах даст возможность быстро и эффективно выполнить намеченную программу. Это решение было, однако, с удивлением воспринято вчера некоторыми высокопоставленными лицами в Вестминстере. В некоторых кругах оно было расценено как подтверждение слабости положения премьер-министра в результате значительного уменьшения его парламентского большинства и недовольства тусклой предвыборной кампанией, вина за которую возлагается на него и на председателя партии.

Вчера вечером было выражено мнение, что премьер-министр уже не будет фигурировать на следующих выборах. Было также заявлено, что некоторые из наиболее авторитетных министров уже приступили к политическому маневрированию, стремясь заранее укрепить свои позиции на случай, если в недалеком будущем состоятся перевыборы лидера партии парламентского большинства. Один из министров кабинета сравнил премьер-министра с капитаном «Титаника» в тот момент, когда его корабль столкнулся с айсбергом.

Вчерашнее решение об оставлении всех членов кабинета на своих местах не имеет прецедента во всей послевоенной истории Англии, поскольку все состоявшиеся ранее выборы завершались серьезными перестановками в кабинете министров. Было высказано предположение, что, по мнению Коллинриджа, это поможет ему держать под контролем начинающееся соперничество между некоторыми из его коллег.

Оправдывая принятое решение, Главный Кнут заявил вчера, что «оно будет наилучшим образом способствовать успешному продолжению работы». Есть, однако, свидетельства того, что, вопреки этому заявлению, в политических кругах уже пытаются предугадать возможных соперников в борьбе за лидерство в партии.

Лорд Уильямс отверг любое предположение о проведении в ближайшее время перевыборов лидера партии, назвав его «чепухой». «Премьер-министр, — сказал он, — привел партию к историческому успеху, добившись ее четвертой подряд победы на выборах, и партия находится сегодня в отличной форме». Следует отметить, что в будущих выборах лидера партии многое зависит от позиции председателя, а, как известно, Уильямс поддерживает близкие отношения с госсекретарем по проблемам охраны окружающей среды Майклом Самюэлем, который может оказаться в числе претендентов.

Представители оппозиции не замедлили отметить то, что они расценили как нерешительность со стороны премьер-министра. Заявив, что его весьма ободряет возросшее количество голосов, полученных в четверг его партией, лидер оппозиции сказал: «В рядах правительства начинают разгораться очаги недовольства. Я не думаю, что у господина Коллинриджа хватит сил и поддержки, чтобы притушить их. И я уже с нетерпением ожидаю следующих выборов…»

Вторник, 22 июня

Роджер О'Нейл с удовольствием устроился в одном из больших кожаных кресел, окружавших бильярдные столы в дальней комнате клуба Уайта. Когда эти столы не используются по назначению, расставленные повсюду кресла неизменно привлекают внимание тех членов клуба, которым требуется тихое и укромное место для конфиденциальной беседы со своими гостями. Его обрадовало и удивило приглашение Главного Кнута поужинать в этом престижном клубе. О’Нейл не мог сказать, чтобы Урхарт относился к нему с большой теплотой — скорее наоборот, он больше привык ловить на себе его холодный, высокомерный взгляд. Словно огромная сытая птица глядела на него пронзительными глазами над своим орлиным носом. И вдруг совершенно неожиданно он получает приглашение от этой птицы «отпраздновать результаты той замечательной работы, которую вы проделали для всех нас в последней предвыборной кампании!»

Чувствуя, что напряжен до предела, О'Нейл решил успокоить расходившиеся нервы хорошей парой водки с тоником, но быстро убедился, что в этом не было никакой необходимости. Добродушие и простота манер Урхарта, две бутылки «Шато Тальбо-78» и два больших бокала коньяка, которые он затем заказал, сказали О'Нейлу, что ему удалось наконец пробиться сквозь барьеры, воздвигнутые рядом традиционалистов в руководстве партии, от таких, как О'Нейл и его «рыночные деляги Джоны с их вульгарными автомобилями». Хотя О'Нейл и высмеивал их узколобое чванство, в душе он страстно мечтал о другом и теперь досадовал, что так ошибался в Урхарте. Лицо расплылось в широкой улыбке, когда он увидел Главного Кнута, возвращавшегося от бара с двумя хрустальными бокалами на серебряном подносе. О'Нейл загасил сигарету в предвкушении бокала «Гаваны».

— Скажи, Роджер, — обратился к нему Урхарт, — что ты намерен делать теперь, когда выборы позади? Будешь работать на партию? Мы не можем лишиться таких отличных парней, как ты.

На лице О'Нейла вспыхнула очередная радужная улыбка: он готов остаться с партией, пока это будет нужно премьер-министру.

— Но сможешь ли? Можно быть с тобой абсолютно откровенным? Я знаю, как мало платит партия своим работникам, особенно после выборов, когда не бывает много денег. Несколько лет с этим вообще будет трудно. Возможно даже, придется заморозить твою зарплату и срезать ваш бюджет. И тебя не соблазняют более заманчивые предложения, которые ты, наверное, получаешь со стороны?

— Да, выбор есть, как ты сам понимаешь. Но дело здесь главным образом не в зарплате. Я занимаюсь политикой, потому что она меня увлекает и мне нравится играть в ней какую-то роль. Однако если наши расходы урежут, это, конечно, будет трагично.

Задумавшись над такой перспективой, О'Нейл помрачнел, с лица его сошла улыбка и он нервно завертел в руке стакан.

— Нам надо готовиться к следующим выборам сейчас, а не через три года, когда будет уже поздно, — сказал он. — В связи со слухами о расколе в партии и гаданиями, кто виноват в потере мест, особенно важно организовать мощную позитивную пропагандистскую работу, на что потребуются соответствующие ассигнования.

— А председатель склонен согласиться, что тебе нужны дополнительные средства? — Урхарт вопросительно поднял бровь.

— А когда это было, чтобы председатель поддерживал такое?

— Я подумаю, Роджер, что смогу сделать. Мне очень бы хотелось тебе помочь. Если хочешь, могу поговорить с председателем и постараюсь убедить его. Но сначала я хочу кое о чем попросить тебя и считаю, что не должен ходить вокруг да около, а буду говорить прямо и откровенно.

Тронутые временем глаза глянули прямо в лицо О'Нейлу, и он привычно моргнул. Урхарт ждал, пока О'Нейл громко сморкался. Об этой его привычке ему тоже было известно. Он внимательно вглядывался в О'Нейла. Похоже было на то, что внутренне О'Нейл жил другой жизнью, отдельной от остального мира и проявлявшейся через такие манеры и подергивающиеся глаза.

— Недавно приходил бывший коллега, которого я знавал, еще когда директорствовал в Сити, — продолжал Урхарт. — Это один из тех людей, от которых зависит финансирование деятельности рекламно-пропагандистского агентства партии. Он был очень обеспокоен, хотя старался этого не показывать. Он сказал, что не раз брал у него в долг наличные для каких-то своих расходов.

На секунду подергивание прекратилось, и Урхарт отметил, как необычно для него видеть О'Нейла неподвижным.

— Роджер, я вовсе не пытаюсь заманить тебя в ловушку или что-то выведать тебе в ущерб. Все это останется между нами. Но если ты хочешь моей помощи, я должен быть уверен в фантах.

У О'Нейла снова задергалось лицо и глаза, и он выдал нервный, деланный смешок.

— Могу тебя заверить, Френсис, что за этим нет ничего плохого. Я даже рад, что ты заговорил со мной об этом. Все очень просто. Дело в том, что есть такие расходы, которые агентству легче и удобнее принять на свой счет, нежели проводить их через финансовую машину партии. Приходится, например, иногда поставить рюмку-другую какому-нибудь журналисту или пригласить какого-то спонсора на обед.

Чувствовалось, что О'Нейл не раз говорил на эту тему.

— Видишь ли, если я стану оплачивать эти расходы из собственных средств, то потом мне нужно будет обращаться к партии с просьбой об их компенсации. У нашей бухгалтерии много работы, потребуется до двух месяцев, если не больше, чтобы оплатить счета. Честно говоря, при такой заработной плате мне это не по карману. Так вот, если я получаю компенсацию расходов через агентство, то я получаю ее незамедлительно, потом агентство проводит эти расходы через свою бухгалтерию и отправляет соответствующий счет в штаб-квартиру партии. На это уходит примерно еще месяц или около того, что, в общем-то, выгодно и самой партии, так как платит она не сразу, а по прошествии длительного времени. Моя работа тоже от этого выигрывает, и я избавлен от ненужных задержек. И тому же суммы, о которых идет речь, довольно незначительны. О'Нейл потянулся за своим бокалом.

— Это потраченные за последние десять месяцев 22 300 фунтов стерлингов ты считаешь незначительной суммой?

О'Нейл чуть было не поперхнулся и быстро поставил бокал обратно. Лицо его исказилось, так как одновременно он пытался и глубоко вздохнуть, и выпалить опровержение.

— Эта сумма не имеет ничего общего с тем, что действительно потрачено! — Его отвисшая челюсть говорила о том, что такого слышать ему еще не приходилось, готовых ответов и объяснений у него нет, и он мучительно раздумывал теперь, что сказать.

Отвернувшись, Урхарт попросил бармена принести еще два коньяка. Холодные, невозмутимые глаза над орлиным носом снова вернулись к О'Нейлу, дергающееся лицо которого невольно наводило на мысль о мухе, попавшей в паутину. Урхарт добавил к ней еще несколько шелковистых нитей.

— Роджер, с сентября прошлого года ты регулярно получал в агентстве различные суммы без должного оформления отчетности, и за это время набралось точно 22 300 фунтов. Началось все с относительно небольших сумм, но потом ты стал брать больше и дошел до 4000 фунтов в месяц. Даже во время предвыборной кампании невозможно столько пропить и проесть.

— Уверяю тебя, Френсис, что все расходы, на которые я получал эти деньги, были вполне законными! — Признаки удушья на его лице начали исчезать — он понемногу приходил в себя. Когда официант поставил на стол две порции коньяка, Урхарт добавил к паучьей сети одну нить, окончательно связавшую О'Нейла по рукам и ногам.

— Можешь поверить, Роджер, — сказал он ему — мне совершенно точно известно, на что именно ты тратил эти деньги.

Откинувшись, он отхлебнул коньяк. Его жертва была недвижима, как будто ее пригвоздили к креслу.

— Мне, как Главному Кнуту, пришлось познакомиться со всеми человеческими проблемами, которые ты мог бы назвать. Так, в последние два года я имел дело со случаями избиений жен, изменами, мошенничествами, помешательствами. Был даже случай кровосмешения. Мы, конечно, не позволили ему снова баллотироваться на выборах, но и шуметь не стали. Зачем? Кому и какая от этого польза? Поэтому ты и не слышишь об этих случаях. Несомненно, я вывожу кровосмешение за пределы дозволенных рамок, но, вообще говоря, мы не занимаемся морализированием. Каждому позволительно иметь какую-нибудь слабость или невоздержанность, но лишь до тех пор, пока об этом не становится известно обществу.

Он немного помолчал, потом продолжал:

— Между прочим, один из моих младших Кнутов — врач, специально назначенный для того, чтобы он помогал мне обнаруживать в людях признаки стресса. Мы очень прилично напрактиковались в этом деле. В конце концов, в парламенте больше 300 человек, все они живут и работают на пределе. Ты будешь поражен, если я скажу, как много у нас в Вестминстере используют наркотики. Специалисты утверждают, что 10 процентов всего населения страны, включая и членов парламента, физиологически или психологически не могут устоять перед соблазном воспользоваться тем или иным наркотическим веществом. В этом нет их вины, это как бы заложено с рождения, им просто гораздо труднее, чем остальным, сопротивляться соблазну выпить, принять таблетку или что-то другое в этом роде. Рядом с Дувром есть совершенно очаровательная оздоровительная ферма, куда мы посылаем таких людей на пару-тройку недель. Большинство полностью там выздоравливают и возвращаются к нормальной политической жизни.

Он снова замолчал. Покрутив в руке бокал, отпил немного виски, не сводя глаз с О'Нейла. Тот не шевелился, будто окаменел.

— Хорошо, если мы узнаем о таких людях своевременно, — продолжал Урхарт. — Вот почему мы так болезненно реагируем на признаки злоупотребления наркотиками. Такими, например, как кокаин. В последнее время он сделался настоящей проблемой. Говорят, что он стал модным — что бы это ни означало — и легко доступным. А знаешь ли, если не спохватиться, он способен начисто сгноить носовые перегородки! Любопытный наркотик. Оказывает мгновенное одурманивающее действие на человека, которому начинает казаться, что за пять минут он способен сделать то, на что обычно требуется пять часов. В общем, превращает обычного человека в гения. Жаль, что он столь привлекателен…

Последовала еще одна пауза, после чего Урхарт добавил:

— И столь дорог.

Все это время он ни на секунду не спускал глаз с О'Нейла и прекрасно видел все этапы его внутренней психологической агонии. Если вначале и были какие-то сомнения в диагнозе, то их не осталось, когда сидевший напротив него человек открыл наконец рот. Голос у него был вымученным и просящим.

— О чем ты говоришь? — проскулил О'Нейл. — Я не наркоман. Я не принимаю наркотики!

— Ну, конечно же, Роджер, — сказал Урхарт самым отеческим тоном. — Но ты же понимаешь, что есть люди, которые могут Бог знает что о тебе подумать. Как тебе известно, премьер-министр не из тех, кто прощает. И дело не в том, можно или нельзя без суда осудить человека, а в том выборе, который следует сделать в пользу тихой, спокойной жизни без ненужного риска.

— Премьер-министр этому не поверит! — выдохнул О'Нейл с таким выражением на лице, как если бы на него летел разъяренный бык.

— Председатель не очень-то высоко отозвался о тебе в разговоре с премьер-министром, когда они встретились на днях. Во всяком случае, хотя он ничего и не знает, но одним из твоих самых горячих поклонников его вряд ли назовешь. Но не беспокойся. Я заверил премьер-министра, что с тобой все в порядке, так что тебе нечего бояться… пока я тебя поддерживаю.

Урхарту было прекрасно известно о паранойе страха, свойственной наркоманам, употребляющим кокаин, поэтому он не сомневался, что эта высосанная из пальца история оставит глубокий след в его сознании. Знал он и другое — такие наркоманы одержимы жаждой известности. О'Нейл мог добиться ее только благодаря своим политическим связям и покровительству премьер-министра. Одна лишь мысль о том, что он может этого лишиться, повергала его в дрожь. Пока я тебя поддерживаю, звучали в его ушах слова Урхарта. Их настоящий смысл был ему совершенно ясен: один неверный шаг — и тебе смерть, В этой паучьей сетке прорех не существовало.

Наступил момент, когда можно было протянуть О'Нейлу руку помощи и подсказать, как выйти из этого тупика. И Урхарт сделал следующий шаг.

— Видишь ли, Роджер, я достаточно навидался людей, которых погубили слухи. Порой они основывались лишь на косвенных свидетельствах, а то и просто на ревности или зависти, и все же, как ты знаешь, коридоры Вестминстера стали полями политической смерти для менее удачливых, чем ты или я. Обидно, если тебя пригвоздят к позорному столбу, потому что лорд Уильямс питает к тебе неприязнь или потому что будет неправильно понят твой метод получения представительских средств, или твоя… сенная лихорадка.

— Что мне делать? — жалобно простонал О'Нейл.

— Ты оказался в очень деликатном положении, и особенно сейчас, когда политическая ситуация в самом правительстве столь нестабильна. Думаю, следует довериться мне. Тебе необходима крепкая поддержка в руководящих кругах партии, учитывая, что премьер-министр, которому приходится теперь плыть по очень бурным политическим волнам, будет озабочен тем, как самому спастись, а не тем, как спасать других.

Он замолчал и некоторое время подержал паузу, наблюдая, как заелозил в кресле О'Нейл.

— Я бы предложил следующее, — снова заговорил Урхарт. — Скажу агентству, что проверил твои расходы и убедился в их законности. Попрошу их по-прежнему выдавать тебе необходимые средства на том основании, что таким образом мы избежим ненужной ревности со стороны некоторых твоих коллег в штаб-квартире партии, выступающих против больших расходов на рекламно-пропагандистскую работу. Они и так готовы обрушиться на всю нашу систему связи с общественностью. Агентство может рассматривать ее как разумный вариант собственной подстраховки. Я прослежу за тем, чтобы ввести премьер-министра в курс той важной работы, которую ты стараешься делать в интересах партии. Ну и конечно же, чтобы не дать председателю искромсать твой бюджет в клочки, постараюсь убедить премьер-министра в необходимости продолжать пропагандистскую кампанию высокого уровня, чтобы пережить предстоящие трудные времена.

— Не нахожу слов, чтобы выразить, как я буду благодарен… — пробормотал О’Нейл.

— В обмен на это ты будешь информировать меня обо всем, что происходит в партийной штаб-квартире, и особенно о намерениях председателя. Это очень амбициозный и опасный человек, который повсюду кричит о своей верности премьер-министру, а сам в это время ведет собственную игру. Между нами говоря, Роджер, я уверен, что мы с тобой сможем проследить за тем, чтобы никто не нанес ущерб интересам премьер-министра… а заодно и нашим интересам. Ты, Роджер, должен стать моими глазами и ушами в том, что касается планов председателя. От этого зависит все твое будущее. — Он произносил слова медленно, с расстановкой. — Мы будем работать вместе, и ты должен мне помочь. Я знаю, как ты любишь политику, как дорога тебе партия, думаю, нам с тобой удастся помочь ей пережить трудности, которые неизбежны в будущем.

Среда, 30 июня

Бар для посторонних в здании палаты общин — это небольшое, темноватое помещение с видом на Темзу, где члены парламента могут принимать своих «посторонних гостей». Обычно в переполненном зале стоит шум и гам; кажется, сам воздух в нем наполнен слухами и сплетнями. Этот вечер не был исключением, но привалившийся к стойке бара О'Нейл не обращал на гвалт никакого внимания. Он был занят беседой.

— Еще по одной, Стив?

Стефен Кендрик, безупречный член парламента, несколько непривычно выглядел здесь в своем светло-сером кашемировом костюме с белыми перламутровыми пуговицами. В руках он держал большой стакан горького бочкового пива, которым славятся бары Вестминстерского дворца.

— Ну вот, теперь ты лучше меня знаешь, что посторонним здесь пиво не продают. Пока я здесь лишь две недели и вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь увидел, как любимый ирландский волкодав премьер-министра спаивает только что избранного, но быстро выдвигающегося заднескамеечника оппозиции. Кое-кто из моих коллег-догматиков назвал бы это предательством!

Он хмыкнул и подмигнул барменше. Перед ним незамедлительно появились еще одна пинта пива и еще одна двойная порция водки с тоником.

— Знаешь, Родж, я все еще временами пощипываю себя. До сих пор не понимаю, сон это или дьявольское наваждение. Семь лет назад, когда мы с тобой работали в небольшой мастерской при палате общин, мог ли кто предположить, что ты станешь главным ворчуном партии премьер-министра, а я — скромным, хотя и исключительно талантливым членом парламента от оппозиции?

— Во всяком случае, не та блондинка-телефонистка, с которой мы с тобой по очереди развлекались, — пошутил О'Нейл. Оба мечтательно улыбнулись, вспоминая свои молодые годы и те веселые времена.

— Милая малышка Анни, — задумчиво проговорил Кендрик.

— Постой, ее же вроде звали Дженни, — запротестовал О'Нейл.

— Вот уж не помню, Родж, чтобы в те годы тебя так интересовало, как именно их звали!

Добродушное подтрунивание и каждая новая порция выпивки окончательно растопили лед в их отношениях. Когда О'Нейл позвонил новому парламентарию и предложил выпить за добрые старые времена, оба сомневались, что удастся возродить былую легкость и непосредственность их общения. Они тщательно, может быть, даже слишком тщательно, старались обходить политическую тему, которая сегодня занимала главное место в их жизни, и от этого их разговор явно не клеился. О'Нейл решился наконец сделать решительный шаг.

— Стив, что касается меня, то я не стану возражать, даже если ты будешь поить меня всю ночь. Даже святые могут запить, глядя на то, как ведут дела мои хозяева.

Кендрик не стал уклоняться от темы.

— Да, похоже, тебе все время приходится придерживать их за подолы мантий. Здесь поговаривают, что Самюэль страшно зол на Уильямса за то, что тот положил свою голову вместе с головой премьер-министра на плаху, что Уильямс не может простить Коллинриджу хилую предвыборную кампанию, а сам Коллинридж, говорят, злится чуть ли не на всех подряд.

— Может быть, — заметил О'Нейл, — все они просто устали от выборов и ждут не дождутся, когда можно будет пойти в отпуск. Знаешь, как это бывает в большой семье, где каждый раз, перед тем как отправиться в путешествие, все переругаются, споря, как лучше загрузить вещи в машину.

— Не обижайся, старина, но, по моему мнению, твоему лидеру придется заняться этими перебранками и быстренько положить им конец, если он не хочет отправиться на летние парламентские каникулы с семейкой, больше похожей на ораву котов с Вестминстерских аллей. Никакой премьер-министр не может равнодушно взирать на то, как ходят такого рода слухи, иначе они начинают жить сами по себе и превращаются в реальность. В этот момент и появляешься ты со своим огромным бюджетом рекламно-пропагандистской работы, как вылетающий на полном скаку из-за холма Седьмой кавалерийский эскадрон.

— Я бы сказал, что наше положение больше походит на последний кровавый бой Мастера, — с некоторой горечью сказал О'Нейл.

— В чем дело, Родж? Не хочешь ли ты сказать, что дядя Тедди убежал со всеми твоими игрушечными солдатиками, или что-то в этом роде? — с искренним любопытством спросил Кендрик.

О'Нейл одним глотком опорожнил свою рюмку, и Кендрик заказал очередные порции пива и водки.

— Пусть только это останется между нами, старыми друзьями, Стив, только могу тебе сказать, что он действительно убежал, прихватив почти всех их с собой. Проклятье, больше, чем когда-либо, нужны сейчас новые друзья, а наш председатель вместо того, чтобы идти в наступление, намерен отсиживаться за баррикадами.

— Ого! По-моему, я слышу рыдания обиженного директора отдела рекламы и пропаганды, которому сказали, чтобы на какое-то время он прикрыл свою лавочку?

О'Нейл раздраженно ударил рукой по стойке бара.

— Мне следовало бы помолчать, но надеюсь, что этого не случится, значит, и беды никакой не будет. Во время выборов мы выступили с предложением о расширении больничной сети, заявив, что правительство вложит в осуществление проекта столько же средств, сколько будет собрано в виде добровольных пожертвований на местах. Мы разработали прекрасную пропагандистскую программу в поддержку проекта, и все было готово к тому, чтобы осуществить ее в течение лета, пока вы, негодяи, будете отсиживаться в Коста-дель-Куба или где вы обычно отдыхаете.

Кендрик смолчал, не реагируя на подковырку.

— К тому времени, когда бы в октябре вы все вернулись, мы бы уже завоевали сердца избирателей в тех округах, в которых не имеем твердого большинства. Все было бы готово — реклама, выступление лидера партии с политической речью по радио, десять миллионов листовок, списки адресов избирателей. «Больницам Возвращается Здоровье!» Как эффектно можно было бы это использовать при подготовке к партийной конференции! Возьмем, например, подраздел доклада «Партия обещает, партия выполняет». Но… он просто выдернул вилку из розетки.

— А почему? — спросил Кендрик. — Проблемы со средствами после выборов?

— Нет, Стив. Средства предусмотрены в бюджете, так что с этим все в порядке. Но он даже не разрешил разослать отпечатанные и оплаченные листовки. Вернулся сегодня из Даунинг-стрит, 10, и сказал, что выполнение нашей программы отменяется. У него еще хватило наглости спросить, не устареют ли листовки к следующему году. Какой непрофессиональный, любительский подход!

Опрокидывая в горло очередную порцию спиртного, он старался выглядеть подавленным. О'Нейл надеялся, что в точности выполняет указание Урхарта — не быть слишком нелояльным или излишне откровенным, а держаться так, чтобы не вызывать подозрений. Он совершенно не понимал, зачем Урхарту понадобилась эта надуманная история с несуществующей пропагандистской кампанией и зачем нужно пускать ее по рукам в баре для посторонних.

Заглядывая в пустой стакан, он заметил, как Кендрик остановил на нем долгий, внимательный взгляд. Изобразив на лице чисто дружеское участие, член парламента спросил:

— Но почему, Родж? Почему?

— Если бы я сам знал, старина! Для меня это просто какая-то дьявольская мистерия.

Четверг, 1 июля

Палата общин расположена в здании сравнительно недавней постройки, перестроенной после того, как во время войны летчик люфтваффе сбросил бомбу на доки, но промахнулся и вместо этого случайно, но совершенно точно всадил бомбу в Мать Всех Парламентов. Несмотря на относительную молодость, здание палаты напоминает старинное сооружение. Если немного посидеть в пустой палате, то свежая кожа на длинных зеленых скамьях как бы тускнеет и начинает казаться, будто по проходам между кресел прохаживаются тени Чатама, Уолпола, Фокса и Дизраэли.

Хуже обстоит дело с другим. Для 650 членов палаты общин имеется всего около 400 мест. Члену палаты, желающему послушать выступления с помощью встроенных в спинки скамей динамиков, приходится наклоняться и сидеть скособочившись, напоминая спящего. Впрочем, это впечатление не всегда обманчиво.

Депутаты от оппозиционных партий располагаются на противоположных скамьях, лицом к лицу, разделенные проходом в длину меча, что действует на многих успокаивающе, хотя они забывают, что самая большая опасность всегда ближе — на расстоянии лезвия кинжала, а именно — на скамьях сзади.

Что касается премьер-министра, то для него опаснее всего забывать, что половина собственной его парламентской партии обычно уверена, что лучше бы справилась с его обязанностями — четче, глубже. Дважды в неделю премьер-министра призывают к ответу, в регламенте работы парламента предусматривается специальное время для этого. Давняя традиция, неукоснительно соблюдаемая, позволяет членам парламента получать информацию по интересующим их вопросам непосредственно от главы правительства Ее Величества. На практике же это выглядит, как регулярные упражнения в выживании, и в них гораздо больше от римских арен Нерона и Клавдия, нежели от идеалов конституционалистов, когда-то разработавших эту систему.

Цель, которую преследуют представители оппозиции, задавая вопросы премьер-министру, состоит обычно не в том, чтобы получить от него информацию, а в том, чтобы покритиковать его и нанести урон. Ответы премьер-министров содержат обычно не информацию, а контрвыпад. Поскольку по традиции последнее слово — привилегия премьер-министров, это дает им существенное преимущество, которое можно было бы сравнить с правом на последний удар, предоставленным одному из гладиаторов.

Но премьер-министры понимают, что они обязаны постоянно побеждать, и что не столько от самого факта победы, сколько от манеры, в какой она достигнута, зависит уровень голосовой поддержки и поощрительных выкриков его войска за спиной. Горе тому премьер-министру, который не умеет быстро разделываться с вопросами от оппозиции и позволяет ей нападать вновь и вновь. Шумный энтузиазм его заднескамеечников в таком случае быстро сменяется молчаливым недовольством и затем молчаливым осуждением. Такой премьер-министр очень скоро обнаруживает, что может рассчитывать на незначительную поддержку своих коллег. Ситуация осложняется и тем, что премьер-министр должен внимательно следить не только за оппозицией перед своими глазами, но и за соперничеством и интригами у себя за спиной.

От постоянного напряжения Макмиллан иногда даже заболевал, у Вильсона развивалась бессонница, а Тэтчер теряла самообладание. Если учесть, что Генри Коллинридж далеко не дотягивал до их стандартов, то легко представить его самочувствие перед такими встречами с парламентариями.

День, наступивший после вечерней вылазки О'Нейла в бар для посторонних, сложился для премьер-министра весьма неудачно. Пресс-секретарь Даунинг-стрит не вышла на работу — ее дети заболели ветрянкой, — и обычный ежедневный брифинг для прессы прошел не очень гладко, да к тому же поздно закончился, что раздосадовало педантичного Коллинриджа. Долго тянулось и заседание кабинета, собравшегося 10 утра в привычный четверг для обсуждения текущих вопросов политики правительства. Общее замешательство вызвало заявление канцлера казначейства: уменьшившееся правительственное большинство так отразилось на финансовом положении, что в этом финансовом году нереальна программа работ по расширению больничной сети, о которой они с таким энтузиазмом объявили в предвыборной кампании. Премьер-министру следовало бы взять дискуссию под твердый контроль и направить ее в соответствующее русло, но ему это не удалось, и она превратилась в беспорядочный спор и обмен колкостями. — Очень жаль, — желчно заметил министр образования, — что канцлер не смог вовремя предупредить нас. В результате нас понесло и мы надавали непродуманных обещаний.

Пытаясь оправдаться, канцлер пробормотал, что не он виноват, поскольку результаты выборов оказались хуже тех, на которые рассчитывала циничная фондовая биржа. Правда, тут же пожалел о своих словах, хотя знал, что коллеги думали абсолютно так же. Подытоживая дискуссию, Коллинридж столкнул их всех и поручил министру здравоохранения приготовить текст заявления с подходящим объяснением изменения в их планах. Заявление нужно опубликовать через две недели, накануне роспуска парламента на летние каникулы.

— Будем надеяться, — сказал семидесятилетний лорд-канцлер, — что в это время мысли людей больше будут обращены на предстоящие летние глупости, нежели на удручающие глупости их руководителей.

Заседание кабинета затянулось на двадцать пять минут, в связи с чем задержалась встреча с руководителями отделов. До предела раздраженный этими накладками, премьер-министр не воспринимал то, что ему говорили. В общем, когда он торопливо вошел в переполненный зал палаты общин, чуть было не опоздав к назначенному времени, он не был ни подготовлен, ни достаточно осмотрителен.

В первые тринадцать минут и пятьдесят секунд это не играло роли — он успешно отбивался от вопросов оппозиции и с достоинством, хотя и несколько вяловато, принимал одобрительные рукоплескания сторонников. До конца отведенного времени оставалось немного более минуты, и спикер палаты, отвечающий за соблюдение парламентских процедур, разрешил задать премьер-министру последний короткий вопрос.

— Стефен Кендрик! — громко объявил он фамилию того, кто пожелал задать этот вопрос. Его мало кто знал, молодой член палаты общин впервые участвовал в таком заседании, и старые члены палаты зашептали, стараясь выяснить, кто он.

— Номер шесть, сэр! — Кендрик вскочил на ноги, чтобы подсказать, как сформулирован его вопрос в списке. — Попросить премьер-министра перечислить, какие ему предстоят сегодня официальные встречи и заседания.

Вопрос был пустой, к тому же по-своему повторял уже заданный первый, второй и четвертый вопросы. Его задавали совсем не для того, чтобы что-то узнать, а чтобы скрыть от премьер-министра характер следующего, дополнительного вопроса. На войне, как на войне.

Премьер-министр величественно поднялся и взглянул на лежавшую перед ним на столике красную папку с материалами для брифинга.

— Я обращаю внимание уважаемого члена палаты на мой ответ на первый, второй и четвертый вопросы, который я дал минутами раньше, — монотонно сказал Коллинридж и снова сел. В ответе, на который он сослался, сказано было, что в течение дня он проведет ряд служебных встреч и заседаний с коллегами и даст обед находящемуся в Англии с официальным визитом премьер-министру Бельгии. Кроме этого присутствовавшие так и не узнали ничего интересного о текущих делах премьер-министра, что, собственно, ему и было нужно.

Спикер снова обратился к Кендрику, предложив задать дополнительный вопрос. Гладиаторские любезности закончились, и начиналась схватка. Кендрик поднялся с задней скамьи оппозиции.

Он был игроком, добившимся профессионального успеха там, где особо ценились победы напоказ, и все же поставил на кон свой банковский счет и спортивный автомобиль, чтобы победить на выборах и стать членом парламента. Кендрик не был уверен в своей победе, поскольку его соперник от правящей партии располагал довольно приличным большинством. Но он рассчитал, что участие в предвыборной борьбе даст ему национальную трибуну и известность, которые пригодятся ему потом — и в социальном, и в профессиональном плане. Во всяком случае, это поможет снискать популярность и выделиться так, чтобы о нем заговорили в общественно-политических журналах. Всегда в цене «человек с пониманием социальных проблем», да и возможность небрежно упомянуть в разговоре парочку известных фамилий еще никому не мешала.

После трех пересчетов бюллетеней было объявлено о его победе с перевесом в 76 голосов. Это известие он воспринял вначале как неожиданную неприятность, сразу представив невеселую перспективу связанных с парламентской карьерой более низких доходов и более продолжительных рабочих часов. Да и карьерой-то это можно назвать только с оговорками, после следующих выборов ему придется подыскивать новое место или новую работу. Однако в любом случае его совсем не устраивало стать лояльным и терпеливым заднескамеечником, кропотливо взбирающимся по служебной лестнице, Он должен преуспеть, причем быстро.

Весь предыдущий вечер и почти все это утро Кендрик прокручивал в памяти сказанное ему О'Нейлом. Что могло быть причиной отмены рекламной кампании, нацеленной на завоевание дополнительных голосов избирателей, когда для ее начала уже все готово? Как бы он ни складывал отдельные кусочки, получалась одна и та же картина — дело совсем не в рекламной кампании, а в тех факторах чисто политического характера, которые обусловили необходимость принять такое решение.

Спросить или осудить? Поставить под сомнение или заклеймить? Или поступить так, как от него, только что избранного, молодого члена парламента, и ожидают? Может быть, действительно не высовываться? Если он ошибется, то произведет неизгладимое впечатление штатного палатного дурачка.

Его не ко времени всплывшие и тут же отброшенные сомнения были, однако, замечены членами палаты, и шум в зале быстро сменился напряженной тишиной. Заминка вызвала общее удивление — что там этот новичок, заморозили его, что ли? Но Кендрик был уже уверен в себе. Он помнил, с каким малым перевесом голосов прошел в парламент, и понимал, что должен идти на риск. А что ему, собственно, терять, разве что достоинство, но этот товар в нынешней палате общин весьма мало ценится.

— Не объяснит ли премьер-министр членам палаты, почему он не выполняет обещанную программу развития больничной сети?

Никакой критики. Никаких деталей. Никаких дополнительных фраз и бессвязных комментариев, воспользовавшись которыми премьер-министр мог бы увильнуть от ответа или исказить смысл заданного вопроса. Кендрик бросил гранату, понимая, что если его расчет неправилен, то премьер-министр с благодарностью ее подхватит, бросит обратно, и граната взорвется уже в его руке.

Когда он занял свое место на скамье, зал зашумел. Состязание приняло новый, интересный оборот, и все триста зрителей перевели глаза на Коллинриджа. Он поднялся, сознавая, что в этот раз не найдет в своей красной папке никаких материалов, из которых мог бы почерпнуть вдохновение. Вся палата могла видеть ту широкую улыбку, с которой Коллинридж принял вызов, и только сидевшие близко от него могли заметить, как побелели суставы пальцев его рук, нервно вцепившихся в край трибуны.

— Надеюсь, что уважаемый джентльмен не даст захватить себя настроениям кануна лета и сохранит способность внимательно слушать. Поскольку он один из новых членов палаты, может быть, следует ему напомнить, что в последние четыре года правительство увеличило государственные расходы на службу здравоохранения в реальном исчислении на 6–8 процентов. — Коллинридж сознавал, что говорил он слишком снисходительным тоном, но ему никак не давались нужные слова. — Здравоохранение, — продолжал он, — выиграло от нашей политики борьбы с инфляцией, которую правительство полно решимости проводить и впредь гораздо больше, чем какая-либо иная служба, и если мы сравним…

— Отвечайте, черт подери, на вопрос! — непочтительное ворчание от скамей оппозиции сразу же подхватили несколько голосов вокруг того, кто перебил премьер-министра. Кендрик был уже не одинок.

— Я отвечу на вопрос по-своему и в свое время, — огрызнулся Коллинридж. — Не чем иным, как трогательным лицемерием, является жалобный скулеж оппозиции по таким поводам тогда, когда, как им известно, их избиратели сделали собственные выводы и проголосовали за это правительство. Они выразили доверие нам, и я еще раз говорю о нашей решимости защищать их и их больничную службу.

Выкрики со скамей оппозиции становились все более громкими и грубыми, и, хотя они вряд ли будут зафиксированы в официальном отчете о заседании, премьер-министр их хорошо слышал. Его собственные заднескамеечники неспокойно задвигались, не понимая, почему Коллинридж не подтвердит то, о чем уже официально заявлялось.

— Члены палаты знают, у правительства не принято открыто заранее обсуждать специфические детали предстоящих расходов. О наших намерениях будет объявлено в соответствующее время.

— Ясно. Вы забросили к чертовой матери этот план, не так ли? — выкрикнул уважаемый и обычно не уважающий других член палаты от Западного Ньюкасла, причем так громко, что ведущие протокол заседания на этот раз никак не могли сказать, что они не слышали.

Вся первая скамья оппозиции ухмылялась и пересмеивалась, начиная понимать, что натянутая улыбка премьер-министра скрывает глубокое беспокойство. Сидевший в двух шагах от того места, где стоял Коллинридж, лидер оппозиции повернулся к своему коллеге и громко прошептал:

— Знаешь, а ведь он пускает пыль в глаза. Он увиливает! — Со всех сторон с мест оппозиции посыпались насмешки и сдавленное фырканье. Многие возмущенно похлопывали себя по бедрам и возбужденно переговаривались, как старые ведьмы, собравшиеся вокруг гильотины.

В душе Коллинриджа поднялась волна горечи и боли воспоминаний о тысяче других подобных стычек. Сегодня он не был готов к ситуации, в которой оказался. Он не мог заставить себя сказать правду, как не мог он и лгать палате. Не мог подыскать никаких слов, которые бы скрыли тонкую линию, разделяющую честность и открытый обман. Глядя на ухмыляющиеся, самодовольные лица прямо перед собой, слушая язвительные выкрики, он припомнил и ту ложь, которая была сказана о нем за минувшие годы, и жестокость этих людей по отношению к нему, и слезы, которые пролила его жена. Злобные люди размахивали бумагами членов палаты от оппозиции в нескольких футах от его лица, Коллинридж почувствовал, как лопается его терпение. Надо положить этому конец. Ему было уже все равно, каким образом. Он вскинул вверх руки.

— Я не намерен выслушивать подобные замечания от своры собак, — зло кинул он в зал и сел.

Кендрик оказался на ногах даже раньше, чем со скамей оппозиции раздался рев триумфа и гнева.

— По порядку ведения, господин спикер! Заявление премьер-министра абсолютно позорно. Я задал премьер-министру совершенно прямой вопрос о причинах отказа выполнить предвыборные обещания больным и медработникам, но вместо этого получил оскорбления и попытки увильнуть от ответа. Конечно, я понимаю нежелание премьер-министра признать факт грандиозного и постыдного обмана, но хотелось бы все-таки знать, неужели вы не можете ничего сделать, чтобы защитить право членов этой палаты на получение прямых ответов на прямые вопросы?

Рев одобрения оппозиции почти заглушил слова спикера.

— Хотя уважаемый член палаты избран совсем недавно, он, похоже, хорошо освоил парламентскую процедуру, а поэтому должен бы знать, что я ответствен за содержание и тон ответов премьер-министра не более, чем за характер задаваемых ему вопросов. Переходим и следующему пункту повестки дня.

Пока спикер пытался переключить внимание собрания на следующий вопрос, Коллинридж с красным лицом вскочил с места и, махнув рукой Главному Кнуту, чтобы он следовал за ним, гневно покинул зал. По залу пронеслось оглушительное «трус!». На правительственных скамьях царила растерянная тишина.

— Откуда он узнал? Как этот сукин сын узнал об этом?

Он взорвался, не успела закрыться за ними дверь офиса премьер-министра. С него слетела обычная маска обходительности, обнаружив под собой злющую морду варвикширского хорька.

— Френсис, это совсем не здорово, это просто дьявольски не здорово, говорю я тебе. Вчера мы заслушали на заседании комитета нашего кабинета доклад канцлера, затем кабинет министров заслушивает его сегодня в полном составе, а к середине дня содержание доклада уже известно любому сопливому подонку в оппозиции. Если раньше в курсе его были менее двух дюжин министров кабинета и работники его аппарата, то теперь — все члены парламента от оппозиции! Кто виноват в утечке информации, Френсис? Кто? Будь я проклят, если знаю это, но ты у нас Главный Кнут, и я хочу, чтобы ты разузнал, черт побери, кто это был!

Урхарт облегченно вздохнул. До этого гневного монолога он боялся, что премьер-министр подозревает именно его, и последние несколько минут чувствовал себя очень неуверенно.

— Меня поражает и удручает, что кто-то из членов кабинета преднамеренно рассекретил такого рода сведения! — начал Урхарт, сразу исключая работников аппарата из круга подозреваемых и ограничивая его своими коллегами по кабинету.

— Они схватили нас за яйца, — снова взвился Коллинридж, — а это очень больно. Виновный в утечке виновен и в том, что унизил меня, и я хочу знать, кто это, Френсис. Я хочу… я требую, чтобы ты нашел этого червя. А потом мы отдадим его на съедение воронам.

— После выборов наши коллеги слишком много пререкаются друг с другом, — заметил Урхарт. — Среди них, насколько мне известно, немало таких, которые зарятся на чужие посты.

— Да все они, я знаю, зарятся на мой пост, черт их возьми, но… но кто этот кретин, который явно намеренно растрепался о таком деле?

— Не могу пока сказать, премьер-министр.

— Ради Бога, неужели такой знаток, как ты, не может мне подсказать, кто бы это мог быть?

— Это было бы несправедливо в отношении того, кого я мог бы назвать.

— В жизни, Френсис, все несправедливо. Скажи мне.

— Но…

— Никаких «но», Френсис! Уж коли это уже произошло, значит, может произойти и наверняка произойдет снова. Обвиняй или только предполагай, в общем, делай что хочешь. Можешь говорить все, что придет в голову, здесь не ведутся записи бесед, но я требую, чтобы ты назвал мне какие-то имена! — И Коллинридж со злостью пнул кресло ногой.

— Если вы настаиваете, я могу, конечно, поразмышлять. Надеюсь, однако, что потом мне не придется пожалеть о сказанном. Точно мне ничего не известно… Ну, хорошо, попробуем рассуждать дедуктивно. Если исходить из фактора времени, то резонно считать более вероятным, что утечка произошла после вчерашнего заседания комитета, а не после сегодняшнего заседания кабинета. Согласны?

Коллинридж молча кивнул.

— Так. А кто, кроме вас и меня, входит в состав комитета?

— Канцлер казначейства, министры финансов, здравоохранения, образования, окружающей среды, торговли и промышленности. — Премьер-министр перечислил тех, кто участвовал в заседании комитета.

Урхарт помолчал, и премьер-министр дальше начал рассуждать сам:

— Я так думаю, что двое министров казначейства вряд ли заинтересованы в утечке того факта, что это их затея. Здравоохранение, напротив, было категорически против, так что у Питера Маккензи были веские основания для того, чтобы привлечь к этому делу общественность. Гарольд Ирл из министерства образования всегда был порядочным трепачом. Что касается Майкла Самюэля, то ему слишком нравится быть в журналистском окружении, чтобы это нравилось мне.

Итак, премьер-министр высказал вслух вкравшиеся в его душу неясные подозрения. Глядя на дивный спектакль, Урхарт с вожделением предвкушал, как из этой почвы начнут прорастать зерна обвинений.

— Есть и другие возможности, — подпел ему Урхарт, — но, по моему мнению, они мало вероятны. Как вы знаете, Майкл в очень близких отношениях с Тедди Уильямсом. Они все обсуждают вместе. Так что это могло выйти и из офиса партии… Я имею в виду, конечно, не самого Тедди, а кого-нибудь из его людей. От них можно ожидать сдержанности на язык с таким же успехом, как и от пьяного жителя Глазго в предсубботний вечер.

Некоторое время Коллинридж молча раздумывал.

— А может быть, это действительно Тедди? — задумчиво сказал он. — «И ты, Брут?» Может такое быть, Френсис? Вообще-то моим горячим сторонником он никогда не был — мы относимся к разным поколениям, но все-таки я включил его в свою команду. Неужели он имеет к этому отношение?

Урхарт наслаждался эффектом своих слов. Потрясенный лидер сидел сейчас перед ним в своем кресле посеревший, усталый, уставившись перед собой невидящими глазами, запутавшийся в предположениях и подозрениях.

— Возможно, я слишком доверял ему в последнее время. Я полагал, что у него не было смысла точить на кого-то топор, поскольку не было реальных оснований питать какие-либо особые надежды. Один из тех, кого называют надежной старой гвардией. Неужели я ошибся, Френсис?

— Даже не знаю. Вы же просили меня порассуждать. На данной стадии это пока все, что я могу.

— Обязательно найди его, Френсис Кто бы он ни был, я хочу знать имя.

Этими словами премьер-министр объявил охотничий сезон открытым, и Урхарт вновь почувствовал себя лежащим с ружьем в вересковых болотах детства в ожидании зверя.

Пятница, 16 июля — четверг, 22 июля

Мало кто по достоинству оценивает трудную жизнь членов палаты общин. Длинный рабочий день, тяжелая нагрузка, слишком много хлопот и слишком мало передышек — все это объясняет, почему долгий летний перерыв грезится всем членам парламента, как оазис в пустыне. Чем ближе они к этому оазису в жаркие дни июля, тем сильнее их жажда и раздражительность. Ко всему нужно добавить изнурительные парламентские выборы в начале лета.

Несколько недель Урхарта можно было видеть в коридорах и барах, беседующим с правительственными заднескамеечниками. Он старался поднять их дух, отбросить сомнения, вызванные шероховатостями в деятельности Коллинриджа. Моральный дух легче подорвать, чем восстановить, многим старым и бывалым начала приходить в голову мысль, что старается он чересчур рьяно, ибо его бесконечное мелькание перед глазами парламентариев постоянно напоминало, что премьер-министр чувствует себя нетвердо и очень нуждается в поддержке. Если в данном случае он вел себя не совсем правильно, то ошибка эта явно проистекала из его желания выполнить наказ премьер-министра. Так или иначе, но до конца парламентской сессии оставалась всего одна неделя, а там не успеешь и глазом моргнуть, как виноградный нектар Южной Франции смоет последние воспоминания о парламентских заботах.

С учетом этого августовского предохранительного клапана правительства имеют обыкновение смягчать негативный эффект своих непопулярных заявлений, прибегая к небольшой уловке — публикуя их в самый последний день сессии в разделе «Письменные ответы» объемистого официального отчета о деятельности парламента. Можно, конечно, вывести правительство на чистую воду, громко и во всеуслышание раскритиковав его хитрый маневр и то, что за ним стоит, но это очень трудно осуществить на практике. Вместо того чтобы сосредоточенно перелистывать бесконечные страницы отчета, многие члены парламента в это время занимаются уже уборкой своих служебных столов, так что времени и возможности поднять шум фактически не остается. Правда, вся правда и ничего кроме правды — если вы только читаете мелкий шрифт.

Вот почему было так досадно, когда в «Баре Анни», где любили посидеть, поболтать, обменяться мнениями и слухами члены парламента и журналисты, нашли под креслом важный документ. Это была фотокопия проекта письменного ответа министра обороны, информирующего палату общин о предстоящем значительном сокращении территориальной армии, поскольку с наступлением ядерного века отпадает необходимость в содержании армейских частей большой численности. Ответ, направляемый в палату, должен был появиться в печати десятью днями позже. Документ нашел лоббистский корреспондент газеты «Индепендент», которого все уважали и который знал, как проверять факты. И когда в первый день заключительной недели работы парламента «Индепендент» опубликовала как главную новость дня статью об этом решении, никто не сомневался в достоверности изложенных фактов.

Правительства давно уже привыкли к постоянным обвинениям их в разного рода «сокращениях». Если, например, они сохраняют расходы на прежнем уровне и отказываются увеличить ассигнования в связи с появлением более совершенной и более дорогой техники, то их обвиняют в «сокращениях». Если они выделяют дополнительные ассигнования в связи с ростом расходов в каких-либо жизненно важных областях, но различные самозваные «эксперты» считают, что нужно было выделить еще больше, то правительства опять же обвиняются в «сокращениях». Если они переводят ресурсы из одной области в другую, то и в этом случае отовсюду слышатся те же обвинения. Если же они действительно производят реальные сокращения в любой области, кроме их собственной зарплаты, то их ждет незамедлительное возмездие.

В данном случае оно пришло с неожиданной стороны, расходы по графе «зарплата» в территориальной армии относительно невелики, однако численный состав армии довольно значителен и голоса на выборах правительственных кандидатов играют совсем немаловажную роль. Более того, по всей стране в высших эшелонах правящей партии на местах можно встретить высокопоставленных лиц, после фамилий которых в списках ставятся буквы «ВН», означающие «воинская награда». Это те, кто служил в территориальной армии, кто уважает служащих в ней и будет защищать их до последней капли чернил в авторучке.

Так что когда палата общин собралась, чтобы обсудить со спикером программу своей работы, атмосфера в зале была под стать летнему знойному дню — с правительственных скамей неслись горячие обвинения в предательстве и эмоциональные призывы изменить курс. Оппозиция сидела на своих скамьях, как римские львы, спокойно и заинтересованно наблюдающие, как христиане сами проделывают за них их работу.

Со скамьи поднялся достопочтенный сэр Джаспер Грейнджер, ВН. Старый человек с гордостью демонстрировал тщательно отутюженный полковой галстук и твидовый костюм с жилеткой, застегнутый на все пуговицы, несмотря на негодное кондиционирование воздуха, Поскольку он был председателем заднескамеечного комитета по вопросам обороны, его слова имели колоссальный вес.

— Я бы хотел вернуться к поднятому несколькими моими уважаемыми друзьями вопросу о ненужном и наносящем огромный ущерб сокращении наших территориальных войск. Надеюсь, что лидер палаты отдает себе отчет в том, какие чувства вызывает его решение среди его собственных политических сторонников? Понимают ли они с премьер-министром, какой ущерб будет нанесен этим поддержке правительству в ближайшие же несколько месяцев? Пока еще не поздно найти время обсудить это решение и отменить его. Я вынужден обратиться к уважаемому лидеру палаты общин с просьбой не оставлять своих коллег беззащитными перед обвинением в недобросовестности, которое, несомненно, будет выдвинуто против них, если это решение останется в силе.

Лидер палаты Саймон Ллойд выпрямился и приготовился снова пойти к трибуне, у которой, как он все более убеждался, был бы более соответствующий ее предназначению вид, если бы она была сложена из мешков с песком. Он уже выступил с двадцатиминутной пылкой речью, в которой пытался отстоять позицию правительства, и был очень раздражен, обнаружив, что подготовленный вместе с премьер-министром и министром обороны текст ответа на запрос не защищал его даже от гранат собственных сторонников. Он был рад, что рядом с ним на первой скамье находились и Коллинридж, и министр обороны. А с какой стати ему отдуваться одному?

— Мой достопочтенный друг не понял главного. Документ, оказавшийся на страницах газет, является государственной собственностью. Его украли. Это обстоятельство поднимает более важные вопросы, чем его содержание. Думаю, что он присоединится ко мне и от всего сердца осудит кражу важных правительственных документов, что, собственно, и выходит на первый план в данном деле. Предложение вновь заняться обсуждением деталей бюджетных расходов равносильно поощрению обычного воровства и играет на руку тем, кто им занимается.

Сэр Джаспер, вскочив, потребовал слова, по всему залу замахали листками с повесткой дня, и спикер уступил. Старый солдат вытянулся во весь рост, прямой как шомпол, с ощетинившимися усами и побуревшим от гнева лицом.

— Неужели и теперь мой уважаемый друг не понимает, что именно он не понял главного, — прогремел его голос. — Я бы предпочел жить с простым британским вором, а не с простым русским солдатом, чем и грозит нам такая политика!

В зале раздался такой рев, что спикеру потребовалась целая минута, чтобы навести минимальный порядок. Пока он утихомиривал зал, лидер палаты обернулся и бросил отчаянный взгляд на первую скамью, где сидели премьер-министр и министр обороны. Коллинридж что-то коротко бормотнул на ухо своему коллеге, затем холодно кивнул лидеру палаты.

— Господин спикер, — начал лидер палаты и остановился, чтобы подождать, пока уляжется гвалт, и прочистить горло, пересохшее от нервного напряжения. — Господин спикер, вместе с моими достопочтенными друзьями я внимательно прислушивался к настроению палаты. Я имею согласие премьер-министра и министра обороны на то, чтобы сообщить: в свете сегодняшних выступлений с обеих сторон правительство еще раз обсудит этот важный вопрос и посмотрит, нельзя ли найти какое-нибудь альтернативное решение.

Он поднял белый флаг, но не знал, расстраиваться ли ему по этому поводу или с облегчением вздохнуть.

Торжествующие победные крики вырвались за пределы палаты. Парламентские корреспонденты, упиваясь эмоциональной сценой ликования, спешно фиксировали ее в своих блокнотах. В общей суматохе и гаме на первой скамье застыла одинокая, поникшая фигура Коллинриджа. Он сидел неподвижно, вперившись взглядом перед собой.

Несколько минут спустя задохнувшаяся от спешки Матти Сторин продралась сквозь толпу политиков и корреспондентов, заполнивших вестибюль палаты общин. Оппозиция торжествовала, в то время как сторонники правительства пытались доказывать, что это была победа здравого смысла. Однако среди и тех и других мало кто сомневался, что видел премьер-министра на дыбе. Поверх этого столпотворения Матти заметила высокую фигуру Урхарта, который пробирался по залу, огибая толпу и отнекиваясь на ходу от вопросов взволнованных заднескамеечников. Он нырнул в первую попавшуюся ему дверь, и Матти последовала за ним. К тому времени, когда она его уже почти нагнала, он, перепрыгивая через ступеньки, бежал по лестнице к верхней галерее, окружающей палату.

— Господин Урхарт! — закричала она вслед убегавшему министру. Окончательно запыхавшись, она в очередной раз твердо решила не засиживаться по ночам и возобновить бег трусцой. — Мне нужно знать вашу точку зрения!

— Не уверен, что она у меня сегодня имеется, мисс Сторин, — ответил он, не останавливаясь.

— Я не думаю, что вы хотите снова поиграть со мной в игру, которая называется «Главный Кнут отказывается подтвердить правильность позиции премьер-министра».

Урхарт остановился и повернулся к ней лицом.

— Да, Матти, — сказал он, улыбнувшись, — думаю, вы не ошибаетесь, считая, что нечто должно скоро произойти. Ну, хорошо, как вы сами-то думаете?

— Если премьер-министр еще до этого имел трудности со своим кабинетом, то нынешняя ситуация для него настоящий кошмар?

— В том, что премьер-министр меняет иногда свои решения, нет ничего необычного, но когда его заставляют открыто, при всех, изменить свое решение, потому что он не смог его защитить…

Матти помолчала, ожидая, что Урхарт закончит свою мысль, но быстро поняла, что он не будет этого делать. Конечно же, он не станет здесь, на лестнице, открыто осуждать своего премьер-министра, но ясно, что не станет его и оправдывать. Она все-таки попробовала его подтолкнуть:

— Похоже на то, что правительство предрасположено к авариям — как иначе воспринимать тот факт, что на протяжении нескольких недель это уже вторая серьезная утечка важнейшей информации? Откуда она идет?

— В качестве Главного Кнута я отвечаю за дисциплину на правительственных задних скамьях в парламенте. Вряд ли можно ожидать, чтобы я играл роль и погонщика своих коллег в кабинете.

— Но утечка идет, несомненно, из кабинета. Кто там этим занимается? И почему?

— Я просто не знаю, Матти. Но премьер-министр, без сомнения, поручит мне это разузнать.

— Официально или неофициально?

— На этот вопрос я не могу ответить, — буркнул Урхарт и, преследуемый Матти, снова заспешил вверх, по лестнице.

— Итак, мы пришли к тому, что премьер-министр проведет расследование, чтобы узнать, кто из его коллег разглашает секретные сведения. Я вас правильно поняла?

— Ах, Матти, по-моему, я и так наговорил слишком много. А вообще вы схватываете все гораздо быстрее других коллег. Мне кажется, что к этим заключениям привели скорее ваши собственные логические выкладки, нежели мои слова, а? Надеюсь, вы не станете связывать их с моим именем.

— Да, именно так принято у нас в лобби, — заверила она его. — Но мне хотелось бы иметь полную ясность. Вы не отрицаете, а, наоборот, подтверждаете, что премьер-министр намерен распорядиться о проведении расследования поведения членов кабинета, так?

— Если вы не будете ссылаться на меня, то да.

— Боже, вот они всполошатся! — выдохнула Матти. Она уже представляла, как будет выглядеть ее статья на первой полосе газеты.

— А ведь кажется, что после 10 июня прошло не так уж много времени, Матти?

Поднявшись по лестнице, Урхарт оказался в галерее для посетителей, откуда, сидя на узких тесных скамьях, они могли наблюдать заседания палаты, испытывая при этом значительное неудобство и чувство сильного изумления. Переглянувшись с невысоким, безукоризненно одетым индийцем, Урхарт дал ему знак выйти. Индиец пробрался мимо торчащих в узком проходе колен посетителей, неловко протиснулся мимо двух упитанных женщин средних лет и подошел к Урхарту. Приложив палец к губам, тот молча провел его в небольшой коридорчик.

— Господин Урхарт, сэр, эти полтора часа были для меня очень волнующими и познавательными. Я глубоко признателен вам за содействие — место было очень удобное. — Урхарт достал ему входной пропуск.

Зная, что на неудобство этих мест обычно жалуются даже посетители более деликатного сложения, нежели Фирдаус Джабвала, Урхарт понимающе улыбнулся:

— С вашей стороны весьма любезно не сетовать на перенесенные неудобства. Сожалею, что не смог устроить вас более подходящим образом.

Вежливо беседуя, они спустились в фойе, где Джабвала получил сданный при входе черный кожаный дипломат — иначе работники службы охраны палаты не пускали его на галерею.

— Приятно сознавать, что мы, британцы, все еще можем доверять свои вещи простым рабочим парням, — сказал он с серьезным видом и удовлетворенно похлопал ладонью по чемоданчику.

— Вполне с вами согласен, — сказал Урхарт, который не доверял ни простым рабочим парням, ни Джабвале. Однако этот избиратель пожертвовал 500 фунтов стерлингов на их предвыборную кампанию, попросив лишь, чтобы после выборов Урхарт принял его для беседы с глазу на глаз в палате общин.

— Я не хотел бы обсуждать это здесь, в своем районе, — сказал он по телефону секретарю Урхарта. — Это вопрос не местного, а национального значения.

Проходя с Урхартом под прекрасным дубовым сводом потолка вестминстерского зала, Джабвала попросил остановиться.

— Я буду вам благодарен, если мы немного помолчим в этом историческом зале, в котором был осужден Карл I и где покоится прах Черчилля, — сказал он.

В уголках губ Урхарта промелькнула снисходительная улыбка, которую он заметил.

— Пожалуйста, не считайте мою просьбу показной, господин Урхарт. История связей моей семьи с британскими институтами началась 250 лет назад, когда уважаемая компания «Ист-Индия компани» и лорд Клайв пользовались советами моих предков и брали у них взаймы значительные денежные средства. С тех пор члены моей семьи всегда занимали престижные должности в различных судебных и административных органах правительства Индии.

Джабвала опустил глаза, и в голосе его появились нотки глубокой печали.

— После приобретения независимости, господин Урхарт, на нашем когда-то великом субконтиненте постепенно вновь наступили тяжелые времена. Мусульман восстановили против индусов, рабочих — против предпринимателей, учеников — против учителей. Вы, может быть, и не согласитесь со мной, но стоящая ныне у власти династия Ганди гораздо меньше исполнена вдохновения и гораздо больше коррумпирована, чем любая другая, кому моя семья служила в колониальные дни. Я — парс, а культурному меньшинству, которое я представляю, при новой власти совсем нелегко; состояние моей семьи, например, заметно уменьшилось. Я решил переехать в Англию — туда, где получили образование и воспитание мои отец и дед. Скажу вам, господин Урхарт, совершенно искренне, что здесь я чувствую себя как дома. Каждый день я просыпаюсь со счастливой мыслью, что могу называть себя британским гражданином, а дети мои получают образование в университетах Великобритании.

Урхарт уловил возможность прервать этот страстный, прочувствованный монолог.

— А где учатся ваши дети? — спросил он.

— Один из моих сыновей в этом году заканчивает юридический факультет колледжа Иисуса в Кембридже, а другой, старший, получит степень магистра, окончив Уортонскую школу предпринимательства в Филадельфии. Горячо надеюсь, что младший вскоре приступит к изучению медицины в Кембридже.

Они шли, направляясь к комнатам для приема посетителей, расположенным под Великим Залом. Их каблуки стучали по истертым каменным плитам пола, на которых в свое время играл в мяч Генрих VIII и на которых сейчас были разбрызганы яркие солнечные пятна, проникающие сквозь старинные окна. Все осталось таким же, как в вековой старине, и по индийцу было видно, что его охватил благоговейный трепет.

— А чем занимаетесь вы сами? — спросил Урхарт.

— Занимаюсь торговлей, сэр. Я оставил всякие надежды на образование еще в те бурные годы, когда наша страна только получила независимость. В жизни мне пришлось пробиваться не умственным трудом, а терпением и усердием в работе. Могу с гордостью сказать, что кое-чего я добился.

— А что у вас за торговля?

— Мой бизнес, господин Урхарт, имеет несколько направлений. Недвижимость. Оптовая торговля. Финансы, но совсем немного, на местном уровне. Но я не узколобый капиталист и отдаю отчет в своих обязанностях перед обществом. Как раз об этом я и хотел поговорить с вами.

К тому времени они уже пришли к комнате для бесед, и по приглашению Урхарта Джабвала расположился в одном из зеленых кожаных кресел. Он с восхищением потрогал позолоченный рельефный геральдический рисунок на спинке кресла.

— Господин Урхарт, я родился в другой стране и знаю, что мне необходимо работать особенно упорно, если я хочу, чтобы меня уважали в обществе. Это важно и для меня, а еще больше — для моих детей. Хотелось, чтобы у них были те преимущества, которых мой отец не добился для меня во время гражданской войны. Стараясь участвовать в общественной жизни, я помогаю местному отделению «Ротари клаб», жертвую на благотворительные цели. И, как вы знаете, я горячий сторонник премьер-министра.

— Боюсь, сегодня днем вы видели его не в самом выгодном свете.

— Значит, как я понимаю, сейчас он особенно нуждается в поддержке друзей и сторонников.

Они немного помолчали. Урхарт напряженно раздумывал, стараясь угадать, что стоит за словами гостя, но, как он ни старался, общее направление и скрытый смысл сказанного ускользали от него, и это его раздражало и тревожило. Несомненно, за словами индийца было скрыто что-то важное. Джабвала заговорил снова, на этот раз медленнее.

— Вы знаете, господин Урхарт, как я восхищаюсь вами. Счастлив был оказать вам на выборах скромную помощь и буду счастлив, если смогу вновь это сделать. Как горячему поклоннику правительства, мне хотелось бы всем вам помочь.

— Каким же образом?

— Я знаю, проведение избирательных кампаний требует больших средств, и хотел бы сделать небольшое пожертвование в партийную казну. Полагаю, что в нынешние времена средств может особенно не хватать.

— Да, конечно! — подтвердил Урхарт. — Разрешите спросить, сколько именно вы хотели бы дать?

Джабвала поднял дипломат, поставил его на стол, набрал цифровую комбинацию на замках — щелкнув, дернулись две бронзовые застежки. Крышка дипломата спружинила и открылась. Развернув от себя дипломат, Джабвала пододвинул его по столу к Урхарту.

— Был бы счастлив, если бы партия приняла в качестве свидетельства моей поддержки эти 50 000 фунтов стерлингов.

Урхарт с большим трудом преодолел острое желание взять одну из пачек. Он заметил, что все они были сложены из помятых и потертых двадцатифунтовых банкнот, причем каждая пачка была перевязана резинкой, а не специальной бумажной лентой, как это делается в банках.

— Это… очень щедрое пожертвование, мистер Джабвала, — изумился Урхарт, отметив про себя, что впервые называет своего посетителя по фамилии. — И мне несколько непривычно принимать от имени партии такой большой вклад, тем более в наличных.

— Понимаете ли, во время гражданской войны в Индии наша семья лишилась всего — дома, бизнеса. В 1947 году толпа мусульман подожгла мой банк, в результате чего здание полностью сгорело, а вместе с ним погибли все активы и документы. Правление главного банка выразило моему отцу сочувствие, но заявило, что без соответствующих, сгоревших при пожаре, документов не может вернуть ему вложенные средства. Может быть, это выглядит старомодно, но с тех пор я больше доверяю наличным, чем кассирам.

На темнокожем лице индийца ободряюще сияла улыбка. Урхарт не поверил ни ему, ни его рассказу.

— Понимаю. — Он глубоко вздохнул. — Разрешите, мистер Джабвала, без обиняков задать прямой вопрос: хотите ли вы получить что-то от нас в обмен на поддержку? К нам порой приходят доноры, которые в свою очередь рассчитывают на то, что и партия может что-то сделать для них, однако наши возможности весьма ограниченны…

Джабвала ослепительно заулыбался и отрицательно затряс головой, останавливая Урхарта.

— Все, что я хочу, господин Урхарт, — с горячностью сказал он, — это твердо поддерживать премьер-министра и вас лично. Как член парламента от нашего избирательного округа, вы, конечно, понимаете, что в интересах бизнеса мне иногда приходится вступать в дружеские контакты с представителями местных властей. Иногда это требуется для получения какого-нибудь разрешения, иногда — для оформления заявки на участие в тендерных состязаниях за контракты, и так далее. Я не могу гарантировать, что вы никогда не встретите моей фамилии в местной прессе или что в какой-то момент я не обращусь к вам за советом по поводу, скажем, трудностей, связанных с неразберихой в решениях представителей местной власти, но я не буду при этом искать никаких привилегий для себя лично. Мне ничего не надо в обмен, если не считать единственной просьбы — я и моя супруга хотели бы иметь честь повстречаться с премьер-министром в удобное для него время, если и когда он окажется в наших краях. Как вы понимаете, для моей супруги это имело бы огромное значение.

А потом фотографии уединенно беседующих Джабвалы и премьер-министра будут прекрасно смотреться в местной прессе, подумал Урхарт. Эти штучки ему были хорошо известны. Что касается намека на местные власти и решения по контрактам, то Урхарт имел в таких делах солидный опыт и легко решал эти вопросы, когда они возникали. Он облегченно расслабился и в свою очередь улыбнулся индийцу.

— Уверен, что это можно устроить. А как насчет того, чтобы побывать с супругой на каком-нибудь приеме на Даунинг-стрит?

Индиец закивал головой.

— Для меня было бы высокой честью, если бы я мог сказать ему пару слов конфиденциально — хотелось бы лично выразить ему мое огромное восхищение.

— Это тоже можно было бы устроить, но вы же понимаете, что премьер-министр никакие деньги принимать не может. Это было бы для него — как бы лучше сказать? — слишком деликатное дело.

— Конечно, конечно, господин Урхарт! Поэтому мне и хотелось бы, чтобы от его имени деньги приняли вы.

— Боюсь только, что не смогу дать должным образом оформленной расписки. Но, может быть, в таком случае вы предпочтете передать деньги непосредственно казначеям нашей партии?

Джабвала в ужасе вскинул вверх руки.

— Сэр, мне не нужна никакая расписка. Я вам полностью доверяю. Хотел встретиться именно с вами, как с членом парламента от моего округа, а не с партийными должностными лицами, и даже позволил себе выгравировать на дипломате ваши инициалы — надеюсь, вы примете этот небольшой жест признательности за деятельность в Суррее.

Ах ты, коварный маленький прохиндей, подумал Урхарт, продолжая широко улыбаться и гадая, как скоро поступит от него первый звонок относительно путаницы в распоряжениях тех, от кого зависит подписание с ним контрактов. Может быть, следовало бы вышвырнуть вон этого индийца? И в этот момент он вдруг подумал… Перегнувшись через стол, Урхарт горячо пожал Джабвале руку.

— Было очень приятно с вами познакомиться, мистер Джабвала!

Даже для конца июля ночь была слишком жаркой и влажной. Матти долго стояла под холодным душем, потом распахнула окна, но неподвижный душный воздух не принес никакого облегчения. Она лежала в темноте, чувствуя, как влажные волосы липнут к шее и затылку. Сцены недавней парламентской заварушки так и мелькали в голове, и она никак не могла заснуть. Было, однако, что-то еще, и не от духа, а от тела, что тревожило ее и не давало забыться.

Лежа в своей одинокой, холодной постели, она чувствовала, как между лопатками собирается в капли влага. Каковы бы ни были причины, но это была первая после Йоркшира ночь, когда она потела в постели…

Пятница, 23 июля

На следующее утро молодая чернокожая женщина вошла в обшарпанную газетную лавочку возле Прейед-стрит в Паддингтоне и поинтересовалась, во что ей обойдется возможность использовать адрес лавки для получения ее корреспонденции. Она пояснила, что работает в этом районе и хочет здесь же получать и свою почту. В Лондоне стоял солнечный летний день, но внутри лавочки, за закрытыми тяжелыми ставнями грязными окнами было темно и пахло плесенью. Вначале грузный, лысеющий продавец за конторкой не хотел отрываться от журнала «Плейбой». В этом печально известном лондонском районе красных фонарей ему не впервой приходилось слышать такую просьбу от какой-нибудь молодой женщины или сомнительного вида мужчины. К нему не раз обращались и с более любопытными просьбами. Но девушка была хороша собой, и он спросил, где именно она работает. Жена его уехала на выходные к своей матери, и, пожалуй, он мог бы немного развлечься, а не заниматься домашними делами, длинный перечень которых оставила ему жена.

Стряхнув с конторки рассыпанный сигаретный пепел, он ободряюще улыбнулся девушке, но ответной улыбки не получил. Не сказав больше ни слова, она заплатила за три месяца вперед, старательно спрятала квитанцию, необходимую при получении корреспонденции, и вышла. Продавец успел только бросить взгляд на удалявшуюся красивую женскую фигурку, как его вниманием завладел старик-пенсионер, возмущенный тем, что не получил еще свою утреннюю газету. Поэтому он не видел, как молодая женщина, выйдя из лавочки, села в ожидавшее ее такси.

— Ну как, Пен, все в порядке? — спросил находившийся в такси мужчина.

— Нет проблем, Роджер, — ответила его секретарша. — Но почему он не сделал этого сам?

— Я же сказал, у него какие-то деликатные личные проблемы, с которыми он еще не разобрался и хотел бы, чтобы об этом адресе никто ничего не знал. Если я не ошибаюсь, все дело в каких-то неприличных журналах. Так что никаких вопросов и никаких разговоров, о'кей?

О'Нейл поклялся хранить это дело в тайне и знал, что Главный Кнут будет взбешен, если узнает, что вместо себя он заставил Пенни Гай проделать эту грязную работу. Но он полностью доверял Пенни, В конце концов, для чего же вообще все эти секретарши?

Когда такси отъехало, Пенни снова мысленно удивилась странностям в поведении О'Нейла, совершенно не присущим ему ранее.

Жара все нарастала. К тому времени, когда мужчина в спортивном пиджаке и мягкой фетровой шляпе вошел в здание северного лондонского отделения банка «Юнион бэнк оф турки» на улице Севен Систерз роуд, она стала совсем невыносимой. Стоявший в тот день за конторкой клерк-киприот готов был потом поклясться, что у англичан только один комплект одежды, которую они носят и летом и зимой, независимо от температуры воздуха. А у этого ведь были деньги, раз уж он заявил, что хотел бы открыть банковский счет. Выговаривая слова с каким-то легким, правда, вполне понятным акцентом, который клерк, как ни старался, никак не мог определить, вошедший рассказал, что живет в Кении и приехал в Англию на несколько месяцев, чтобы расширить свой бизнес. В общем, он хотел бы вложить капитал в гостиницу, которая строится на турецком южном берегу Средиземного моря, рядом с курортным городом Анталия.

Клерк не бывал в Анталии, но слышал, что это очень красивый курорт, и заверил, что банк окажет ему необходимую помощь. После этого он предложил будущему клиенту банка заполнить простенькую регистрационную карточку, в которой требовались лишь сведения о полном имени и фамилии, домашнем адресе, банке, клиентом которого он состоял ранее, и некоторых других подобных вещах.

Минут через пять клиент вернулся к клерку с заполненной карточкой. Он извинился, что указал только кенийский банк, объяснив, что это его первая поездка в Англию за последние двадцать лет. Клерк в ответ заверил, что его банку не впервые запрашивать зарубежные, так что запросить Кению не проблема.

Это вы так думаете, мысленно поддразнил его клиент. Уж он-то точно знал, что для проверки его карточки потребуется по меньшей мере четыре недели, к которым надо добавить еще четыре, чтобы точно установить: все указанные им данные — фальшивые. К тому времени, однако, счет будет уже закрыт, все полагающиеся вычеты произведены, так что никому до этого уже не будет дела.

Клерк не стал уточнять сведения в карточке.

— Как вы предполагаете открыть счет, сэр?

— Я хотел бы внести первоначальную сумму в 50 000 фунтов стерлингов. Наличными.

Мужчина открыл большой коричневый картонный пакет и подтолкнул к клерку пачки банкнот. Хорошо, что не надо пересчитывать их самому. Очки, которые были на нем, он носил много лет назад и с тех пор уже дважды менял контактные линзы. Урхарт знал, что очки служат достаточным камуфляжем, сейчас его могли узнать только самые близкие люди. В конце концов, сказал он себе с сарказмом, иногда выгодно быть самым незаметным и мало известным членом кабинета Ее Величества.

Клерк закончил пересчитывать банкноты и, поскольку сумма была перепроверена и его коллегой, начал выписывать квитанцию. У банков, подумалось Урхарту, как у водопроводчиков, тот же принцип — давай наличные и никаких вопросов.

— Вы знаете, что я сейчас подумал? — обратился он к клерку. — Какой толк в том, что деньги будут лежать мертвым грузом на текущем счету? Пожалуй, возьму несколько акций. Вы не могли бы это устроить?

Урхарту потребовались еще пять минут, чтобы заполнить пару дополнительных формуляров. Он заказал 20 000 обычных акций компании «Ренокс кемикл» по 240 пенсов за штуку. Его заверили, что к четырем часам дня все будет готово. За вычетом стоимости акций, составившей 49 288 фунтов, гербовых марок и гонорара брокера у него на счету оставалось ровно 712 фунтов стерлингов. Урхарт лихо, с завитушками — хотя и совершенно неразборчиво — расписался на формулярах. Вручая ему квитанцию, клерк улыбнулся:

— Приятно иметь с вами дело, мистер Коллинридж!

Понедельник, 26 июля — среда, 28 июля

Через семьдесят два часа члены палаты собрались, чтобы попререкаться еще одну — последнюю — недельку перед тем, как разойтись на летние каникулы. Их было совсем немного, кое-кто уже покинул Лондон. Их не пытались отговаривать, поскольку и без того атмосфера вокруг Вестминстера пропиталась раздражением и вряд ли стоило еще обострять положение. На фоне предотпускного настроения признаки деловой активности были почти незаметны, что, однако, не означало уменьшения официального отчета о деятельности парламента за этот день. Как всегда в это время, он будет изобиловать множеством письменных ответов на вопросы членов парламента, отвлеченных сейчас другими заботами. Правительство же спешило с ответами, пока госслужащие сами не отправятся в отпуск. Особенно избегали коридоров Вестминстера чиновники министерства здравоохранения, поскольку один из его ответов, опубликованных в отчете в этот день, касался скандала с программой расширения больничной сети. Чиновники знали, что встреча в этот день с членом палаты от любой партии не сулит ничего хорошего.

Никто особенно и не обратил внимания на сообщение министерства здравоохранения о выдаче разрешения на производство и широкое потребление трех новых лекарственных препаратов, согласованного с главным медицинским управлением и комитетом по безопасности лекарств. Одним из них был «Кбернокс» — разработанный компанией «Ренонс кемикл» препарат, эффективно подавляющий никотиновый голод. Его воздействие на организм проверили на крысах и собаках, специально приученных к табаку. Теперь его можно было приобрести по рецепту врача в любой аптеке.

Эта новость вызвала у «Ренонс кемикл» вспышку деловой активности. Было решено на следующий же день созвать пресс-конференцию для периодических медицинских и научных изданий, директор по маркетингу распорядился о немедленной рассылке по почте соответствующих рекламных материалов всем практикующим врачам страны, брокер компании официально информировал фондовую биржу о новой лицензии.

Реакция последовала незамедлительно — стоимость акции компании «Ренокс кемикл» сразу же подскочила с 244 до 295 пенсов, и те 20 000 обыкновенных акций, которые двумя днями раньше брокеры «Юнион бэнк оф турки» приобрели у компании, стоили теперь ровно 59 000 фунтов стерлингов.

На следующий день незадолго до полудня в банк позвонили и попросили эти акции продать, а вырученную сумму депонировать на соответствующий счет. Звонивший объяснил столь внезапное решение тем, что, к сожалению, со строительством гостиницы в Анталии ничего не получается, и владелец счета возвращается в Кению. Он надеется, что банк проявит любезность и к тому времени, когда придет владелец счета, можно будет его закрыть и рассчитаться.

Действительно, перед самым закрытием банка в три часа дня тот же мужчина в очках, шляпе и спортивном пиджаке получил 58 962 фунта стерлингов, положив пачки двадцатидолларовых купюр в принесенный коричневый картонный пакет. Он возмутился, что из такого недолгого и такого простого счета банк вычел за услуги целых 750 фунтов, но, как и предполагал заместитель управляющего, не стал поднимать шума. Он попросил отправить итоговый отчет по его временному адресу в Паддингтоне и, перед тем как уйти, поблагодарил клерка за любезность.

На следующее утро, меньше чем через неделю после встречи Урхарта с Фирдаусом Джабвалой, Главный Кнут вручил казначеям партии 50 000 фунтов стерлингов наличными, которые с большим удовольствием их приняли, поскольку приходилось выплачивать наличными значительные суммы. Урхарт попросил, чтобы они не забыли направить приглашения жертвователям на парочку приемов на Даунинг-стрит и информировали бы его об этом заблаговременно: предстояло договориться с политическим секретарем премьер-министра о том, чтобы он организовал его десятиминутную встречу с мистером и миссис Джабвала. Один из казначеев аккуратно записал адрес жертвователя, заверил Урхарта, что сделает все необходимое, и запер деньги в сейфе.

Этим вечером Урхарт выехал в отпуск в отличнейшем расположении духа.

Часть II

Снятие колоды

Август

Августовские газеты были просто ужасны. В отсутствие политических деятелей и политических корреспондентов дублирующие корреспонденты лобби всячески изворачивались, стараясь заполнить вакуум и протолкнуть на первую полосу газеты какой-нибудь материал за своей подписью. Естественно, что при этом мертвой хваткой вцеплялись в слухи и толки. Стоило, скажем, появиться во вторник на пятой полосе газеты «Гардиан» краткому сообщению, содержавшей то ли намек, то ли догадку, как в пятницу это сообщение превращалось уже в интригующую статью на первой полосе газеты «Дейли мейл». Второразрядные корреспонденты ловили время, чтобы показать, на что они способны, и чаще всего демонстрировали это, изгаляясь над репутацией Генри Коллинриджа. Старались быть замеченными и ничем не проявившие себя до сих пор заднескамеечники, уважительно именуемые в газетах «видными деятелями партии». Теперь они бойко критиковали правительство, которое, по их мнению, проводило неправильную политику, и делились своими соображениями о том, как именно можно заставить правительство осознать необходимость смены ориентиров и приоритетов. Газеты изобиловали слухами, что премьер-министр якобы недоволен своими коллегами по кабинету и не доверяет им, а поскольку не было никого, кто мог бы авторитетно эти слухи опровергнуть, то само молчание было истолковано как авторитетное их подтверждение. Питаясь самими собой, домыслы невозможно разрастались. Распространившиеся в начале августа слухи об «официальном расследовании обстоятельств утечки секретной информации в кабинете министров» в конце августа подавались как утверждения о неизбежности серьезных перестановок в составе правительства этой же осенью. В вестминстерских кругах поговаривали, что у Генри Коллинриджа портится характер, что он становится все более раздражительным, несмотря на отдых на своей вилле под Каннами.

Мутная лавина статей, главным образом в колонках светской хроники, обрушилась и на брата премьер-министра, и в отдел прессы на Даунинг-стрит посыпались телефонные звонки с просьбой прокомментировать толки, будто премьер-министр помогал «дорогуше Чарли» избавляться от слишком пристального внимания к нему со стороны кредиторов, включая такого, как Налоговое управление. Но Даунинг-стрит не стал ничего объяснять, поскольку речь шла о личных, а не официальных делах премьер-министра. Как правило, на все самые невообразимые предположения в его адрес Даунинг-стрит отвечал обычным формальным заявлением: «Нам нечего сказать по этому поводу», что, однако, тут же препарировалось и появлялось в газетах в самом невыгодном свете.

Урхарт позволял в разговорах по телефону лишь самые прозрачные намеки, тем не менее этого было достаточно, чтобы с каждым новым августовским днем пресса все чаще и теснее связывала имя премьер-министра с именем его брата-голодранца. Не то чтобы Чарли болтал какие-нибудь глупости — у него хватало простой сообразительности, чтобы нигде не высовываться. Но вот однажды анонимный телефонный звонок в редакцию одной из бульварных воскресных газет позволил проследить за ним вплоть до того момента, когда он вошел в двери дешевенькой гостиницы в местечке Бордо. Туда немедленно направили репортера с наказом влить в него столько вина, сколько нужно, чтобы получить от него несколько классических «чарлизмов», но репортер добился лишь того, что совершенно упившемуся Чарльзу стало плохо, его стошнило прямо на репортера и его блокнот, после чего он полностью отключился. Прыткий репортер, однако, не растерялся. Он сунул подвернувшейся девице с крупным бюстом и глубоким декольте пятидесятифунтовую бумажку и, когда она склонилась над обмякшей фигурой, поймал в кадре волнующий момент касания, зафиксировав его на пленке фотоаппарата для будущих поколений и 11 миллионов читателей этой газеты. На следующей неделе она вышла со статьей под кричащим заголовком: «Я разорен и подавлен, говорит Чарли». В ней в сотый раз сообщалось, что брат премьер-министра беден, психологически сломан своим неудачным браком и событиями, касающимися его знаменитого брата. Очередное стандартное заявление Даунинг-стрит, что им «нечего сказать по этому поводу», в этих условиях было еще неосмотрительнее, чем до сих пор.

В следующее воскресенье эта фотография снова появилась в той же газете, однако на этот раз рядом с ней красовалась фотография премьер-министра, удобно отдыхающего на юге Франции и, судя по его виду, совсем не расположенного покинуть свой шезлонг возле бассейна, чтобы протянуть руну помощи бедному и несчастному брату. Редакция газеты, видимо, как-то запамятовала, что лишь неделей раньше поведала своим читателям, как заботливо и усердно Генри помогает своему брату разделаться с многочисленными финансовыми трудностями. Пресс-отдел Даунинг-стрит не упустил случая напомнить об этом.

— А что вы хотите? — невозмутимо ответил редактор. — В данном случае мы поступаем совершенно справедливо, поскольку освещаем вопрос не с одной, а с обеих сторон. Несмотря на все его недостатки, мы выступали в поддержку Коллинриджа с самого начала предвыборной кампании. Теперь пришло время немного подправить баланс.

Да, августовские газеты были просто ужасны!

Сентябрь — октябрь

Сентябрь оказался еще хуже августа. В самом его начале лидер оппозиции объявил о своем уходе в отставку, чтобы уступить место «более крепкой руке, которая могла бы еще выше держать наше знамя». Он всегда славился своим красноречием.

Как это бывает со многими политическими деятелями, его подтолкнули к этому молодые соратники, у которых было больше энергии и амбиций и которые подготовили все так тихо и осторожно, что он почти ничего не замечал, а когда заметил, было уже слишком поздно. Поздно вечером он созвал корреспондентов и выступил перед ними с эмоциональным заявлением, объявив об уходе в отставку. Был перед этим момент, когда под влиянием своей амбициозной супруги он заколебался и чуть было не передумал, но, поразмыслив, пришел к выводу, что вряд ли можно всерьез рассчитывать на единственный голос в его теневом кабинете. Прощаясь с павшим лидером, никто не скупился на самые теплые слова. Как это часто бывает, политическая смерть вызвала более пылкое единение сподвижников, нежели его деятельность в качестве их вождя.

Эта новость сразу подстегнула средства массовой информации. Матти срочно отозвали из отпуска, который она проводила на пляже в Закинтосе, и в глубине души она была даже рада этому. Восемь дней она жарилась на ионийском солнце, глядя на то, как парочки вокруг нее с каждым днем становятся все нежнее и раскованнее. Эти сцены, нагоняя тоску, делали ее просто несчастной. Матти была совершенно одинока, и влюбленные пары бередили ее рану. Когда ей позвонили и попросили вернуться, чтобы подготовить материал по поводу события чрезвычайной важности, она тут же собрала вещи и заказала билет на ближайший рейс до Лондона.

Вернувшись, она быстро поняла, что теперь предстоит иметь дело с новой, гальванизированной оппозиционной партией, в которой приутихли прежние внутренние споры и дрязги. Партия развивала широкое наступление на серое, невыразительное, не заявившее о себе никакими яркими делами или идеями правительство, к тому же еще не вернувшееся после летних отпусков. Реальная возможность победы на следующих выборах, хотя до них оставалось целых четыре года, содействовала слиянию помыслов оппозиции в едином направлении и сплочению ее рядов.

В общем, к тому времени, когда в начале октября, за неделю до ежегодной конференции партии, был избран новый лидер, оппозиция уже несколько недель доминировала во всех новостях, а сама конференция превратилась в демонстрацию верности новому лидеру. В зале был вывешен огромный лозунг с единственным словом «ПОБЕДА!», отражавший общий настрой ее участников. Кто бы мог ожидать этого от партии, проигравшей парламентские выборы всего несколько месяцев назад.

Зато на конференции правящей партии царила тревога и неуверенность. Конгресс-центр в Борнмуте, который вмещал до 4000 оптимистично и бурно настроенных сторонников партии, в этот раз своими голыми кирпичными стенами и хромированной арматурой отделки лишь подчеркивал угрюмость участников конференции.

В обязанности О'Нейла как директора отдела рекламы и пропаганды входила презентация конференции и работа с представителями средств массовой информации — конференцию нужно было представить в наиболее выгодном для нее свете. Со все возрастающим жаром О'Нейл беседовал с журналистами — расхваливая, оправдывая, разъясняя и обвиняя. Последнее чаще всего относилось к лорду Уильямсу. Председатель не схватывает суть происходящих событий, говорил он. Опаздывает с принятием решений и к тому же срезал расходы на пропаганду. В штаб-квартире партии ходили слухи, будто он постарался, чтобы конференция прошла как можно незаметнее, без широкого освещения ее работы в органах массовой информации, поскольку боялся, что премьер-министру на этот раз крепко достанется от его приверженцев. И первой статье о ней, опубликованной газетой «Гардиан», дали заголовок «Партия сомневается в лидерстве Коллинриджа». Статья была написана корреспондентом газеты в Борнмуте.

Прения на конференции проходили в соответствии с заранее разработанным жестким распорядком. На сцене над столом президиума висел огромный транспарант: «В ПОИСКАХ ВЕРНОГО ПУТИ». В духе этого лозунга были выдержаны и речи, произносившиеся с трибуны при ослепительном сиянии телевизионных прожекторов и на фоне доносившегося из зала гудения, с которым не могли совладать дежурные распорядители. По краям зала, вдоль боковых стен, расположились различные представители, политики и журналисты. Сбиваясь в группы, они обменивались впечатлениями и мнениями. Аналогичные места для приглашенных лиц и наблюдателей обычно выделяются на всех политических мероприятиях подобного рода. Как правило, они-то и становятся очагами распространения самых немыслимых слухов.

Главной причиной «гудения» в зале было недовольство. Где бы ни находились представители средств массовой информации, куда бы ни обращали они свой взор, отовсюду доносились до них слова критики. Потерявшие недавно на выборах свои места бывшие члены парламента были весьма критичны, но просили не упоминать их фамилий. Надеясь, что на следующих выборах партия выставит их кандидатуры в более надежных округах и они смогут снова пройти в парламент, они опасались лишиться этого шанса. Зато председатели партийных организаций их округов не были столь сдержанны. Терять им было нечего. Теперь своих людей в парламенте у них не было, в течение нескольких лет уже не они, а оппозиция будет управлять в их округах местными советами, назначать мэров и председателей комиссий и распределять связанные с этим блага.

Высказывались все более тревожные предположения относительно исхода назначенных на четверг дополнительных выборов. За четыре дня до них член парламента от Восточного Дорсета сэр Энтони Дженкинс пережил сердечный приступ. Его кандидатура набрала необходимое количество голосов, хотя в день выборов он еще лежал в реанимационной палате. К сожалению, через три недели после выборов он скончался.

Его округ находился всего в нескольких милях от Борнмута, партия располагала там вполне безопасным большинством в 20 000 голосов, и премьер-министр принял решение провести там дополнительные выборы во время конференции. Его попытались отговорить от такого рискованного шага, но он настоял на своем, заявив, что все хорошо продумал и в данном случае некоторый риск вполне оправдан. Объясняя свое решение, он указал на то, что материалы конференции могут быть эффективно использованы в предвыборной агитационной работе и партия может рассчитывать на большое количество голосов, отданных ей в знак сочувствия и симпатии к умершему. Сами участники конференции тоже могли бы поспособствовать успеху дела, выделив по несколько часов для агитационной работы с избирателями. А каким выгодным в пропагандистском плане будет то место в его выступлении на конференции, когда он поприветствует нового члена парламента и поздравит его с победой!

После утреннего хождения по домам избирателей делегаты единодушно засвидетельствовали всякое отсутствие энтузиазма. Место безусловно будет сохранено — после войны оно ни разу не переходило к оппозиции, — но, судя по докладам возвращавшихся с мест делегатов, победа с подавляющим большинством голосов, на которую надеялся Коллинридж, с каждым днем становилась все более сомнительной.

Предстоящая неделя обещала быть трудной и совсем не похожей на праздник, как это представлялось партийному руководству.

Среда, 13 октября

Рано утром Матти проснулась от ужасной головной боли. Было еще темно, с моря дул холодный, влажный ветер. Представляя на конференции одну из крупнейших общенациональных газет, Матти оказалась среди тех журналистов, кому посчастливилось проживать в гостинице, арендованной руководством партии. С этим было связано одно существенное удобство — здесь она могла свободно общаться с важными политическими деятелями и должностными лицами партии. Прошедшим вечером она, видимо, общалась слишком свободно, потому что утреннюю ритмическую гимнастику начала с отяжелевшими ногами и руками и без всякого энтузиазма. Все тело протестовало против такого способа избавиться от похмелья. Прислушавшись к нему, она прекратила упражнения и вместо этого открыла окно. Тут же пришлось признать, что это было уже второе за утро неверное решение. Маленькая гостиница восседала на самой верхушке прибрежных скал, ничто не заслоняло ее от летних солнечных лучей, но в такие пасмурные дни она была открыта всем ветрам и холодам. В считанные секунды теплый номер превратился в холодильник, подтолкнув ее к выводу, что будет лучше, если она сначала немного позавтракает, а уж потом снова попробует принять решение.

В коридоре глухо ухнула об пол тяжелая пачка бумаг, и, натянув на плечи одеяло, Матти прошлепала к двери. В коридоре лежала гора утренних газет. Подобрав, она небрежно бросила их на кровать. Газеты рассыпались по смятой простыне, из одной выскользнул и спланировал на коврик лист бумаги, С усталым ворчанием она нагнулась, чтобы поднять его, и сквозь утреннюю пелену перед глазами, охватившую и голову, прочла; «Анализ опроса мнений. № 40. Секретно.»

Матти как следует протерла глаза, Вряд ли они начали вот так, запросто, рассылать эту информацию всем подписчикам газеты «Миррор», подумала она. Матти было известно, что партия проводила опросы и составляла еженедельные обзоры общественного мнения по различным политическим проблемам, но эти материалы получали по списку только члены кабинета министров и несколько высших партийных должностных лиц. Ей удавалось взглянуть на такие обзоры лишь тогда, когда там была благоприятная для партии информация, когда ей было выгодно, чтобы эти сведения широко разошлись. В противном случае такие материалы держались подальше от посторонних глаз и строго охранялись. Интересно, какие добрые для партии вести могли быть в ее последнем обзоре, удивилась она, и почему вдруг понадобилось распространять его, упаковывая, как порцию жареной рыбы с картошкой?

То, что она прочитала, заставило ее протереть глаза еще раз. Партия, победившая на парламентских выборах, получив 41 процент голосов, располагала теперь, по данным анализа, лишь 31 процентом, или на 14 процентов меньше, чем партия оппозиции. Еще тревожнее выглядели данные популярности премьер-министра: за него высказался лишь каждый четвертый, в то время как за лидера оппозиции — больше половины опрошенных. Ни у кого из премьер-министров не было столь низкого рейтинга, как у Коллинриджа.

Матти присела на кровать. Ее не интересовало, с какой целью кто-то прислал ей эту информацию. Это был динамит, Матти почти чувствовала, как бумага жжет ее ладонь. «Катастрофическое падение рейтинга правительства по данным опросов», — казалось, увидела она первые строчки складывающейся в голове статьи. Кому-то явно хотелось, чтобы она швырнула эту взрывную новость прямо в сердце партийной конференции. Ясно, это был продуманный акт саботажа, который мог бы послужить основой для отличной статьи, и не чьей-либо, а ее статьи, если она, конечно, будет первой, кто ее напишет.

Она схватила телефонную трубку.

— Алло, миссис Престон? Это Матти Сторин. Нельзя ли позвать Грева?

Наступила короткая пауза, прежде чем редактор подошел к аппарату. Судя по хриплому голосу, его только что разбудили.

— Кто там умер?

— Что?

— Кто, черт побери, умер? По какому другому поводу ты можешь звонить в столь дурацкий ранний час?

— Да нет, никто. Я хочу сказать!.. Извините! Я совсем забыла, какой сейчас час.

— А, ладно! Хрен с ним!

— Извините, Грев!

— Ну, хорошо, но, Боже мой, что-то же должно было случиться!

— Да. Я получила это с утренними газетами.

— Ну вот, уже легче. Итак, мы опаздываем с этой новостью от остальных всего лишь на одни сутки.

— Да нет, Грев. Ты можешь меня выслушать? Я заимела самые последние данные проводимых партией опросов населения. Они сенсационны!

— Как ты их достала?

— Их мне подбросили к двери.

— И они были в подарочной упаковке, не так ли? — предположил редактор с нескрываемым сарказмом.

— Но, Грев, они действительно сенсационны!

— А кто их оставил за дверью? Дед Мороз?

— Гм… Не знаю. — Впервые за весь разговор в голосе молодой журналистки почувствовалось сомнение. К ней быстро возвращалась рассудительность.

— Так что же? Не думаю, чтобы это был Генри Коллинридж. Как думаешь, кто бы хотел, чтобы эта утечка оказалась у тебя?

Молчание Матти не могло скрыть ее смущения.

— Ты вчера вечером не уезжала за город с кем-нибудь из твоих коллег?

— Грев, какого дьявола! Какое отношение это может иметь к данной бумаге?

— Тебе что, разве не приходилось слышать о том, что подстроить ловушку могут и твои собственные так называемые друзья? — В голосе редактора уже сквозило отчаяние.

— Но как я могу это узнать?

— Не знаю, черт возьми! Но самое главное, чудо-девица, что и ты сама этого не знаешь!

Матти снова запнулась, а потом предприняла последнюю попытку вернуть уверенность себе и переубедить редактора:

— Неужели тебе не интересно хотя бы узнать, о чем там говорится?

— Нет. Не хочу, если ты не знаешь, откуда это, и не уверена, что это не глупый розыгрыш. И запомни — чем сенсационнее такие сведения, тем больше возможность, что тебе ставят ловушку.

Как взрыв прозвучал в ее ушах треск трубки, брошенной на рычаг аппарата. Ей и так не сладко от похмелья, а тут еще это! Какая балбесина! Заголовок статьи постепенно расплывался и исчезал в серой пелене, все еще окутывавшей ее сознание, и возвращалась головная боль — еще более сильная и невыносимая, чем раньше. Надо срочно выпить чашку крепкого черного кофе.

Двадцать минут спустя Матти спустилась по широким ступеням гостиничной парадной лестницы в фойе и скользнула в комнату для завтраков. Там была небольшая группа любителей раннего вставания. Она выбрала отдельный столик, подальше, и села ко всем спиной, горячо надеясь, что здесь ее никто не побеспокоит. Зарывшись в газету «Экспресс», она делала вид, что работает, а не борется с похмельем.

От первой чашки кофе не было никакого толку, но вторая принесла некоторое облегчение. Головная боль постепенно отступала, и у нее вновь пробудился интерес к остальному миру. Возможно, теперь она выдержала бы, если кто-нибудь и перебросился с ней парой слов в легкой утренней болтовне.

Оглядевшись в уютной викторианской комнате, Матти заметила еще одного политического корреспондента. Поглощенный разговором с министром, он явно не хотел, чтобы его беспокоили. Были еще двое, которых она, кажется, знала, но не была в этом уверена. За соседним столиком сидел незнакомый молодой мужчина, который в одиночку заканчивал свой завтрак. Ее внимание привлекла куча бумаг и папок на соседнем с ним кресле. И бумаги, и некоторая академичность в его одежде навели ее на мысль, что, скорее всего, это один из партийных чиновников, с которым она еще не была знакома. На папках она разглядела небрежно нацарапанную фамилию — К.Дж. Спенс.

Массированная бомбардировка кофеином давала о себе знать, Матти почувствовала, как в ней вновь просыпаются профессиональные инстинкты. И вот уже ее рука как бы сама по себе потянулась к неразлучной наплечной сумке — за списком внутренних телефонных номеров работников штаб-квартиры партии, который она когда-то не то выпросила, не то украла.

«Спенс. Кевин. Дополнительный 371. Опросы общественного мнения».

Спохватившись, что уже нахватала за утро кучу неприятностей из-за ошибок, связанных с этими опросами, Матти внимательно сверила фамилию в списке с той, что была на папках, но все в точности сошлось, ошибки не было. Сарказм редактора уничтожил ее веру в подкинутые данные последнего опроса, но не будет ничего плохого, если она попробует узнать, каковы на самом деле проценты, так ее взволновавшие. Она перехватила его взгляд.

— Кевин Спенс, если не ошибаюсь? Из штаб-квартиры партии? Матти Сторин из «Телеграф». Я недавно работаю в этой газете, но одна из моих обязанностей — знать все руководство партии. Не возражаете, если я выпью с вами чашечку кофе?

Кевину Спенсу было 32, но выглядел он старше своих лет. Не женат, вся карьера связана с работой в штаб-квартире партии, за которую он получал жалованье в 10 200 фунтов, настоящий кадровый партийный бюрократ. Он согласно кивнул головой, и вскоре они погрузились в разговор. Спенс был довольно застенчив, ему польстило, что его узнал кто-то из газеты, и минутами позже он уже с воодушевлением детально рассказывал ей о своей работе и тех регулярных данных об эволюционных процессах в общественном мнении, которыми в дни конференции он снабжал премьер-министра и членов военного комитета партии. Да, признал он, они действительно всерьез принимают данные опросов населения, несмотря на то, что о них говорят на телевидении. По его мнению, некоторые из них воспринимали результаты опросов даже слишком серьезно.

— «Слишком серьезно?» Что вы имеете в виду? Это же все-таки результат вашей работы, не так ли?

Спенс несколько педантично рассказал ей о недостатках и слабостях опросов, допустимых рамках погрешностей, которые надо всегда учитывать, искажениях в данных, которые при всем старании проскальзывают иногда и портят картину.

— Да, нечто подобное я только что видела, — заметила Матти с огорчением. Она никак не могла забыть о неприятностях раннего утра.

— Что вы имеете в виду? — резко спросил Спенс.

Взглянув на него, Матти увидела, как все лицо любезного чиновника заливает краска, из глаз исчезает бодрый блеск. Спенс не принадлежал к числу опытных, закоренелых политиков, искусных в сокрытии своих чувств, душевное смятение четно отразилось на его лице. Но почему он так разволновался? Матти мысленно ущипнула себя. Не может же быть, чтобы эти проклятые цифры были настоящими! За это утро Матти уже достаточно накувыркалась, но, злясь на себя, решила, что если она прыгнет и шлепнется еще разок, то вряд ли это расширит брешь, уже пробитую в ее профессиональной гордости.

— Я имею в виду то, Кевин, что последние данные очень удручают. Прежде всего, это упоминание о 31 проценте.

С каждым ее словом щеки Спенса все больше краснели. Он потянулся к своему чаю, надеясь, что выиграет какое-то время, чтобы подумать, но рука его мелко дрожала.

— И потом, знаете ли, эти 24 процента у премьер-министра, — продолжала Матти. — Я не помню, чтобы какой-нибудь другой премьер-министр был так непопулярен.

Чай в руке Спенса стал выплескиваться через края чашки, и он быстро поставил ее на блюдце.

— Не знаю, о чем вы говорите, — пробормотал он, не поднимая глаз от салфетки, которой он, как промокашкой, старательно убирал брызги чая со скатерти.

— А разве это не ваши последние данные? — Матти снова сунула руку в сумочку и вытащила оттуда таинственный листок. Положив его на стол, она стала его разглаживать рукой и тут только заметила напечатанные в нижней части документа инициалы К.Дж. С.

Спенс протянул руку, пытаясь оттолкнуть от себя бумагу. Похоже, его просто пугала такая близость.

— Господи, откуда это у вас? — Он в отчаянии огляделся, желая убедиться, что за ними никто не наблюдает.

Взяв листок, Матти начала читать его вслух: — «Анализ опроса мнений. № 40.» Это же ваше, не так ли?

— Да, но… Прошу вас, мисс Сторин!

Он не привык притворяться и был глубоко встревожен. В глазах его стояла мольба, когда он обратился к ней, не переставая нервно оглядывать комнату:

— Мне нельзя обсуждать с вами какие бы то ни было опросы. Это строго секретный материал.

— Но, Кевин, это всего лишь клочок бумаги.

— О! Вы просто не представляете, что это такое. Если об этих цифрах станет известно и меня заподозрят в том, что я дал их вам, меня тут же вышвырнут. Все ищут козла отпущения. Кругом сплошные слухи. Премьер-министр не доверяет председателю. Председатель не доверяет нам. Все ждут, когда покатятся головы. Мне нравится моя работа, мисс Сторин, и я не хотел бы, чтобы меня обвинили в передаче вам секретных сведений.

— Надо же! Я и не думала, что моральный дух в партии так низко пал.

У Спенса был совершенно несчастный вид.

— Не помню, чтобы он был когда-нибудь хуже. Все страшно устали от выборов, кругом сплошное недовольство, так как результаты оказались далеко не такими, какими их ожидали. Потом начались эти утечки, стали поговаривать, что члены кабинета готовы вцепиться друг другу в горло, и тогда, вместо того чтобы дать нам как следует отдохнуть, лорд Уильямс заставил всех опять поднапрячь силы. Честно говоря, многие из нас думают лишь о том, чтобы держать пониже голову в надежде, что, когда разразится скандал, так меньше достанется.

Он впервые посмотрел Матти прямо в глаза.

— Прошу вас, не ввязывайте меня в это!

— Вы, Кевин, мне этого доклада не давали, что я готова подтвердить кому угодно, но, если хотите, чтобы я вам помогла, сначала сами помогите мне немного. То, что я держу в руке ваш доклад о результатах последнего опроса, правильно?

Она протянула через стол бумагу. Спенс бросил на нее полный отчаяния взгляд и утвердительно кивнул головой.

— Ваши доклады распределяются строго среди ограниченного круга лиц, правильно?

Еще один кивок.

— Мне нужно знать только одно: кто именно их получает? Уж это-то не может быть государственным секретом, не так ли?

Спенса покинуло последнее желание сопротивляться. Он глубоко вздохнул и надолго задержал дыхание, прежде чем ответить.

— Пронумерованные экземпляры доклада вкладываются в двойные конверты, запечатываются и вручаются исключительно членам кабинета министров и пяти основным руководителям штаб-квартиры партии — заместителю председателя и четырем старшим директорам отделов.

Во рту у него пересохло, но когда он поднес к губам чашку, то обнаружил, что почти все расплескал и в ней мало что осталось.

— Господи! Как вам все же удалось это добыть?

— Ну, скажем, кто-то оказался немного невнимательным. Устроит вас это объяснение?

— Но не в моем офисе? — выдохнул он. По вопросу и тому, как он был задан, было видно, насколько Спенс обеспокоен и испуган.

— Нет, Кевин. Вы только что сказали, кто получает материал. Это не больше двух десятков человек. Прибавьте их секретарей — и возможная цифра источников утечки информации дойдет уже до пятидесяти. — Она одарила его теплой и ободряющей улыбкой. — Не беспокойтесь. Я не ввяжу вас в это. Но давайте держать связь.

Матти вышла из комнаты для завтраков, окрыленная успехом. Она тут же помчалась бы писать статью для первой полосы, если бы не засела в голове, не давая думать о другом, одна мысль — сможет ли она когда-нибудь и каким образом вычислить двурушника?

Комнату 561, которую она занимала, нельзя было принять за номер в пятизвездочном отеле. Это была одна из самых маленьких комнат, расположенная далеко от главного входа, в конце коридора верхнего этажа, прямо под свесившимся карнизом крыши. Представители партийной иерархии в ней не жили, она явно предназначалась для рабочих.

Пенни Гай не слышала шагов в коридоре, поэтому когда дверь ее номера распахнулась настежь, это было для нее полной неожиданностью. Вздрогнув, она подскочила в постели и осталась сидеть, широко открыв глаза, напряженно выпрямив спину и демонстрируя обнаженные, идеальной формы груди.

— Дьявол тебя возьми, Роджер! Ты вообще когда-нибудь стучишь? — Она швырнула в него подушку. — И какого черта ты делаешь здесь в такую рань? Ты же обычно не возникаешь до самого обеда.

Она не побеспокоилась прикрыться, даже когда О'Нейл подошел и сел на край кровати. В их отношениях была та легкость, которая говорила о полном отсутствии сексуального интереса и могла бы многих крепко озадачить. О'Нейл постоянно флиртовал с ней, особенно на людях, но в двух случаях, когда Пенни предложила ему сама, О'Нейл был очень нежен и горяч, но жаловался на полное изнеможение от работы. Она подозревала, что в нем глубоко засело убеждение в своей сенсуальной неполноценности, которое он старательно скрывал за намеками и лестью. От других женщин Пенни слышала, что он частенько бывал в таком изможденном состоянии, проявляя внимательность, настойчивость, делая прозрачные намеки, но редко отдаваясь им полностью. Она его очень любила, ей хотелось снять с него напряжение своими тонкими, длинными пальцами, освободить от сомнений и тревог, но она знала, что он постоянно настороже и не позволит себе так расслабиться, чтобы она успела доплести свою магическую сеть. Она работала у О'Нейла уже почти три года и видела, как он постепенно изменялся, как давление политической и общественной жизни все больше кружило ему голову и как ему становилось все труднее и труднее с ним совладать.

Для тех, кто его не знал, О'Нейл был приятным, общительным человеком, полным идей и энергии. Но Пенни видела другое — он становился все более странным. Теперь он почти не появлялся в офисе раньше полудня, часто звонил по своим личным делам, стал возбуждаться, внезапно куда-то исчезать. Она не понимала странностей, появившихся у него в последнее время, в частности, почему он отказывался с ней спать. Его постоянные приступы сенной лихорадки, шумное чихание были ей неприятны, но она умела не обращать на них внимания: это была та странная слепота, которая сопутствует близкому знакомству и сильным чувствам. Правда, она не нужна ему в постели, зато днем необходима ежесекундно. Конечно, это не любовь, но ее горячее сердце отвечало и на это. Ради него она могла пойти на что угодно.

— Что так рано встал? Вдруг захотелось прийти и поухаживать? Как видишь, ты все-таки не можешь устоять передо мной.

— Заткнись, маленькая блудница, и прикрой свои шикарные титьки. Это нечестно.

Хитро улыбаясь, она подставила ладони под груди и соблазнительно приподняла их ему навстречу.

— В конце концов ты не устоишь перед ними. А я разве могу отказать своему боссу?

Она игриво отбросила одеяло со своего голого тела и подвинулась, давая ему место рядом с собой. Взгляд О'Нейла невольно скользнул по ее красивым длинным ногам, и впервые за время их знакомства Пенни увидела, как он начал краснеть. Заметив, как гипнотически уставился он на ее тело, она довольно хихикнула. Схватив одеяло, он попытался набросить его, но в спешке потерял равновесие и оказался в цепких хитросплетениях длинных смуглых рук. Приподняв голову, увидел в двух-трех дюймах от своего лица глядевший прямо ему в глаза твердый темный сосок. О'Нейл напряг все силы, чтобы вырваться из ее крепких объятий. Освободившись, он отскочил от кровати к противоположной стене комнатушки. Было видно, как он дрожал.

— Пен, прошу тебя! Ты же знаешь, в такую рань я совсем не в форме!

— О'кей, Роджер. Не паникуй. Я не собираюсь изнасиловать тебя. — Она весело засмеялась и, взяв простыню, небрежно обернула ее вокруг себя. — Так что же все-таки ты здесь делаешь так рано?

— Я только что вышел от невероятно красивой бразильской гимнастки, которая всю ночь показывала мне новую серию упражнений. Поскольку у нас не было гимнастических колец, мы воспользовались люстрой. Довольна?

Она решительно потрясла головой.

— Послушай, как можешь ты, такая молодая и красивая, быть такой циничной? — возмутился он. — Ну, хорошо, я тут разносил кое-что и подумал, почему бы мне не зайти и не сказать тебе «доброе утро!».

Он не стал говорить, что Матти Сторин чуть было не поймала его с поличным, когда он закладывал документ между газетных страниц, и ему посчастливилось, что комната Пенни была рядом и он мог скрыться в ней и немного отдышаться. О'Нейл ликовал, представляя, какой урон нанесет рассекречивание данных о последнем опросе председателю партии, который начал относиться к нему с неприкрытой враждебностью. Под влиянием страха, нагнетаемого Урхартом, он не замечал, что Уильямс сейчас был груб со многими его коллегами. Пенни снова попыталась вернуть его на землю.

— Ладно, что там! Но в следующий раз, когда ты захочешь пожелать мне доброго утра, постучи сначала в дверь. И лучше, если это будет после половины девятого.

— Не мучай меня, не будь со мной слишком сурова. Ты же знаешь, что я не могу жить без тебя.

— Хватит о страстях, Роджер, Что нужно? Положим, тебе не нужно мое тело, но что-то же нужно!

— Откровенно говоря, я действительно зашел, чтобы попросить кое о чем. Дело весьма деликатное…

— Давай, говори, Роджер. И говори прямо, не опасаясь, ты же видел, что в постели у меня никого нет. — И она снова рассмеялась.

О'Нейл уже пришел в себя, и он начал говорить, следуя инструкциям, которые вечером вдалбливал ему Урхарт.

— Пен, ты, конечно, знаешь министра иностранных дел Патрика Вултона. Во время выборов ты печатала на машинке парочку его выступлений и явно ему запомнилась. Вчера он расспрашивал о тебе, когда мы встретились. Похоже, он в тебя влюблен. В общем, он поинтересовался, не хочешь ли ты с ним поужинать. Сам он не решается спросить тебя об этом, боится тебя обидеть или поставить в неудобное положение. Вот я и решил потихоньку переговорить с тобой, поскольку подумал, что тебе будет легче сказать «нет мне, а не ему лично, понимаешь ли…»

— О'кей, Роджер.

— Что «о'кей», Пен?

— О'кей. Я с ним поужинаю. Подумаешь, важность какая!

— Да, конечно. Но, видишь ли… Вултон завоевал репутацию любителя женщин. Очень может статься, ему захочется чего-то большего, чем… просто ужин.

— Роджер, все мужчины, с которыми я, начиная с четырнадцати лет, где-нибудь ужинала, всегда хотели больше, чем просто ужин. Мне не впервой, справлюсь. Возможно, это будет даже интересно. Он мог бы улучшить мое знание французского! — Она снова захихикала и швырнула в него последней подушкой. Увидев, что Пенни осматривается, раздумывая, чем бы еще можно было в него запустить, О'Нейл быстро ретировался в коридор.

Через пять минут он уже звонил из своего номера Урхарту.

— Доставка осуществлена и ужин заделан.

— Прекрасно, Роджер. Ты мне очень помог. Думаю, министр иностранных дел тоже будет благодарен.

— Да, но я никак не возьму в толк, каким образом он пригласит Пенни на ужин. В чем здесь соль?

— А соль, дорогой Роджер, в том, что ему вообще не надо будет приглашать ее на ужин. Сегодня вечером он придет ко мне на прием. Ты приведешь с собой Пенни, которая, как ты в этом убедился, не имеет ничего против того, чтобы познакомиться и провести с ним некоторое время. Я представлю их друг другу за парочкой бокалов шампанского и посмотрю, что будет дальше. Насколько я знаю Патрика Вултона — а я как Главный Кнут не могу его не знать, — то уверен: минут через десять он предложит ей пойти в его комнату, чтобы поговорить… как в таких случаях пишут в этой газетенке «Частный детектив»?… поговорить о положении в Уганде.

— Или заняться французским, — пробурчал О'Нейл. — Но я все еще не пойму, зачем нам это нужно.

— Что бы потом ни произошло, Роджер, мы будем об этом знать. А знания всегда полезны.

— И все-таки я не понимаю.

— Верь мне, Роджер, Ты должен мне доверять.

— Я доверяю. Приходится доверять, поскольку нет другого выбора, не так ли?

— Правильно, Роджер. Вот теперь ты начинаешь понимать, знание — сила.

Телефон отключился. О'Нейлу тоже казалось, что он начинает что-то понимать, но он не был в этом абсолютно уверен. Время от времени он задавал себе вопрос, кто он для Урхарта — партнер или пленник, но так и не пришел к четкому выводу. Порывшись в прикроватном шкафчике, он вынул небольшую коробочку, вынул пару снотворных таблеток и, как был в одежде и ботинках, завалился на кровать.

— Спасибо, Патрик, что уделил мне время!

— Когда ты говорил по телефону, у тебя был серьезный тон. Когда Главные Кнуты говорят, что хотели бы срочно встретиться для конфиденциального разговора, обычно они имеют в виду, что фотографии у них в сейфе, но негативы, к сожалению, в редакции журнала «Всемирные новости».

Урхарт улыбнулся и скользнул в открытую дверь комнаты министра иностранных дел. Ему не пришлось далеко идти — всего лишь несколько ярдов разделяли коттеджи, в которых они были размещены. Местный констебль называл это «сверхурочной аллеей». На территории гостиницы она представляла собой несколько выстроившихся в линию коттеджей люкс, в которых располагались основные министры. Им была обеспечена 24-часовая полицейская охрана. Оплата их сверхурочных влетала несчастным местным налогоплательщикам в хорошую копеечку.

— Что-нибудь выпьешь? — предложил радушно ланкаширец.

— Спасибо, Патрик. Скотч.

Один из многих эмигрантов с Мерсисайда, главный министр Ее Величества по делам зарубежных стран и Содружества достопочтенный Патрик Вултон, занялся небольшим баром, содержимым которого явно пользовались еще днем, а Урхарт прошел в угол комнаты и пронес туда министерский красный ящичек, поставив его рядом с четырьмя, принадлежавшими хозяину. Все министры получают такие ярко окрашенные, обтянутые кожей ящички, в которых можно держать служебные бумаги, тексты выступлений и другие документы — те, что положено хранить подальше от посторонних глаз. Эти красные ящички вместе с ними, где бы они ни были, даже в отпуске, а министра иностранных дел сопровождал еще сонм небольших, размером с чемодан, контейнеров с телексами, депешами, справками к брифингам и другими атрибутами дипломатии. Поскольку Главному Кнуту не предстояло ни выступать на конференции, ни разбираться с кризисными ситуациями за рубежом, то он прибыл в Борнмут с красным ящичком, где вместо бумаг находились три бутылки солодового виски двенадцатилетней выдержки. В гостиницах, объяснил он жене, всегда проблемы с напитками — или нет того, что хотелось бы, или есть, но цена такая, что закачаешься.

Они сидели за чайным столиком, заваленным газетами, и говорили о разных пустяках. Потом Урхарт понизил голос.

— Патрик, — сказал он, — послушай меня внимательно. Наш разговор должен быть строго конфиденциальным. Что касается меня, то я просто буду считать, что мы вообще с тобой сегодня не встречались.

— Вот черт, у тебя действительно какие-то фотографии! — воскликнул, на этот раз полушутя, Вултон. О том, что он увлекался женщинами, говорили много, но обычно он был с этим очень осторожен, особенно за рубежом. Десять лет назад, когда только начинал свою карьеру, несколько тягостных часов он провел в участке полиции штата Луизиана, где его допрашивали после того, как он провел уик-энд в одном из мотелей Нью-Орлеана с молодой американкой, которая выглядела на двадцать, все делала как тридцатилетняя, а исполнилось ей только шестнадцать. Этот инцидент был заглажен, но с тех пор Вултон прекрасно знал, насколько малым бывает расстояние между блестящим политическим будущим и обвинением в половой связи с лицом, не достигшим совершеннолетия.

— Речь идет о кое-каких делишках, грозящих принять серьезный оборот. За несколько последних недель наблюдаются нездоровые вибрации, связанные с Генри. Тебе, должно быть, приходилось чувствовать то раздражение, которое он вызывает у многих членов кабинета, когда ведет заседания. Похоже на то, что и средства массовой информации испытывают к нему быстро усиливающуюся неприязнь. Никто, конечно, не рассчитывал, что после выборов ему позволят провести медовый месяц, к тому же надолго затянувшийся, но есть опасение, что ситуация вообще выйдет из-под контроля. Ко мне сегодня обратились два рядовых, но очень влиятельных члена партии из провинции, которые с тревогой сообщили о быстро ухудшающихся настроениях на местах. На частичных выборах в муниципальные местные советы на прошлой неделе мы лишились двух важных мест, которые до сих пор всегда оставались за нашими сторонниками. Судя по всему, последующие недели принесут дальнейшие потери. Завтра состоятся дополнительные выборы в Дорсете, где мы располагаем большинством голосов, но где нам могут нанести еще один серьезный удар. В общем, Патрик, непопулярность премьер-министра тянет нашу партию вниз. Боюсь, уже сейчас мы докатились до того, что вряд ли добьемся избрания нашего кандидата даже на должность районного собаколова. Мы потеряли уже слишком много. — Он сделал паузу, чтобы отпить глоток виски.

— Проблема в том, — продолжал Урхарт, — что это не временное явление, в чем уже уверены многие. Если мы хотим выиграть и следующие выборы, следует работать с энергией и живинкой, иначе избирателям захочется перемен от одной только скуки. Уже начали нервничать многие из наших заднескамеечников, избранных в тех округах, где мы не располагаем уверенным большинством голосов. Сегодня у нас перевес всего лишь в 24 места. Еще несколько потерь в дополнительных выборах — и нам засветят досрочные парламентские выборы.

Он еще глотнул виски и сжал в ладонях стакан, как бы черпая в теплой золотистой жидкости силы для предстоявшего трудного дела.

— К чему я тебе все это говорил, Патрик? Несколько наших старших коллег попросили меня как Главного Кнута (формальный нюанс подчеркивает, что здесь нет ничего личного) тихонько позондировать, насколько далеко мы зашли с этой проблемой. Короче говоря, Патрик, и ты, думаю, понимаешь, как мне нелегко сейчас (это всегда нелегко, но, кажется, пока еще никогда не мешало нанести неизбежный удар)… меня просили узнать, что ты лично думаешь о глубине переживаемых трудностей. Продолжает ли Генри устраивать нас как лидер партии? — Сделав большой глоток, он, словно обессилев, откинулся на спинку кресла.

В комнате воцарилась тишина. Вопрос словно пригвоздил министра к месту. Целую минуту он сидел молча. Из его кармана вначале появилась трубка, за ней кисет для табака и коробок спичек «Сван Вестас». Уминая табак большим пальцем, он не спеша набил трубку и вынул спичку. Ее характерное шипение при вспышке показалось Урхарту таким громким, что он невольно заелозил в кресле. Втягивая щеки, Вултон сосал черенок трубки, пока она как следует не разгорелась, почти скрыв его лицо в густых клубах ароматного сизого дыма. Помахав рукой, чтобы разогнать этот табачный туман, министр поднял голову и, глядя ему в глаза, ухмыльнулся.

— Ты должен меня извинить, Френсис. Четыре года в Форин Офисе не очень-то подготовили меня к таким прямым вопросам, как этот. Может быть, за это время я просто отвык иметь дело с людьми, изъясняющимися без обиняков, Надеюсь, ты мне простишь, если я попробую говорить с такой же прямотой.

Конечно, он молол чепуху. Вултон был известен своим открытым, боевым стилем, имевшим так мало общего с традициями Форин Офиса. Просто, собираясь с мыслями, он старался выиграть время.

— Давай попробуем оставить в стороне любые субъективные оценки, — он выпустил перед собой еще одно огромное облако дыма, отвлекая внимание собеседника от патентованной неискренности своего вступительного замечания, — и проанализируем проблему так, как это делается в аналитических справках государственной гражданской службы.

Урхарт мысленно улыбнулся. Зная личные взгляды Вултона, он заранее представлял, к каким именно выводам придет их гипотетический работник гражданской службы.

— Начнем с того, что зададим себе вопрос: существует ли на самом деле такая проблема? Да, существует, и проблема эта серьезная. Мои ребята там, в Ланкашире, мечутся как сумасшедшие — кое-где на местах у нас вскоре пройдут дополнительные выборы, а данные опросов не оставляют сомнений, что мы их проиграем. Я думаю, ты правильно делаешь, что проводишь зондаж.

Зададим теперь второй вопрос; есть ли возможность решить эту проблему безболезненно? Нельзя забывать, что Генри успешно провел нас через четыре избирательные кампании, Он лидер той партии, за которую высказались избиратели, и совсем недавно, в силу чего весьма сложно представить возможность радикальных изменений в политике или замены тех лиц, которые только что были избраны.

Было видно, что Вултон уже увлекся и смаковал то, что говорил.

— Давай подумаем: если будут предприняты какие-то шаги с целью его смещения, а это в основе своей и является сутью нашего обсуждения… — Урхарт постарался сделать вид, что его смущает прямота рассуждений Вултона, и, подняв стакан с виски, он вроде бы начал внимательно разглядывать его содержимое, — то на партию это окажет серьезное дестабилизирующее влияние, а оппозицию обрадует и воодушевит. Своего рода акт отчаяния и неприглядный дворцовый заговор. Как там говорится? «Настоящий политик без колебаний отдаст жизнь своих друзей за свою жизнь». Нам никогда не сделать смещение так, чтобы оно выглядело как акт зрелой и уверенной в себе партии, как бы мы ни старались представить это общественности. Новому лидеру потребуется по меньшей мере год, чтобы ликвидировать ущерб и склеить треснувшее. Так что не будем поддаваться самообману, представляя себе замену Генри легким делом.

— Третий вопрос: с учетом всего сказанного и сделанного, не может ли Генри сам найти решение проблемы? Ты же знаешь мое отношение к этому. После отставки Маргарет я высказывался против его кандидатуры на пост лидера партии и по-прежнему считаю, что его избрание было ошибкой.

Теперь Урхарт уже твердо знал, что понятие, которое он составил об этом человеке, было правильным. После того как улеглись волны выборов руководства, никто не слышал от Вултона открытого недовольства; публично выражаемая верность чаще всего прикрывает личные амбиции, и министр иностранных дел не делал больше необходимого, чтобы они были прикрыты.

Продолжая разглагольствовать, Вултон снова наполнил стаканы.

— Маргарет удалось умело использовать исключительно удачное сочетание своей личной жесткости и способности предугадывать верное направление. При необходимости — а зачастую и без нее — она была просто беспощадна. Казалось, она все время так спешила, что ей некогда было брать пленных. Если было надо, она шла к цели, ступая по телам своих друзей — для нее это не имело большого значения, она вела, не оглядываясь назад. У Генри нет этой устремленности, ему просто нравится быть лидером. И когда он, не имея этой целеустремленности, пытается проявлять твердость, это выглядит лишь как высокомерие и грубость. Он пытается подражать Маргарет, но у него не хватает шариков. Итак, к чему же мы пришли? Если попытаемся избавиться от него, как говорят у нас в Ланкашире, будем сыты им по горло.

Он снова занялся своей трубкой и ожесточенно пыхтел, пока она снова не разгорелась, скрыв его за клубами дыма.

Прошло минут десять, прежде чем озадаченный Урхарт оторвался от спинки кресла, подвинулся на самый его краешек и сказал:

— Ага, понимаю. Но я не понимаю, что же ты все-таки сказал.

Вултон расхохотался.

— Прости, Френсис. Я слишком привык к этой идиотской дипломатической болтологии. Теперь я не могу попросить жену передать мне корнфлекс без того, чтобы не поставить ее в тупик тем, как я это выскажу. Хочешь прямой ответ? О'кей. Большинство в 24 места явно недостаточно, и при нынешних темпах нас скоро просто выметут. Мы не можем себе позволить, чтобы так продолжалось и дальше.

— Так где выход? Надо же что-то придумать!

— Подождем. Нужно время, может быть, еще несколько месяцев, чтобы подготовить общественное мнение, и когда под его давлением премьер-министр подаст в отставку, все будет выглядеть как реакция на требование общественности, а не как результат каких-то наших внутренних передряг. Впечатление, Френсис, — очень важная вещь, и мы должны располагать некоторым временем, чтобы сформировать соответствующее впечатление.

«А тебе самому оно нужно, чтобы накопить козырей для борьбы за это место, — подумал Урхарт. — Ах ты, старый мошенник! Я-то вижу, что сегодня ты вожделеешь о нем.»

Он знал, что Вултону нужно провести как можно больше вечеров в коридорах и барах палаты общин, укрепляя дружеские отношения с коллегами, договариваясь об увеличении своих выступлений в избирательных округах влиятельных членов парламента, расширяя знакомства с редакторами газет и политическими обозревателями, добиваясь большей известности и авторитета. Он быстро отделается от большинства запланированных официальных встреч, станет проводить меньше времени в зарубежных поездках и начнет разъезжать по Англии, выступая с речами о переменах, ожидающих страну в 2000 году.

— У тебя, Френсис, особенно трудная и деликатная задача. В силу своего положения ту лучше всех знаешь, есть ли у Генри какие-то шансы выздороветь, и если нет, то когда именно нужно будет сделать решающий шаг. Если решимся на него слишком рано, то будем выглядеть убийцами, сделаем его слишком поздно — партия развалится. Именно тебе придется крепко прижаться ухом к земле и определить срок. Насколько я понимаю, ты будешь зондировать почву и в других местах?

Урхарт молча кивнул в знак согласия. «Итак, он назначил меня Кассием, — подумал он, — вложил мне в руку кинжал и оставил на мое усмотрение выбор рокового дня.» К своему удивлению, он почувствовал, что эта мысль не возмущала его, а, наоборот, приятно пьянила голову.

— Патрик, я очень признателен тебе за откровенность и доверие, Следующие месяцы будут для всех нас трудными, и, если не возражаешь, я еще не раз буду обращаться к тебе за советом. И можешь быть уверен, ни слова из сказанного здесь не выйдет за пределы этой комнаты. — Урхарт поднялся, давая понять, что получил исчерпывающий ответ на свой вопрос и считает свою миссию законченной.

— Парни из спецотдела постоянно вдалбливают мне в голову, что у стен есть уши. Чертовски рад, что именно ты занимаешь соседний коттедж! — воскликнул Вултон, игриво похлопав Урхарта между лопаток. Тот направлялся в угол за своим красным ящичком.

— Надеюсь видеть тебя сегодня вечером у себя на приеме, Патрик. Не забудешь?

— Конечно нет! Всегда с удовольствием хожу на твои вечеринки. Кроме того, просто неучтиво с моей стороны отказаться отведать твоего шампанского.

— Ну так, до встречи через несколько часов. — Урхарт прихватил красный ящичек и вышел.

Закрыв за гостем дверь, Вултон налил себе виски. Пожалуй, решил он, стоит пропустить дневное заседание, принять ванну и немного поспать, чтобы подготовить себя к предстоящему многотрудному вечеру. Вспоминая только что состоявшийся разговор, Вултон с удивлением обнаружил, что не может припомнить, чтобы сам Урхарт прямо высказался против Коллинриджа.

— Хитрый, подлец. Сам-то ничего не сказал, — зло пробурчал он.

Вновь и вновь мысленно прокручивая разговор и стараясь понять, не слишком ли он был откровенен, Вултон не обратил внимания на то, что ушел Урхарт не с тем ящичком, с которым он к нему пришел.

Все время после того, как в полдень она отправила статью в редакцию, Матти пребывала в прекрасном настроении, предаваясь мечтам о новых дверях, медленно открывающихся перед нею. Она только что отпраздновала первую годовщину своей работы в газете «Телеграф», а уже начала получать признание. Хотя и была она самым молодым работником в коллективе, ее статьи частенько появлялись на первой полосе, и это были хорошие статьи. Еще один такой год может многое изменить. Не исключено, что ей предложат должность заместителя редактора. А может, она подыщет такую работу, которая позволит писать серьезные аналитические статьи на политические темы, а не ежедневные статейки по текущим проблемам. Пока ей не на что жаловаться. Только неожиданная война могла помешать только что отправленной статье. У нее броский заголовок, и набрать его нужно крупным, бросающимся в глаза шрифтом. Это будет сильная статья о слабом, растерянном, запутавшемся в проблемах правительстве. Она была хорошо написана, и ее заметят другие редакторы и издательства.

Однако, несмотря на все это, Матти все сильнее чувствовала, что чего-то ей не хватает. Успех в делах касался карьеры, но все явственнее и больнее ощущала она пустоту, когда уходила с работы и особенно когда входила в подъезд дома, поднимаясь в свою холодную, безмолвную квартиру. Ссадина в глубинах души снова начала болеть. А она думала, что оставила эту боль в Йоркшире! Проклятые мужчины! Почему они не могут оставить ее в покое? Однако она понимала, что ей некого винить. В последнее время загнанный внутрь огонь желаний начал разгораться с новой силой, и становилось все труднее игнорировать его.

Около пяти часов ей передали просьбу срочно позвонить в редакцию. Матти только что закончила пить на террасе чай с министром внутренних дел, которому очень хотелось, чтобы предстоящее его выступление было расхвалено в газете «Телеграф», а главное, очень не хотелось высиживать послеобеденное заседание, слушая речи коллег. В фойе гостиницы было полно народу; многие уже покидали зал, где проходила конференция, чтобы освежиться и расслабиться, но, поскольку один из телефонов-автоматов был свободен, она решила, что перетерпит шум голосов. Секретарша Престона сказала, что он разговаривает по другому телефону, и соединила ее с заместителем редактора Джоном Краевским. С этим добросердечным гигантом они провели немало летних вечеров — оба любили хорошие вина, его отец, как и ее дед, во время войны бежал в Англию из Европы. Она тепло поздоровалась с ним, не предполагая, что сейчас услышит.

— Привет, Матти! Послушай, я не хочу крутить вокруг да около и прятать главное под трехфутовой кучей дерьма, а скажу тебе сразу: мы не… то есть он не напечатает твою статью. Поверь, мне очень жаль.

Ошеломленная, Матти молчала, не веря, что она его правильно поняла.

— Черт побери, что ты имеешь в виду, говоря, что вы ее не напечатаете?

— Я имею в виду то, что сказал, Матти. — Разговор явно давался Краевскому с огромным трудом. — К сожалению, не знаю всех деталей, поскольку Грев занимался статьей лично, но только очевидно, что содержание ее взрывоопасно и Грев считает, что не может опубликовать ее, не чувствуя твердой почвы под ногами. Он говорит, что мы всегда твердо и последовательно поддерживали правительство и он не намерен вышвыривать политику редакции в окно из-за какого-то анонимного клочка бумаги. Требуется абсолютная уверенность, перед тем как делать такой шаг, а это невозможно, поскольку неизвестно, откуда взялась эта бумага.

— Боже праведный, да не имеет никакого значения, откуда она появилась! Кто бы мне ее ни подложил, он никогда не стал бы этого делать, если бы полагал, что его фамилию будут трепать по всему нашему отделу новостей. В данном случае единственное значение имеет ее подлинность, а в том, что это так, я убедилась лично.

— Послушай, Матти, я прекрасно понимаю, как ты себя чувствуешь, и сейчас мне хотелось бы быть от всего этого в миллионе миль. Я долго боролся за твою статью, но Грев абсолютно непреклонен.

Матти хотелось кричать от отчаяния и беспомощности. Теперь она пожалела, что звонит из битком набитого зала, где она не могла доказывать свою правоту, опасаясь, что ее услышит журналист-конкурент. К тому же она не могла пустить в ход выражения, которые так и просились ей на язык, поскольку ее окружала целая толпа местных матрон.

— Дай мне поговорить с Гревом.

— К сожалению, он занят разговором по другому телефону.

— Я подожду.

— Собственно говоря, — в голосе заместителя директора смущение было уже на грани отчаяния, — я знаю, он будет занят очень долго, поэтому и попросил меня передать тебе его решение. Он хочет поговорить с тобой, Матти, но завтра. Невозможно будет перекричать его сегодня.

— Итак, он не намерен печатать мою статью, у него не хватает пороху назвать причину, и он заставил тебя проделать за него эту грязную работу! — возмущенно выкрикнула в трубку Матти. — Что же это тогда за газета, в которой мы работаем, Джонни?

Она слышала, как Краевский сконфуженно откашливался. Он понимал и то, насколько возмущена Матти, и то, что его использовали в качестве буфера. Может быть, ему следовало более решительно отстаивать перед редактором ее статью, но в последнее время его все сильнее смущала очевидная, хотя и бессознательная сексуальность Матти, в связи с чем он не был уверен в своей профессиональной объективности.

— Извини, Матти.

— Да пошел ты, Джонни! — прошипела она и бросила трубку.

Ее трясло от гнева, и не только на Престона и политику, но и на себя за то, что не смогла найти убедительных доводов и более связно изложить их.

Проигнорировав быстрый орлиный взгляд, брошенный на нее из соседнего телефона-автомата, она развернулась и пошла через фойе. «Мне требуется выпить», — сказала она вслух, не боясь, что окружающие могут ее услышать, и прямиком направилась в бар.

Буфетчик только-только поднял закрывавшую бар металлическую решетку, когда Матти с ходу бросила на стойку свою сумку и пятифунтовую купюру. При этом она толкнула уже стоявшего у стойки мужчину, собиравшегося выпить первую за этот вечер рюмку чего-нибудь бодрящего.

— Простите! — сказала Матти тоном, совсем не вязавшимся с извинением. Мужчина повернулся к ней лицом.

— Молодая леди, — обратился он к ней, — видно, что вам требуется выпить. Правда, мой доктор утверждает, что такой вещи, как «требуется выпить», не существует, но что он может знать? Не будете возражать, если к вам присоединится человек, по возрасту годный вам в отцы? Позвольте, кстати, представиться — Коллинридж, Чарльз Коллинридж.

— С удовольствием, мистер Коллинридж, но при условии, что мы не будем разговаривать о политике. Позвольте от имени моего редактора угостить вас двойным!

Комната была довольно просторная, но с низким потолком и битком набитая людьми. Центральное отопление и жар разгоряченных тел, взаимно дополняя друг друга, создали дефицит свежего воздуха, и многие из гостей кляли и теплоизоляцию, и двойное остекление, примененные архитектором при строительстве коттеджей в «сверхурочной аллее». Естественно, что охлажденное шампанское, которое разносил секретарь организации партии в избирательном округе Урхарта, пользовалось повышенным спросом, и гости чувствовали себя как никогда беззаботно и раскованно.

Хозяин, однако, был лишен удовольствия ходить по комнате, выслушивая комплименты. Он был прочно прижат в углу огромной тушей Бенджамина Лэндлесса. Газетный магнат буквально обливался потом, был без пиджака, с расстегнутым воротом рубашки, в мощных зеленых подтяжках, похожих на ремни парашюта, которые поддерживали объемистые, со свободно ниспадающими складками брюки. Не обращая внимания на неудобства Урхарта, он бдительно следил, чтобы его жертва не вырвалась из ловушки.

— Это все штучки проклятого Горликса, Френки, и ты это тоже знаешь, — говорил он. — На последних выборах я поставил на вас весь мой газетный концерн и перевел в Лондон штаб-квартиру. Я вложил в страну миллионы. Если вы, ребята, будете так сачковать, то на следующих выборах все, чего мы добились, пойдет прахом. Эти мерзавцы из оппозиции распнут меня, если дорвутся до власти, зная, как хорошо я к вам относился, а вы, ребята, готовы, кажется, в лепешку разбиться, чтобы поскорей открыть им дверь.

Он замолк, вынимая из глубин своих брюк большой шелковый платок.

— Бен, ну не так уж все плохо, как ты говоришь, — подтолкнул его Урхарт. — У всех правительств бывают трудные времена. И мы тоже попадали в канавы, но ведь вылезали же из них!

— Горликс, Горликс, проклятый Горликс! Самодовольное дерьмо. Ты его знаешь, Френки. Разве ты не видел данные вашего последнего опроса? Сегодня днем они мне позвонили и зачитали его по телефону, Вы опустились еще на три процента, а всего после выборов это целых 10 процентов. Если бы они проходили сегодня, вас бы выбросили в мусорный ящик. От вас не осталось бы и мокрого места.

Урхарт с удовольствием представил эффектный заголовок передовой статьи в завтрашнем номере газеты «Телеграф» и с трудом удержался от улыбки.

— Проклятье! — Он постарался, чтобы в его голосе прозвучали нотки раздражения и тревоги. — Как его раздобыли? Это здорово навредит нам на завтрашних дополнительных выборах.

— Не беспокойся. Я приказал Престону снять ее. Эти данные потом, конечно, где-то просочатся, и нас ткнут под ребро в «Частном детективе», обвинив в сокрытии фактов по политическим соображениям, но выборы к тому времени уже пройдут, а наша конференция не превратится в медвежью яму. — Лэндлесс громко зевнул. — Я сделал для вас больше, чем вы, дьявол вас возьми, заслуживаете, — добавил он, понизив голос, и Урхарт подумал, что в данном случае так оно и было.

Новость страшно раздосадовала его, и довольная ухмылка на лице далась ему с большим трудом.

— Премьер-министр, — убежденно сказал он, — будет тебе, Бен, чрезвычайно благодарен.

— Еще бы! Но благодарность премьер-министра, причем самого непопулярного с тех пор, как начали проводиться опросы, не является чем-то таким, что можно положить в банк.

— Что ты имеешь в виду?

— Политическая популярность — это деньги. Пока вы, ребята, на высоте, я могу успешно заниматься бизнесом, то есть тем, что у меня лучше всего получается — делать деньги. Но как только ваша популярность начинает падать, все затихает. Фондовый рынок замирает. Люди теряют желание вкладывать во что-либо свои деньги. Профсоюзы становятся строптивыми. Невозможно предугадать, что будет дальше. Все это началось после июня. Премьер-министр не смог даже организовать грошового конкурса на фабрике жареных бобов. Его непопулярность тянет вниз всю партию, а вместе с ней и мой бизнес. С этим надо что-то делать. Если вы ничего не предпримете, все мы скоро пролетим в огромную чертову дырищу.

— Ты действительно так расстроен?

Лэндлесс сделал многозначительную паузу, давая понять Урхарту, что то, что он скажет, — не опрометчивое заявление под влиянием выпитого шампанского, а трезвый, обдуманный ответ.

— Я в ярости! — прорычал он.

— Тогда похоже, что у нас проблема.

— И эта проблема у вас на все время, пока он будет вести себя так, как сейчас.

— Но если он не изменится…

— Тогда избавьтесь от него!

Урхарт резко поднял брови, но Лэндлесс, не смущаясь, продолжал:

— Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на подпирание неудачников. Последние два десятка лет я работал до полного изнеможения не для того, чтобы смотреть, как твой босс проссыт все это!

Огромные пальцы Лэндлесса до боли сжимали руку Урхарта. Толстяк обладал незаурядной силой, и Урхарту стало ясно, каким образом этот Лэндлесс практически всегда добивался своего. Тех, кого он не мог сломить, опираясь на богатство и коммерческие мускулы, он загонял в угол, пользуясь своей физической силой и острым языком. Урхарт не любил, когда его звали Френки, и этот человек был единственным, кто настоял на своем праве называть его этим именем. Но сегодня он и не собирался возражать. Более того, ему даже нравилось, что его так называют.

— Приведу тебе конкретный пример. Только чтоб об этом никому! О'кей, Френки? — Он вжал Урхарта еще глубже в угол. — Как я понимаю, скоро будет объявлено о продаже газетного концерна «Юнайтед ньюспейперс». Так вот, я хочу его купить. Собственно говоря, я уже имел об этом серьезный разговор. Но юристы говорят, что, поскольку я уже владею одной группой газет, правительство не разрешит мне купить другую. С какой стати, говорю я им, мне не позволят стать крупнейшим газетным владельцем страны, когда ее заголовки в моих газетах кричат о поддержке правительства!

С лица его скатывались крупные капли пота, но он не обращал на них никакого внимания.

— И знаешь, Френки, что они мне ответили? Именно потому, что я поддерживаю правительство, у меня и будут сложности! Как только станет известно, что я собираюсь приобрести «Юнайтед ньюспейперс», оппозиция сразу же поднимет чудовищную вонь. Ни у кого не хватит пороху, чтобы встать и сказать что-то в мою защиту. Вопрос о приобретении их контрольного пакета акций будет внесен на рассмотрение комиссии по проблемам монополии и слияний, где с ним будут канителиться месяцами. Орава дорогостоящих адвокатов, как сельди в бочке, набьется в комнату заседаний этой комиссии, и мне придется сидеть там и выслушивать, как шайка патентованных кабинетных крыс будет меня поучать, как вести мои дела. И какие бы аргументы я ни приводил, правительство все же уступит этому давлению и запретит сделку, потому что у него кишка тонка для открытой борьбы.

Он дохнул сигарным дымом в лицо Урхарта.

— Другими словами, мистер Главный Кнут, лишь потому, что у твоего правительства дрожат коленки, моя компания пойдет под пресс. Напортачив в собственных делах, вы собираетесь загубить мое!

Итак, просьба была четко и энергично изложена, и соответствующее давление оказано. Нельзя сказать, чтобы такой способ лоббирования министра был достаточно деликатным, но опыт утверждал, что прямые подходы эффективнее сложных менуэтов. На политиков можно давить так же, как и на всех. Он замолчал, подкрепился порцией виски и стал ждать ответа.

Урхарт заговорил медленно, подбирая слова, подчеркивая этим, что, как и Лэндлесс, он придает беседе серьезное значение и высказывается с полной откровенностью.

— Было бы ужасно жалко, Бен. Ты всегда был нам большим другом, и стыдно не отплатить добром за эту дружбу. Правда, не могу говорить за премьер-министра. Вообще в последнее время мне все труднее говорить за него. Что же касается меня лично, то, если понадобится, я сделаю все, что могу, чтобы поддержать тебя.

— Рад это слышать, Френки. Я ценю это. Очень ценю. Вот если бы и Генри был таким решительным! Но это просто не в его характере. Если бы это зависело от меня, его бы уже вышвырнули.

— А разве это от тебя не зависит?

— От меня?

— У тебя газеты. Они оказывают на умонастроение людей огромное влияние, а ты контролируешь их направленность. Порой достаточно лишь броского заголовка, и он становится главной новостью дня и началом конца в карьере какого-нибудь политика. Вот ты сказал, что, согласно опросу, непопулярность премьер-министра на практике ведет к подрыву позиций самой партии. Дело здесь не в политике, а в конкретной личности!

Лэндлесс кивнул, соглашаясь.

— Однако ты говоришь, что не разрешил печатать эту статью, потому что она превратит конференцию в схватку медведей. Ты действительно думаешь, что все это может утрястись вообще без какой-либо борьбы?

Тот Лэндлесс, который минутами раньше жал и давил, исчез, и вместо него перед Урхартом сидел проницательный человек, улавливающий все нюансы того, что ему говорили.

— Я думаю, что понял твою мысль, Френки. Думаю также, мы с тобой понимаем друг друга.

— Думаю, что понимаем.

Они пожали друг другу руки. Урхарт вытерпел, не поморщился, а улыбнулся, когда его ладонь исчезла в мертвой хватке ладони Лэндлесса. Он понимал, что пожатие имело двойной смысл — это и выражение дружбы, но и предупреждение, обещавшее раздавить того, кто нарушит сделку.

— Тогда, Френки, мне нужно кое-что срочно сделать. Через тридцать минут уже подписывают в печать первый выпуск газеты, так что следует поторопиться с телефонным звонком. — Он схватил свой пиджак и перекинул его через руку.

— Спасибо за вечеринку. Она меня взбодрила.

Урхарт молча смотрел вслед удалявшейся широкой спине, плотно обтянутой мокрой рубашкой. Лэндлесс пересек напрямую комнату и исчез за дверью.

В противоположном углу комнаты, за толпой важных деятелей, журналистов и разных прихлебателей, на маленьком тесном диванчике О'Нейл беседовал с молодой и привлекательной делегаткой конференции. О'Нейл был возбужден, сильно нервничал, беспокойно ерзал на месте и трещал без умолку. Молодую девушку из Ротерхэма буквально ошеломил набор громких имен в рассказе О'Нейла и страстность его повествования. Она молча глядела на него широко раскрытыми восторженными глазами.

— Премьер-министр находится под постоянным наблюдением нашей системы безопасности. Опасность грозит ему отовсюду. Арабы. Черные активисты. Ирландцы. Один из них все пытается добраться до меня. Это тянется уже несколько месяцев, так что парни из особого отдела настояли на том, чтобы организовать мою охрану в предвыборные дни. У них, конечно, есть список лиц, которых они намерены убить. Если, например, становится ясно, что охрана премьер-министра слишком надежна, чтобы рисковать, они могут перенацелиться на кого-то другого, близкого к премьер-министру, вроде меня. Вот мне и дали двадцатичетырехчасовое прикрытие. Это, конечно, держится в секрете, но журналисты об этом знают.

Он резко и глубоко затянулся сигаретой и закашлялся. Вынув из кармана скомканный носовой платой, громко высморкался, потом осмотрел платок и положил его обратно в карман.

— Но почему они выбрали именно тебя, Роджер? — Его собеседница осмелилась задать вопрос.

— Легкая цель. Легкодоступная. Большой пропагандистский эффект, — затараторил О'Нейл. — Если у них ничего не получится с премьер-министром, они возьмутся за кого-нибудь вроде меня.

Он нервно осмотрелся вокруг. Глаза его буквально метались по комнате.

— Вы можете хранить секрет? Настоящий секрет? — Он снова глубоко затянулся. — Охрана подозревает, что они следили за мной всю эту неделю. Сегодня утром я обнаружил, что в моей машине уже кто-то побывал. Ребята из отделения обнаружения и обезвреживания бомб прошлись по всей машине, так сказать, частым гребешком — все гайки крепления переднего колеса были свинчены. Можете себе представить — лечу по шоссе со скоростью восемьдесят миль в час, и вдруг переднее колесо соскальзывает с оси. Уборщикам дорог прибавилось бы работы. Охрана считает, что гайки вывернули именно с этой целью. Ребята из отделения по расследованию убийств вот-вот должны приехать сюда, чтобы расспросить меня о подробностях случившегося.

— Роджер, но это же ужасно! — прошептала она.

— Вы только никому не рассказывайте об этом. Особый отдел думает, что застанет их врасплох, если никто не спугнет.

— А я не знала, что вы так близки к премьер-министру, — сказала она с благоговейным трепетом. — Какое страшное время для… В чем дело, Роджер? — выдохнула она вдруг. — Что с вами? У вас очень встревоженный вид. Ваши глаза… — Она запнулась и смолкла.

Глаза О'Нейла загорелись жутким огнем, отражая дикие галлюцинации в его мозгу. Он не обращал на нее никакого внимания; казалось, он был уже не с ней, а где-то в совершенно ином мире. На мгновение он остановил на ней свой взгляд, но лишь на мгновение. Глаза его налились кровью, слезились и никак не могли на чем-либо сфокусироваться. У него закапало из носа, как у старика на зимнем воздухе, и он попытался, но неудачно, вытереть нос тыльной стороной руки.

Она видела, как его лицо стало пепельно-серым, тело судорожно дернулось, и он резко вскочил на ноги. Похоже было на то, что его охватил ужас при виде падающих на него стен. Девушка беспомощно огляделась вокруг, не зная, чем ему помочь, и в растерянности не решаясь обратиться за помощью к другим. Она взяла его под руку, чтобы поддержать, но, поворачиваясь к ней, он покачнулся и потерял равновесие. Пытаясь удержаться от падения, он схватился за ее блузку, и от нее отлетела пуговица.

— Прочь с моей дороги! Прочь с дороги! — взревел он.

Он с силой отбросил ее от себя, и девушка ничком упала на заставленный стаканами стол, а с него на диванчик, где они только что сидели. Услышав грохот падающей посуды, все разом смолкли и стали с беспокойством осматриваться по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Когда она падала, оторвались еще три пуговицы, и из рваного шелка блузки выглянула обнаженная грудь девушки.

В абсолютной тишине О'Нейл, расталкивая по дороге гостей, проковылял через комнату и исчез. Зажав ладонью изорванную блузку, девушка с трудом сдерживала рыдания. Пожилая гостья помогла ей немного привести себя в порядок и провела в ванную. Как только за двумя женщинами закрылась дверь, раздался неясный говор голосов, тут же переросший в море перешептываний со своими догадками и предположениями. Эти волны прокатились по комнате из конца в конец, откатились обратно и продолжали гулять весь вечер, то стихая, то вновь набирая силу.

За мгновения до случившегося Пенни Гай весело смеялась, наслаждаясь юмором и шармом Патрика Вултона. Урхарт познакомил их час тому назад и позаботился, чтобы шампанское у них лилось столь же вольно, как и беседа. Поднявшийся вдруг шум голосов развеял волшебные чары. После того как Пенни увидела, как, спотыкаясь, уходил О'Нейл, разглядела мятую и порванную одежду плачущей девушки, услышала перешептывание и болтовню, ее лицо превратилось в классическую маску горя и отчаяния. Слезы потоком полились по ее щекам, и, хотя Вултон обеспечил ее своим большим носовым платком и горячей поддержкой, с лица Пенни не сходило выражение глубокой душевной боли.

— Понимаете ли, — объяснила она, — он в самом деле очень добрый, но иногда так переживает, что не выдерживает нервного напряжения и у него немного заходит ум за разум. Такой уж это характер. — Стараясь его оправдать, она еще больше расстраивалась. Слезы уже невозможно было скрыть.

— Пенни, дорогая, я так сочувствую! Послушай, тебе надо уйти отсюда. Мой коттедж по соседству. Пойдем и просушим там твои слезы, о'кей?

Она благодарно кивнула головой, и они начали протискиваться через толпу. Похоже, что никто не обратил внимания на их уход. Кроме Урхарта. Его холодные глаза следовали за ними до самой двери, за которой чуть раньше исчезли Лэндлесс и О'Нейл. А эта вечеринка, пожалуй, надолго запомнится, подумал он.

Четверг, 14 октября

— Надеюсь, черт возьми, ты не собираешься вытаскивать меня каждое утро из постели? Это уже становится привычкой. — Матти ясно представила себе, какое у него сейчас лицо: чувствовалось, что Престон не столько спрашивал, сколько делал ей выволочку.

Матти чувствовала себя даже хуже, чем в предыдущее утро. Сказывались несколько часов, проведенные в баре с Чарльзом Коллинриджем, который старательно доказывал, что его доктор абсолютно не прав. Теперь она испытывала немалые трудности, пытаясь понять, что, черт побери, происходит.

— К дьяволу, Грев! Я засыпаю с мыслью, что тебя следует убить за то, что ты запретил печатать мою статью, а утром просыпаюсь и вижу ее исковерканный вариант, занимающий всю первую полосу газеты и подписанный каким-то «нашим политическим обозревателем». Теперь я действительно полна желания убить тебя. Но перед этим хотелось бы узнать, что за танцы происходят вокруг моей статьи. Почему ты передумал? Кто ее переписал и кто, черт подери, если не я, «наш политический обозреватель»?

— Успокойся, Матти. Передохни немного и дай возможность все тебе объяснить. Если бы ты была на месте, когда я вчера вечером пытался тебе дозвониться, а не строила глазки какому-нибудь пэру, тогда ты знала бы все прежде, чем это произошло.

Смутно, как сквозь дымку, Матти попыталась восстановить в памяти события минувшей ночи. Престон воспользовался невольной паузой, взяв нить разговора в свои руки. Он говорил, старательно подбирая слова.

— Думаю, Краевский тебе уже сказал, кое-кто в редакции вчера выразил сомнение в том, что данные опроса в твоей статье достаточно обоснованны для того, чтобы их публиковать.

Он услышал, как Матти без стеснения фыркнула в трубку. Престон и сам чувствовал, сколь неуклюжи его попытки вывернуться, но для него это был единственный выход, и он продолжал упорно придерживаться своей версии, чтобы хоть как-то оправдать столь неожиданный поворот в истории со статьей.

— Откровенно говоря, мне понравился твой материал и хотелось бы, чтобы он сработал, но, прежде чем рвать премьер-министра на части в день проведения дополнительных выборов, необходимо было заиметь абсолютно надежные гарантии его неподдельности. В этом смысле нас не мог устроить анонимный клочок бумаги.

— Это не я, а вы разорвали премьер-министра на части! — хотела перебить его Матти, но остановить Престона не смогла.

— Так вот, я переговорил с руководством партии, с кем я обычно поддерживаю связь, и вчера ночью, перед тем как подошло время подписывать номер в печать, мы получили нужные гарантии. С их учетом статью требовалось немного подработать, и я начал тебе звонить. Где ты была, не знаю, пришлось самому переписывать статью. Так что в данном случае «нашим политическим обозревателем» являюсь я сам.

— Но это совсем другая статья, вовсе не та, что я послала. У меня говорилось о катастрофических данных опроса и трудных временах, переживаемых партией. Ты же превратил ее в форменное распинание Коллинриджа. А что это за «надежные партийные источники» с их критикой и обвинениями? Кто еще, кроме меня, работает у тебя в Борнмуте?

— Это мое дело, какие источники, — огрызнулся Престон.

— Чепуха, Грев! Именно я твой политический корреспондент на этой чертовой конференции, и ты не должен держать меня в таком неведении. Газета сделала настоящее сальто с моей статьей и так же поступила с Коллинриджем. Несколько недель назад он был для вас спасителем страны, а теперь — как там это говорится? — «катастрофой, угрожающей в любой момент погубить правительство». На конференции от меня будут сегодня шарахаться. Ты обязан сказать, что в действительности происходит!

Видя, что от тщательно подготовленных объяснений летят клочья, Престон решил прикрыться высокомерием и грубостью.

— Вряд ли я, как редактор, обязан отчитываться перед каждым начинающим провинциальным репортером. Делай, как тебе говорят, а я буду делать, как мне говорят, и тогда у нас обоих успешно пойдет работа. Понятно?

Только было Матти собралась спросить его, кто бы это, черт побери, мог диктовать редактору, что делать, как послышались короткие гудки — он повесил трубку. От удивления и ярости она затрясла головой. Она не собиралась с этим мириться. Вместо того чтобы радоваться тому, как открываются перед ней новые двери, он прищемляет ей пальцы. Кто бы еще мог у него так рыскать, вынюхивать и копать информацию на конференции?

Добрых полчаса Матти старалась привести в порядок взбаламученные мысли и успокоиться, выпивая кофе чашку за чашкой в комнате для завтраков, когда увидела вдруг плывущую мимо нее огромную тушу Бенджамина Лэндлесса, направлявшегося к столику у окна, который занимал казначей партии. Когда он втиснулся наконец в явно узковатое для него кресло, Матти навострила уши. Плевала она на то, чем это пахло!

Политический секретарь премьер-министра поморщился. Уже третий раз пресс-секретарь подталкивал к нему через стол газету, и третий раз он возвращал ее обратно, отлично представляя реакцию своего босса.

— Ради Бога, Грэм! — Политический секретарь повысил голос: эта игра в пинг-понг уже начала раздражать его. — Не можем же мы собрать в Борнмуте все экземпляры «Телеграф» и спрятать их от него! Он должен знать об этом, и ты должен ему это показать. Немедленно!

— Ну почему, почему все должно было случиться именно сегодня? — простонал пресс-секретарь. — На носу дополнительные выборы, мы не спали всю ночь, заканчивая работу над его завтрашней речью. Теперь он захочет, чтобы все было переписано заново, а где взять время? Конечно, он выйдет из себя, и это вряд ли пойдет на пользу и выборам, и его завтрашнему выступлению.

С несвойственным ему отчаянием он захлопнул свой дипломат.

— Такие напряженные недели, а теперь еще и это! И никакой передышки. Неужели это никогда не кончится?

Его собеседник предпочел промолчать и задумчиво уставился в окно, за которым неясно виднелись серые воды залива. Там опять шел дождь.

Политический секретарь взял со стола газету, туго скатал ее и швырнул через всю комнату. Она с треском влетела в мусорную корзину, опрокинув ее и рассыпав по полу все содержимое. Разрозненные страницы чернового наброска речи премьер-министра смешались с сигаретным пеплом и пустыми банками из-под пива и томатного соуса.

— Я скажу ему после завтрака.

Как оказалось, это было не самым лучшим решением.

Генри Коллинридж с удовольствием ел яичницу. Рано утром он закончил свою речь и отдал ее работникам аппарата, чтобы, пока он будет спать, ее доработали и отпечатали. Впервые за все дни конференции он уснул хотя и недолгим, но глубоким сном.

Заключительная речь на конференции все эти дни висела над ним, как черная туча. Он не любил эти сборища с их болтовней, отрывом на целую неделю от дома, излишествами за столами на вечерних приемах, а потом с этими заключительными речами. Настоящая головная боль такие речи. Каждая из них — это часы ожесточенных споров в прокуренном гостиничном номере, прерываемых именно тогда, когда что-то начинает вырисовываться, потому что снова надо идти на очередной умопомрачительный бал или прием, и возобновляемых много времени спустя, когда все уже забыто и нет ни сил, ни вдохновения для продуктивного продолжения работы.

Если речь получалась хорошей, ее воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Если оказывалась плохой, ей все равно аплодировали, но говорили, что он, похоже, уже выдохся. Обычный закон подлости.

Теперь почти все позади — осталось лишь выступить. Под бдительным оком детективов он с аппетитом завтракал и обсуждал с супругой прелести зимнего отпуска на Антигуа или в Шри Ланке.

— В этом году я предпочел бы Шри Ланку, — сказал он жене. — Если хочешь, можешь оставаться на побережье, а я съездил бы пару раз в горы. У них там древние буддийские храмы и несколько природных заповедников, весьма, говорят, привлекательных. В прошлом году мне рассказывал о них президент Шри Ланки, и, судя по его словам, они… Дорогая, ты меня совсем не слушаешь!

— Прости, Генри. Я… я просто засмотрелась на газету, что у того джентльмена.

— Она поинтереснее, чем мой рассказ, да? Что там такое особенное написано?

Он почувствовал досаду, вспомнив, что до сих пор никто не принес, как обычно, вырезки из газет. Если там действительно что-то важное, то следовало бы знать!

В свое время премьер-министра убедили, что более практично не тратить времени на просмотр газеты, за него это могут делать другие, ежедневно подбирая для него вырезки. Это нововведение он никогда не одобрял и не видел в нем каких-либо преимуществ практического плана. У работников аппарата свои суждения о том, что стоит, а что не стоит показывать премьер-министру. Он не раз убеждался в скудности таких сведений по политическим внутрипартийным вопросам. Крайне редко попадались ему вырезки, которые читать было неприятно, в результате чего о всякого рода плохих новостях, внутрипартийных спорах и конфликтах узнавал он порой от других, с опозданием на несколько дней, а то и недель. Он уже начал опасаться, что в один прекрасный день совершенно неожиданно для него может разразиться серьезный политический кризис, а он в это время будет пребывать в благословенном неведении. Конечно, его старались оберегать от лишних волнений, но ведь он мог и задохнуться в плотном коконе, который вокруг него плели.

Он хорошо помнил тот день, когда впервые вошел в дом 10 на Даунинг-стрит в качестве премьер-министра. Когда за ним закрылась дверь, отсекая толпу и телевизионные съемочные группы, он увидел поразительную картину.

На одной стороне обширного вестибюля, уходящего от входной двери внутрь дома, собрались около двухсот гражданских служащих — теперь уже его гражданских служащих, — которые громко аплодировали ему, как аплодировали они в свое время до него и как потом будут аплодировать его преемнику. На другой стороне вестибюля, лицом к гражданским служащим, стояли работники его политического аппарата — группа соратников, которых он спешно пригласил на Даунинг-стрит, чтобы они поприсутствовали на этом историческом событии. Их было всего семь человек — четверо помощников и трое секретарей, словно затерявшихся в новой для них обстановке.

Потом он сказал жене, что это напомнило ему игру, которую они называли «итонской стенкой». В данном случае по обе стороны вестибюля стояли неравные по количеству игроков шеренги, правила игры не были четкими, а сам он служил и мячом, и призом. Он почувствовал почти физическое облегчение, когда трое гражданских служащих высокого ранга, окружив его со всех сторон, положили конец этой процедуре и проводили в комнату заседаний кабинета министров, где он провел свой первый брифинг. Кто-то из партийных деятелей назвал потом это событие вознесением в другой мир в окружении ангелов-хранителей — работников государственной гражданской службы, госслужащих 1-го ранга, — которым предстоит всячески направлять его и охранять. В последующие полгода коллеги по партии довольно редко виделись с ним: их круто вытесняла бюрократическая машина, в конце концов многие из них уже исчезли с его горизонта.

Отвлекшись от воспоминаний, Коллинридж снова сконцентрировал внимание на газете, которую читали за столиком на другой стороне комнаты, С такого расстояния трудно было что-либо в ней разглядеть, поэтому он поискал очки, водрузил их на кончик носа и вперился в газету, стараясь, однако, сделать это не слишком заметно. Равнодушное выражение мгновенно слетело с его лица, как только он разглядел крупный заголовок передовой статьи.

«Опрос свидетельствует о кризисе правительства» — будто кричал заголовок. «Будущее премьер-министра неопределенно, поскольку резкое падение его личной популярности бьет по партии. „Имеются опасения, что на дополнительных выборах партия может потерпеть катастрофическое поражение“». И это в газете, которая считается самой лояльной!

Коллинридж швырнул на стол салфетку и оттолкнул кресло. Когда он вскочил из-за стола, его супруга все еще рассуждала о некоторых преимуществах январского отдыха на Антигуа.

Настроение премьер-министра отнюдь не улучшилось после того, как пришлось вынимать газету из мусорной корзины, да еще отряхивать ее от сигаретного пепла.

— Не отходя от стола для завтраков, хочу задать тебе, Грэм, всего один вопрос. Могу я, ну хотя бы время от времени, быть не самым последним, кто узнает новости?

— Я очень сожалею, премьер-министр. Мы хотели показать ее после завтрака, — промямлил Грэм.

— А то просто как-то нехорошо, просто не… Какого черта, что за чушь?

Он дочитал до того места в статье, где неприятные новости — как будто опросы вообще можно считать «неприятными новостями» — сменились одними голыми предположениями и фальшивыми утверждениями:

«Резкое снижение рейтинга партии, которое показал проведенный ею частный опрос населения, не может не оказать сильного давления на премьер-министра, чье завтрашнее выступление на конференции в Борнмуте с нетерпением ожидается ее делегатами. Недовольство стилем и эффективностью его руководства особенно усилилось после парламентских выборов, поскольку то, как он провел предвыборную кампанию, разочаровало многих его коллег.

Несомненно, в тлеющий костер этих сомнений подольет масла последний опрос населения, по которому он имеет сегодня самый низкий уровень популярности среди всех премьер-министров за сорок лет, прошедших с тех пор, как начали проводиться такие опросы.

Один из наиболее авторитетных министров вчера вечером прокомментировал это следующим образом: „За столом заседаний кабинета министров и в палате общин не чувствуется твердой руки. В партии зреет широкое недовольство. Твердое в своей основе положение партии подрывается непопулярностью ее лидера“.

В некоторых правительственных кругах высказывались еще более суровые мнения. Источники в верхних эшелонах руководства партии считают, что партия быстро движется к осознанию необходимости выбора дальнейшего пути. „Мы должны выбрать между новым началом или постепенным соскальзыванием к упадку и поражению, — заявил один источник. — Мы пережили после выборов слишком много таких неудач, которых можно было бы избежать. Мы не можем больше себе позволить, чтобы эти неудачи продолжались“.

Менее оптимистично настроенный источник заявил, что Коллинридж „похож на катастрофу, готовую в любой момент погубить правительство“.

Результаты сегодняшних дополнительных парламентских выборов в Восточном Дорсете, где кандидаты от партии всегда одерживали легкую победу над своими соперниками, могут иметь решающее влияние на будущее премьер-министра».

Коллинриджа охватила ярость. Лицо его пылало от гнева. Он с силой вцепился в газету, готовый разорвать ее, но его сдерживал опыт, приобретенный в многолетних политических траншейных боях.

— Я хочу знать, Грэм, кто за всем этим стоит. Я хочу знать, кто это написал. Кто с ними разговаривал. Кто раскрыл данные опроса. И к завтрашнему завтраку я хочу их яйца на тосте!

— Следует ли позвонить лорду Уильямсу?

— Лорду Уильямсу! — взорвался Коллинридж. — Это с его чертовым опросом произошла утечка! Мне не нужны оправдания — мне нужны ответы. Позовите Главного Кнута. Найдите его и, что бы он ни делал, доставьте немедленно.

Собравшись с духом, секретарь решился на еще одно предложение:

— Может быть, до того как он прибудет, мы могли бы еще разом взглянуть на вашу речь? Возможно, там есть что-то такое, что вы хотели бы изменить с учетом утренней прессы? Тем более что у нас осталось не слишком много времени…

— Грэм, речь останется такой, какая она есть. Не собираюсь рвать ее в клочья только из-за того, что они подгоняют меня своими чертовыми статейками. Этого они и хотят — сделать нас беззащитными. Может быть, попозже мы на нее и взглянем, а сейчас у нас нет более важной задачи, чем прекращение всяких утечек, не то они вскоре превратятся в настоящий поток. В общем, немедленно разыщите господина Урхарта и приведите его сюда!

Политический секретарь послушно потянулся к трубке телефона.

Урхарт в своем коттедже с нетерпением ждал телефонного звонка, поэтому сразу же поднял телефонную трубку. Но звонил не премьер-министр, а министр иностранных дел. Урхарт облегченно вздохнул, услышав, как Вултон давится от смеха.

— Чертов лопух! В следующий раз надо будет побольше разбавлять водой твое виски. Вчера вечером ты ушел с одним из моих ящичков, а свой оставил у меня. Теперь у меня твои бутерброды, а у тебя — секретные планы захвата Папуа-Новой Гвинеи или что-нибудь в этом же роде. Предлагаю обменяться, прежде чем меня арестуют за утерю государственных секретов. Буду у тебя через двадцать секунд.

Меньше чем через минуту Урхарт смущенно улыбался, извиняясь перед своим министерским коллегой, который ушел с таким же распрекрасным настроением, не забыв поблагодарить Урхарта за — как он выразился — «чрезвычайно стимулирующий вечер».

Как только Вултон вышел за дверь, Урхарт сразу изменился. Сосредоточенно сдвинув брови, он тщательно запер изнутри дверь, не забыв подергать за ручку, чтобы убедиться, что она действительно заперта. Затем он опустил шторы на окнах и только тогда осторожно поставил на стол красный ящичек.

Сначала он внимательно оглядел его со всех сторон, проверяя, не пытались ли его вскрыть. Затем выбрал из большой связки нужный ключ и аккуратно вставил его в замок. Когда крышка ящичка поднялась, стал виден толстый кусок упаковочного материала, занимавший все его внутреннее пространство. Вытащив его и отложив в сторону, он поставил ящичек на попа. Аккуратно подковырнув уголок ленты хирургического лейкопластыря шириной 4 дюйма, тянувшейся по боковой стенке ящичка, он медленно потянул ее на себя. Вскоре из-под ленты показалась вырезанная в деревянной стенке ниша, скрытая от посторонних глаз красной кожаной обивкой.

Ниша была небольшая, дюйма два в длину и ширину, тем не менее достаточно обширная, чтобы в ней поместился миниатюрный радиопередатчик с миниатюрным ртутным энергоблоком — подарком от его японского изготовителя. Урхарт поздравил себя с тем, что не забыл, как работать со стамеской, чему его научили в школе лет пятьдесят тому назад.

Урхарт приобрел это чудо техники в небольшом специализированном магазинчике систем безопасности. Когда он начал объяснять свой приход тем, что ему хотелось бы изобличить одного из служащих, якобы нечистых на руку, хозяин магазина терпеливо выслушал его с хорошо отрепетированной маской полного безразличия. Зато огромный энтузиазм он проявил, когда начал расхваливать возможности продаваемой аппаратуры. Рассказывая о радиопередатчике, он заверил Урхарта, что эта модель — не только одна из наиболее дешевых, но и наиболее чувствительных. Передатчик, заявил он, гарантированно воспринимает любой беспрепятственно идущий к нему звук на расстоянии до пятидесяти метров и передает его на специальный радиоприемник с вделанным магнитофоном, автоматически включающимся в режиме записи на звук голоса и выключающимся во время пауз и по окончании разговора. Он очень рекомендовал купить именно этот приемник.

— Единственное, за чем нужно проследить, сэр, — заявил он, — так это за тем, чтобы микрофон все же смотрел в сторону источника звука. Гарантирую, что воспроизведение прозвучит, как симфония Малера.

Урхарт подошел к платяному шкафу и вытащил из его глубин еще один красный министерский ящик. Как и другие такие ящики, его можно было открыть только с помощью специального ключа. Замки для них изготавливались из особой легированной стали с добавками вольфрама, а их хитроумная конструкция обеспечивала повышенную надежность. Внутри этого ящика находился работающий в диапазоне УКВ модифицированный портативный радиоприемник, настроенный на волну передатчика и соединенный с ним магнитофон. Урхарт с удовлетворением отметил, что рассчитанная на продолжительную работу пленка, которую он вставил в магнитофон, использована почти полностью. Оставленный в комнате Вултона радиопередатчик он направил в сторону его кровати.

— Надеюсь, там не только его храп, — пошутил Урхарт. Тут же послышался щелчок, пленка прокрутилась десяток секунд и остановилась.

Он нажал кнопку перемотки пленки и смотрел, как она бежала с одной бобины на другую, когда зазвонил телефон — его вызывали к премьер-министру на очередное, как он это называл, «промывание кишок».

— Ничего, — прошептал он, — подождете меня немного. — Спрятав оба ящика в дальнем углу платяного шкафа, он вновь ощутил ту вспышку возбуждения, которую пережил много лет назад, когда с помощью слуги на отцовских охотничьих угодьях поставил первую в жизни ловушку на кролика. В тот теплый вечер они вместе отправились в поля, но как только наступило утро, Урхарт, не сдержав своего нетерпения, вернулся на то место один. Кролик беспомощно болтался в петле силков.

— Попался! — воскликнул он, торжествуя.

Суббота, 16 октября

Газета «Телеграф» оказалась не единственной, кто на следующий день назвал «ужасной» речь, с которой выступил премьер-министр, так или иначе к ней присоединились все остальные газеты, несколько правительственных заднескамеечников и лидер оппозиции. Он особенно усердствовал. Его истошные вопли наводили на мысль о своре собак, почуявших первые признаки усталости своей жертвы.

Сообщение о поражении в Восточном Дорсете взрывом бомбы оглушило собравшихся на утреннее заседание делегатов. Только ближе к полудню они немного пришли в себя и начали высказывать свое негодование и разочарование. Все стрелы летели в одну и ту же цель — в Генри Коллинриджа.

Корреспонденты в Борнмуте еле успевали записывать заявления высоких партийных деятелей, каждый уверял, что лично останавливал премьер-министра от проведения дополнительных выборов в дни работы конференции, а посему отказывался от ответственности за сокрушительное поражение. Офис премьер-министра в свою очередь заявлял, что причина неудачи кроется в слабой организационной работе штаб-квартиры партии. Никаких фамилий при этом, конечно, не называлось, но все понимали, что имеется в виду председатель партии лорд Уильямс. Это объяснение, однако, прошло мимо ушей. Как заметила одна проправительственная газета, прессой и лидером оппозиции овладел стадный инстинкт.

«Заключительная речь премьер-министра на конференции партии в Борнмуте не смогла развеять растущие среди ее членов сомнения в его способности руководить партией. Один из коллег по кабинету министров охарактеризовал ее как „пустую и несоответствующую моменту“. Делегаты конференции раздражены происшедшей на этой неделе утечкой ужасных данных закрытых опросов и унизительным поражением на дополнительных выборах в округе, считавшемся одним из наиболее надежных, делегаты конференции требуют от правительства реалистического разбора всех этих проблем.

Вместо этого, как сказал один делегат, „мы получили дохлый вариант старой предвыборной речи“.

В правительственных кругах, особенно среди встревоженных заднескамеечников, избранных в округах, где партия не имеет надежного большинства, уже без традиционной осторожности говорят о разочаровании в премьер-министре. Член парламента от Северного Лейчестера Питер Вирстед заявил вчера вечером: „На этих выборах избиратели нанесли нам предупредительный шлепок по скулам. Мы должны ответить на это свежими инициативами и более ясным изложением нашей политики. Все, что мы вместо этого сейчас имеем, это повторение того же самого, клише и душащее самодовольство. Может быть, пришло время, когда премьер-министру следует подумать о передаче своего поста кому-то другому?“»

В высотном административном здании на южном берегу Темзы, там, где 600 лет назад Уот Тайлер собирал бунтарей, чтобы сбросить власть богатых и знатных, редактор ведущей программы текущих новостей «События недели» просмотрел газеты и срочно созвал всех сотрудников. Двадцатью минутами позже запланированная на следующий день программа о земельных владельцах-рэкетирах была отменена и весь шестидесятиминутный блок переделан заново. Бирстед, несколько ученых мужей и те, кто проводил опросы, приглашались для участия в новой программе — «Коллинридж. Пора уходить?».

Из своего дома в зеленом районе недалеко от Эпсома старший менеджер брокерской конторы «Барклейз де Зостс Уэдд» позвонил двум своим коллегам. Договорились встретиться рано утром в понедельник в офисе конторы.

— Эта политическая чепуха начинает отражаться на положении фондового рынка. Как бы нам не остаться с нашими запасами товаров, когда другие сукины дети давно от них избавятся.

Главный Кнут, проводивший субботний день в своем шикарном загородном доме в греческом стиле, получил несколько телефонных звонков от встревоженных коллег по кабинету и некоторых влиятельных заднескамеечников. Озабочен был и председатель местной партийной организации в штате Йоркшир.

— Обычно я сообщаю о таких вещах председателю партии, — сказал ему грубовато-добродушный йоркширец, — но при таких отношениях между штаб-квартирой партии и Даунинг-стрит мне не хотелось бы вдруг оказаться между дерущимися.

К потерпевшему поражение кандидату газетчики обратились в четверг сразу после ленча, который он провел в слезах от обиды и горя.

— Он стоил мне моего места в парламенте, — обрушился на Коллинриджа незадачливый кандидат. — Думаете, он не дрожит теперь за свое собственное?

А в это время в официальной загородной резиденции премьер-министров в Чекерзе, расположенном в тщательно охраняемом районе графства Букингемшир, не обращая внимания на разложенные бумаги, сидел Генри Коллинридж. Камень покатился с горы, и он не имел никакого представления, как его остановить.

Когда на следующий день грянул гром, он застал врасплох почти всех, даже Урхарта. Он полагал, что редакции «Обсервер» потребуется по крайней мере несколько недель, чтобы перепроверить кипу документов и фотокопий, которую он им послал, и заручиться согласием их юристов на опубликование. Но там поддались общему политическому ажиотажу и побоялись, что их может опередить конкурент.

— К дьяволу! — вскричал редактор, глядя на пытливо посматривавших на него сотрудников. — Мы можем погореть, если это напечатаем, и мы можем погореть, если не напечатаем. Так что, вперед!

Урхарт возился с настройкой тройного карбюратора своей машины, в которой он разъезжал по лесным и полевым дорогам, когда его позвала в дом жена.

— Френсис! Чекерз на проводе! — Тщательно стерев тряпкой с рук машинное масло, он снял со стены гаража отводную телефонную трубку.

— Урхарт слушает.

— Главный Кнут? Минуточку, пожалуйста! Соединяю вас с премьер-министром, — услышал он женский голос.

Вслед за этим в трубке послышался другой голос, и он его почти не узнал. Жизни в нем было не больше, чем если бы он звучал из могилы.

— Боюсь, Френсис, что у меня плохие новости. Из редакции газеты «Обсервер» только что позвонили в отдел печати на Даунинг-стрит и поставили нас в известность о статье, подготовленной для их завтрашнего номера. Я не совсем все понял, но ясно только, что мой брат Чарльз занимался скупкой акций тех компаний, по которым сразу же после этого принимались выгодные для них правительственные решения, в результате чего они немедленно росли в цене. Продавая их, он делал на этом деньги. Они говорят, у них имеются документальные доказательства — банковские декларации, брокерские расписки и прочее. Говорят, например, что он закупил на 50 000 фунтов акции компании «Ренокс» всего за несколько дней до того, как мы дали согласие на производство их нового лекарства для общего пользования, и с изрядной прибылью продал их на следующий день. Говорят также, что он пользовался при этом подставным адресом в Паддингтоне. Они собираются опубликовать это на первой странице.

Последовала продолжительная пауза, как если бы у него больше не было сил продолжать.

— Френсис, все будут думать, что я имею к этому прямое отношение. Господи, что мне делать?

Прежде чем ответить, Урхарт устроился поудобнее на переднем сиденье машины. Это было привычное для него место, где он принимал мгновенные решения и шел на риск.

— Вы сами разговаривали с «Обсервер»?

— Нет. Не думаю, что в этот раз был им нужен. Но они стараются разыскать Чарли.

— А где он?

— Спрятался, надеюсь. Когда я все же до него добрался, он… был пьян. Я ему сказал только, чтобы он снял с рычага телефонную трубку и не отвечал на звонки и стук в дверь.

Взявшись за руль, Урхарт смотрел перед собой с чувством какой-то странной отрешенности. Впервые он понял, что привел в движение такую мощную машину, которой уже не в силах управлять. Он анализировал и прикидывал, тщательно продумывал все целыми неделями, но события вышли из-под его контроля. Сейчас он словно мчался по проселочной дороге — включена высшая передача, нажат акселератор, впереди крутой поворот. Повинуясь малейшему его желанию, машина с ревом входит в вираж. Понимая, что скорость целиком захватила его, зачарованный ею и чувством опасности, он все сильнее жмет на педаль акселератора, уже не задумываясь над тем, что может подстерегать его за очередным слепым поворотом дороги. Поздно что-либо обдумывать. Теперь все будет так, как подскажет ему не интеллект, а чистый инстинкт.

— Где он?

— Дома, в Лондоне.

— Да, я знаю. Надо послать к нему кого-нибудь, кто бы о нем там позаботился. Послушайте, конечно, это неприятно слышать, поскольку речь идет о вашем брате, но недалеко от Дувра имеется специальная клиника, которую наш офис Кнутов временами использует, чтобы привести в норму того или иного заднескамеечника. Там добрые люди, хороший уход и там умеют держать язык за зубами. У них замечательный главный врач — доктор Кристиан. Я немедленно позвоню ему и направлю его к Чарльзу. Нужно, чтобы там был кто-то и из вашей семьи — на всякий случай, если с ним будет трудно совладать. Может быть, поедет ваша жена? Я тоже подыщу подходящего человека в офисе Кнутов — пусть он там за всем проследит. Но все это мы должны сделать очень быстро, потому что через четыре часа, когда «Обсервер» появится в продаже, дом Чарльза будут брать штурмом. Мы должны опередить журналистов. Чарльз сейчас в таком состоянии, что за него нельзя поручиться.

— Ну а потом что будем делать? Я же не могу запрятать его навсегда. Раньше или позже, но ему все же придется иметь с этим дело, не правда ли?

— А он действительно виновен?

— Этого я просто не знаю. — В тоне, как им это было сказано, слышалось сомнение и почти готовность признать такую возможность. — После того телефонного звонка сотрудники моего офиса проверили их утверждение насчет компании «Ренокс». Несколько месяцев назад мы действительно приняли решение о выдаче лицензии на производство их нового лекарства, после чего стоимость их акций резко возросла, Любой, у кого они имелись, мог крупно заработать, Но у Чарльза нет денег, чтобы швырять их на покупку каких-то акций. И откуда мог он что-либо знать о «Реноксе»?

— Давайте поговорим об этом позже, а пока займемся Чарльзом, — решительно прервал его Урхарт. — Его надо отправить в такое место, где его не достанут журналисты. Хочет он или не хочет, но ему нужна помощь, да и вам необходима передышка. Надо тщательно продумать, как вы будете отвечать на вопросы и как реагировать на случившееся.

Урхарт сделал короткую, но многозначительную паузу, после чего медленно, выделяя каждое слово, сказал:

— Вы не можете позволить себе допустить здесь какую-либо оплошность.

Коллинридж устало пробормотал свое согласие. Его Главный Кнут как никогда был уверен и беспрекословен. У Коллинриджа не было ни сил, ни желания сопротивляться. Фамильная гордость, служебное высокомерие — все разом исчезло. Отрешенно смотрел он в окно через окружающие Чекерз поля на дальнюю березовую рощу, пытаясь почерпнуть силу и уверенность в золотистых отсветах вечернего осеннего солнца на стволах величественных деревьев. Их вид всегда вдохновлял его, напоминая собой, что все проходит, но не в этот вечер. Как он ни пытался, чувство опустошенности и одиночества оказалось сильнее всего.

— Что еще я должен сделать?

— Ничего. Посмотрим сначала, о чем говорится в «Обсервер», чтобы лучше сориентироваться. А пока занимаемся вашим братом, распорядитесь, чтобы ваш пресс-офис хранил молчание.

— Спасибо, Френсис. Я позвоню после того, как увижу, что они там написали. Я буду признателен, если вы свяжетесь с доктором Кристианом. Если жена выедет сразу, через два часа она будет уже там. Я сейчас же проинструктирую ее.

Коллинридж намеренно принял официальный тон, стараясь подавить внутреннее напряжение, но Урхарт легко улавливал дрожь в его голосе.

— Не беспокойся, Генри. Все будет в порядке. Верь мне.

Чарльз Коллинридж не стал возражать, когда его двоюродная сестра своим ключом открыла его дверь и вошла в комнату. Да он и не знал о ее приходе, так как, развалившись в кресле, громко храпел во сне. Вокруг были разбросаны свидетельства недавней попойки. Он начал возражать, когда она, потратив зря пять минут на попытки разбудить его, тряся за плечи, обратилась к помощи завернутого в чайную салфетку куска льда. Его возражения еще более усилились, когда он услышал уговоры «уехать на несколько дней». Тут он понимал, о чем она ему говорила, но их диалог стал совершенно бессвязным, когда речь пошла об акциях. Она не добилась от него никакого толкового ответа. Правда, и двинуться с места она тоже не могла его уговорить.

Некоторый прогресс наметился после того, как часом позже подъехали доктор Кристиан и один из Младших Кнутов. В дорожную сумку побросали кое-какие вещи и совместными усилиями всех троих все еще протестовавшего брата премьер-министра утвердили на заднем сиденье автомашины доктора Кристиана, запаркованной за домом, подальше от посторонних глаз. К счастью, потеряв координацию движений, Чарльз не мог выразить свой протест в более убедительной форме.

К сожалению, все это заняло достаточно много времени, и, когда докторская «гранада» со своими пассажирами выскочила из-за здания на Хай-стрит, эту сцену отсняли операторы телевизионной компании Ай-ти-эн, первыми прибывшие на место события.

Видеопленку бегства Чарльза, прятавшегося на заднем сиденье машины вместе с супругой премьер-министра, прокрутили в позднем вечернем выпуске телевизионных новостей, подробно рассказав о статье в «Обсервер». Перед тем как поставить пленку, дежурный редактор ночной смены позвонил административному редактору. В таких случаях он не брал на себя ответственность, а решил прикрыть свою задницу соответствующими указаниями начальства.

— Дело в том, — объяснил он, оправдывая свой звонок, — что, после того как мы ее покажем, премьер-министр уже ничем не докажет, что он не увяз в этом по самые уши.

Воскресенье, 17 октября

Сцену побега Чарльза все еще показывали в воскресенье днем по телевизору, когда в эфир вышла программа «События недели». Готовилась она в страшной спешке, на ходу, отработать ее не успели. Когда началась передача, в студии, где было душно и пахло потом, царила напряженная и нервозная обстановка. Ведущий уже обратился со словами приветствия, а текст телесуфлера для последних частей передачи еще не был отпечатан.

Ни один из приглашенных министров не посчитал возможным или желательным участвовать в программе, да и из ученых мужей в студию прибыли не все. Институт Геллэпа ночью организовал специальный опрос населения. О его результатах телезрителям лично рассказывал главный управляющий компании Гордон Хилд. Все утро он не отходил от своего компьютера и сейчас раскраснелся под яркими лучами студийных ламп. Компьютерные данные не были окончательными, по сведениям проводивших опрос агентов разочарование премьер-министром за прошедшее время еще усилилось.

Да, согласился Хилд, падение его престижа весьма значительное. Нет, подтвердил он, еще ни один премьер-министр не побеждал на выборах после того, как его популярность скатывалась до так ого низкого уровня. Мрачные прогнозы поддержали два известных газетных обозревателя и экономист, успевшие предсказать заварушку на финансовом рынке прежде, чем телекамеры были переключены на Питера Бирстеда. Если бы все шло как всегда, то этого словоохотливого члена парламента отсняли на видеопленку заранее, но сейчас на канитель с записью не было времени. Щуплого почтенного члена парламента от Северного Лейчестера проинтервьюировали в прямом эфире. Режиссер-постановщик отвел ему в сценарии лишь две минуты и пятьдесят секунд, но, как вскоре убедился ведущий программы, этот политик опрокинул установленные для него рамки эфирного времени.

— Да, господин Бирстед, но, по вашему мнению, насколько серьезны переживаемые партией трудности?

— Это зависит…

— От чего?

— От того, как долго еще придется иметь дело с нынешним премьер-министром.

— Значит, вы продолжаете считать, что премьер-министру следует подумать о передаче своего поста другому? Вы ведь уже заявляли это несколько дней назад.

— Не совсем так. Я говорю, что премьер-министр должен уйти в отставку. Его нынешняя непопулярность наносит вред всей партии, а тут он оказался замешанным в чем-то, похожем на семейный скандал. Так не может больше продолжаться. Так больше не должно продолжаться!

— Но возможно ли, что премьер-министр уйдет в отставку? Ведь до следующих выборов почти пять лет, так что у него достаточно времени, чтобы вернуть утерянные позиции.

— С этим премьер-министром еще пять лет мы пережить не сможем! — Бирстед, явно возбужденный, двигал взад-вперед свое кресло. — Пришло время, когда нам нужны ясные головы, а не олицетворение малодушия, и я твердо считаю, что партий должна наконец принять соответствующее решение. Если он не уйдет в отставку, то я выставлю свою кандидатуру на выборах лидера партии.

— Вы намерены бороться с ним за право возглавлять партию? — изумленно воскликнул ведущий, которого нервировала сложившаяся ситуация. С одной стороны, он пытался не утерять нить беседы с разоткровенничавшимся членом парламента, с другой стороны, пытался вникнуть в суть наставлений, все громче и громче раздававшихся в его наушнике.

— Но вы же не сможете его победить!

— Нет, смогу. Руководству партии пора взять инициативу и вплотную заняться этой проблемой. Все они там постоянно жалуются и ворчат, но ни у кого не хватает пороху что-то предпринять. Если они не заявят открыто о создавшемся положении и не начнут действовать, то начну действовать я. Надо вскрыть этот нарыв.

— Мне хотелось бы убедиться, мистер Бирстед, что я все правильно понял. Вы требуете, чтобы премьер-министр подал в отставку, в противном случае вы выступите против него, предложив свою кандидатуру на пост лидера партии?…

— Согласно уставу партии, после парламентских выборов каждый раз, не позже Рождества, должны проводиться выборы лидера партии. Я добьюсь того, что в этот раз они не будут простой формальностью, Они будут по-настоящему состязательными, и моим коллегам придется отбросить колебания.

Лицо ведущего изменилось от боли — в наушнике громыхал ожесточенный спор. Режиссер требовал продолжать драматическое интервью, не ограничивая его никакими временными рамками («И к чертовой матери все сценарии!»), в то время как редактор вопил, что надо срочно закругляться, прежде чем этот дуралей передумает и все испортит. Было от чего прийти в смятение.

— А сейчас, — объявил ведущий, — небольшая рекламная пауза.

Понедельник, 18 октября — пятница, 22 октября

Когда в Токио утром открылась биржа, в Лондоне, где было уже около полуночи, начал резко падать обменный курс фунта стерлингов. Наутро все газеты как главную новость дня подали сообщение об открытом вызове руководству Коллинриджа, и уже к девяти часам индекс акций опустился на 63 пункта. А к часу дня, когда стало ясно, что Бирстед не намерен отказываться от своего решения, еще на 44 пункта. Финансисты не любят сюрпризов.

Премьер-министр не спал и почти ни с кем не разговаривал с самого субботнего вечера. Супруга уговорила его не ехать на Даунинг-стрит, а остаться в Чекерзе и вызвала врача. Многоопытный терапевт и давний друг Коллинриджа доктор Уинн-Джоунс обнаружил у него признаки стрессового состояния и назначил лекарство и покой. Лекарство помогло сразу же — впервые за всю неделю премьер-министр заснул долгим и глубоким сном, хотя внимательные глаза супруги подметили некоторые признаки напряженности, проявлявшейся в подергивании век и в том, что пальцы его так и не разжались.

Во второй половине дня в понедельник, когда действие лекарства кончилось и он проснулся, Коллинридж позвонил на Даунинг-стрит в осажденный журналистами пресс-офис: несомненно, он примет участие в предстоящих состязательных выборах лидера партии и уверен в своей победе. В настоящий момент он слишком занят неотложными государственными делами и не имеет возможности встретиться с прессой, но обязательно выскажется по интересующим его вопросам чуть позже, на этой же неделе. Этим заявлением ему удалось продемонстрировать премьер-министерское достоинство и способность твердо контролировать положение. К сожалению, до сих пор не удалось добиться никакого толка от Чарльза, и Коллинриджу нечего сказать по поводу обвинений в незаконных махинациях с акциями.

В то время как на Даунинг-стрит пытались делать вид, что, собственно говоря, не произошло ничего особенного и все идет как всегда, в штаб-квартире партии лорд Уильямс распорядился срочно провести дополнительный опрос — он хотел знать, что на самом деле думают люди.

Остальная часть партийного аппарата реагировала не столь оперативно. В течение последующих 48 часов она как бы потеряла дар речи, оглушенная столь внезапным поворотом в развитии событий. В штаб-квартире партии и в редакциях органов массовой информации стряхнули пыль с инструкции о порядке проведения состязательных выборов лидера партии. Многие с удивлением обнаружили забытый пункт: если дату выборов назначает лидер партии, то сами они должны проходить под непосредственным контролем председателя комитета заднескамеечников парламентской партии сэра Хамфри Ньюландса. Это положение инструкции в данном случае оказалось как нельзя кстати, поскольку сэр Хамфри, проявив чрезвычайно слабое понятие о своевременности, на предыдущей неделе отбыл в десятидневный отпуск на какой-то частный островок в Вест-Индии и связаться с ним было чрезвычайно трудно. Кое-кто высказывал предположение, что он попросту спрятался, чтобы дать время мощным, но невидимым силам партийной иерархии поработать с Бирстедом и уговорить его отказаться от заявления. В самом ближайшем времени, утверждали они, Бирстеда назначат членом совета директоров какой-нибудь компании или заставят замолчать каким-то иным заманчивым предложением.

Однако уже в среду корреспондент газеты «Сан» обнаружил сэра Хамфри на серебристой полоске пляжа недалеко от острова Сент-Люсия в компании нескольких друзей и трех полуодетых девиц, явно на полвека моложе него. Было сразу же объявлено, что он немедленно вылетает в Лондон для консультаций с премьер-министром по вопросам, связанным с предстоящими выборами. Остановка только за авиацией.

Коллинридж вернулся на Даунинг-стрит, но пребывал в подавленном состоянии. Каждый день газеты пестрели кричащими заголовками статей о передрягах в партии, освещая их с новых углов. Начали поговаривать об усиливающемся похолодании в отношениях между Даунинг-стрит и штаб-квартирой партии, и Коллинридж вскоре почувствовал себя оторванным от информации и советов умудренного опытом и хитрого председателя партии.

Конечно, у него не было особых причин не доверять Уильямсу, но постоянные разговоры о расширяющейся между ними пропасти превращали в психологическую реальность то, что до этого было лишь безответственной болтовней. Недоверие — продукт умонастроения, а не трезвого анализа фактов. Восприятие их прессой оказалось достаточно заразительным. В их свете стареющий и гордый председатель партии вполне естественно подумал, что, пожалуй, не следует лезть со своими советами, когда их не спрашивают, а Коллинридж воспринял его сдержанность как возможное подтверждение нелояльности председателя. Ведь штаб-квартира партии, рассудил Коллинридж, не воспрепятствовала его столь низкому падению, а кто еще несет ответственность за это?

Супруга премьер-министра после свидания с Чарльзом вернулась поздно и в расстроенных чувствах. Только когда они уже легли спать, смогла она рассказать о своих впечатлениях.

— Он выглядит ужасно, Генри. Я даже не представляла, что можно так губить свое здоровье! Похоже, в эти несколько дней выявилось все, что копилось годами. Врачи никак не могут вывести из него алкоголь. Они говорят: еще немного, и он бы убил себя. — И она зарылась головой в его руках.

— Я тоже виноват. Мог бы остановить его, если бы только не был все время так занят… Он сказал что-нибудь об акциях?

— Он еще мало что соображает и не очень связно говорит. Он просто все время спрашивал: «50 000 фунтов? Какие 50 000 фунтов?» Он поклялся, что никогда даже близко не подходил к Турецкому банку.

Выпрямившись, она села в кровати и посмотрела мужу прямо в глаза.

— Он виновен?

— Я этого просто не знаю, дорогая. Но разве у меня есть какой-нибудь выбор? Он должен быть невиновен. Если он действительно купил эти акции, кто же тогда поверит, что это не я дал ему идею покупки? Если Чарльз окажется виновным, то и меня осудят вместе с ним как виновного.

Она в тревоге схватила его за руну. Коллинридж ободряюще улыбнулся ей.

— Не беспокойся, дорогая, я уверен, что до этого никогда не дойдет. — Но голос у него был усталым, неубедительным.

— А ты не мог бы им сказать, что Чарльз был болен и не знал, что делал? Что ему совершенно случайно попалась эта информация… и ты ничего не знал об этом… — Голос ее затих. Она сама понимала, сколь призрачны такие надежды.

Он ласково обнял ее, мягко обхватив руками, как бы закрывая от тревог и невзгод завесой своего сердечного тепла. Поцеловал ее в лоб и почувствовал, как упала ему на грудь слеза. Он и сам мог заплакать, но стыдно ему не было.

— Нет, я не собираюсь добивать Чарли. Бог свидетель, он сам усердствовал, чтобы дойти до этого, но я все еще его брат. Мы или выплывем, или утонем, но как одна семья. Вместе.

Первоначально Матти намеревалась взять целую неделю отпуска за свой счет, чтобы опомниться после шестинедельных разъездов и пребывания в различных, не самых лучших в стране барах и пансионатах, где проходили ежегодные конференции разных политических партий. Работа так ее измотала, что она твердо решила весь предстоящий уик-энд посвятить дегустированию экзотических чилийских вин и отмоканию в ванне. Но расслабиться не смогла. Глубокое возмущение тем, как Престон не только растоптал ее статью, но и оскорбил журналистское достоинство, так овладело ее чувствами, что вина показались ей кислыми, а вода в ванне холодной.

Она попыталась использовать для забвения тяжелый физический труд, но после трех дней уборки своей старомодной викторианской квартиры, возни с абразивной бумагой и краской поняла, что терпеть раздражение ей не под силу. В 9.30 утра понедельника она плотно уселась в кожаное кресло перед столом редактора, исполненная решимости не двинуться с места, пока не переговорит с Престоном. На этот раз ему не удастся бросить трубку, не закончив разговора.

Она пробыла там почти час, когда его секретарша сконфуженно заглянула в дверь кабинета.

— Извините, Матти! Он только что позвонил, чтобы сообщить: он будет в офисе только после обеда, где-то в городе у него деловая встреча.

Матти почувствовала, что против нее ополчился весь мир. Хотелось кричать, или что-нибудь разбить, или пристроить прожеванную жвачку к его расческе — словом, как-то разрядиться. Джон Краевский выбрал не самое удачное время, когда в этот момент заглянул в кабинет, чтобы узнать, не пришел ли редактор. Вместо него он обнаружил там Матти, разозленную так, что, казалось, от нее, как от раскаленной стальной болванки, вот-вот посыпятся искры.

— Я не знал, что ты здесь!

— А меня здесь и нет, — сказала она сквозь стиснутые зубы. — По крайней мере, я здесь не задержусь. — Матти встала, собираясь уйти.

Краевский чувствовал себя неудобно и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Оглядевшись, чтобы убедиться, что в комнате они одни, он смущенно признался:

— На прошлой неделе я раз двадцать хватался за телефон, чтобы позвонить тебе…

— Ну и что? — сердито буркнула она.

— Я боялся, что не найду нужных слов и не смогу уговорить тебя не отрывать мне голову.

— Правильно делал, что боялся! — огрызнулась Матти, но уже не таким злым голосом. Она поняла, что совершенно лишилась чувства юмора. Виноват в этом был Джонни, так зачем же вымещать свою обиду на первом подвернувшемся? Он этого, во всяком случае, не заслуживал.

С тех пор как два года назад у него умерла жена, Краевский потерял уверенность в себе, и не только по отношению к женщинам, но и к своим профессиональным качествам. Он держался на работе за счет неоспоримого журналистского таланта, что же касается его отношений с женщинами, то здесь уверенность только начала к нему возвращаться, понемногу проникая сквозь скорлупу, в которую загнала его боль утраты, и постепенно разрушая ее. Многие женщины безуспешно пытались добиться его расположения, привлеченные высокой, статной фигурой, красивым лицом с глубокими печальными глазами. Не сразу он понял, что ему нужна была Матти. Вначале он сдерживался и не проявлял по отношению к ней никакого особого интереса, кроме профессионального. Это чувство, однако, понемногу перерастало во что-то иное, когда им случалось оставаться в офисе вдвоем или когда они просто распивали на работе бесчисленные порции крепкого кофе. Начинавший снова заполнять его трепет жизни помогал ему переносить острый язычок Матти. Вот и сейчас он сразу заметил благоприятную перемену в ее расположении духа.

— Матти, давай поговорим об этом, но не здесь, не в офисе. Лучше за ужином, когда мы сможем абстрагироваться от всего этого. — И он с раздражением махнул рукой по направлению редакторского стола.

— Это что, предлог для приглашения в ресторан? — В уголках ее губ появился какой-то слабый намек на улыбку.

— А разве мне нужен для этого предлог?

Она схватила сумку и повесила ее на плечо.

— В восемь часов, — коротко бросила она, тщетно пытаясь сохранить суровость, когда проходила мимо него к выходу.

— Буду там в восемь! — крикнул он ей вдогонку. — Надо быть мазохистом, чтобы прийти, но я приду!

В восемь он действительно был там. Им не надо было далеко идти. Буквально за углом дома в Ноттинг Хилле, где проживала Матти, работал бангладешский ресторанчик «Ганг» с большой глиняной печью, с помощью которой владелец заведения творил чудеса кулинарного искусства в те часы, когда он отвлекался от занятия, которому страстно отдавал свободное от печи время, пытаясь свергнуть правительство на своей родине.

В ожидании заказанного цыпленка тика Матти сказала ему:

— Джонни, я весь день кипела от возмущения. Мне кажется, я сделала ужасную ошибку. Всем сердцем я хочу быть журналисткой, хорошей журналисткой. Я всегда надеялась не только на то, что я стану ею, но и на то, что мне не придется работать на Грева Престона. Это не ради него я все бросила и примчалась в Лондон. Не намерена больше терпеть это дерьмо. Я ухожу.

Он вскинул глаза и внимательно посмотрел ей в лицо. Она попыталась изобразить задорную улыбку, но было видно, что горькие мысли надрывают ей сердце.

— Не спеши с этим. И не уезжай, пока не будешь знать, куда ехать. Ты пожалеешь, если окажешься не при деле сейчас, когда весь политический мир, кажется, разваливается на части.

Она бросила на него удивленно-вопросительный взгляд.

— Честно говоря, Джонни, ты меня удивляешь. То, что ты говоришь, совсем не похоже на страстную мольбу остаться, которую я ожидала услышать от тебя, как от заместителя редактора.

— А я и не говорю сейчас как заместитель редактора, Матти. Ты для меня значишь гораздо больше. — Последовала короткая, неловкая пауза в чисто английском стиле, которую он замаскировал долгим, тщательным разламыванием большого ломтя монастырского хлеба. — Я отлично понимаю, как ты себя чувствуешь. Дело в том, что я и сам чувствую то же самое. — В словах его была острая горечь.

— Ты тоже собираешься уходить? — изумленно воскликнула Матти.

Его глаза снова опечалились и потемнели, но скорее от гнева, чем от обиды.

— Я проработал в этой газете уже больше восьми лет. До того как ее перекупили, это была классная газета, работать в которой я считал для себя честью. Но то, что они сделали с тобой и что делают с другими, не вяжется с моим понятием журнализма. — Он откусил и пожевал горячий, ароматный хлеб, раздумывая, что скажет дальше.

— Как заместитель редактора, я тоже несу определенную ответственность за публикуемые материалы. Может быть, мне не надо бы рассказывать, что произошло той ночью, но я сделаю это, потому что больше не хочу и не могу отвечать за происходящее. Ты хочешь знать, что случилось с твоей статьей?

Вопрос, конечно, был чисто риторическим. Принесли цыпленка тика с овощным карри, небольшой столик заставили ароматно пахнувшие блюда, но никто из них не проявил интереса к еде.

— В ту ночь вместе с несколькими сотрудниками незадолго до подписания первого выпуска газеты в печать я был в комнате новостей дня. Обстановка была спокойная, к тому времени поступило не так много поздних сообщений с пометкой «срочно в номер». Потом секретарша Грева громко, так, что ее слышали мы все, крикнула, чтобы он подошел к телефону, и он исчез за дверями своего кабинета. Минут через десять Грев вновь появился в дверях. Он был невероятно возбужден и напоминал человека, под которым кто-то разжег костер. «Задержите выпуск! — крикнул он. — Будем менять всю первую полосу!» Господи, подумал я, видимо, застрелили президента. Ты не можешь себе представить, в каком он был состоянии! Ужасно нервный. Он распорядился высветить на одном из экранов твою статью. Она пойдет как передовая, сказал он, но сначала ее нужно подкрепить дополнительными фактами.

— Но ведь мне он сказал, что снял ее прежде всего потому, что она была слишком сильной! — возразила Матти.

— Да, конечно. Но подожди, все еще впереди. Так вот, один из репортеров сел перед экраном, а Престон, став у него за спиной и заглядывая через его плечо, диктовал ему изменения. Он выворачивал написанное тобой наизнанку, раздувая или просто искажая по своему усмотрению факты. Смысл и направленность статьи полностью изменились. Теперь это стал материал, направленный лично против премьер-министра. Ты помнишь высказывания высокопоставленных кабинетных источников, на которых, в общем, все и основывалось? Он высосал их из пальца. Тут же, не сходя с места. Все до единого. Все они, от первого до последнего, были выдуманы. Ты должна радоваться, что под этой статьей не стояло твоего имени!

— Но почему? Почему потребовалось вдруг сочинять такую статью? Это же полное изменение позиции газеты по отношению к Коллинриджу! Что заставило его так круто изменить свою позицию? — На мгновение она замолчала, нетерпеливо покусывая губу. — Подожди-ка! С кем он разговаривал по телефону? Что это за так называемый источник в Борнмуте? Ну конечно же! Теперь мне все понятно. — Она глубоко, с облегчением вздохнула. — Это господин Бенни Бантер Лэндлесс.

Он кивнул в знак согласия.

— Так вот почему Грев так извивался и выкручивался, когда я говорила с ним о своей статье! Должна была еще тогда это понять. Оказывается, дрессировщик щелкал над ним хлыстом!

— Вот поэтому, Матти, я тоже не хочу больше там оставаться. Это уже не газета, если она начинает походить на хозяйский вариант «Правды».

Но Матти начало разбирать любопытство, сильнее ее гнева и разочарования. «За всем этим явно что-то таится», — подумала она, и ее охватило волнение охотника, завидевшего следы зверя.

— Итак, Лэндлесс внезапно повернул против Коллинриджа. Все его газеты, открыто подхалимничавшие во время выборов, превратились в толпу линчевателей. Но почему, Джонни, почему?

— Отличный вопрос, Матти, только я, к сожалению, не знаю на него ответа. За этим, несомненно, не стоят какие-то политические соображения, поскольку Лэндлесс никогда не давал за них и гроша ломаного. У него в кармане политики от всех партий. Я могу предположить здесь только его личный интерес. За этим стоит что-то сугубо личное.

— В таком случае речь идет о бизнесе. Это единственное, из-за чего он может задергаться.

— Да, но я никак не соображу, что в бизнесе могло рассорить его с Коллинриджем.

— А мне бы очень хотелось знать, кто у него там.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Краевский.

— Грев не мог состряпать ту статью, не располагая материалами опроса населения, Кроме моей статьи, отталкиваясь от которой он мог что-то писать, у него ничего не было, как не было бы и моей статьи, если бы не те статистические данные. По времени возня со статьями совпадает с решением Лэндлесса спихнуть Коллинриджа в канаву. Это слишком странно, чтобы быть простым совпадением. — Она с досадой ударила ладонью по столу. — Но Лэндлесс сам не мог решиться на такое! В самой партии есть кто-то, кто стоит за утечкой партийных секретов и дергает за веревочки.

— Значит, ты думаешь, что со всеми этими случаями, имевшими место после парламентских выборов, связан один и тот же человек?

— Вот именно! И, видимо, тот самый, кого пытается вычислить Главный Кнут. Ему не удалось узнать ничего определенного, и до сих пор мне не приходило в голову, что здесь не что иное, как преднамеренная утечка информации, а не серия случайных оплошностей.

— И теперь…

— И теперь, Джонни, у меня больше нет никаких других вопросов, кроме двух — кто и почему?

Вены ее наполнились адреналином, подавленность сменилась возбуждением, от которого в голове и по всему телу заходили, слегка покалывая, электрические импульсы. Где-то в глубинах сознания возникло непреодолимое, почти животное желание идти по следу жертвы, пока та не попадет в ловушку. Вот для чего она покинула Йоркшир и застряла здесь, на юге. То, что ей предстояло, оправдывало все, что было.

— Джонни, лапочка, ну какой же ты молодец! Да, здесь явно чем-то пахнет, и я хочу знать, чем именно. У меня закралось неясное подозрение, когда в Борнмуте я увидела Лэндлесса. Ты прав: сейчас не время выбрасывать на ринг полотенце и уходить. Я полна решимости докопаться до самого дна, даже если для этого мне придется кого-нибудь убить. Могу я рассчитывать на твою помощь?

— Если этого хочешь, то несомненно.

— Да, Джонни, хочу. И не только этого. — Она ожила, охваченная возбуждением и тем чувством, которое считала уже давно забытым и которое сейчас громко заявило о себе. — Послушай, пойдем лучше ко мне. В холодильнике есть бутылочка марочного «Сотерна», и мне сегодня на ночь требуется компания. На всю ночь. Не возражаешь?

— Матти, я уже давно…

— Я тоже, Джонни. Слишком давно.

Заявление — вообще-то это был брифинг, поскольку заявление не было сделано в соответствующей, легко цитируемой форме пресс-релиза, — было оглашено в среду и было предельно простым. Как объявил собравшимся корреспондентам лобби пресс-секретарь Даунинг-стрит, «премьер-министр никогда и ни в какой форме не передавал своему брату имеющей коммерческую значимость правительственной информации и никогда не обсуждал с ним ничего, относящегося к компании „Ренокс кемикл“. Брат премьер-министра в настоящее время тяжело болен и находится под наблюдением врачей. По их мнению, он не в состоянии давать интервью и отвечать на вопросы. Могу вам, однако, сообщить, что он категорически отрицает обвинения в том, что купил акции компании „Ренокс“, пользовался подставным адресом в Паддингтоне и вообще имел ко всему этому какое-либо отношение. И это вся информация на данный момент.»

— Да ладно тебе, Фредди, — проворчал один из корреспондентов, — не думаешь же ты, что только этим и отделаешься! Если Коллинриджи не виновны, то как, черт возьми, ты можешь объяснить появление той статьи в «Обсервер»?

— Никак не могу. Может быть, они его спутали с каким-нибудь другим Чарльзом Коллинриджем или что-то в этом роде? Я много лет знаю Генри Коллинриджа, и весь мой опыт общения с ним говорит, что он не способен пасть до таких невероятных, омерзительных глубин. Он не виновен, и я ручаюсь за это!

Он говорил с горячностью профессионала, который собственной репутацией гарантирует репутацию своего босса. Уважение лобби к своему коллеге-ветерану перевесило чашу весов в пользу Коллинриджа. Пока что.

«Мы не виновны!» — кричал на следующий день заголовок передовой статьи в газете «Дейли мейл». Подобным же образом отреагировали на брифинг и многие другие газеты. Никакой новой инкриминирующей информации больше не поступало. И средства массовой информации, и партия облегченно вздохнули, радуясь передышке и возможности заняться другими проблемами.

По просьбе Коллинриджа Урхарт снова покинул свой офис на Даунинг-стрит, 12, и направился на Даунинг-стрит, 10.

— Френсис, ты один улыбаешься среди тех, кого я вижу вокруг себя, и, когда я гляжу на твое лицо, у меня поднимается настроение. — Сказав это, Коллинридж и сам улыбнулся — впервые за много дней. Неужели сгустившиеся над головой тучи начали расходиться? — Так что, Френсис, как наши дела?

— Похоже, самое трудное уже позади.

— По крайней мере, мы получили передышку и, скажу тебе честно, мне она необходима больше, чем что-либо другое. Это давление… — Он медленно покачал головой. — Ну ты, понимаешь, что я хочу сказать.

Как бы собираясь с силами, Коллинридж глубоко вдохнул:

— Но это всего лишь передышка, Френсис. — Он махнул рукой в сторону пустых кресел, окружавших стол, за которым проходили заседания кабинета министров. — Я не знаю, насколько твердо меня поддержат коллеги, но нужно дать им что-то, за что они могли бы держаться. Я не могу бежать. Я должен показать, что мне нечего скрывать, должен снова взять инициативу в свои руки.

— Что вы намереваетесь предпринять?

Премьер-министр тихо сидел в кресле под исполненным масляными красками портретом Роберта Уолпола — одного из своих предшественников, больше других пробывшего в должности премьер-министра, несмотря на несчетные кризисы и скандалы, которые ему пришлось пережить. Этот великолепный портрет в тяжелые времена вдохновлял многих его преемников. Коллинридж задумчиво смотрел в окно на парк Святого Джеймса. Лучи солнца, прорвавшись сквозь серые осенние тучи, залили комнату ярким светом. Из парка доносились веселые детские голоса. Жизнь шла своим чередом. Он повернулся к Урхарту.

— Меня пригласили выступить в это воскресенье в телевизионной программе «События недели» и высказаться по поводу выдвинутых обвинений. Таким образом, мне дают возможность выровнять баланс. Думаю, мне надо это сделать и сделать убедительно. Они обещали ограничить весь разговор об этой чепухе в «Обсервер» десятью минутами, не больше, а остальное время посвятить общеполитическим вопросам и нашим планам на четвертый срок. Что ты об этом думаешь?

Урхарт предпочел не говорить о том, что он думал по этому поводу. Коллинридж зачастую использовал его как звуковой отражатель: собираясь на что-то решиться, он «бросал» об Урхарта разные идеи и аргументы и слушал, как они звучат. Урхарта это более чем устраивало, поскольку таким образом он всегда был в курсе его замыслов.

— Я думаю, в подобных обстоятельствах настоящие мужчины должны принимать решения сами.

— Отлично! — ухмыльнулся Коллинридж. — Рад, что ты так думаешь, потому что я уже принял это предложение. — Он вдохнул воздух и с силой выдохнул его через раздутые ноздри. — Ставки, Френсис, очень высоки, и я понимаю, что другой, легкой альтернативы нет. Наконец-то я вижу какой-то просвет!

Теперь уже Урхарт смотрел в окно и напряженно думал. В этот момент солнце вновь скрылось за тучами. По оконному стеклу застучали капли дождя.

Позвонил Главный Кнут, и Пенни переключила его на аппарат О'Нейла в его кабинете. Через несколько секунд дверь кабинета тщательно прикрыли. Вскоре Пенни услышала, как О'Нейл что-то кричал в телефонную трубку, но не разобрала, что именно.

Под влиянием смешанного чувства любопытства и беспокойства она тихонько постучала в дверь, потом осторожно открыла ее. О'Нейл сидел за столом, зажав голову руками. Услышав, как вошла Пенни, он поднял глаза и уставился на нее безумным взглядом.

Голос его был хриплым, речь бессвязна.

— Он… угрожал мне, Пен. Он сказал, что если я этого не сделаю, то… он всем расскажет. Я сказал, что не буду этого делать, но… Мне надо поменять досье…

— Какое досье, Роджер? Что именно ты должен сделать? — Никогда еще не видела она его в таком состоянии. — Чем я могу тебе помочь?

— Нет, Пен, ты не сможешь помочь. Нет, с этим ты не поможешь… Проклятые компьютеры! — Похоже было, что он понемногу начинал приходить в себя. — Пенни, я хочу, чтобы ты полностью забыла обо всем этом. Я хочу также, чтобы ты пошла домой. Можешь быть свободной весь остаток дня. Я… скоро уйду. Пожалуйста, не болтайся поблизости, ожидая меня, а прямо сейчас иди домой.

— Но, Роджер, я…

— Никаких вопросов, Пен, никаких вопросов! Уходи!

Сконфуженная и испуганная собирала она свои вещи.

О'Нейл захлопнул дверь кабинета и заперся изнутри.

Воскресенье, 24 октября

По ходу передачи Коллинридж все больше успокаивался. В предыдущие два дня он много готовился, перебрал все возможные вопросы, что позволило ему с искренним вдохновением говорить о планах на будущее. Он настоял на том, чтобы вопросы, касающиеся опубликованных в «Обсервер» обвинений, были оставлены на самый конец передачи. В этом случае ведущий «Событий недели» не мог бы нарушить их договоренности о десятиминутных рамках этого раздела. Кроме того, Коллинридж хотел чувствовать себя на высоте положения, прежде чем вступить в схватку. Он надеялся, что после его сорокапятиминутного выступления с рассказом о блестящем будущем страны вопросы, связанные с обвинениями, будут выглядеть просто неуместными придирками.

Объявили о последнем перерыве на рекламу. Жена улыбнулась ему с противоположной стороны студии, в ответ он протянул к ней руки с поднятыми вверх большими пальцами. Ведущий дал знак, что они снова выходят в прямой эфир.

— Господин Коллинридж, последние минуты этой программы я бы хотел посвятить обвинениям, содержавшимся в «Обсервер». Как известно, там говорилось о Чарльзе Коллинридже и его якобы незаконной операции с акциями.

Серьезно глядя в объектив телевизионной камеры, Коллинридж кивнул головой, как бы говоря, что у него нет оснований бояться таких вопросов.

— Как я понимаю, на этой неделе Даунинг-стрит выступил с официальным заявлением, в котором отрицалась какая-либо связь членов вашей семьи с этим делом и выдвигалось предположение, что одного человека ошибочно приняли за другого. Верно ли это?

— Конечно, не исключено, что произошла ошибка и к этому делу имеет отношение какой-то другой Чарльз Коллинридж. Мне не приходит в голову никакое другое объяснение. Могу только повторить, что моя семья не имеет никакого отношения к этой истории. Даю свое слово чести. — Он говорил медленно, эффектно, наклонившись в сторону ведущего и глядя ему прямо в глаза.

— Как я понимаю, ваш брат отрицает, что пользовался когда-либо подставным адресом табачной лавочки в Паддингтоне?

— Абсолютно верно, — подтвердил Коллинридж.

— Премьер-министр, один из наших корреспондентов послал самому себе, но на имя Чарльза Коллинриджа пакет по адресу, который был указан при открытии счета в банке. Он специально выбрал для этого заметный пакет ярко-красного цвета. Я бы хотел, чтобы вы посмотрели видеозапись, сделанную нами в той лавочке, когда он пошел туда за своим пакетом. Извиняюсь за качество изображения, но дело в том, что пришлось снимать это скрытой камерой, поскольку владелец лавочки, похоже, не был склонен с нами сотрудничать.

Ведущий развернул свое кресло так, чтобы видеть темноватые и нерезкие, но все же различимые кадры видеофильма, проектировавшегося на находившийся позади него большой экран. Коллинридж бросил быстрый обеспокоенный взгляд на жену и аккуратно развернул свое кресло к экрану. Он видел, как появился на экране корреспондент, вынул из бумажника разные бумаги и пластиковые карточки, удостоверяющие его личность, показал их продавцу и объяснил, что хотел бы получить письмо, посланное ему через Чарльза Коллинриджа, пользующегося адресом этой лавочки для своих почтовых нужд. Продавец — тот же самый грузный, лысеющий человек, который несколько месяцев назад разговаривал с Пенни, заявил, что выдает корреспонденцию только тем, кто абонировал этот адрес.

— Сюда приходит много важных писем, — сказал он, — и я не могу раздавать их кому попало.

— Но посмотрите, вон же оно! — воскликнул корреспондент. — Красный конверт. Я вижу его отсюда!

Несколько смешавшись и не зная, как поступить, продавец, поколебавшись, вынул конверты из одной пронумерованной секции в настенном шкафчике. Их было три. Он положил красный конверт на прилавок перед корреспондентом, а два остальных отложил в сторону, Пока он старательно сверял фамилию на конверте с той, что стояла на документах корреспондента, объектив камеры был перенацелен на два конверта лежавшие в стороне. Потребовались считанные секунды, чтобы взять их крупным планом и навести объектив на резкость, но как только это удалось, на экране четно обозначились надписи на конвертах. Оба они предназначались Чарльзу Коллинриджу. Один был фирменным, надписанный типографским способом, на другом были адрес и другие реквизиты Объединенного банка Турции. Надпись свидетельствовала, что письмо отправили из расположенного на площади Смит-сквер офиса отдела издания и распространения партийной литературы.

Ведущий повернулся лицом к Коллинриджу, для которого не осталось никаких сомнений, что чуть было не ставшее триумфальным интервью превратилось в открытую конфронтацию.

— Первый конверт, видимо, подтверждает, что адрес действительно использовался для проведения операций купли-продажи с акциями «Ренокс кемикл компани» через посредство Объединенного банка Турции. Но нас удивило письмо из штаб-квартиры вашей партии. В связи с этим мы позвонили в ваш офис отдела издания и распространения партийной литературы, представившись поставщиком, получившим от Чарльза Коллинриджа заказ с неразборчивым обратным адресом, Коллинридж собрался было с негодованием заклеймить используемые программой низкопробные и аморальные методы, но в этот момент в студии раздалась многократно усиленная запись телефонного разговора.

— …а не могли бы вы продиктовать, по какому адресу следует направить его заказ? Тогда мы могли бы, не теряя времени, тут же все и отправить.

— Минуточку, пожалуйста! — послышался в ответ любезный мужской голос. — Сейчас посмотрю, что у нас в компьютере.

Послышались щелкающие звуки компьютерных клавиш.

— Да, вот он. Записывайте: Чарльз Коллинридж, 216 Прейед-стрит, Паддингтон, Лондон 32.

— Большое спасибо! Вы нам очень помогли.

Ведущий снова повернулся к Коллинриджу:

— Желаете что-нибудь сказать, премьер-министр?

Он покачал головой, не зная, что лучше — сказать что-нибудь или, не сопротивляясь, отдать этот сет сопернику. Его поразило, что Чарльз зарегистрирован в отделе партийной литературы: он никогда не интересовался социальными проблемами политики. Но он понимал, что этот сюрприз для него не будет последним.

— Несомненно, мы серьезно восприняли ваше объяснение всего этого как возможную путаницу, в результате которой Чарльза Коллинриджа спутали с вашим братом.

Коллинриджу хотелось возмущенно закричать, что это не «его объяснение», а лишь первое пришедшее в голову предположение, бесхитростно высказанное его пресс-секретарем, но он понимал, что только потеряет время, и решил промолчать.

— Скажите, премьер-министр, знаете ли вы других Чарльзов Коллинриджей? Сколько их перечислено в телефонной книге Лондона?

Коллинридж не ответил на вопрос и молча сидел с мрачным видом — лицо его посерело.

Ведущий сам ответил вместо своего молчаливого гостя:

— В телефонной книге Лондона только один Чарльз Коллинридж. Мало того, как сообщили нам в компании «Бритиш телеком», не только в Лондоне, но и во всем Объединенном Королевстве Великобритании лишь один Чарльз Коллинридж. И он ваш брат, премьер-министр.

Снова пауза в ожидании комментария, и снова молчание.

— Поскольку какой-то Чарльз Коллинридж действовал, явно основываясь на закрытой информации для служебного пользования, касающейся «Ренокс кемикл компани» и министерства здравоохранения, мы обратились к этим организациям с вопросом, знают ли они какого-нибудь Чарльза Коллинриджа. Компания «Ренокс» заявила, что ни в одном из ее подразделений нет никакого Коллинриджа. Пресс-офис министерства здравоохранения оказался более осмотрительным — здесь обещали проверить и перезвонить, но так и не позвонили. Но в профсоюзном комитете министерства люди оказались более любезными. Они подтвердили, что нет никакого Коллинриджа, который бы числился в списках работающих в 508 отделениях министерства в стране.

Ведущий устремил взгляд в свои заметки.

— Правда, в Ковентри у них работала Минни Коллинридж, но два года назад она вернулась на Ямайку.

«Они надо мной просто издеваются, — мысленно вскричал Коллинридж. — Они уже осудили и теперь казнят меня!» Он видел жену у дальней стены. По ее щекам лились слезы.

— Премьер-министр, наша программа уже подходит к концу. Не хотите ли вы что-нибудь сказать?

Коллинридж сидел, вперившись взглядом в жену. Его разрывало желание подбежать к ней, обнять и врать, успокаивая, что для слез нет никаких причин, что все будет хорошо. Целую минуту он молча сидел в кресле, пока жуткую тишину студии не прервала мелодии, начинающая и заканчивающая программу «События недели». В тускнеющем свете студийных ламп сквозь бежавшие по экрану фамилии тех, кто готовил и вел передачу, зрителям было видно, как он поднялся, медленно пересек студию, обнял рыдавшую супругу и начал нашептывать ей утешительную ложь.

На Даунинг-стрит он сразу прошел в комнату заседаний кабинета. Он вел себя так, словно был посетителем. Медленно, как-то по-новому оглядел всю комнату, пройдясь внимательным взглядом по ее элегантной обстановке, прекрасной классической архитектуре и историческим картинам. Взгляд его приковал к себе стол, за которым заседали члены кабинета, — символ уникальной британской формы коллективного правительства. Он медленно обошел вокруг стола, скользя ладонью по зеленому сукну, и остановился у его дальнего конца, возле кресла, которое он впервые занял десять лет назад, когда пришел сюда самым молодым членом кабинета.

Взглянув вверх он встретился глазами с Робертом Уолполом — казалось, он смотрел прямо на него.

— А что бы ты, старина, делал на моем месте? — прошептал он. — Я полагаю, боролся бы. И если бы потерпел неудачу, то продолжал бы бороться и бороться. Ну что ж, увидим, что будет дальше.

Пройдя к своему креслу, он медленно уселся в него и сразу почувствовал себя затерянным в середине огромного стола, Коллинридж потянулся к единственному в этой комнате телефону, стоявшему на столе рядом с книгой записей. С другими абонентами соединял его телефонист — один из тех, кто обеспечивал телефонную связь с миром все 24 часа в сутки.

— Соедините меня с канцлером казначейства, пожалуйста!

Менее чем через минуту послышался звук телефонного зуммера. Звонил канцлер казначейства.

— Колин, ты видел это? Как думаешь, не будет ли слишком резкой реакции на фондовом рынке?

— Надо будет позаботиться, чтобы этого не произошло. Будем созваниваться.

Потом он вызвал министра иностранных дел.

— Какой ущерб это нам нанесет, Патрик?

Вултон прямо сказал, что с нынешней репутацией правительства невозможно добиться тех изменений бюджетной системы Общего Рынка, которых уже давно требовало правительство Великобритании и о чем, как о задаче первостепенной важности, говорилось во время предвыборной кампании.

— Еще месяц назад решение этой проблемы было уже в пределах досягаемости, протяни руку — и оно у тебя! После нас за столом переговоров такой же вес и такое же влияние, как у осла семейства О'Рейли. Извини, Генри, но ты ведь просил меня говорить откровенно.

Потом дошла очередь до председателя партии. Уильямс уловил его официальный тон и ответил ему тем же.

— Премьер-министр, в течение последнего часа мне звонили семь из наших председателей партийных комитетов региональных организаций. К сожалению, все они опасаются, что создалась ситуация, которая может привести к гибели партии. По общему мнению, мы зашли так далеко, что уже нет обратного хода.

— Нет, Тедди, — поправил его Коллинридж, — они думают, что не у партии, а у меня нет обратного хода. А между тем и этим большая разница.

Еще один телефонный звонок предназначался его личному секретарю — он попросил узнать, не смогут ли его принять завтра около полудня во дворце. Через четыре минуты секретарь перезвонил ему: Ее Величество будет рада встретиться с ним в час дня.

Тут только он почувствовал огромное облегчение, словно с плеч спала колоссальная тяжесть. Он поднял голову и в последний раз взглянул на Уолпола.

— Да, конечно, ты бы боролся. Возможно, даже и победил. Но мое положение уже погубило брата и сейчас губит меня самого. Я не позволю, чтобы очередь дошла до жены. — Сорок девятый преемник Уолпола на посту премьер-министра пересек комнату почти в последний раз и, уже взявшись за бронзовую ручку двери, обернулся: — Между прочим, стало как-то легче!

Часть III

Сдача карт

Понедельник, 25 октября

На следующий день члены кабинета министров около 10 часов утра собрались вокруг стола. Каждого приглашали на Даунинг-стрит лично, и многие поэтому удивились, увидев там и других коллег. Царила атмосфера чего-то необычного, всех снедало любопытство, и разговоры за столом в ожидании премьер-министра велись в непривычно приглушенной тональности.

С первыми звуками колоколов Биг Бена дверь отворилась и вошел Коллинридж.

— Доброе утро, джентльмены! — Голос у него был непривычно мягок. — Я благодарен вам за то, что пришли. Не буду вас долго задерживать.

Сев на свое место, он вынул из кожаной папки лист бумаги, положил его перед собой на стол и медленно обвел глазами своих коллег. В комнате не было слышно ни звука.

— Я не сообщил заранее, что наша утренняя встреча будет заседанием кабинета в полном его составе. Как вы вскоре поймете, это необходимо. Так мы избежим лишнего внимания и толков со стороны прессы.

Он глубоко вздохнул, и это был вздох боли и облегчения.

— Сейчас я зачитаю вам короткое заявление, текст которого несколько позже будет опубликован в печати. В час дня я отправлюсь в Букингемский дворец, чтобы сообщить его содержание Ее Величеству. Вынужден просить всех вас, под страхом нарушения данной вами при вступлении в должность клятвы, не разглашать содержание этого послания, прежде чем его не передадут для опубликования. Я должен быть уверен, что Ее Величество узнает это от меня, а не из газет, и буду просить каждого из вас отнестись к этому, как к личной любезности по отношению ко мне.

Он медленно обвел глазами сидящих за столом, по очереди ловя их взгляды, и каждый молча кивнул ему в ответ. Взяв со стола бумагу, он начал ее читать размеренным, спокойным голосом. Ему удалось этого добиться.

— В последнее время на страницы газет и в другие средства массовой информации хлынул поток обвинений в нечистоплотных коммерческих сделках, адресованных мне и членам моей семьи, и конца этой кампании не видно.

Я уже неоднократно заявлял и сегодня хочу повторить, что не сделал ничего, чего мне следовало бы стыдиться. Все это время я твердо придерживался всех правил и положений, регулирующих поведение премьер-министра.

Меня обвиняют в одном из самых серьезных проступков, которые может совершить должностное лицо, — в использовании служебного положения и конфиденциальной информации в целях обогащения моей семьи. Я не нахожу объяснения тем странным обстоятельствам, о которых говорится в средствах массовой информации, поэтому попросил секретаря кабинета министров провести самостоятельное официальное расследование.

Характер предъявляемых обвинений не дает мне возможности самому доказать свою невиновность, но я уверен, что результаты официального расследования секретаря кабинета полностью прояснят фактические обстоятельства этого дела и мою абсолютную непричастность к нему.

Он с трудом сглотнул; у него пересохло во рту и некоторые слова еле-еле выговаривались.

— Однако для проведения расследования потребуется много времени, и пока оно не закончится, будет продолжаться и распространение позорящих меня слухов и инсинуаций, серьезно затрудняющее деятельность правительства и наносящее значительный ущерб моей партии. Правительство должно посвящать все свое время и внимание выполнению той программы, на основе которой мы с вами были недавно переизбраны, но в создавшихся условиях у него нет такой возможности.

Моральная незапятнанность офиса премьер-министра поставлена сегодня под сомнение, а мой долг — охранять чистоту этого офиса. Для того чтобы восстановить и сохранить эту несомненную чистоту, я попрошу сегодня у Ее Величества Королевы разрешения на отказ от поста премьер-министра как только будет избран мой преемник.

Кто-то за столом охнул, и в комнате наступила абсолютная тишина. Казалось, на какое-то мгновение присутствующие окаменели.

Коллинридж прочистил горло и продолжал:

— Я посвятил свою сознательную жизнь осуществлению моих политических идеалов, и каждая клеточка моего тела протестует против того, как я ухожу. Я не боюсь обвинений и не бегу от них. Скорей я ухожу, чтобы содействовать быстрому и полному расследованию и успокоить немного мою семью. Я верю, что история подтвердит правильность принятого решения.

Коллинридж вложил бумагу обратно в папку.

— Спасибо, джентльмены! — коротко бросил он и быстро прошел к двери.

Урхарт, как пригвожденный, застыл на своем месте в конце комнаты. Его голоса не было в хоре удивленных возгласов и перешептываний. Взгляд его надолго задержался на пустом кресле премьер-министра, столь красноречиво свидетельствовавшем о его, Урхарта, могуществе.

Он ликовал. Он добился своего. Пользуясь мощью, о которой и мечтать-то не могли сидящие за этим столом людишки, он в одиночку сокрушил самого влиятельного человека в стране. Единственный среди них, он действительно достоин занять опустевшее кресло. Остальные были пигмеи, муравьи.

Его охватил тот же трепет ожидания предстоящего свершения, который он пережил сорок лет назад, когда зеленым юнцом-рекрутом готовился к первому в жизни прыжку с парашютом с высоты 2500 футов над полями Линкольншира. Никакие инструктажи не могли подготовить его к тому леденящему сердце ощущению, когда он сидел на полу двухмоторного «айлендера», свесив в открытый люк ноги, болтавшиеся в плотном потоке встречного воздуха, и глядел на желто-зеленый ландшафт далеко внизу.

На нем был парашют. Конец торчавшего из него шнура крепился к потолку самолета, что, как уверяли его инструкторы, гарантировало его благополучное приземление. Но логика не играла здесь никакой роли. Это был акт веры в свою судьбу и готовности пойти на опасный риск, единственный путь реализовать свои потенциальные возможности, к чему стремится каждый настоящий мужчина. Несмотря на, казалось бы, простую и понятную всем логику прикрепленного к потолку шнура, даже самые храбрые мужчины иногда застывали перед открытым люком, окаменев от страха, когда их оставляла вера и воздушные потоки уносили прочь малейшие следы самоуважения. Что касается Урхарта, то сейчас он презирал логику и страхи окружавших его простых смертных. Себя он чувствовал, как если бы был всемогущим Богом, гордым взором окидывавшим с высоты небес свое Царство.

Глядя на пустующее кресло премьер-министра, он подумал, что наступил момент, в котором не должно быть места колебаниям и сомнениям, Надо верить в себя и свою судьбу. Он уже взлетел и, рассекая воздух, стремительно приближался к той точке на краю открытия, где узнает, что именно ему предопределено судьбой. Предвкушая это мгновение, он мысленно улыбался, но при этом выглядел таким же нокаутированным, как все вокруг.

Все еще дрожа от возбуждения, Урхарт быстро прошел несколько ярдов, отделявших резиденцию премьер-министра от офиса Главного Кнута на Даунинг-стрит. Запершись в своей комнате, к 10.20 утра он сделал два телефонных звонка.

Примерно в 10.30 Роджер О'Нейл собрал всех работников пресс-офиса штаб-квартиры партии.

— Боюсь, придется вам отменить сегодня все обеденные планы. Мне сообщили, что вскоре после часа ожидается выступление Даунинг-стрит с очень важным заявлением. Его содержание пока держится в абсолютном секрете, и я не могу сказать, о чем оно, но мы должны быть готовы действовать, как только его получим. Это будет настоящая сенсация.

К одиннадцати утра пять журналистов получили от своих коллег-работников пресс-отдела штаб-квартиры партии — звонки: вопреки договоренности, они не смогут сегодня вместе пообедать. Поскольку они поклялись ничего никому не говорить, то лишь высказали свои соображения, что «на Даунинг-стрит происходит что-то очень важное».

Использовав свои широчайшие связи и дружеские отношения, сложившиеся у него за многие годы работы, Чарльз Гудман из «Пресс ассошиэйшн» быстро узнал, что на самом деле этим утром на Даунинг-стрит состоялось заседание кабинета министров в полном составе. Слишком много назначенных на 10 утра официальных встреч было спешно перенесено на другое время, чтобы такой факт остался незамеченным. По наитию он позвонил затем в пресс-офис Букингемского дворца — там тоже нечего было ему сказать. По крайней мере, официально. Но тамошний заместитель пресс-секретаря в свое время много лет проработал с Гудманом, поэтому не мог не сказать ему — ну, конечно же, совершенно неофициально и при условии, что на него не будут ссылаться, — что Коллинридж на час дня попросил аудиенцию у Королевы. Приблизительно в 11.25 «Пресс ассошиэйшн» сообщила по телетайпу об экстренном заседании кабинета министров и о том, что ожидается незапланированная ранее встреча между премьер-министром и Королевой. В телетайпном сообщении не было никаких предположений, там излагались голые факты.

Около полудня местная радиостанция компании «Интернэшнл Рэдио Нетуорк» передала в своей программе текущих новостей сенсационное сообщение:

«Главная новость дня состоит сегодня в том, что Генри Коллинридж отправится вскоре на свою секретную встречу с Ее Величеством Королевой. В Вестминстере только что было высказано предположение, что он или хочет отправить в отставку нескольких своих министров и поэтому намерен информировать Королеву о предстоящей основательной перетряске кабинета, или решил признать свою вину в связи с высказанными недавно в его адрес обвинениями в использовании служебной информации в целях незаконного обогащения своего брата. Ходят даже слухи, что Королева собирается уволить его самого. Каковы бы ни были результаты предстоящей встречи, почти несомненно, что не пройдет и часа, как в составе правительства появятся недовольные.»

Практически для этого потребовалось всего лишь несколько минут. Генри Коллинридж рассвирепел, когда выглянул из окна на улицу. Вся противоположная сторона буквально почернела от леса телевизионных камер и армии корреспондентов и фоторепортеров.

Красный от гнева, выходя из своего офиса, он с таким остервенением хлопнул дверью, что грохот прокатился по всему коридору. Двое проходивших мимо рассыльных оказались невольными свидетелями его ярости.

— Что такое он пробормотал? — спросил один другого.

— Знаешь, Джим, я тоже не совсем разобрал. Что-то такое насчет присяги при вступлении в должность.

Когда в 12.45 Коллинридж вышел из парадной двери дома и сел в машину, он начисто проигнорировал вопли представителей прессы с обеих сторон улицы. Едва его машина тронулась, направляясь в Уайтхолл, за ней сразу же увязалась автомашина с теле — и фотокорреспондентами, которая так усердствовала, стараясь не отстать, что чуть было не врезалась в задний автомобиль полицейского эскорта премьер-министра. Перед воротами Букингемского дворца их встретила еще толпа фотографов. Его попытка с достоинством уйти в отставку превратилась в базарное представление.

Глядя по телевизору на эти сцены безумия, передававшиеся по прямому эфиру, Бенджамин Лэндлесс, которого Урхарт еще два часа назад предупредил о предстоящем зрелище, широко ухмыльнулся и побаловал себя второй бутылочной шампанского.

Премьер-министр просил его не беспокоить и потревожить только в случае крайней необходимости. Вернувшись из дворца, он поднялся в свои жилые покои в верхней части дома на Даунинг-стрит, где решил несколько часов побыть наедине с супругой. Все ожидавшие его подписи бумаги уже не казались ему столь важными и срочными.

Позвонил личный секретарь.

— Очень сожалею, — извинился он, — но на проводе доктор Кристиан, который уверяет, что у него важное и неотложное дело.

Телефон тихо пискнул, сигнализируя подключение к внешней линии.

— Доктор Кристиан? Чем могу быть полезен? И как дела у Чарльза?

— Относительно Чарльза я и звоню вам, господин Коллинридж. Как мы договаривались, я стараюсь следить за тем, чтобы до него не доходили неприятные вести. В частности, мы не даем ему газет, чтобы не волновать его в связи со всеми этими историями с обвинениями. Но сегодня неожиданно возникла проблема. Обычно мы выключаем у него телевизор, когда передают программу новостей, или переключаем его на какую-нибудь другую программу, чтобы отвлечь его внимание. Но сегодня никак не могли предположить, что вне программы покажут прямую передачу о вашей отставке с поста премьер-министра. Между прочим, я очень сожалею об этом, но больше всего меня волнует Чарльз. Как вы понимаете, я обязан прежде всего заботиться о его интересах.

— Да, я понимаю вас, доктор Кристиан. Ваши приоритеты совершенно правильные.

— Дело в том, что за все это время ему впервые стало известно о выдвинутых в его и ваш адрес обвинениях и об их роли в вашем решении уйти в отставку. Он очень огорчен и взбудоражен, господин Коллинридж, для него это стало большим шоком. Он считает, что виноват во всем этом именно он, боюсь, не замыслил ли он чего-нибудь недоброго. Я уже думал, что нам удалось выйти на прямую дорогу к выздоровлению, а теперь боюсь, что это потрясение не только полностью перечеркнет достигнутое и отбросит его к исходному состоянию, но и вызовет необратимый кризис. Не хочу вас напрасно тревожить, но мне кажется, что сейчас он нуждается в вашей помощи. Очень нуждается.

— Доктор, но что от меня зависит? Я готов сделать ради этого все, буквально все, что вы мне скажете!

— Нам нужно найти возможность как-то подбодрить его. Он в полном замешательстве.

Наступила пауза, Коллинридж сильно прикусил губу, надеясь, что эта боль приглушит боль в сердце.

— Можно мне поговорить с ним, доктор?

Прошло несколько минут, пока Чарльза подвели к телефону.

— Чарли, старина, как ты там? — тихо спросил Коллинридж.

— Генри, что я с тобой сделал! Я погубил, я уничтожил тебя! — Голос был стариковский, с истерическими нотками.

— Постой, Чарли! Ничего со мной ты не сделал. Все эти неприятности совсем не от тебя и не из-за тебя. Тебе совершенно не в чем себя винить.

— Но я же видел это по телевизору! Я видел, как ты отправился к Королеве, чтобы подать прошение об отставке. Они сказали, что это из-за меня и каких-то акций. Я что-то никак этого не пойму, Генри, но я все испортил. И не только свою жизнь, но и твою тоже. Я не достоин быть твоим братом. Ни в чем теперь нет никакого смысла. — В трубке послышались бурные рыдания.

— Чарли, я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал. Ты слушаешь меня? Не ты, а я должен просить прощения. Именно я должен на коленях умолять тебя об этом.

В трубке послышался протестующий голос брата, но Коллинриджа это не остановило.

— Нет, нет, Чарли! Какие бы ни были у нас трудные времена, мы всегда решали наши проблемы вместе, как семья. Помнишь, я еще занимался тогда бизнесом, и мы в тот год чуть не обанкротились? Мы шли ко дну, Чарли, и виноват был в этом я. А кто привел тогда нового клиента, чей заказ спас нас от гибели? Да, я знаю, этот заказ был не самым крупным из тех, которые получала наша компания, но мы получили его в самый нужный момент. Ты спас компанию, Чарли, и спас тем самым и меня. И этот случай был не единственным. Помнишь тот день под Рождество, когда я, чертов дуралей, как идиот гнал машину и полицейский сержант остановил меня в связи с превышением скорости? Он оказался твоим, а не моим приятелем, оба вы играли в одной и той же команде регбистов, и тебе как-то удалось упросить его и уладить проблему проверки на содержание алкоголя в крови. Если бы у меня отобрали права, меня бы ни за что не избрали тогда в парламент. Как видишь, Чарли, ты не то что испортил мне жизнь, наоборот, благодаря тебе стало возможным все, чего я в ней достиг. Мы всегда вместе преодолевали наши трудности и вместе будем преодолевать их и впредь.

— Но теперь, Генри, я тебе все испортил…

— Нет, это я сам все испортил. Я слишком высоко взлетел и возгордился, забыв при этом, что в конечном счете важнее всего и все те, кого любишь. Когда бы я ни нуждался в помощи, ты всегда оказывался рядом. Всегда. А я все это время был слишком занят. Когда, например, от тебя ушла Мэри, я, конечно, понимал, как тебе было больно. Мне бы нужно было тогда быть около тебя. Я просто обязан был быть с тобой. Но меня все время удерживали какие-то другие, казавшиеся очень важными, дела. Когда бы я ни собирался к тебе поехать, я всегда планировал это на завтра или на потом.

Голос Коллинриджа дрожал от охвативших его эмоций.

— Я добился славы, но стал эгоистичным и делал только то, что хотелось мне. И я ничего не предпринял, видя, как ты спиваешься и губишь себя.

Они впервые говорили друг другу такую горькую правду. Беда была названа вслух. Теперь оба знали, что между ними нет больше недоговоренностей и секретов и что так будет теперь всегда.

— Я уйду с Даунинг-стрит и буду считать это своим счастливым избавлением, если при этом буду знать, что у меня все еще есть брат. Чарли, меня охватывает ужас при мысли, что уже слишком поздно, что я слишком долго пренебрегал тобой и не могу рассчитывать на твое прощение, а ты слишком долго оставался одиноким, чтобы иметь силы и желание поправиться.

По его щекам лились слезы отчаяния. Сара молча обнимала его.

— Чарли, если ты меня не простишь, значит, все, что я делал, было ненужным, все это я делал зря.

Трубка молчала.

— Скажи что-нибудь, Чарли! — крикнул он в полном отчаянии.

— Я люблю тебя, мой большой брат.

Коллинридж глубоко вздохнул. Это был вздох облегчения и радости.

— Я тоже люблю тебя, старина. Завтра приеду повидаться с тобой. У нас теперь будет больше времени друг для друга, не так ли?

Оба они смеялись сквозь слезы. К ним присоединилась и Сара. Многие годы не испытывал он такие глубокие родственные чувства.

Попивая понемногу из бокала, она из окна любовалась видом ночного Лондона, открывавшимся из его пентхауза, когда он подошел сзади и тепло обнял ее.

— Эй, я думала, мы пошли сюда, чтобы поговорить о деле, — сказала она, не сопротивляясь.

— Есть такие вещи, для которых у меня нет слов. — Он зарылся лицом в ее белокурые волосы, наслаждаясь их свежестью.

Она повернулась, не отнимая его рук, лицом к нему и посмотрела прямо в глаза.

— Ты слишком много болтаешь. — Она страстно поцеловала его, радуясь, что он первый сделал шаг навстречу; ей не хотелось сегодня соперничать, хотелось чувствовать себя свободной, незакомплексованной, просто женщиной.

Она не издала ни звука протеста, когда он потянул ее шелковую блузку и она, скользнув с плеч, упала, обнаружив гладкую, безупречную кожу, которой могла бы гордиться любая натурщица. Безукоризненные грудки были небольшими, но женственными и чувствительными. Она судорожно вздохнула, когда он мягко провел пальцами по соскам, тут же отреагировавшим на касание. Она сама расстегнула ремень и, когда брюки спустились на пол, одним грациозным движением освободилась и от них, и от туфель. Горделиво, совершенно не стесняясь, стояла она перед ним на фоне мерцавших у нее за спиной огней ночного Лондона.

Он буквально застыл, восхищенно глядя на то, что предстало перед его глазами. Он не помнил, чтобы когда-нибудь был так возбужден и так сильно ощущал себя мужчиной.

— Ты изумительно выглядишь, Матти.

— Надеюсь, ты не собираешься только смотреть.

Он подвел ее к камину, в котором весело бегали огоньки, и мысленно взмолился, чтобы этот момент длился вечность.

Потом они некоторое время молча лежали на ковре, потерявшись и в своих мыслях, и в объятиях друг друга, Наконец Матти нарушила тишину.

— Неужели все это лишь совпадение, Джонни?

— Давай попробуем еще раз и посмотрим!

— Я не об этом, дурачок, — засмеялась она. — Просто я думаю, что нам пора немного поговорить.

— Ах, вот что! А я все гадал, долго ли ты сможешь молчать об этом! — Поднявшись, он принес два легких одеяла, и они удобно устроились, завернувшись в них.

— Налицо какой-то план, попытка, заговор — в общем, не важно, как это называется, — в котором приняла участие и наша газета, чтобы подрезать крылья Коллинриджу. Насколько мы знаем, все это длится несколько месяцев. Коллинридж наконец уходит в отставку. Это что — концовка какой-то запланированной операции?

— Откуда ты это взяла? Ведь очевидно, Коллинриджа вынудили уйти не его оппоненты, а махинации его брата с акциями. Не думаешь ли ты, что и это было частью единого плана?

— Все-таки согласись, Джонни, во всем слишком много совпадений. Как-то случайно я встретила на конференции партии Чарльза Коллинриджа, и несколько часов мы провели, беседуя за выпивкой. Он производит впечатление приятного и бесхитростного пьяницы, у которого не наберется и пары сотен фунтов, не говоря уже о паре десятков тысяч, которые бы ему потребовались, если бы он собрался заняться спекуляцией акциями.

Она наморщила лоб, пытаясь разобраться в путаных мыслях.

— Может быть, то, что я говорю, и кажется глупостью, я понимаю, что он алкоголик, а они зачастую не отдают отчета в своих действиях, но я не верю, чтобы он рисковал всей карьерой своего брата ради того, чтобы заработать несколько тысяч фунтов. И неужели ты действительно думаешь, что Генри Коллинридж, премьер-министр нашей страны, снабжал своего брата-пьяницу закрытой информацией, имеющей отношение к рынку акций, чтобы финансировать его выпивки?

— Но ведь не более вероятно и то, что за этим кроется какой-то таинственный заговор в высших кругах, в который вовлечены влиятельные партийные деятели, издатель нашей газеты и еще Бог знает кто с целью погубить премьер-министра? Конечно, наиболее вероятное объяснение самое простое, а именно — Чарльз Коллинридж, будучи пьяницей, совершил что-то настолько глупое, что его брату пришлось уйти в отставку.

— В общем, я думаю, что есть только один человек, который может сказать, какой из вариантов правильный, и этот человек — Чарльз Коллинридж.

— Но его же, насколько мне известно, заперли в какой-то клинике или где-то еще, не так ли? По-моему, его местонахождение является семейным секретом.

— Это верно, но он — единственный, кто мог бы помочь нам докопаться до самого дна.

— Ну, и как наш Репортер Года собирается это сделать? — поддразнил он ее.

Она была слишком погружена в свои размышления, чтобы заметить и не заглотить наживку. Утонув в желтом одеяле и в своих мыслях, она не заметила и того, как он отошел, чтобы снова наполнить стаканы. Когда он вернулся с двумя новыми порциями виски, она быстро спросила его:

— Когда в последний раз кто-либо и где-либо видел Чарльза Коллинриджа?

— А почему… гм… Примерно с неделю назад, когда его увозили куда-то из дома.

— Кто с ним был?

— Сара Коллинридж.

— И…

— Шофер.

— А кто это был? Как фамилия этого шофера, Джонни?

— Разрази меня гром, если я его знаю. Никогда раньше не видел. Подожди, как добросовестный заместитель редактора, я до двух недель сохраняю мои пленки с записями передач вечерних новостей, так что эта запись все еще должна быть где-то здесь.

Немного порывшись возле видеомагнитофона, он нашел нужную кассету, вставил в магнитофон и прокрутил пленку немного вперед. Потом нажал кнопку ускоренного воспроизведения записи, и на экране телевизора замелькали кадры новостей прошлых дней.

— Стой! — крикнула Матти, заметив мелькнувшие кадры с Чарльзом Коллинриджем, скорчившимся на заднем сиденье уносящегося прочь автомобиля. — Открути немного назад!

В самых первых кадрах вечерней программы новостей дня они увидели вылетевшую из-за угла дома машину и мелькнувшее на какую-то секунду за ее лобовым стеклом лицо водителя.

Краевский успел нажать кнопку остановки кадра. Они сидели, завороженно глядя на лысоватого человека в очках.

— Кто же это, черт возьми? — пробормотал Краевский.

— Давай сначала подумаем, кто им не может быть, — предложила Матти. — Во-первых, это явно не правительственный шофер, потому что это не правительственная машина, к тому же тамошняя шоферская братия так любит потрепаться, что мы наверняка бы уже что-нибудь прослышали. И это не политический деятель, мы с тобой его сразу бы узнали…

Ее вдруг осенило, и она радостно захлопала в ладоши.

— Джонни, а куда они поехали?

— Во всяком случае, не на Даунинг-стрит, а также не в гостиницу или в какое-либо иное общественное место. — Он помолчал, продумывая другие варианты. — Полагаю, направились они в клинику.

— Точно! Этот человек из клиники, и если мы узнаем, кто он, то будем знать, где находится Чарльз!

— О'кей, похоже, мысль совсем не плохая. Ты настоящий Кларк Кент! Послушай, для начала я мог бы переснять его лицо с видеопленки и кое-кому показать это фото. Можно начать со старины Фредди — штатного фотографа нашей газеты. Он особенно хорош в данном случае не только потому, что у него отличная память на лица, но и потому, что он сам — бывший алкоголик, вылечившийся от этой беды несколько лет тому назад. Он все ещё, как в церковь, истово ходит в это общество анонимных алкоголиков, так что не исключено, что может подтолкнуть нас на правильный путь. Таких центров реабилитации алкоголиков не так уж много. Но, Матти, я все еще не могу согласиться с твоей гипотезой о заговоре. Все-таки более вероятно, что мы имеем дело со случайными совпадениями и стечением обстоятельств.

— Ты — циничная шельма. Что мне сделать, чтобы переубедить тебя?

— Подойди сюда и покажи, что у тебя действительно есть женская интуиция, — прорычал он.

Приблизительно в это же время в отдельном кабинете шикарного и дорогого ресторана в Уэст-Энде Лондона заключали друг друга в объятия, но торгашеского толка, Лэндлесс и Урхарт.

— Интересные настали времена, Френки, интересные времена, — задумчиво пробормотал Лэндлесс.

— По-моему, в Китае считается проклятием жить в интересные времена, — заметил Урхарт.

— Уверен, Коллинридж думает сейчас точно так же! — Лэндлесс разразился хриплым хохотом.

Не спеша он подлил себе в бокал коньяку, стряхнул с кончика толстой гаванской сигары пепел, после чего, будто решившись, обратился к своему гостю:

— Френки, я пригласил тебя сегодня вечером, чтобы задать один-единственный вопрос. Не собираюсь ходить вокруг да около и буду благодарен, если и ты будешь со мною абсолютно откровенен. Намереваешься ли ты выставить свою кандидатуру на пост лидера партии? — Сказав это, он вперился взглядом в глаза Урхарта, вызывая его на прямой разговор.

— Не могу пока этого сказать. Ситуация неясная, и сначала надо будет подождать, пока уляжется пыль…

— О'кей, Френки, повернем вопрос другим ребром. Хочешь ли ты стать лидером партии? Потому что если так, сынок, то я могу быть тебе очень полезен.

Урхарт ответил Лэндлессу таким же долгим взглядом, устремив его в глубины наполненных кровью глаз навыкате.

— Я этого очень, очень хочу.

Впервые он признался кому-то, кроме себя самого, в жгучем желании держать бразды такой власти. Он не видел нужды стесняться Лэндлесса, который и сам не скрывал собственных амбиций.

— Вот так-то лучше. Отсюда и будем танцевать. Скажу тебе, что завтра появится в газете «Телеграф». Это будет аналитическая статья нашего политического корреспондента Матти Сторин. Приятная блондинка с такими длинными ногами и большими голубыми глазами. Может, ты ее знаешь, Френки?

— Да, — задумчиво подтвердил Урхарт. — По службе, конечно, — поспешил добавить он, заметив по толстым губам своего компаньона, что тот собирается отпустить сальную шуточку. — Ко всему прочему, она еще и умница. Интересно, как она расценивает создавшуюся ситуацию.

— Она говорит, что предстоит открытая борьба за лидерство и что отставка Коллинриджа произошла так скоро и так неожиданно, что ни один из его потенциальных преемников не имел времени подготовить в свою пользу общественное мнение. Так что, делает она вывод, может случиться все, что угодно.

— Думаю, она права, — заметил Урхарт, — и это меня тоже беспокоит. Процедура выборов может занять меньше трех недель, тогда наилучших результатов добьются разные ловкачи, умеющие броско подать себя на телевидении. В таких состязаниях все зависит от направления течения: если оно совпадает с твоим, то быстро вынесет тебя к цели, а если не совпадает, то будь ты хоть трижды хорошим пловцом, все равно тебе тонуть.

— Каких именно броских ловкачей ты имеешь в виду?

— Да хотя бы того же Майкла Самюэля.

— Ммм… молодой, эффектный, принципиальный, похож на умника. Мне такие никогда не нравились. Ему не терпится во все вмешиваться и вообще хочется переделать весь мир. У него слишком большое самомнение, чтобы мне это нравилось, и совсем мало практического опыта для того, чтобы принимать смелые, но здравые решения.

— Так что будем делать? — спросил Урхарт.

Лэндлесс обхватил своими огромными ладонями бокал, раскрутил находившийся в нем темный напиток и ухмыльнулся.

— Течения меняют свое направление. Порой бывает, плывешь к берегу легко и быстро, все идет прекрасно, вот уже и до кромки пляжа рукой подать, и в следующее мгновение тебя вдруг отбрасывает в море…

Одним огромным глотком он проглотил то, что было в бокале, поднял над собой палец, заказывая вторую порцию, и, поелозив в кресле, устроил в нем поудобнее свою мощную тушу, прежде чем заговорить снова.

— Этим утром, Френки, я собрал в редакции газеты «Телеграф» небольшую группу людей, которым я могу доверять, и дал им задание обойти столько членов парламента от правящей партии, сколько они смогут разыскать в ближайшие двадцать четыре часа, и спросить, за кого они предполагают голосовать. В следующем номере газеты «Телеграф» они опубликуют результаты этого опроса, которые, могу тебе по секрету сказать, покажут, что с небольшим отрывом от остальных в этой гонке лидирует мистер Самюэль.

— Что? — в ужасе воскликнул Урхарт. — Откуда тебе это известно? Опрос еще не закончился…

— Френки, я знаю заранее, каковы будут его результаты, потому что я — издатель, хозяин этой чертовой газеты.

— Ты хочешь сказать, что фальсифицируешь их? Но почему в пользу Самюэля?

— Да потому, что, хотя в статье и будет сказано, что ты пользуешься определенной поддержкой у опрошенных, в настоящее время ты еще не можешь быть первым. Поскольку ты Главный Кнут, у тебя нет такой трибуны, с которой ты бы мог читать общественности свои проповеди, и если начнется общая свалка, то в суматохе тебя просто затопчут.

Урхарт не мог не согласиться, что положение члена, правительства, вынужденного в силу специфичности своей должности постоянно держаться в тени, действительно серьезно ослабляет его позицию.

— Итак, мы выталкиваем вперед мистера Самюэля, он с оглушительным ревом срывается со старта и вместо всеобщей свалки мы получаем цель, по которой начнут палить все остальные. Он будет поражен, через несколько недель обнаружив, как много у него в партии нехороших друзей, стремящихся сделать ему подножку. Ему придется обороняться. Плыть против течения.

Урхарт был изумлен четкой логикой рассуждений Лэндлесса. Он начал понемногу понимать секрет его поразительных успехов в мире бизнеса.

— Хорошо, но в этом чудесном плане я пока не вижу себя.

— Тебе предстоит разработать особый план привлечения внимания к своей личности. Твоя кандидатура должна привлекать коллег-членов парламента — и вместе с тем выгодно отличаться от кандидатур соперников.

— А как это? — озадаченно спросил Урхарт.

— Очень просто, Френки! Ты должен представлять собой типичного компромиссного кандидата. Пока остальные ублюдки будут при всем честном народе шпиговать друг друга пулями и пырять ножами, ты спокойно пройдешь сквозь эту толпу, поскольку для любого из них будешь менее ненавидим, чем все остальные.

— На этом и были основаны тогда все надежды социал-демократов. Помнишь, как все было? Но, честно говоря, я не уверен, что с моей репутацией гожусь на роль компромиссного кандидата.

— Но социал-демократы не имели тогда моей поддержки, за ними не стояла вся армада моих газет. А у тебя она будет. Да, Френки, я согласен: риск довольно велик. Но ведь и награда тоже немалая!

— Что мне надо сделать?

— Уловить точный момент начала прилива, уловить абсолютно точно. Честно признаюсь, было бы у нас побольше времени, хотя бы на месяц, чтобы наши соперники уже устали, их корабли начали бы черпать воду бортами, всем они примелькались и надоели. Тогда-то дружно и мощно начнется в прессе кампания в поддержку твоего позднего и неожиданного вступления в гонку, которое добавит в нее элемент новизны и возбуждения. И тут, Френсис, вместе с приливной волной тебя понесет к желанному берегу.

Урхарт не преминул отметить про себя, что впервые Лэндлесс назвал его полное имя. Следовательно, предложение делалось абсолютно серьезное.

— Как я понял, ты считаешь, что желательно растянуть, хотя бы на немного, процедуру подготовки к выборам?

— А ты можешь сделать это?

— Организацией выборов занимается Хамфри Ньюландс, но в уставе партии есть пункт, по которому решение о конкретной дате проведения выборов принимает исключительно премьер-министр, он же, конечно, не сделает ничего, что помогло бы избранию лидером партии любимчика Тедди Уильямса. Так что, я думаю, открывается чертовски неплохой шанс.

Вторник, 26 октября

— Премьер-министр, после вчерашнего заявления у меня еще не было возможности поговорить с вами. Нет слов, чтобы выразить, как я ошеломлен и подавлен.

— Ты очень любезен, Френсис. Но давай обойдемся без выражений сочувствия. Я абсолютно доволен ситуацией. В любом случае, сегодня у меня уже есть немного времени для размышлений. Через двадцать минут должен подойти Хамфри Ньюландс, и мы обсудим, как приступить к процессу выборов, а потом я уеду, чтобы провести остаток дня с Чарльзом. Как замечательно иметь на это время! — воскликнул он.

К сильнейшему удивлению Урхарта, Коллинридж действительно чувствовал то, что говорил.

— Премьер-министр, похоже, вы не в таком настроении, когда человеку требуются плаксивые сантименты, так что я больше не буду тратить на них время. Но вы должны знать, как глубоко я огорчен. Вчера у меня было такое состояние, будто я… падал с неба — в буквальном смысле этого выражения. Но довольно! Надо смотреть вперед, а не назад. Мне кажется, в последние несколько месяцев некоторые из наших коллег сослужили вам плохую службу, не оказав должной поддержки. В связи с этим хотелось бы выяснить один вопрос. Вы уже сказали, что не будете поддерживать на выборах никакого конкретного кандидата, но я полагаю, что имеются те, в чьих руках вы не хотели бы видеть бразды руководства нашей партией. Учитывая нынешнее состояние дел, в настоящее время я не имею намерения выставлять свою кандидатуру. Так вот, я подумал, что, если вы пожелаете быть в курсе событий, я бы мог информировать вас о хитросплетениях в парламентской партийной группе. Знаю, что вы не собираетесь в них вмешиваться, но, может быть, это не помешает вам проявлять живой интерес…

Оба они знали, что и несостоявшийся лидер партии, все еще находясь у ее кормила, может оказать достаточно сильное влияние, контролируя настроения в парламентской группе. Это влияние осуществляется, в частности, через креатуры, которых со временем набирается больше чем достаточно, а также через использование такой приманки, как список представляемых к награждению — по традиции его составляет каждый премьер-министр перед выходом в отставку. Для многих ветеранов партии это последний шанс подняться над толпой заурядных парламентариев и заиметь наконец то социальное положение, о котором так долго мечтали их жены.

— Конечно, Френсис, я с тобой абсолютно согласен. — Было очевидно, что Коллинридж пребывал в благодушном настроении. — Премьер-министру положено быть в курсе происходящих событий. Как пришлось убедиться, очень легко оказаться в полной изоляции и даже не замечать того, что происходит буквально рядом с тобой. Думаю, что сэр Хамфри уже обзавелся своей сетью наблюдателей за настроениями в парламенте, так что я буду рад твоим советам. Как ты деликатно выразился, я буду проявлять живой интерес к тому, как станет решаться вопрос о моем преемнике. Кстати, как обстоят эти дела сейчас?

— Все только начинается, и пока трудно сказать что-либо определенное. Многие газеты предполагают, что предвыборная борьба пойдет по принципу открытых соревнований, в забеге может участвовать любой, и любой будет стремиться его возглавить. Я думаю, в принципе они правы, но полагаю, что, как только этот забег начнется, события начнут развиваться с головокружительной быстротой.

— Пока еще никто не вырвался вперед?

— Ну, есть один, стартовавший лучше других. Майкл Самюэль.

— Майкл! Почему?

— Дело в том, что, поскольку кросс будет нелегким, но очень напряженным, у его участников не останется времени на подготовку солидной аргументации и на инициативы по каким-либо серьезным вопросам. В этих обстоятельствах естественное преимущество будет на стороне тех, кто более удачно использует телевидение. Кроме того, за Майклом мощная и умелая поддержка Тедди и штаб-квартиры партии.

Лицо Коллинриджа потемнело.

— Да, конечно. Я понимаю, что ты имеешь в виду. — Он помолчал, нервно постукивая пальцами по подлокотникам кресла, а потом заговорил снова — медленно, старательно подбирая слова.

— Френсис, я буду самым скрупулезным образом следить за тем, чтобы не оказывать поддержку никому из участников этого забега. В качестве своей единственной цели я буду считать обеспечение таких условий проведения выборов, при которых партия могла бы свободно решить, кого она хотела бы видеть своим лидером. Ты говоришь, есть опасение, что штаб-квартира партии будет слишком активно использовать свое влияние? Мне бы этого не хотелось. И я бы не сказал, что молодчики Тедди в последнее время показали себя в наилучшем виде. Сначала они провалили предвыборную кампанию, потом у них пошли все эти возмутительные утечки. Как мне сказали, вчера сведения о визите во дворец также вышли на открытую улицу через заднюю дверь дома на Смит-сквер.

Голос у него набирал жесткость.

— Я не могу этого простить, Френсис. Все члены кабинета, вступая в должность, клятвенно гарантировали мне возможность с достаточной мерой достоинства подать в отставку, но на деле я выглядел, как клоун в цирковом представлении. Я не позволю, чтобы штаб-квартира партии вмешивалась в ход предвыборной борьбы и оказывала влияние на ее результат!

Он нагнулся к Урхарту.

— Мне кажется, что ты не слишком любишь Тедди Уильямса, особенно после того, как он запросто разделался с твоими предложениями о перестановках в правительстве. Уверен, что ты тогда уже обо всем догадался.

Урхарт порадовался, что его догадки подтвердились. Теперь, когда придет Судный День, это оправдает многое из того, что он сделал в последнее время.

— Я могу быть уверенным, Френсис, что выборы будут проведены подобающим образом?

Урхарт мысленно ухмыльнулся. «Подобающим образом» с несомненностью означало, что Майкл Самюэль как следует прочувствует на себе мщение премьер-министра.

— Как и вы, я заинтересован лишь в том, чтобы выборы прошли на принципах честной игры. Ни вы, ни я не собираемся каким-либо образом вмешиваться в их ход, нельзя допустить никакого нарушения основ партийной демократии. Но меня тревожит, что сам процесс пойдет так стремительно, что у членов партии не останется времени для обдумывания и принятия взвешенного решения. В прошлом такие выборы проходили через какую-нибудь недельку — максимум десяток дней после принятия решения об их проведении. Тед Хит, например, был избран всего через пять дней после выхода в отставку Алека Дугласа Хьюма. Но ведь их уход тогда не был неожиданностью, люди имели возможность заранее все обдумать и сделать свой выбор без ненужной спешки и ажиотажа. В этот раз выборы состоятся в совершенно иных условиях. Боюсь, они могут пройти в жуткой горячке и обернуться чем-то вроде второго отделения циркового представления.

— А поэтому?

— А поэтому дайте людям немного времени. Замедлите этот процесс. Продлите и для себя удовольствие быть премьер-министром и передайте бразды правления тому, кто будет избран на этот пост партией, а не средствами массовой информации.

— В том, что ты говоришь, есть смысл. Я не хотел бы слишком продлевать период той неопределенности, которая ощущается всеми, пока идет предвыборная борьба, но уверен, что дополнительная неделька или чуть больше не принесет какого-то особого вреда. — Он протянул Урхарту руку. — Френсис, к сожалению, нужно кончать нашу беседу, так как Хамфри уже ждет. Я обязан проконсультироваться с ним как с председателем комитета заднескамеечников, но только за мной право окончательного определения точной даты выборов. Сегодня вечером внимательно обдумаю все, о чем мы говорили, а утром сообщу о своем решении. — Он проводил Главного Кнута до двери. — Я очень тебе благодарен, Френсис. Так приятно советоваться с человеком, не преследующим своекорыстных целей!

«Дейли телеграф», среда, 27 октября

Лидирует Самюэль — по данным проведенного партией опроса он опережает других кандидатов.

Майкл Самюэль — молодой министр охраны окружающей среды — был выявлен вчера как лидирующий в забеге тех, кто мог бы сменить Генри Коллинриджа на его постах лидера партии и премьер-министра.

По результатам проведенного газетой в последние два дня опроса, в котором были охвачены 212 из 337 членов парламента от правительственной партии, имеющих право голоса на предстоящих партийных выборах, 24 процента опрошенных назвали его наиболее предпочтительным кандидатом. За других возможных кандидатов высказалось значительно меньше опрошенных.

Хотя Самюэль и не заявил еще официально о выставлении своей кандидатуры, ожидается, что он сделает это в ближайшие дни. Ожидается также, что он будет пользоваться поддержкой важных партийных деятелей, таких, например, как председатель партии лорд Уильямс, чье влияние как высшего по должности партийного деятеля может оказаться решающим.

Следующий за Самюэлем по результатам опроса кандидат получил 18 процентов голосов. От 18 до 12 процентов голосов получили кандидатуры министра иностранных дел Патрика Вултона, министра внутренних дел Арнольда Доллиса, министра образования Гарольда Ирла, министра здравоохранения Питера Маккензи и Главного Кнута Френсиса Урхарта.

То, что за кандидатуру Френсиса Урхарта высказались 14 процентов участвовавших в опросе, вызвало вчера вечером удивление в вестминстерских кругах, поскольку он даже не является полноправным членом кабинета. Будучи Главным Кнутом, он располагает крепкой базой в парламентской группе партии и может оказаться сильным кандидатом-аутсайдером.

Близкие к Урхарту источники, однако, подчеркнули вчера, что он не принимал решения участвовать в состязании, и мы только сегодня сможем выяснить у него его позицию.

— Матти, кажется, у меня получилось.

Взволнованный Краевский, запыхавшись, пересек комнату отдела новостей газеты с такой поспешностью, как если бы на нем горела одежда. Мгновенно оказавшись у стола Матти, он вынул из большого полукартонного пакета цветную фотографию и триумфальным жестом бросил ее на стол. С фотографии глядело на нее лицо водителя — не очень четкое, к тому же слегка искаженное горизонтальными линиями видеоэкрана, но вполне различимое.

— Фредди выпало четыре туза. Вчера вечером он взял снимок с собой, когда пошел к анонимным алкоголикам, и, представь, руководитель группы сразу же узнал его. Это доктор Роберт Кристиан, известный авторитет в области лечения наркоманов и алкоголиков. У него своя клиника у южного побережья графства Кент. Вот там и должен быть наш Чарли. — Его раскрасневшееся лицо просто сияло.

— Джонни, я бы тебя расцеловала, но не в офисе же!

— А я надеялся, что тебе захочется сразу же со мной переспать… — печально сказал он.

В это утро премьер-министр сам читал все газеты — и благодушно ухмылялся, просматривая статью за статьей. Неделю назад их авторы соревновались друг с другом, как побольнее содрать с него кожу, а теперь расхваливали на все лады его решение, дающее правительству возможность предпринять новый старт. Расценив его поступок как проявление государственной мудрости и высокого чувства ответственности, газета «Таймс» вместе с тем отметила, что «он, однако, еще должен найти удовлетворительное для общества решение целого ряда серьезных личных и семейных проблем». Как всегда, пресса без стеснения играла за обе стороны сразу.

Особенно внимательно он остановился на статье в «Телеграф». Прочел ее дважды. Оперативно проведенный ими опрос правительственных членов парламента дал газете неоспоримое преимущество перед другими изданиями, вынужденными ссылаться в своих поздних выпусках на его результаты. Похоже, уже наметился консенсус — с той или иной степенью уверенности газеты пришли к единому выводу, что гонка открытая, но Самюэль явно лидирует в ней.

Коллинридж вызвал своего политического секретаря.

— Грэм, я хочу, чтобы ты отправил инструкцию лорду Уильямсу с копией в адрес сэра Хамфри Ньюландса. Сегодня в 12.30 штаб-квартира партии должна выдать для использования в полуденных новостях пресс-релиз, в котором следует сообщить, что регистрация кандидатов для участия в выборах лидера партии закончится через три недели — в четверг, 18 ноября, и что первый раунд голосования состоится в следующий вторник, 23 ноября. Если потребуется провести второй раунд, то, в соответствии с уставом партии, он состоится через неделю, 30 ноября, а если и на этот раз лидер партии не будет избран, то еще через два дня пройдет последнее голосование, и тот из кандидатов, кто в этот день наберет больше всех голосов, будет считаться избранным. Ты все понял?

По лицу Грэма было видно, как тяжело ему выполнять такое поручение — первое и единственное с того самого дня, как премьер-министр объявил о своем уходе в отставку. Никаких заданий от него до сих пор Грэм не получал.

— Это означает, Грэм, что ровно через шесть недель и один день мы с тобой будем без работы. Но не беспокойся. Ты был мне отличным помощником. Я не всегда находил время, чтобы поблагодарить тебя, и сожалею об этом. Хочу, чтобы ты знал, что я тебе очень благодарен.

Грэм в замешательстве переминался с ноги на ногу.

— Тебе нужно уже сейчас подумать о своем будущем. Уверен, что в Сити найдется не один, а несколько человек, которым в последнее время было присвоено личное дворянское звание рыцаря и кто с удовольствием сделает тебе достаточно заманчивое предложение. Подумай об этом несколько дней, а потом дай мне знать, что именно тебе бы хотелось. Пока у меня есть еще люди, которые мне чем-то обязаны и чьей благодарностью можно было бы в данном случае воспользоваться.

Пробормотав слова благодарности, секретарь повернулся, чтобы выйти, но Коллинридж задержал его.

— Минуточку, Грэм! Возможно, председатель партии попытается связаться со мной, чтобы я сократил время, отпущенное на процедуру выборов. Когда бы он ни позвонил по этому вопросу, меня нет. Кроме того, сделай так, чтобы стало ясно: эта инструкция обязательна для исполнения и не подлежит обсуждению. Соответствующий пресс-релиз нужно выпустить без всякой проволочки не позже 12.30. — После короткой, многозначительной паузы он добавил: — И скажи ему, что в противном случае я буду вынужден организовать утечку этой информации.

Часто пишут, что время и приливы не ждут никого. Без сомнения, в тот день они не ждали и Майкла Самюэля. Как и другие его коллеги, он заявил, что потрясен ужасной новостью об отставке Коллинриджа, хотя чувствовал совсем иное. Как прирожденный оптимист, он тут же переключил внимание на позитивные аспекты происходящих событий, и в частности, на те возможности, которые они давали лично ему. Среди возможных кандидатов не было никого, кто мог бы считаться фаворитом, и он понимал, что, если правильно использует свои нарты, его шансы на победу не хуже, чем у других.

Придя и такому выводу, он посоветовался со всезнающим и всепонимающим лордом Уильямсом, который, внимательно выслушав его, согласился с тем, что такие шансы реальны.

— Только не торопись, — посоветовал он. — По всей вероятности, ты будешь самым молодым кандидатом и твои противники постараются доказать, что ты слишком молод, слишком неопытен и слишком честолюбив. Так что не показывай, что тебе очень хочется получить этот пост. Прояви выдержку, и они сами попросят тебя.

Как оказалось, сам по себе совет был прекрасен, но для других обстоятельств, а не тех, что сложились. У средств массовой информации этот день был очень напряженным. Не успела появиться на прилавках газета «Телеграф» со статьей, в которой отмечались предпочтительные позиции Самюэля перед стартом, как на телевизионных экранах появился Урхарт и подтвердил, что не имеет намерения выставлять свою кандидатуру, поскольку считает, что если Главный Кнут сохранит на выборах нейтралитет, то это только пойдет на пользу партии. Последовавшие друг за другом эти сообщения положили начало открытой охоте средств массовой информации на всех желающих участвовать в гонке за правительственный приз, В то же время они отмечали бескорыстие и лояльность Урхарта. К полудню появился пресс-релиз с детальным расписанием сроков выдвижения кандидатур и самих выборов, что лишь подлило масла в огонь. Ни то ни другое не добавило очков лидирующему.

Когда корреспонденты телевидения с камерами наготове выследили его возле гостиницы «Интерконтинентал Отель», где у него была запланирована в это утро деловая встреча за ленчем, и перехватили его у входной двери, то стало ясно, что их не удовлетворят уклончивые ответы. Они категорически отвергли его «нет», не соглашались ни на какие «может быть», и после того, как насели на него всем скопом, он объявил, что выставит свою кандидатуру.

В телевизионных новостях, переданных в час дня, налицо был резкий контраст между державшимся с большим достоинством партийным деятелем-ветераном Урхартом, который отказался баллотироваться на предстоящих выборах, и моложавым, полным амбиций Самюэлем, который на уличной пресс-конференции поспешил объявить о своем решении стать первым официальным кандидатом, хотя до начала голосования оставался почти месяц.

Передача доставила Урхарту глубокое удовлетворение. Как только она закончилась, раздался телефонный звонок. Хриплый голос в трубке Урхарт сразу же узнал.

— Моисею удалось разделить надвое Красное море, — сказал Лэндлесс. — Посмотрим, сможет ли Майкл поймать волну.

Оба довольно рассмеялись и положили трубки.

Суббота, 30 октября

В субботу у Матти был выходной день. Утром она отправилась на своем «БМВ» на бензоколонку, залила полный бак бензина и покатила по направлению к Дувру. Она с трудом пробилась сквозь толпы праздношатающихся и покупателей, заполнившие торговые улицы Гринвича, и почувствовала огромное облегчение, вырвавшись на А2 — проложенную еще римлянами дорогу, около двух тысяч лет соединяющую Лондон с сердцем графства Кент. Оставив позади себя кафедральный Кентербери, через несколько миль она свернула возле небольшой деревушки Бархам. Где-то поблизости и была здесь Норбингтон, другая деревенька, еще меньшая, но Матти не нашла ее на своей дорожной карте. Помогли ей местные жители, и вскоре она оказалась возле большого викторианского дома с малозаметным указателем в кустах и с надписью: «ОЗДОРОВИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР».

Перед домом стояло несколько машин. Входная дверь была открыта. Возле дома гуляли люди. Она приготовилась увидеть крепкого сложения санитаров в белых халатах, которые патрулировали бы двор во избежание возможных побегов пациентов. Ничего этого не было. Оставив машину на дороге, Матти осторожно двинулась к входной двери.

У нее упало сердце, когда к ней подошел здоровенный мужчина в твидовом костюме. Седые, лихо, как у военных, закрученные усы заставили ее подумать, что это охранник и что ее засекли как постороннюю.

— Извините меня, уважаемая, — перехватил он ее у самой двери. — Не видели ли вы кого-нибудь из обслуживающего персонала?

Хорошо, конечно, что в дни посещений они стараются держаться в тени, чтобы не мешать родственникам, но, с другой стороны, если кто-то из них понадобился, их просто невозможно найти! Матти выразила сожаление, что не может ничем помочь, и с облегчением улыбнулась. Оказывается, ей посчастливилось приехать в самый удачный день, когда можно будет осмотреться и затеряться среди других посетителей.

Взяв со стола в холле одну из брошюр, она выбрала в стороне кресло и, устроившись поудобнее, приступила и ее изучению. Уже по первым строчкам она поняла: работа этого центра основана на принципах, совершенно отличных от тех, которые она себе представляла. Никаких смирительных рубашек, никаких замков на дверях, медицинский персонал насчитывал всего двадцать три человека. Однако это были хорошо подготовленные и опытные работники, готовые посоветовать больным, подбодрить их. Обратившиеся сюда за помощью алкоголики получали ее в атмосфере, более похожей на роскошные загородные пансионы, а не соответствующей этому профилю лечебных учреждений. Матти еще более порадовалась, обнаружив в брошюре поэтажный план размещения пациентов в двадцати трех одноместных комнатах здания, которым она и воспользовалась, чтобы не блуждать в поисках того, кто был ей нужен.

Она нашла его в саду на скамейке. Он спокойно наслаждался отличным видом на долину и мягким теплом лучей октябрьского солнца. Ей не хотелось его обманывать, но, собственно, для этого она и приехала!

— Это ты, Чарльз! — воскликнула она, подходя. — Какой сюрприз! Вот уж не ожидала тебя здесь встретить!

Он взглянул на нее, но, судя по выражению лица, совершенно не узнал.

— Я… простите, — пробормотал он. — Я что-то не припомню…

— Матти Сторин. Неужели не помните? Несколько недель тому назад мы провели с вами в Борнмуте очень приятный вечер.

— Извините, мисс Сторин, но я не помню. Дело в том, что я алкоголик и поэтому здесь и нахожусь; очевидно, несколько недель назад я был в таком состоянии, после которого вряд ли что-нибудь помню.

Ее растрогала его откровенность и мягкая, безмятежная улыбка.

— Не смущайтесь, пожалуйста! Самым трудным, но вместе с тем и самым необходимым шагом, который я должен был сделать перед лечением, было признание самого этого факта. Существовал миллион способов скрывать это, особенно от самого себя, и, только когда я открыто взглянул себе в глаза, я вновь обрел возможность воспринимать окружающий меня мир таким, какой он есть. Это основа, на которой зиждется вся деятельность оздоровительного центра.

Матти внезапно почувствовала, что покраснела. Ей стало стыдно. Она поняла, что вторглась во внутренний мир больного человека.

— Чарльз, если ты не помнишь, кто я, то ты, конечно, не помнишь и того, что я журналистка.

Улыбка мгновенно слетела с его лица. Теперь оно выражало досаду.

— Так я и знал, что рано или поздно это должно было случиться, хотя Генри и надеялся, что здесь меня оставят в покое…

— Позволь все тебе объяснить, Чарльз. Я приехала сюда совсем не для того, чтобы усложнить твою жизнь, и когда я отсюда уеду, то сохраню в тайне место, где тебя нашла. Думаю, что это моральный долг прессы.

— Может быть, это так и есть…

— Но мне нужна твоя помощь. Не говори пока ничего. Только послушай.

Он поощрительно кивнул головой.

— Твой брат, премьер-министр, был вынужден уйти в отставку в связи с обвинениями, будто он помогал тебе спекулировать акциями и таким образом быстро нажиться.

Он поднял руку, пытаясь остановить ее, но она отвела ее.

— Чарльз, все эти обвинения я нахожу бессмысленными. Как, например, можно поверить в то, чтобы вы с братом решились поставить на карту пост премьер-министра ради возможности заработать какие-то несколько тысяч фунтов! Более того, я полагаю, что в течение некоторого времени кто-то старался подорвать позиции твоего брата, систематически устраивая утечки дискредитирующей его информации. Правда, это всего лишь мои подозрения, поскольку у меня нет подтверждающих их прямых улик. Поэтому я и приехала сюда в надежде узнать от тебя что-то более ощутимое и конкретное.

— Мисс Матти, поскольку мы с тобой, кажется, давние друзья, ты забываешь, что я — пьяница. Я даже не помню, где и когда мы с тобой встретились. Моим словам вообще нельзя доверять.

— Чарльз, я не судья и не прокурор, а всего лишь пытаюсь воссоздать картинку-головоломку из тысячи разрозненных и перепутанных кусочков.

Он посмотрел вдаль, через холмы, туда, где был Дувр и за ним Ла-Манш, как бы пытаясь увидеть то, что ускользало из его памяти.

— Поверь мне Матти, мне бы очень хотелось что-нибудь вспомнить. Непереносима сама мысль, что я обесчестил Генри и вынудил его подать в отставку. Но я ничего не знаю о какой-либо купле-продаже каких-то акций, совершенно ничего! Я не знаю, что здесь правда, а что — нет. Боюсь, я ничем не смогу тебе помочь.

— А как ты думаешь, ты бы что-нибудь помнил об этих акциях, если бы действительно покупал их?

— В течение последнего месяца я был уже совсем больным… — Он слабо улыбнулся. — И очень пьяным человеком. И теперь я почти ничего не помню.

— А ты не мог бы вспомнить, где достал деньги на покупку акций или что сделал с прибылью?

— Понимаешь, я просто не могу себе представить, чтобы в моей квартире где-то лежали большие деньги и я бы о них не помнил, а еще вернее, чтобы я их не пропил. Понятия не имею, откуда такие деньги могли появиться и куда исчезнуть. Но даже я не смог бы пропить 50 000 фунтов стерлингов за несколько недель.

— А как насчет фальшивого адреса в Паддингтоне?

— Полная загадка. Даже трезвым я не могу сказать, где вообще находится эта улица Прейед-стрит, так что нелепо предположить, чтобы я мог ее разыскать в пьяном виде. От того места, где я живу, это где-то на другом конце Лондона.

— Но ты использовал этот адрес, утверждают они, для своей переписки с банком и получения по подписке партийной литературы.

Чарльз Коллинридж громко расхохотался.

— Матти, ты начинаешь восстанавливать мою веру в себя. Как бы пьян я ни был, но проявить какой-либо интерес к партийной литературе? Этого я даже представить себе не могу. Я протестую, когда во время парламентских выборов они суют в мой почтовый ящик всякие брошюрки и прочие пропагандистские материалы, но ежемесячно платить за них! Хуже меня нельзя оскорбить!

— А ты когда-нибудь делал добровольное пожертвование в пользу службы распространения партийной литературы?

— Никогда!

Солнце уже садилось. Его последние лучи окрасили все небо в мягкий красный цвет и озарили его лицо. Было заметно, что он выздоравливает и что к нему вновь возвращается утерянное душевное спокойствие.

— Я не могу это доказать, но не верю, чтоб сделал то, в чем они меня обвиняют. И мне очень бы хотелось, чтобы и ты не верила в это.

— А я и не верю, Чарльз, совершенно не верю. И намерена доказать твою невиновность.

Она поднялась со скамейки, собираясь уходить.

— Матти, хорошо, что ты пришла. Мне было очень приятно поговорить с тобой. Поскольку мы такие давние друзья, то приходи, пожалуйста, еще.

— Приду. Ну а пока нужно очень много поработать, чтобы все раскопать.

Когда она добралась до Лондона, было уже совсем темно. На улицах продавали первые выпуски воскресных газет. Купив тяжелую кипу газет и журналов, она с трудом отнесла их к машине, положив на заднее сиденье. В глаза ей бросился заголовок передовой в «Санди таймс».

А почему, собственно, именно Гарольд Ирл поднимает такую шумиху по проблемам охраны окружающей среды, спросила она сама себя. Не какой-нибудь известный деятель «Гринпис», а министр образования, объявивший о намерении выставить свою кандидатуру, разразился речью, которую озаглавил «Очистим нашу страну».

«Мы все говорили и говорили о проблемах наших городов, — читала она, — а в это время те, кто в них проживает, вынуждены с тревогой наблюдать, как на глазах у них приходит в упадок их окружение. Процесс обнищания в наших городах сопровождался достойным всякого сожаления ухудшением положения в сельских местностях на большей части территории нашей страны». Как сообщала «Санди таймс», министр образования далее сказал: «Мы слишком долго пренебрегали этой проблемой и теперь вынуждены расплачиваться. Постоянная обеспокоенность не может заменить собой позитивных практических действий, и давно пора подкрепить наши красивые слова еще более красивыми делами. Как показывают данные опросов населения, наши избиратели считают охрану окружающей среды важнейшей из тех неэкономических проблем, в решении которых мы не смогли добиться успеха. Учитывая, что мы уже у власти больше двенадцати лет, следует считать такое положение как неприемлемое. Пора проснуться и откликнуться на тревоги наших людей.»

— Какая дура, — сказала Матти. — Могла бы побыстрее сообразить. Нужно задать себе простой вопрос: кто из членов кабинета министров отвечает за охрану окружающей среды и виноват в этом безобразии?

Итак, всеобщая травля Майкла Самюэля началась.

Среда, 3 ноября

На следующей неделе Матти несколько раз пыталась дозвониться до Кевина Спенса, но всякий раз его не оказывалось в офисе. Несмотря на заверения чрезмерно вежливой секретарши, Матти была уверена, что он просто уклонялся от разговора с ней, Он не очень обрадовался, когда, отчаявшись, она позвонила ему в офис в среду поздно вечером и ничего не подозревавший ночной вахтенный дежурный сразу же их соединил.

— Ну что вы! Я вас не избегал! — заверил он её. — Просто все эти дни работал допоздна.

— Кевин, мне снова необходима ваша помощь.

— Я хорошо помню, что было в прошлый раз. Тогда вы сказали, что будете писать статью об опросах избирателей, а на самом деле вышла клеветническая статья о премьер-министре. Теперь его уже нет. — Он говорил мягко, с тихой печалью в голосе. — Он всегда хорошо относился ко мне, был добр, и, я думаю, пресса обошлась с ним с отвратительной жестокостью.

— Даю вам слово, Кевин, я не ответственна за ту статью. Под ней не было моей фамилии. Могу вас также заверить, что вся эта история разозлила меня больше, чем вас. И звоню я сейчас в связи с уходом Коллинриджа в отставку, поскольку не верю обвинениям, которые выдвинуты против него и его брата. Я бы хотела реабилитировать его имя, восстановить незапятнанность его репутации.

— Не вижу, чем мог бы помочь вам. — Матти уловила недоверие в его голосе. — В любом случае никто, кроме работников отдела прессы, не имеет права в предвыборный период общаться с представителями средств массовой информации. Это строжайшее распоряжение председателя.

— Кевин, речь идет не только о том, кто возглавит партию, или о том, выиграем ли мы следующие выборы. На карту поставлено многое. Войдет ли Генри Коллинридж в историю как проходимец и мошенник, или у него будет шанс все правильно расставить на свои места? Я думаю, мы просто обязаны предоставить ему так ой шанс.

Он немного помолчал, раздумывая над тем, что она ему сказала, а когда заговорил снова, то Матти почувствовала, как понемногу таяла его враждебность.

— Вы хотите, чтобы я вам помог. Каким образом?

— Очень простым. Вы разбираетесь в компьютерной системе, установленной в штаб-квартире партии?

— Конечно, с ее помощью я анализирую данные опросов. Монитор в моем кабинете соединен напрямую с нашим центральным блоком обработки данных.

— Я думаю, в вашей компьютерной системе покопался злоумышленник. Вы не позволите взглянуть на нее?

— Злоумышленник? Но это невозможно. Наша охранная система наивысшей надежности. Проникновение постороннего человека абсолютно исключено.

— Я не имею в виду посторонних. Речь идет о своих.

Последние слова ввергли Кевина в шоковое состояние — на другом конце провода повисла тягостная тишина.

— Я сейчас в палате общин и минут через десять могу быть у вас. Уже почти ночь, думаю, там у вас вряд ли кто встретится. Никто ничего и не заметит, Кевин. Все, я уже бегу.

Прежде чем он собрался ей возразить, она уже повесила трубку, а через семь минут уже была в его кабинете.

Они сидели вдвоем в мансарде его небольшого офиса, сплошь заставленного стеллажами, шкафами и полками с папками, занимавшими в комнате малейшие горизонтальные площади, и напряженно смотрели на светившийся зеленоватый экран.

— Кевин, говорят, что Чарльз Коллинридж заказал какие-то печатные материалы в отделе подготовки и распространения партийной литературы и попросил отправить их ему по адресу в Паддингтоне. Правильно?

— Правильно. Я сам проверил это. Вот, посмотри! Он набрал на клавиатуре комбинацию из нескольких букв, и на экране появилась инкриминирующая улика: «Чарльз Коллинридж, эсквайр, 216 Прейед-стрит, Паддингтон, Лондон 32 — 001 АЛ/1.0091».

— А что означают эти загадочные знаки в самом конце, после адреса?

— Первая их часть говорит о том, что он подписался на все наши издания, а вторая — что эта подписка полностью оплачена с самого начала года. Если бы он пожелал получать только основные публикации, или был членом нашего специального книжного клуба, или получал нашу литературу по какому-либо иному варианту ее распространения, то соответственно иной в каждом таком случае была бы и комбинация цифр. Соответственно отмечаются также случаи неуплаты и задолженности.

— И эту информацию можно получить с любого монитора в этом здании?

— Да. Мы не считаем такого рода информацию секретной.

— А если бы вам захотелось, так сказать, отойти от буквы закона и подписать меня на все публикации отдела, можно было бы это сделать, заложив мои данные в компьютер с этого терминала?

— Вы спрашиваете, можно было бы это сделать за вас? Собственно… да, можно.

Спенс начал понимать, чем вызваны ее вопросы.

— Вы считаете, мисс Сторин, что данные на Чарльза Коллинриджа были заложены в компьютер с одного из наших терминалов? В принципе это возможно. Смотрите!

И через несколько секунд она увидела на экране монитора адрес нового подписчика на все издания партии: «Мики Маус, эсквайр, 99 Диснейленд, Майами.»

— Но вам не удастся внести сюда пометку об уплате с начала года, потому что… Ну какой же я дурак! Ну, конечно же! — вдруг воскликнул он и стремительно застучал по клавишам. — Если знать, как это делается, а знают это здесь очень немногие, то можно внести и такую пометку в подкаталог центрального блока обработки данных…

Его слова заглушил треск клавиш.

— Вот это даст нам выход на финансовую информацию более закрытого доступа. Здесь я смогу узнать, когда и как была оплачена подписка, использован чек или кредитная карточка.

Мягко засветился экран монитора.

— И эти финансовые данные заносят в память компьютера или изменяют только работники бухгалтерии, использующие при этом известный им пароль.

Выпрямившись, он внимательно разглядывал текст на экране. Сделав еще несколько ударов по клавиатуре, Спенс повернулся к Матти.

— Мисс Сторин! Данные компьютера свидетельствуют о том, что мистер Коллинридж никогда — ни в этом, ни в каком-либо другом месяце — не оплачивал здесь подписку на партийную литературу. Его имя находится только в файле данных для рассылки, но его нет в файле об оплате подписки.

— А не могли бы вы узнать, когда эта фамилия впервые появилась в файле для рассылки?

Еще несколько ударов по клавишам.

— Господи Иисусе! Ровно две недели назад.

— Таким образом, кто-то из работающих в этом здании, за исключением сотрудников бухгалтерии и тех, кто хорошо разбирается в компьютерах, две недели назад занес данные на Чарльза Коллинриджа в файл для рассылки партийной литературы.

— Мисс Сторин, это ужасно! — Лицо Спенса побледнело.

— Кевин, а не могли бы вы сказать, кто именно мог бы внести в файл данные на Коллинриджа или с какого терминала это сделано?

— К сожалению, нет. Это могло быть сделано с любого терминала в этом здании. Компьютер доверяет нам… — Он так сокрушенно покачал головой, словно только что с треском провалился на самом важном в жизни экзамене.

— Не переживайте, Кевин. Во всяком случае, мы уже взяли след. Но я прошу вас не говорить об этом ни слова. Никому. Кем бы он ни оказался, я хочу поймать его, а если он это почувствует, то постарается замести следы. Хотелось бы рассчитывать на вашу помощь и в дальнейшем. Вы можете пообещать, что сохраните молчание, пока я не выясню что-то более существенное и эта необходимость отпадет?

— Боже! Да мне все равно никто не поверит! — пробормотал он.

Воскресенье, 7 ноября

Газеты на этой неделе раздражал любой пустяк. По традиции, во время выборов лидера партии не поощрялись ни открытое саморекламирование кандидатов, ни их прямые личные выпады против соперников. Предполагалось, тем не менее, что в ходе развития консенсуса, а не борьбы сам собой, без каких-либо усилий с его стороны, «выявляется достойный лидер». В результате на целые десять дней пресса была обречена довольствоваться несколькими закодированными заявлениями, не способными ни вдохновить публику, ни породить пламенные газетные заголовки. И дело было не в том, что из кипящего котла предвыборных страстей вышел весь пар, а в том, что его там и не было.

В общем, прессе оставалось только винить в этом самих кандидатов. «Избирательная кампания проходит пока разочаровывающе скучно, — писала газета „Обсервер“. — Все ждут, когда наконец найдется такой кандидат, который бы вновь вдохнул жизнь в партию и в правительство». «Никому не интересная, раздражающая кампания», — жаловалась «Санди миррор». Чтобы не отставать от других газет, «Сан» в характерном для нее стиле сравнила избирательную кампанию с «ленивой перебранкой супругов перед сном.»

Урхарт не зря просил премьер-министра затянуть сроки проведения избирательной кампании, чтобы обеспечить, мол, спокойное и конструктивное обсуждение проблем. Как он втайне и надеялся, единственным ощутимым результатом стало превращение ее в скучнейшее событие года.

Это совсем не радовало Матти. Она все больше убеждалась, что что-то затевается, но не могла найти времени для собственного расследования. В те дни, когда не происходит ничего особенного, журналистам приходится работать с еще большим напряжением, чтобы выискать хоть что-нибудь стоящее. Они провели немало бессонных ночей в тщетных поисках новых ракурсов освещения все тех же событий и фактов — надо же было заполнить отведенные им дюймы газетных полос.

— Ты должна признать, Матти, что имеющихся у тебя улик совершенно недостаточно для предъявления обвинения, — сказал ей Джонни. — Захватывающие дух косвенные открытия в связи с компьютерами? Да, они у тебя есть, но что ты можешь сказать относительно акций? Или о банковском счете, или о подставном адресе в Паддингтоне?

Она высвободилась из его объятий, в которых нежилась почти всю первую половину воскресного дня. На улице серое небо с рваными тучами бросало в окна пригоршни тяжелых дождевых капель. Их не нужно было уговаривать провести это время в постели.

— Несомненно, эти акции были закуплены тем же самым человеком, который и открыл счет в банке и заимел подставной адрес в Паддингтоне, — размышляла Матти. — Думаю, это единственно возможное резонное заключение. Но чем дальше мы идем по следу, тем труднее. В банке нам сообщили, что счет был закрыт через две недели после того, как был там открыт. И только. Они не позволили нам взглянуть на подписи, относящиеся к этому банковскому счету. Еще меньше удалось узнать у продавца табачной лавки. Я думаю, когда поднялся весь этот шум и она стала вдруг объектом повышенного внимания, пришлось прикрыть какой-то более прибыльный бизнес, которым он занимался через заднюю дверь.

— А что, собственно, ты собираешься доказать? — Джонни выстраивал свои сомнения. — Документы вряд ли скажут больше того, что уже известно. Тебе не так важно узнать, был ли это Чарльз Коллинридж, как то, мог ли это быть не он, а некто другой. И если окажется, что да, мог, то с учетом уже имеющихся фактов о фальсификации компьютерных данных у тебя будет достаточно материалов для обстоятельной статьи.

Высвободившись из его объятий, она посмотрела ему в глаза.

— Ты все еще не веришь, что это подтасовка, да?

— Но ведь ты еще не доказала, что было совершено преступление, и не имеешь никакого представления, кто бы мог это сделать, — возразил он, но тут же, уловив в ее глазах раздражение, смягчился. — Матти, будем реалистами. Если ты открыто выступишь со своей теорией заговора, то приготовься к тому, что тебя ждет скептически настроенная аудитория, которая потребует большего, нежели твои несколько «может быть». Если окажется, что ты ошиблась, можешь попрощаться со своей карьерой. Если же ты права, то заимеешь там, наверху, достаточно могущественных врагов. Если они ошельмовали премьер-министра, то представляешь, что сделают с тобой?

Он ласково провел рукой по ее волосам.

— Дело не во мне и не в том, верю ли я твоей гипотезе. Просто я беспокоюсь за тебя и не хочу, чтобы ты впуталась во что-то такое, с чем мы не справимся вдвоем и что может причинить тебе сильную боль. Откровенно говоря, я боюсь, ты и так заходишь слишком далеко с этой историей. Стоит ли она того?

Он сразу же понял, что сказал что-то не то, почувствовав, как тело ее напряглось, одеревенело, скрылось в холодной ракушке, разделившей их постель надвое.

— Какого черта, Джонни? Меня еще больше испугало бы, если бы все это оказалось правдой, но никто при этом не пошевелил бы и пальцем, — резко бросила она. — И потом, черт возьми, не ты ли сам подтолкнул меня заняться этим?

— Но это было еще до… в общем, до того, как ты оказалась в моей постели и стала частью моей жизни. Для меня это разговор не об очередной статье, Матти, а об очень личном. Я в самом деле очень беспокоюсь за тебя.

— Вот в чем дело! Наплюй, значит, на эту чертову историю и переключи свои желания на секс? Спасибо большое, а впрочем, не за что! Да, Джонни, я просила тебя со мной переспать, но не просила тебя распоряжаться мною.

Она перевернулась на другой бок, чтобы он не видел ее лица. Что она могла ему сказать? Что ее охватила паника, когда, по существу, он предложил выбирать между ее карьерой и его любовью? Господи, неужели этому суждено случиться снова?

— Послушай, Джонни… — Она с огромным трудом подбирала нужные слова. — Я люблю тебя, очень люблю, и ты это знаешь. Но работа для меня важнее. А эта история для меня важнее всего. Я не допущу, чтобы что-то другое не давало мне заниматься ею. — Она замолкла, собираясь с духом, а потом с болью в голосе сказала: — Наверное, мы с тобой ошиблись.

— Что ты говоришь? Прощай? Так вот, запросто? Как последнего оставшегося на Земле пещерного мужчину ты сначала затаскиваешь меня в свою постель на парочку жарких ночей, а потом что, проваливай? Как это понять? Делаешь еще одну памятную зарубку на кроватном столбике?

Его сарказм ошеломил ее.

— Ты мне был очень нужен, Джонни. Мне нужен был мужчина, а не обязательство верности на всю оставшуюся жизнь. Мне было необходимо вновь почувствовать себя женщиной. Уже так давно…

— Замечательно! Из миллиона членов по воле случая ты выбрала именно этот. Мне и в голову не могло прийти, что все так просто, Матти. И надо же было случиться, что выбор пал на меня! — Он говорил страстно, в голосе его звучали неприкрытые горечь и гнев.

— Джонни, прекрати! Не надо приписывать мне того, чего не было. Ты мне очень и очень нравишься. Вот в чем проблема.

— Это для тебя проблема? В таком случае я рад, что ты легко перешагнула через нее и теперь она для тебя уже в прошлом. — Он невесело усмехнулся, уставившись в потолок.

Матти зарылась головой в подушку. Она не собиралась делать ему больно, но как заставить его понять? Еще никому в Лондоне она не рассказывала об этом, но, может быть, настало все-таки время сделать это?

— У меня был мужчина, — начала она сбивчивым голосом. — В Йоркшире. Мужчина, с которым я была очень близка. Мы знали друг друга с самого детства, и все были уверены, что наши отношения… как бы это сказать… останутся всегда неизменными. Вот где была беда. Никто меня не спрашивал, просто все полагали, что должно быть все так, а не иначе. Мне самой, однако, хотелось большего, и, когда он заставил меня выбирать между ним и моей карьерой, я выбрала карьеру. Это единственная возможность оставаться самой собой, Джонни! — Ей было страшно, что он не поймет ее и не одобрит. Выражение его лица подтвердило правильность ее предположения. — Но… он буквально сходил с ума, посылал умоляющие письма, звонил по ночам. Он часами стоял в конце улицы, поджидая меня, и бывало, что выстаивал так всю ночь. — Она судорожно глотнула воздух. Эти воспоминания были ей мучительны. — А потом произошла эта автомобильная катастрофа. Совершенно прямой отрезок шоссе, никаких встречных машин, тем не менее его машина влетает в придорожное дерево. Им удалось вытащить его, только вырезав автогеном кусок кузова. Когда я об этом услышала, то во всем обвинила только себя, как если бы это я разбила его машину. Я чувствовала себя такой виноватой! И вместе с тем злилась на себя за эту реакцию. Я же не сделала ничего, в чем меня можно было бы обвинить!

Ей отчаянно хотелось оправдаться, хотелось убедить его, что здесь не было ее вины, но слезы страданий и угрызений совести покатились по щекам.

— Мне потребовалось собрать в кулак всю силу воли, чтобы поехать в больницу, и часы, которые я провела там, были мучительны: никогда в жизни я не чувствовала такого абсолютного одиночества. Потом подошла медсестра и сказала, что он не хочет меня видеть. Что он больше никогда не хочет видеть меня. И ушла, оставив меня посреди больницы совершенно одну. — Матти изо всех сил пыталась избежать истерики. — Понимаешь ли, Джонни, для него это был вопрос принципа: все или ничего. Я действительно любила его, но, что бы я ни делала, все вызывало у него боль и превращало любовь ко мне в ненависть. Это… это чуть не убило его. Вот почему я уехала из Йоркшира, Джонни, решила в работе похоронить это чувство своей ненужности и вины. И вот я вижу, что начинаю любить тебя. Неужели это повторится снова?

Глаза их встретились. Пока он слушал, гнев его постепенно испарялся, но заговорил он жестко и решительно.

— Поверь, я знаю, что переживает человек, когда теряет того, кого любит, и видит, как рушится вокруг него весь мир. Я знаю и эту боль, и это чувство одиночества. Но ты не вела ту машину и не можешь изменить факты, убегая от них, а именно это сейчас ты и делаешь — бежишь от них!

Она отрицательно закачала головой, но он не остановился.

— Когда ты приехала в Лондон, — продолжал он, — ты, наверное, искренне надеялась, что найдешь здесь свое будущее, но ты ведь приехала сюда и для того, чтобы спрятаться здесь от своего прошлого, о котором больно было вспоминать. Но неужели ты не понимаешь, Матти, что из этого у тебя ничего не получится? Нельзя спрятаться, с головой уйдя в журналистику — занимаясь расследованиями, разоблачениями, выкручивая и высвечивая и так и эдак людские слова в поисках правды, если ты после всего этого не готова смотреть этим людям прямо в глаза и переживать вместе с ними их боль.

— Ты не прав… — запротестовала она, но он опять не дал ей говорить.

— В самом деле? Я был бы рад за тебя, если бы это было не так. Если ты не хочешь признать тот факт, что твоя работа может причинить многим невинным людям страдания, ты никогда не станешь хорошим журналистом. Ищи правду, Матти, никто не против, но если ты думаешь, что можешь порхать как бабочка от одной статьи к другой, никогда не задерживаясь для того, чтобы посмотреть, какой ущерб, может быть, нанесла твоя версия правды другим людям, то как, черт возьми, можешь ты быть уверена, что твоя работа действительно полезна? Конечно, можно критиковать заносчивых, самодовольных политиков, в конце концов, это твоя работа, но как ты смеешь критиковать других за их приверженность чему-либо, если сама чураешься обязательств? Ты говоришь, что боишься связать себя. Но ведь именно здесь суть всех наших взаимоотношений — в наших обязательствах друг перед другом! Нет, Матти, тебе все равно не убежать от этого!

Но она уже бежала — бежала в ванную, где оставила свою одежду. Через минуту она уже выскочила на улицу, но в его сердце еще долго не замирало эхо ее слез.

Понедельник, 8 ноября — пятница, 12 ноября

В выходные дни пресса подстегнула избирательную кампанию, придав ей некоторую динамичность. Единодушно высказанное органами массовой информации мнение, что пока еще не выявлен достойный претендент, поощрило еще двух членов кабинета. Утром в понедельник с заявлением выступили государственный министр здравоохранения Питер Маккензи и грубовато-добродушный министр иностранных дел Патрик Вултон.

Шансы новых кандидатов на успех были расценены как вполне сносные. Маккензи, например, слыл поборником известной программы развития больничной сети. К этому времени ему уже удалось всю ответственность за сроки ее реализации возложить на казначейство и офис премьер-министра.

Что касается Вултона, то уже после разговора с Урхартом на партийной конференции он развернул бурную закулисную деятельность, за предыдущий месяц успев отобедать практически со всеми редакторами Флит-стрит. Подчеркивая свое северо-английское происхождение, он надеялся выставить себя в качестве кандидата, олицетворяющего идею «единства нации», поскольку большинство других кандидатов имели отношение к центральным графствам Англии. Правда, на шотландцев, например, это не произвело никакого впечатления, они вообще не признавали затею с выборами. Вообще-то, Вултон хотел еще переждать, приглядываясь к своим соперникам по избирательной кампании, но статьи в воскресных газетах прозвучали для него как сигнал «К оружию!». С официальным заявлением о намерении баллотироваться он решил выступить на пресс-конференции, созванной, как он выразился, «на родной земле» в аэропорту Манчестера. Для того чтобы там присутствовать, пришлось лететь самолетом из Лондона. Воскресная пресса подтолкнула к действиям всех кандидатов. Таким, как Майкл Самюэль и Гарольд Ирл, становилось все яснее, что их джентльменская манера ведения кампании с использованием тонких, завуалированных подкалываний и скрытых тычков не давала никакого эффекта — их усилия уходили в песок. С появлением новых соперников возникла необходимость освежить призывы и заново поднаточить мечи.

Затяжной характер кампании действовал на нервы, кандидатам стала изменять выдержка, и пресса наконец получила свое. Когда Гарольд Ирл снова выступил с критическими замечаниями относительно деятельности по охране окружающей среды, предпочитая на этот раз открыто обвинить лично Майкла Самюэля, перчатки были отброшены в сторону.

Самюэль ответил ударом на удар, заявив, что поведение Ирла достойно порицания, несовместимо с его статусом коллеги по кабинету министров и что, как министр образования, он показывает дурной пример молодежи. А Маккензи, отчаянно пытавшийся раскопать свои затерявшиеся родные корни, восстал против высказанного Вултоном в Манчестере мнения о необходимости «возродить чисто английские ценности» и голосовать для этого за чисто английского кандидата, заявив, что он оскорбил пять миллионов шотландцев. Стремясь вырваться вперед, газета «Сан» интерпретировала слова Вултона как злобный антисемитский выпад против Самюэля, и еврейские активисты с ходу бросились сотрясать воздух гневными протестами и заполнять жалобами газетные колонки, отведенные для писем читателей. Раввин избирательного округа, по которому баллотировался Самюэль, обратился в Управление по вопросам расовых отношений, требуя провести расследование, как он выразился, «самой отвратительной со времен Мосли» вылазки высокопоставленного политического деятеля. Вултона не обескуражила эта чрезмерно бурная реакция. «Еще недели две, — сказал он одному из своих единомышленников, — все будут не столько слушать меня, сколько всматриваться в конфигурацию моих ушей.»

Уже в полдень в среду Урхарт пришел к выводу, что все готово дли его выступления с открытым призывом «вернуться к тем стандартам личного поведения, которыми славится наша партия и без которых становится невозможным нормальное функционирование коллективного правительства.» Его заявление получило громкий отклик в редакционных статьях, хотя на первые полосы газет по-прежнему выплескивались свежие волны междоусобной перебранки.

Когда Матти появилась днем в пятницу в офисе Престона и спросила, не хочет ли он ознакомиться со статьей, в которой под иным углом рассматривается состязание кандидатов, в его ответе не чувствовалось никакого энтузиазма.

— Господи! Когда же, наконец, мы снова вернемся к настоящим новостям? — воскликнул он. — Я не знаю, нужно ли еще выделять место для всей этой поножовщины, которая, наверное, уже всем надоела?

— Та поножовщина, о которой я хочу написать, совсем иного свойства.

Не обращая внимания на Матти, он продолжал рассматривать гранки следующего газетного выпуска, но это не смутило ее.

— Выборы лидера партии проводятся в связи с уходом Коллинриджа в отставку из-за обвинения его в том, что вместе с братом они спекулировали акциями, используя подставной адрес табачной лавки в Паддингтоне и филиал Турецкого банка. Я думаю, мы можем доказать, что все это было сфальсифицировано.

— Какого черта, о чем ты говоришь? — Престон наконец поднял голову.

— Его ошельмовали, и я думаю, что мы сможем это доказать.

Престон не мог вымолвить ни слова. Челюсть у него отвисла, и из-за огромных стекол очков, красовавшихся у него на носу, Матти казалось, что в эту минуту она разговаривала с аквариумной золотой рыбкой.

— Вот, посмотри, Грев, что мы имеем. — Она подробно рассказала, как проверила компьютер в штаб-квартире партии и обнаружила подделку в файле подписки.

— Его специально фальсифицировали так, чтобы связать напрямую подставной адрес в Паддингтоне с Чарльзом Коллинриджем. Но ведь тем адресом в Паддингтоне мог воспользоваться любой желающий. Я вообще думаю, что, Чарльз Коллинридж и близко-то к Паддингтону никогда не был! Этот адрес ангажировал от его имени кто-то другой.

Теперь Престон был весь внимание.

— Этим утром я сама отправилась в Паддингтон. В той же самой лавке абонировала подставной адрес на совершенно фиктивное, не имеющее ко мне никакого отношения имя. Потом доехала на такси до Турецкого банка и открыла счет на то же самое вымышленное имя — правда, не на 50 000, а всего лишь на 100 фунтов стерлингов. На все это у меня ушло меньше трех часов — от начала до конца. Так что теперь я могу, используя фиктивный банковский счет, заказывать различную порнографическую литературу и посылать ее на тот адрес в Паддингтоне, тем самым нанося изрядный ущерб одному совершенно не имеющему к этому отношения политическому деятелю.

— Э… кому? — Престон все еще не совсем схватывал то, что она ему говорила.

Матти засмеялась и бросила ему на стол банковскую чековую книжку и квитанцию владельца табачной лавки. Он нетерпеливо схватил их и впился глазами в фамилию, на которую они были выписаны.

— Лидер оппозиции! — испуганно вскрикнул он. — Черт возьми, что ты натворила?

— Ничего, — сказала она с торжествующей улыбкой. — Кроме того, что доказала: Чарльз Коллинридж почти наверняка был ошельмован, скорее всего, он и близко не был от лавки табачника в Паддингтоне и Объединенного банка Турции, а потому и не мог купить те акции.

Престон держал документы на расстоянии вытянутой руки, словно ждал, что они вот-вот вспыхнут.

— Что означает, — продолжала она, — что Генри Коллинридж ничего не говорил своему брату о «Ренокс кемикл»… — По ее интонации было понятно, что это еще не все, что она собирается что-то досказать.

— И? И что? — нетерпеливо спросил Престон.

— И что ему не было никакой необходимости подавать в отставку!

Престон так и обмяк в кресле. Капли пота покатились у него со лба, смачивая пряди волос. Было видно, что он ошеломлен и растерян. Одним глазом он уже видел очертания потрясающей статьи, которая могла привести к быстрому и внушительному росту тиража, чего он, как ни старался, не мог добиться. Его совсем не беспокоило, будет ли она опираться на действительные факты, — адвокаты все равно докажут, что никто в ней не оклеветан, а в том, что ее будут читать взахлеб, не приходится сомневаться.

Но другим глазом он видел, какое огромное влияние может оказать эта статья на избирательную кампанию, как волны возмущения и гнева захлестнут и поглотят безвинных свидетелей этих событий, включая, может быть, и его самого. И Лэндлесс только что сказал ему по телефону, чтобы он занялся другим делом. Престон отбросил прилипшую к стеклу очков прядь волос, но, похоже, не стал лучше видеть. Ему никак не удавалось выбрать из разных вариантов решения наиболее верный, то есть такой, который Лэндлесс сочтет приемлемым. Он помнил его распоряжение — любые статьи, так или иначе касающиеся партийных выборов, необходимо согласовать с ним еще до подписания их в печать. Он всегда боялся, что рано или поздно придется столкнуться с ситуацией, подобной той, в какой он теперь оказался. Надо было выиграть время.

— Я не знаю даже, что сказать тебе, Матти. Ты, конечно, очень… много поработала. — Он торопливо извлекал из своего запаса пустопорожние слова и фразы, бессмысленные и ни к чему не обязывающие, но вызывающие у тех, кому они говорились, теплое чувство благодарности. К этому запасу он частенько обращался, так что он уже изрядно истощился. Но вдруг его осенило.

— Ты весьма убедительно изложила предположение, что кто-то, может быть, носился по Лондону, открывая банковские счета на имя Коллинриджа, но ты же не доказала, что этим «кем-то» не был сам Коллинридж. А ведь легче всего предположить именно это.

— Но, Грев, как насчет компьютера? Кто-то фальсифицировал заложенные в него данные. Этого не потребовалось бы делать, если бы Чарльз Коллинридж был действительно виновен.

— Можно допустить и такую возможность, что изменения в файле компьютера были произведены не для того, чтобы обвинить в чем-то Коллинриджа, а им самим или его друзьями для того, чтобы обеспечить ему алиби и просто замутить воду. Может быть, и их сделали не в файле адресов подписчиков, а, наоборот, в файле данных об оплате подписки для того, чтобы сбить тебя со следа. И буквально за несколько минут до того, как ты взглянула на этот файл.

— Но к нему имеют доступ лишь несколько человек, — решительно возразила Матти. — И потом, Чарльз Коллинридж все это время находился на лечении в оздоровительном центре!

— А его брат?

— Ты что, всерьез? — Матти бросила на него скептический взгляд. — Неужели премьер-министр пошел бы на такой риск и приказал поменять данные в компьютере штаб-квартиры партии всего лишь для того, чтобы фальсифицировать улики, причем после того, как уже объявил о своем решении уйти в отставку?

— А ты вспомни, что уже было. Уотергейт. Файлы сожжены, записи на пленках стерты. Президентом! Во время Ирангейта разоблачительные материалы были изрезаны на мелкие кусочки и вынесены из Белого дома в нижнем белье одной секретаршей. В последние годы оказались в тюрьме многие работники аппарата президента и члены кабинета министров США. А в нашей стране? Джереми Торп привлечен к суду за покушение на убийство, Джон Стоунхауз оказался за решеткой после того, как фальсифицировал самоубийство, а Ллойд Джордж приторговывал званием пэра и трахал свою секретаршу на столе заседаний кабинета министров. В политике порой происходят более странные вещи, чем то, что может создать человеческое воображение.

Тема явно увлекла Престона, и он продолжал с удовольствием ее развивать:

— Власть действует как наркотик, она, как свечка для мотылька. Люди стремятся к ней, несмотря ни на какие опасности. Они скорее потеряют все, что им дорого, в том числе и собственную жизнь, чем откажутся от нее. Так что гораздо естественнее предположить, что Коллинриджи попались на месте преступления в тот самый момент, когда они запустили руки в ящик, где деньги лежат, чем думать, что премьер-министр стал жертвой какого-то грандиозного заговора.

— Значит, ты не напечатаешь это! — заключила она.

— Нет, я не сказал этого. — Престон взглянул Матти прямо в лицо и одарил ее улыбкой, в которой не было ни на йоту искренности. — Я всего лишь говорю, что у тебя пока что маловато подтверждающих фактов. Мы обязаны проявлять осторожность, чтобы не оказаться в глупом положении. Тебе, я думаю, нужно будет еще немного поработать над этой статьей.

Он давал ей понять, что разговор окончен, но Матти слишком часто проходила через такую концовку беседы, чтобы безропотно проглотить ее и покинуть кабинет. С тех пор как она ушла от Джонни, она использовала для проработки статьи каждый свободный час, пытаясь утопить в работе душевную боль. Она была уверена, что, только раскопав правду, сможет освободиться от клубка противоречивых чувств, поселившихся в глубине ее сердца. Она это так не оставит. Ее подмывало заорать на Престона, но она решила не терять самообладания. Глубоко вздохнув, Матти опустила глаза, чтобы расслабиться, и когда вновь взглянула на редактора, то чуть ли не улыбалась.

— Как мне это представляется, Грев, речь идет о двух вариантах: или кто-то ошельмовал Коллинриджей, или премьер-министр этой страны подтвердил свою виновность тем, что пошел на фальсификацию фактов. В любом из этих случаев мы могли бы как минимум на неделю обеспечить своей газете наибольшее количество читателей по сравнению со всеми остальными, не так ли?

— Гм… да. Но какой именно случай? Мы должны знать наверняка. Сейчас, в самый разгар предвыборной кампании, нельзя допустить ошибки в столь важном деле, как это.

— Разве Коллинридж не заслуживает шанса доказать свою невиновность? По существу, ты предлагаешь отложить статью до окончания выборов. Но это значит, что она появится уже после того, как несправедливость не только свершится, но и будет закреплена!

У Престона кончился запас логических аргументов. В который уже раз он видел, как эта малоопытная женщина, одна из самых молодых сотрудников газеты, легко уклонялась от его аргументов. Оставалось прикрыть свою растерянность высокомерием и грубостью.

— Нет, подумать только! — вскричал он, гневно указывая на нее пальцем. — Ворвалась в мой кабинет с какой-то фантастической историей, требуя, чтобы из-за нее я переделал всю первую полосу… Но ты даже ее не написала! Откуда мне знать, может быть, вместо того чтобы хорошенько поработать, ты хорошенько пообедала?

Ее голубые глаза холодно сверкали, в голове выстроились, готовые вырваться, слова презрения, но Матти все же удалось сохранить самообладание.

— Статья будет у тебя на столе через тридцать минут. — Она вышла, едва удержавшись от острого желания так хлопнуть дверью, чтобы она слетела с петель.

Минут через сорок она без стука вошла в кабинет, держа в руке шесть отпечатанных через два интервала страниц. Не говоря ни слова, бросила их на стол и встала перед Престоном, всем своим видом показывая, что не сдвинется с места, пока не получит ответ.

Он оставил ее стоять, а сам медленно скользил глазами по страницам, притворяясь, будто в нем происходит внутренняя борьба и он никак не может прийти к какому-то важному решению. Оно было уже принято, и существовало уже через несколько минут после того, как Матти вышла из его кабинета, и через несколько секунд после того, как он дозвонился до владельца газеты.

— Она настроена очень решительно, мистер Лэндлесс, и понимает, что в руках у нее материал для очень эффектной статьи. Дьявол ее возьми, что мне делать? Она не хочет и слышать об отказе.

— Убеди ее, что она не права. Переведи ее в другой отдел, поручи ей кулинарную колонку. Отправь в отпуск. Да хоть редактором ее назначь, наплевать, лишь бы она молчала!

— Это не так просто. Она не только чертовски упряма, но и одна из лучших наших политических аналитиков.

— Престон, у тебя уже есть самый лучший политический аналитик в издательском деле. Это — я! Тебя я прошу только об одном — не выпускать работников редакции из-под своего контроля. Ты хочешь мне сказать, что тебе и это не по силам? До окончания предвыборной кампании меньше двух недель. На карту поставлено очень многое — будущее нашей страны, мой бизнес, твоя работа. Делай что хочешь, но она должна молчать. Не вздумай напортачить с этим!

Престон перебирал машинописные странички статьи, а в ушах у него все еще гремел хриплый голос хозяина. И он не столько читал эти страницы, сколько мучительно раздумывал над тем, что и как скажет Матти. Обычно ему удавалась роль редакционного распорядителя, но она совсем никогда не выступала в роли плаксы. Это он знал и раздумывал, как именно с ней поступить.

Наконец Престон положил листки на стол и откинулся на спинку кресла. Когда он ее чувствовал, ему становилось спокойнее.

— Мы не будем ее печатать. Все это слишком рискованно, и я не хотел бы разнести в куски все выборы, основываясь на одних предположениях.

Она все время этого ждала, так что его заявление не было для нее неожиданностью. Матти ответила тихо, почти шепотом, но для Престона ее слова были как удары боксерской перчатки.

— Об отказе не может быть и речи.

Проклятье! Почему бы ей не смириться с его решением! Пусть вздернет плечами или ударится в слезы, как это делают другие! Только не эта спокойная дерзость, она выбивает его из колеи, он не знает, как на нее реагировать, и начинает нервничать. Престон даже вспотел и, хотя он заранее тщательно продумал каждое слово, начал запинаться на каждой фразе.

— Я… не могу подписать ее в печать. Я здесь редактор, и таково мое решение. — Он сам слышал, как неубедительно звучат собственные слова. — Ты должна или смириться с моим решением, или…

— Или что, Грев?

— Или понять, что больше не сможешь быть нашим политическим сотрудником.

— Ты меня увольняешь? — Это ее искренне удивило. Как может он отпустить ее в самый разгар выборов?

— Нет, не увольняю, а с этой минуты перевожу в отдел статей для женщин. Честно говоря, не думаю, что тебе удалось развить свое политическое чутье в той степени, в которой это требуется для работы в отделе внутренней политики нашей газеты.

— Кто тебя подкупил, Грев?

— Что, черт побери, ты имеешь в виду?

— Обычно ты с трудом определяешь, чего тебе хочется — чаю или кофе. Значит, уволить меня из-за этой статьи решил не ты, а кто-то другой, не так ли?

— Но я не увольняю тебя! Просто ты переводишься в…

Он начал терять самообладание; глаза выкатились из орбит, а лицо приобрело такой цвет, словно он минуты на три задержал дыхание.

— Если так, дорогой редактор, то предлагаю тебе новость — я ухожу!

Господи! Этого он никак не ожидал. Престон мучительно соображал, что же придумать, чтобы вернуть себе инициативу. Надо обязательно удержать ее в «Телеграф», иначе она ускользнет из-под контроля. Но как, Господи, как это сделать? Он выдавил из себя улыбку и широко развел руки, изображая жест дружеского расположения.

— Послушай, Матти, к чему такая поспешность? Давай обсудим все здраво и спокойно. Мне хотелось, чтобы ты приобрела здесь более широкий опыт работы в газете. У тебя определенный талант, и ты могла бы успешнее проявить его в какой-то другой, не политической области. Мы хотим, чтобы ты продолжала работать, так что используй выходные дни на решение, в каком отделе редакции и по какой проблеме ты хотела бы попрактиковаться. — Видя ее холодные, полные решимости глаза, он понимал, что говорит впустую. — Но если ты все-таки считаешь, что должна уйти, то по крайней мере не спеши кидаться куда попало. Продумай как следует. И дай мне об этом знать, мы постараемся помочь тебе, а также выдадим выходное пособие в размере шестимесячного заработка. Подумай об этом.

— Я уже подумала. Если ты не опубликуешь мою статью, я заявляю об уходе. Прямо здесь и сейчас.

Она никогда не видела его в таком апоплексическом состоянии. Он словно выплевывал слова.

— В этом случае я должен напомнить тебе условия контракта: ты обязана за три месяца предупредить о своем уходе, и в течение этого времени мы имеем исключительные права на всю твою журналистскую продукцию. Если ты будешь настаивать на своем, мы потребуем строжайшего соблюдения этого пункта контракта. Если потребуется, обратимся в суд, и тогда твоя журналистская карьера закончится раз и навсегда. Пойми — твоя статья не будет опубликована ни здесь, ни где-либо еще. Одумайся, Матти, прими мое предложение! Лучшего не будет.

Вот теперь она знала, что, должно быть, чувствовал ее дед, когда покинул свою родную деревушку и оказался на берегу норвежского фиорда, зная, что уже не сможет повернуть назад, хотя впереди его ждали вражеские патрульные суда, минные поля и почти тысяча миль сурового, штормящего моря. Да, ей потребуются и его мужество, и его фортуна.

Она взяла со стола статью, медленно разорвала ее пополам, и листки, покачиваясь, как падающие осенние листья, опустились в его подставленные ладони.

— Можешь оставить себе эти обрывки. Но правда — не твоя собственность. Кстати, я не уверена, знаешь ли ты, что это такое. Я ухожу.

На этот раз она как следует грохнула дверью.

Воскресенье, 14 ноября — понедельник, 15 ноября

Около двух недель назад, сразу после опубликования в «Телеграф» опроса мнений Лэндлесса, Урхарт в качестве Главного Кнута обратился к своим парламентским коллегам с призывом, который в виде еженедельного циркулярного письма получили все члены парламента от этой партии. В нем говорилось:

«В ходе кампании по выборам лидера партии различные газеты и занимающиеся опросами мнений агентства будут несомненно обращаться к вам, стремясь выяснить, за кого, предположительно, вы будете голосовать. Я бы рекомендовал не отвечать на такие вопросы, поскольку результаты опросов могут, как минимум, нарушить нормальный ход проведения того, чему положено быть тайным голосованием, в худшем случае их используют безответственные органы прессы, чтобы интриговать и расписывать наши дела в ужасных статьях под гадкими заголовками. Отказ от потворства такой деятельности отвечал бы наилучшим образом интересам нашей партии.»

Большинство коллег Урхарта с готовностью откликнулись на его призыв, хотя по своему характеру и складу ума треть членов парламента просто не умеют молчать, даже если речь идет о государственных секретах.

В итоге результаты двух опросов, опубликованные в воскресных газетах, оказались совершенно неудовлетворительными по количеству принявших в них участие членов парламента. Это удивило и тех, кто непосредственно стучался в двери и звонил по телефону. Совсем не похоже на внушительные данные опроса, проведенного ранее газетой «Телеграф». Какую же невероятную настойчивость и красноречие проявила, видимо, тогда ее редакция. На докучливые телефонные звонки из фирм, проводивших два последних опроса, отозвались лишь 40 процентов правительственных членов парламента, составляющих тот контингент избирателей, которым предстояло решать, кто будет новым лидером партии. Было похоже, что парламентская партийная группа совершенно не готова сделать свой выбор. Более того, те немногие, кто согласился ответить на вопросы, не могли сформулировать, каким видят они возможный результат голосования. Вроде бы Самюэль впереди, но не так чтобы очень. Как было сказано в одном из отчетов, его отрыв от других кандидатов «статистически незначителен». За ним тесной группой, почти вплотную друг к другу, следовали Вултон, Маккензи и Ирл, сзади них — четверо других официальных кандидатов.

Последний срок выдвижения кандидатур был на носу, до него оставалось всего четыре дня, а надежные и расплывчатые выводы, которые следовали из столь непредставительных опросов, дали повод газетам разразиться хлесткими и скептическими формулировками.

«Самюэль не крепок на ногах, теряет захваченное ранее лидерство», — кричала одна газета. «Неопределенность ответов свидетельствует о замешательстве в партии», — утверждала другая.

Неизбежным результатом такого положения явился шквал редакционных статей, сурово критикующих кандидатов, их ведение предвыборной кампании, а заодно и партию вообще. «Страна имеет право ожидать от правящей партии большего, нежели мелкое унизительное переругивание, свидетелем которого мы стали в последние дни, и та невыразительная, не вдохновляющая манера, в которой она решает собственную судьбу», — задала тон «Санди экспресс». — «Скорее всего мы имеем дело с правящей партией, у которой после слишком длительного нахождения у власти вышел весь пар, кончились идеи и одрябло руководство.»

Все должна была объяснить статья, появившаяся на следующий день в «Дейли телеграф». За три дня до конца выдвижения кандидатур редакция газеты укрупненным шрифтом впервые в своей истории опубликовала на первой полосе редакционную статью. Экземпляры газеты были доставлены нарочным по всем лондонским адресам правительственных членов парламента, так что ее мнение услышали во всех коридорах Вестминстера.

«Эта газета неуклонно поддерживала правительство, но не по слепой привязанности, а потому что мы считали, что ее философия и практика наилучшим образом отвечали интересам страны. В годы правления правительства Тэтчер наше убеждение было подкреплено прогрессом, достигнутым в деле оздоровления экономики, и теми усилиями, которые были предприняты в целях решения некоторых наиболее насущных социальных проблем.

В последние месяцы у нас начало укрепляться сомнение в том, что Генри Коллинридж самый подходящий лидер для написания текущей главы истории нашей страны, и мы одобрили его решение уйти в отставку. Однако все претенденты на его пост показали свою недостаточную политическую зрелость и возникла опасность, что это может вновь вернуть нас к недобрым старым временам слабости и нерешительности руководства, которые, как мы надеялись, навсегда остались в прошлом.

Вместо уверенной руки на штурвале, необходимой, чтобы закрепить успехи последних лет в экономической и социальной областях, у нас есть только возможность выбрать между неопытным молодым деятелем, несостоявшимся борцом за сохранность окружающей среды, и политиком, чьи необдуманные выпады граничат с расовой непримиримостью.

Этот выбор явно недостаточен. Правительству и стране необходим зрелый лидер, обладающий благоразумием и доказавший способность сработаться со всеми коллегами по парламентской партийной группе. В руководстве партии имеется по крайней мере один деятель, обладающий всеми этими качествами, который в последние недели оказался почти единственным, кто беспокоился о необходимости поддерживать достоинство правительства и кто — столь редкое явление в современной политической жизни — обнаружил способности отложить в сторону свои личные амбиции ради того, что он расценивает как более широкие интересы его партии.

Он заявил, что не имеет намерения добиваться избрания его лидером партии, но у него есть еще время передумать, поскольку регистрация кандидатов закончится только в четверг. Мы считаем, что в интересах всех, кого это касается, необходимо, чтобы Главный Кнут Френсис Урхарт выставил свою кандидатуру и был избран лидером партии.»

Когда на следующий день Урхарт в 8.10 утра появился на пороге своего дома на Кембридж-стрит, его ожидали около сорока корреспондентов прессы, радио и телевидения. Перед тем как выйти из дома, ему пришлось провести некоторое время в нервном ожидании, прежде чем он убедился, что корреспонденты радиопрограммы Би-би-си «Сегодня» и утренних телевизионных программ новостей готовы к репортажу о его появлении в прямом эфире. Привлеченные толкотней и гвалтом, поднятым корреспондентами, которые старались занять наиболее выгодное место перед входом в дом, к ним присоединились группы прохожих и пассажиры пригородных поездов, только что прибывших на расположенный поблизости вонзал «Виктория стейшен», пожелавшие узнать причину переполоха. На телевизионных экранах это выглядело так, словно толпа народа приветствует человека, возникшего в проеме входной двери.

Вопросы, которые выкрикивали корреспонденты, были практически идентичными. Урхарт поднял руку, призывая их к тишине и спокойствию. В руне он держал экземпляр утреннего выпуска газеты «Телеграф», и собравшимся показалось, что его поднятая рука символизирует уверенность в предстоящей победе, что вызвало еще большую сутолоку, но в конце концов ему удалось добиться относительного порядка, и он начал говорить.

— Леди и джентльмены, будучи Главным Кнутом, мне хотелось бы думать, что вы собрались здесь потому, что вас интересуют детали программы дальнейшей деятельности правительства в законодательной области, однако подозреваю, что на уме у вас совсем другое.

Эта мягкая шутка вызвала ухмылки у журналистов, Урхарт стряхнул остатки нервозности и почувствовал себя в своей тарелке.

— Я с большим удивлением и естественным интересом ознакомился с сегодняшним утренним выпуском газеты «Телеграф». — Он снова поднял руну с газетой и на секунду-другую замер, давая корреспондентам возможность отснять ее крупным планом. — Я глубоко польщен тем, что такая важная и авторитетная газета столь высокого мнения о моих личных способностях, оно много выше собственных моих оценок своих сил и возможностей. Как вы знаете, я дал всем ясно понять, что не имею намерения баллотироваться, поскольку считаю — Главный Кнут выше соблазна участвовать в данном состязании.

Он откашлялся, прочищая горло.

— Вообще говоря, я продолжаю придерживаться этой точки зрения, В газете «Телеграф» подняты, однако, некоторые важные вопросы, требующие их тщательного обдумывания. Надеюсь, вы мне простите, если я не смогу тут же, на тротуаре, ответить на интересующий вас вопрос. Мне нужно посоветоваться с коллегами, узнать их мнение, а также серьезно и обстоятельно поговорить с супругой, и то, что она мне скажет, для меня особенно важно. С этим я и лягу спать, а завтра утром дам вам знать о принятом решении. Пока же позвольте провести несколько часов с семьей и спокойно все обговорить. Больше мне пока нечего сказать, так что прощаюсь с вами до завтра.

Он еще раз махнул рукой с газетой и, задержавшись на несколько секунд, чтобы удовлетворить вопящих фотокорреспондентов, вошел в дом и плотно закрыл за собой дверь.

К вечеру понедельника Матти пришлось задуматься, не слишком ли она поспешила с уходом из редакции. Выскочив из кабинета Престона, Матти убедила себя в том, что тем самым разрешила все свои личные и профессиональные проблемы: теперь у нее не было ни Краевского, ни Престона, и она могла полностью сконцентрировать свое внимание на работе со статьей. Но теперь уверенность ее поколебалась. Она провела в одиночестве выходные дни, пытаясь определить, в какой из газет ей хотелось бы работать, и, занимаясь этим, быстро поняла, что ни в одной из них не было того, на что она, собственно, надеялась — вакансии в отделе внутренней политики, которую она могла бы заполнить. Для газетного мира характерна высокая степень конкуренции, и хотя Матти обладала молодой энергией и немалым талантом, но она только что выбросила свой послужной список, которому большинство редакторов при найме новых работников придают важнейшее значение.

Она сделала много телефонных звонков, но ее не торопились приглашать на беседу. Через некоторое время Матти поняла, что кто-то активно распространяет слух, будто она расплакалась и выбежала из кабинета, когда Престон выразил сомнение в точности оценок, содержавшихся в ее очередной статье, а дамская истеричность никогда не ценилась в редакторском, в подавляющем большинстве своем мужском, кругу. Ее настроение отнюдь не улучшило сообщение, что Английский банк резко повысил процентные ставки, чтобы защитить, пока не избран новый премьер-министр, фунт стерлингов от спекулятивных махинаций. В свою очередь, строительные фирмы пригрозили поднять ставки процентов по закладным, и она осознала, что, собственно, не сможет расплатиться по ним. Ей приходилось с трудом выкручиваться даже при регулярном жалованье. Без него это просто невозможно.

И она была одинока. Ее постель вновь стала холодной, как Антарктика, где хорошо только пингвинам. Но расследование продолжало владеть ее мыслями, спасая от смятения и отчаяния. Последняя редакционная статья в «Телеграф» дала этой работе новый поворот. Все утро она смотрела телевизионные программы новостей, одну за другой. Главное внимание все они уделяли обсуждению того, будет ли баллотироваться Урхарт, и все с разной степенью подробностей рассказывали аудитории, чем занимается Главный Кнут и кто, собственно, такой Урхарт.

Ей было необходимо поделиться с кем-то своими соображениями, разобраться в новой ситуации. Вскоре уже стояла на деревянной платформе, покачивавшейся на приливных волнах Темзы, у вокзала «Чаринг кросс». Спустя несколько минут она увидела служебное речное такси, перевозившее сотрудников газеты «Телеграф» между расположенной ниже по течению ее типографией и центральной частью столицы.

Как она и надеялась, с катера сошел Краевский. Увидев ее стоявшей на пирсе, он молча принял молчаливое предложение пройтись.

Был сухой и безоблачный ноябрьский вечер. Застегнувшись на все пуговицы и подняв воротники, они молча побрели по набережной, вместе с ней огибая те места, где речной берег делал свои резкие повороты, и направляясь к залитым электрическим светом Залу фестивалей и видневшимся за ним зданиям парламента с его башней Биг Бена. Прошло некоторое время, прежде чем он нарушил молчание. Никаких вопросов по поводу той ночи, решил он. Он догадывался, что у нее сейчас на уме.

— Так как тебе это нравится? Что ты об этом думаешь? — спросил он.

Она смущенно улыбнулась, оценив его чуткость и то, что он не потребовал никаких объяснений, которые она не хотела — или не могла? — ему дать.

— Это удивительно. Как они стараются создать ему имидж мессии, который мчится галопом на коне, спеша спасти страну. Зачем это понадобилось Греву?

— Не знаю. Вчера поздно вечером он влетел в офис, вывернул наизнанку газету и вынул из кармана новую передовую редакционную статью. Ни предупреждений, ни объяснений. А сколько шума она наделала. Может быть, это и правильно?

Матти покачала головой.

— Это не он. Надо иметь шарики в голове и волю, чтобы вот так, резко, развернуть газету в другом направлении. Это не его решение. Его могли принять лишь в одном месте — за столом нашего… вашего любимого владельца газеты — мистера Лэндлесса. До этого он тоже решительно вмешался, чтобы сбросить Коллинриджа, а теперь старается вручить его корону кому-то другому.

Они шли по изгибающейся в этом месте дугой набережной реки, подкидывая ногами опавшие листья деревьев. Позади осталось массивное здание министерства обороны.

— Но почему Урхарт? Почему именно он?

— Понятия не имею, — созналась Матти. — Урхарта мало кто знает, несмотря на то что он провел в палате общин уже много лет. Он производит впечатление немного аристократичного, патрицианского деятеля старой школы. Держится обособленно, не в куче с другими своими коллегами, не окружен всеобщей любовью, друзей у него немного, но и ненависти он не вызывает, чтобы травить его так, как они поступили с Самюэлем. Никто толком не знает, каковы его действительные взгляды; будучи Главным Кнутом, он и не обязан был их высказывать.

Она повернулась к нему.

— А знаешь, он может проскользнуть мимо других, как тот, кого не любят меньше, чем других. Вполне возможно, что Лэндлесс поставил на победителя.

— Значит, ты думаешь, он выставит свою кандидатуру?

— Уверена в этом. Он уже давно, в июне, сказал мне, что будут перевыборы лидера партии и не исключил возможности своего участия в качестве одного из претендентов. Несомненно, он хочет стать лидером партии, и несомненно поэтому, что будет баллотироваться.

— Знаешь, у меня сложился сенсационный заголовок твоей статьи о нем: «Человек, который предвидел, что это будет.»

— Если бы только была газета, для которой я могла бы написать эту статью. — Матти печально улыбнулась.

Он остановился и посмотрел на нее, удивленный той ноткой сожаления и печали, которая послышалась ему в ее голосе.

— Любопытно, Грев отказывается печатать твою статью и тут же объявляет о поддержке его газетой Урхарта. Обезвреживает, так сказать, одну бомбу и тут же закладывает другую. Можно ли это расценивать как случайное совпадение?

— Я весь день думала об этом, — сказала она. — Простые объяснения усваиваются легче всего, и простейший факт в данном случае состоит в том, что Грев Престон — жалкая карикатура на редактора, ибо он постоянно дрожит, боясь сделать неверный шаг. Зная, что Лэндлесс собирается бросить на ринг шляпу Урхарта, он просто не посмел расстроить планы своего хозяина. Думаю, моя статья была слишком горяча, чтобы он мог ее использовать.

— Так ты думаешь, что за всем этим стоит Лэндлесс?

— Вполне возможно. Он, конечно, обрадовался, когда объявили о предстоящих выборах лидера партии, но не он один — этому порадовались и многие другие. Примерно через неделю после парламентских выборов Урхарт рассказывал о соперничестве и общем недовольстве среди членов правительства. Кто бы ни раздувал этот пожар, его очень трудно вычислить, поскольку выбирать приходится среди всех членов кабинета плюс Лэндлесс. И все же я его найду.

— Но как это сделать, не работая в газете?

— Престон проявил глупость, настояв на том, что по контракту я еще три месяца должна быть сотрудником редакции «Телеграф». О'кей! Они могут не печатать мою статью, но я продолжаю оставаться журналистом, следовательно, продолжаю иметь право задавать вопросы. Если правда хотя бы наполовину такова, какой я ее вижу, то статья о ней все равно будет стоить того, чтобы ее напечатали и через три месяца, и через три года. Они не могут запереть правду навсегда. Я, Джонни, может быть, и потеряла свою работу, но не утратила любознательности.

А как насчет твоего чувства долга? — спросил он ее мысленно.

— Ты не согласился бы побыть моим шпионом в редакции, чтобы я могла знать о том, что будет затевать этот ублюдок Лэндлесс?

Он кивнул, невольно возмущаясь той бесцеремонностью, с которой она им пользовалась.

— Спасибо, Джонни! — прошептала она, крепко пожала ему руку и скрылась в ночи.

Вторник, 16 ноября

В новостях следующего дня главное место по-прежнему отводилось пересудам и предположениям в связи с одним и тем же вопросом — будет ли баллотироваться Урхарт. Средства массовой информации так себя взвинтили, что, если бы он отказался от обещания, они почувствовали бы себя жестоко обманутыми. Было уже три часа дня, а Урхарт все еще не принял никакого решения. К тому времени и Матти порядком устала от долгого ожидания. Ждала она, однако, не Урхарта, а О'Нейла. Уже целые полчаса сидела она в его офисе, и с каждой следующей минутой ожидания нетерпение ее усиливалось и росло раздражение.

Когда накануне она позвонила в штаб-квартиру партии, с тем чтобы узнать официальную точку зрения на историю с компьютером, подпиской на партийную литературу и разночтением в данных файлов подписки и ее оплаты, а также на отношение ко всему этому лично Чарльза Коллинриджа, она тут же убедилась, что Спенс был абсолютно прав, предупреждая ее, что на всю предвыборную кампанию работникам аппарата штаб-квартиры запрещены какие-либо контакты с представителями средств массовой информации. Как ей сразу объяснили, она могла беседовать только с работниками отдела прессы, но похоже было, что во всем отделе не нашлось никого, кто мог или хотел говорить с ней о компьютерах и бухгалтерских делах.

— Вы что, расследуете состояние наших финансов? — полушутя спросили ее, стоило ей заикнуться о файле регистрации денежных поступлений.

Она решила поговорить с директором отдела рекламы и пропаганды, и ее соединили с Пенни Гай. Отметив, что неоднократно встречалась с О'Нейлом на приемах, Матти попросила принять ее у него в офисе утром следующего дня.

— Я сожалею, мисс Сторин, но мистер О'Нейл предпочитает резервировать утренние часы для своей работы с бумагами, а также для различных служебных контактов и совещаний. — Этой ложью в последнее время ей приходилось пользоваться все чаще, поскольку порядок дня О'Нейла и раньше непостоянный, теперь был совершенно непредсказуемым. В любом случае, он редко появлялся теперь в своем офисе раньше часу дня.

— Как насчет 14.30? — предложила Пенни, решив для верности оттянуть еще немного время приема.

Но она не учитывала, насколько разрушительно влияет на работу мозга кокаин, действие которого на О'Нейла и было первопричиной продолжавшихся до ранних утренних часов бдений и гиперактивности. Ему не удавалось заснуть до тех пор, пока уйма успокоительных средств не брала верх над кокаином, после чего он впадал в забытье, из которого выходил лишь в полдень, а то и позже. Всего этого она не знала, но от этого ей не было легче.

Чем больше ждала Матти О'Нейла, тем в большее замешательство приводило это Пенни. Он твердо ей обещал, что будет точно в назначенное время, но стенные часы неумолимо отсчитывали новые минуты, а его все не было. Наступил наконец момент, когда она уже не могла придумывать возможные причины его задержки. Ее вера в О'Нейла с его бравадой на людях и угрызениями совести наедине с собой, странным поведением и необъяснимыми выходками медленно и болезненно увядала.

Она принесла Матти еще одну чашечку кофе.

— Позвоню ему, пожалуй, домой. Может быть, пришлось туда за чем-нибудь вернуться. Не исключено, что он мог там что-нибудь забыть или плохо себя почувствовал…

Она присела на уголок его стола, подняла трубку прямого телефона и потыкала пальцем кнопки, набирая номер. С некоторым смущением поздоровалась с Роджером и сказала, что решила позвонить ему домой, потому что Матти ждет его уже больше получаса и… Ее лицо постепенно принимало все более обеспокоенное выражение, потом страдальчески исказилось, напомнив маску немого ужаса. Швырнув на стол трубку, она выбежала из кабинета, словно ее преследовали демоны.

Матти наблюдала за всем этим в полном изумлении, застыв в неподвижности с чашкой в руках, будучи не в состоянии ни говорить, ни двигаться. Когда за секретаршей с грохотом захлопнулась дверь, Матти встала из кресла, подошла к столу, подняла свалившуюся с него и висевшую на шнуре трубку и приложила ее к уху.

В голосе, который она услышала, невозможно было узнать не только О'Нейла, но вообще человека, Слова были неразборчивы, невнятны и тягучи, казалось, что это говорила кукла, у которой почти полностью сели батарейки. Она слышала вздохи, стоны, потом, после долгой паузы, рыдания и какой-то шум падения. Она осторожно положила трубку на аппарат.

Решив поискать секретаршу, Матти вышла из кабинета. Она нашла ее в туалете у открытого крана с холодной водой. У нее были покрасневшие, вспухшие глаза. Матти подошла и, утешая, положила ей руку на плечи.

— Давно он такой?

— Я ничего не знаю! — выкрикнула Пенни и снова залилась слезами.

— Послушай, Пенни, совершенно очевидно, что он в очень плачевном состоянии. Ради Бога, не бойся, я не собираюсь ничего об этом писать. Наоборот, мне хотелось бы помочь тебе.

Девушка повернулась к Матти, упала в ее объятия и выплакала на ее плече всю боль и тревоги последних месяцев. Она рыдала до тех пор, пока у нее не осталось слез.

Когда она немного пришла в себя, Матти мягко взяла ее под руну, и они вышли прогуляться в расположенный неподалеку парк, под холодный, пронизывающий ветер с Темзы, где могли поговорить без помех. Пенни рассказала, как тяжело переживал О'Нейл отставку премьер-министра. Он всегда был, как она выразилась, «эмоционально экстравагантным», внутрипартийные распри и уход премьер-министра чуть было не привели его к нервному срыву.

— Но почему, Пенни? Они же не были так близки друг другу?

— Ему хотелось думать, что он, близок всей семье Коллинриджей. Ему нравилось при случае оказывать небольшие знаки внимания миссис Коллинридж, он часто посылал ей букеты цветов и те фотографии из официальной хроники, которые могли представить для нее интерес. Он делал это с удовольствием.

Матти передернула плечами, словно отбрасывая представление, которое у нее сложилось об О'Нейле.

— Очень жаль, конечно, что он оказался таким слабым и сломался именно тогда, когда так нужен партии. Мы обе слышали его сегодня, Пенни. С ним явно что-то происходит. Что-то мучает его, грызет его изнутри.

Сказав это, Матти вызывала Пенни на откровенность. Конечно, она поступала не совсем честно, ибо рассчитывала, что Пенни не будет отмалчиваться, глядя, как О'Нейла обвиняют в слабости. Она ринется на защиту своего босса, и для этого ей не потребуется прибегать ко лжи.

— Я… не совсем уверена, что дело именно в этом, но, по-моему, он очень переживал из-за акций.

— Из-за акций? Ты имеешь в виду акции компании «Ренокс»? — насторожилась Матти.

— Чарльз Коллинридж попросил абонировать для него подставной адрес, по которому он мог бы получать свою личную почту. Мы с Роджером отправились в такси в Паддингтон, и там он послал меня оформить абонирование. Я чувствовала, ему тогда было не по себе. Думаю, он подозревал, что с этой затеей не все чисто. И вот когда он потом понял, как его использовали и для чего и какие это вызвало неприятности, он стал терять самообладание.

— Но почему господин Коллинридж не абонировал этот адрес сам, а попросил об этом Роджера?

— Понятия не имею, честно. Может быть, он себя неловко чувствовал, потому что знал, для какой цели ему понадобился этот адрес. Как-то летом Роджер влетел в офис и сказал мне, что должен сделать одолжение Чарльзу Коллинриджу, что дело это ужасно конфиденциальное и что я должна о нем не проронить ни слова.

Последняя фраза напомнила ей об обещании молчать, и она снова заплакала, но Матти удалось ее успокоить, и они продолжили прогулку.

— Так ты, значит, сама Чарльза Коллинриджа не видела?

— Нет. Я его вообще никогда не видела. Роджер предпочитает сам иметь дело с важными людьми. Насколько мне известно, мистер Коллинридж никогда не бывал в нашем офисе.

— А ты уверена, что это был Чарльз Коллинридж?

— Конечно, ведь Роджер сказал, что это был он! А кто еще мог быть? — Уголки ее глаз снова повлажнели. Порыв холодного ноябрьского ветра, дохнувший с реки, осыпал их каскадом осенних листьев. Она вздрогнула. — О Господи! Какой-то кошмар!

— Не переживай, Пенни, расслабься! Все будет хорошо. Почему бы тебе не отдохнуть несколько дней? И пусть Роджер позаботится сам о себе. Думаю, несколько-то дней он сможет пережить без тебя. Между прочим, умеет он пользоваться офисным компьютером?

— Если меня нет поблизости, он и сам может произвести на нем простейшие операции. В общем, у него это получается неплохо, но до компьютерщика-волшебника ему, конечно, далеко. Нет, это меня не волнует.

Итак, именно О'Нейл «произвел простейшие операции на компьютере и внес в файл подписки данные на Чарльза Коллинриджа». Еще один кусочек картинки-головоломки лег на свое место. Ей было совестно выуживать информацию из доверчивой и расстроенной секретарши, но у нее не было выбора.

— Не знаю, как бы это лучше сказать… Похоже, Роджер очень нездоров. Ему явно пришлось пережить большое нервное потрясение, которого он не смог выдержать. Не исключено, что он слишком много пьет. Я не врач, но знаю одного, большого специалиста в этих делах. Если понадобится моя помощь, то звони, не стесняйся.

Они снова оказались на площади Смит-сквер и стали прощаться.

— Спасибо, Матти! Ты мне очень помогла.

— Нет, Пенни. Это я тебе благодарна. Всего тебе хорошего!

Всю дорогу до палаты общин, до которой было несколько сот ярдов, она ломала себе голову над вопросом — зачем, черт побери, понадобилось О'Нейлу шельмовать Чарльза и Генри Коллинриджей?

Вторник, 16 ноября — среда

О своем желании возглавить партию Урхарт объявил на пресс-конференции в палате общин, назначенной на пять часов дня, что позволяло корреспондентам подготовить о ней репортажи к вечернему выпуску телевизионных новостей и к утренним выпускам завтрашних газет. Зал заседаний Вестминстерского дворца, с его благородным резным камином, темными дубовыми стенами, своей солидностью и устойчивостью придавал этой встрече с прессой то достоинство, которого не имели встречи с другими кандидатами. Урхарту удалось создать о себе впечатление человека, которого, вопреки его воле, буквально силой тащат к штурвалу власти, увещевая при этом, что долг перед коллегами и страной нужно ставить выше скромных личных интересов.

Семнадцатью часами позже, утром в среду, Лэндлесс провел собственную пресс-конференцию в одном из роскошных залов для приемов гостиницы «Ритц», Он восседал за длинным столом, уставленным микрофонами, позируя перед камерами и отвечая на вопросы представителей финансовой прессы. Марнусу Фробишеру, почти полностью подавленному его массивным, огромным телом, председателю газетного концерна «Юнайтед ньюспейперс груп» и крупному газетному магнату, по этому случаю отводилась второстепенная роль. За ними, на радость фотокорреспондентам и операторам телевизионных камер, высилось огромное декоративное панно с мастерски выписанной на нем красочной логограммой «ТЭН», которую эффектно подсвечивали лучи нескольких лазерных прожекторов. Сбоку от стола на большом телевизионном экране демонстрировался фирменный видеоролик избранных рекламных материалов газеты «Телеграф» с кадрами, показывавшими Лэндлесса то в окружении приветствующих его рабочих, то нажимающего на рычаг печатного станка. Словом, показывавшими, как он в теплой, непринужденной манере управляет своей газетной империей. У организаторов пресс-конференции было мало времени на ее подготовку, однако чувствовалось, что все детали оформления и проведения тщательно продуманы.

— Доброе утро, леди и джентльмены!

Лэндлесс призвал собравшихся к тишине. В его обращении было гораздо меньше кокни, чем обычно, когда он вел частные беседы.

— Благодарю вас за то, что пришли, несмотря на позднее уведомление. Мы пригласили вас, чтобы рассказать об одном из самых захватывающих шагов вперед, сделанных британской системой средств массовой информации с тех пор, как Юлий Рейтер более ста лет тому назад основал в Лондоне свою компанию телеграфной связи.

Ему надоело вытягивать шею, и он передвинул поближе к себе один из микрофонов.

— Сегодня мы с удовольствием объявляем о создании крупнейшего в Объединенном Королевстве газетного концерна, которое послужит основой для превращения нашей страны в мирового лидера в быстро развивающейся промышленности информационных услуг.

Компания «Телеграф ньюспейперс» предложила концерну «Юнайтед ньюспейперс груп» перекупить у нее весь капитал, принадлежащий держателям его акций. Мы заявили им, что готовы выплатить концерну 1,4 миллиарда фунтов стерлингов, или на 40 процентов больше текущей рыночной цены. Рад сообщить, что правление «Юнайтед ньюспейперс груп» единогласно решило принять наше предложение и согласилось на наши условия, на которых будет строиться теперь управление объединенным концерном. Я стану председателем и главным исполнительным директором новой компании, а мой бывший соперник и нынешний новый друг и коллега… — протянув свою огромную лапу, он так сграбастал руну Фробишера, будто схватил его за горло, — будет ее президентом.

Несколько кивков в зале подтвердили, что присутствовавшие хорошо поняли, кто из двух будет единовластно распоряжаться новой компанией. На лице Фробишера застыла улыбка. На первый взгляд могло даже показаться, что он тоже доволен.

— Это будет важной вехой в истории британской газетной индустрии. Объединенный концерн возьмет под контроль больше общенациональных и региональных периодических изданий, чем любая другая газетная компания этой страны, а в результате последующего слияния наших зарубежных филиалов мы превратимся в третий по величине газетный концерн в мире. Чтобы отметить это событие, мы решили переименовать нашу компанию, и теперь она будет называться «Телеграф Экспресс» Ньюспейперс, а сокращенно — «ТЭН». — Он наконец отпустил Фробишера; разжав лапу, махнул ею в сторону красовавшейся за его спиной логограммы.

— Как вам нравится рисуночек? — спросил он игриво. Ему действительно хотелось, чтобы логограмма понравилась. Заказ на разработку нового названия и логограммы Лэндлесс отдал товариществу, состоящему из двух женщин, включая его дочь. Это был их первый и пока единственный контракт, и ему очень хотелось, чтобы на творение его дочери обратили столько же внимания, сколько на него самого.

— Все желающие могут получить на выходе тексты документов, в которых найдут все детали, относящиеся к нашим предложениям и условиям достигнутого соглашения. Ну а теперь прошу задавать вопросы!

Аудитория сразу наполнилась шумом взволнованных голосов, и над толпой поднялся лес рук журналистов, старавшихся привлечь его внимание.

— Думаю, по справедливости мне нужно бы поискать среди вас того, кто не представлял бы ту или иную из входящих в наш новый концерн газет, и ему дать право первого вопроса, — пошутил Лэндлесс. Он театрально прикрыл глаза ладонью от слепящего света прожекторов и провел глазами по аудитории, как бы выискивая такого журналиста, что вызвало дружный смех в зале.

— Мистер Лэндлесс! — выкрикнул редактор отдела бизнеса газеты «Санди таймс». — В последние годы правительство дало ясно понять, что британская газетная промышленность уже и так сконцентрирована в слишком немногих руках и что оно использует свои полномочия, предусмотренные законодательством о монополиях и слияниях, чтобы предотвратить этот процесс. Вы надеетесь на то, что правительство даст требуемое согласие на эту сделку?

В зале раздались возгласы одобрения — вопрос этот, видимо, интересовал многих. Во время последних парламентских выборов правительство весьма громко, хотя и невнятно, заявляло о своей решимости содействовать усилению производственной конкуренции.

— Отличный вопрос! — Лэндлесс широко развел свои огромные руки. Да, он готов был от души обнять этот вопрос, крепко прижать его к груди и… придушить.

— Вы совершенно правы, правительству придется подумать над этим. И я надеюсь, что оно проявит достаточно мудрости и прозорливости, чтобы понять: слияние наших двух компаний не только не принесет никакого ущерба британской газетной индустрии, но оно жизненно важно для обеспечения ее дальнейшего успешного функционирования. Газетная промышленность — лишь часть мировой индустрии новостей, которая с каждым днем все больше развивается и изменяется. Всем вам это хорошо известно. Еще каких-нибудь пяток лет назад все вы на Флит-стрит пользовались старыми пишущими машинками и печатными станками, которые нужно было выбросить на свалку еще тогда, когда сдался кайзер. Сегодня мы имеем дело с модернизированной, децентрализированной и компьютеризированной газетной промышленностью. Но все равно она должна развиваться и изменяться, потому что сейчас ей приходится испытывать огромную конкуренцию со стороны спутникового телевидения, местных радиостанций, специальных утренних телевизионных программ и многого другого.

— Кошмар! — воскликнул кто-то в зале, и все ностальгически улыбнулись, невольно вспомнив добрые старые времена Флит-стрит с ее баром «Эль Вино», длительными забастовками печатников и другими трудовыми конфликтами, которые давали им возможность неделями, а то и месяцами, писать книги, заниматься починкой своих лодок или просто подремывать и мечтать, получая свою заработную плату. Они понимали, что в словах Лэндлесса была горькая и неизбежная правда.

— Через десять лет все больше людей захотят в течение двадцати четырех часов в сутки получать непрерывную информацию со всех концов света. Все меньше и меньше людей будут обращаться за информацией к газетам, которые появляются из печати лишь через несколько часов после того, как произойдет то или иное событие, и где эти события расписываются жуткой типографской краской. Если мы хотим сохранить наш бизнес, мы должны думать о себе не как о местных приходских газетчиках, а как о поставщиках новостей на всемирном уровне. Так вот, новый концерн ТЭН будет представлять собой не традиционный образчик газетного бизнеса — он станет лидером мировых поставщиков информации представителям бизнеса и обывателям во всем мире, независимо от того, желают ли они получать ее в отпечатанном виде, или по телевидению, или с помощью компьютера, или чтобы эту информацию им пели канарейки. Но для того чтобы все это получать, требуются такие масштабы, мускулы и ресурсы, которыми может располагать только крупный концерн, подобный нашему.

Лэндлесс великодушно повернулся к журналисту, задавшему вопрос.

— Как вы совершенно справедливо указали, действительно потребуется получить разрешение правительства на заключение этой сделки. Правительство в этом случае будет стоять перед выбором. Можно узколобо запретить сделку и потом стать свидетелем процесса неизбежного упадка британской газетной индустрии, от которой уже через ближайшие десять лет ничего не останется, так как все перехватят американцы, японцы и даже австралийцы. Правительство может также продемонстрировать чувство ответственности и способность предвидения, проявить озабоченность в связи с проблемой занятости и подумать о тех рабочих местах, которыми располагает сейчас и которые может дополнительно создать в будущем наша газетная индустрия. Правительству следует беспокоиться не только о развитии конкуренции в отраслях английской экономики, но и о более широких аспектах мировой экономической конкуренции, чей вызов мы должны принять и в которой должны одержать верх, если хотим выжить. Если ответственно подойти к этой проблеме, то нам позволят создать крупнейшую и наилучшую в мире систему информационного сервиса с базовой основой здесь, в Великобритании.

Закончив свое тщательно отрепетированное выступление, он снова плюхнулся в кресло под ослепительные вспышки фотоламп, в то время как журналисты продолжали торопливо строчить в блокнотах, дописывая концовку его речи.

Тот, кто задал вопрос, повернулся к своему соседу:

— Как ты думаешь? Получится у него то, что он задумал?

— Насколько я знаю нашего Бена, он не из тех, кто полагается только на логику экономических выкладок или на убедительность своей риторики. Наверняка он уже все тщательно подготовил. Пройдет совсем немного времени, и мы с тобой увидим, сколько политических деятелей ему кое-чем обязаны.

Похоже было на то, что многие политические деятели, особенно близкие к правительственным кругам, действительно чем-то были обязаны Лэндлессу. За день до закрытия списка кандидатур и за неделю до первого голосования мало кто из претендентов рискнул бы восстановить против себя объединенные силы двух газетных концернов. В считанные часы заявления претендентов превратились в настоящую лавину. Каждый спешил не отстать от других и успеть зарезервировать эфирное время, чтобы превознести его «глубоко обоснованное и патриотически прочувствованное экономическое мышление». К вечеру Лэндлесс подвел итог дня и остался весьма доволен проделанной работой и тщательностью подготовки, обеспечившей успех, Он снова порадовался своей способности правильно выбрать нужное время, использовать психологию политических деятелей и их слабые места.

Газета «Индепендент» не удержалась от пары колкостей. «Заявление, с которым выступил Лэндлесс, — говорилось в ее комментарии, — прозвучало, как взрыв гранаты, брошенной в самый разгар гонки за лидером. Возможно, именно эту цель оно и преследовало. Вид стольких политических деятелей, ринувшихся, сбивая друг друга, толпой, чтобы поцеловать его руку, напоминал самые отвратительные картины, которые можно было наблюдать в Таммани Холл. Полезно вспомнить, что всего лишь несколько месяцев назад, в то время когда Лэндлесс покупал „Телеграф ньюспейперс“, эти же самые политики требовали, чтобы он подписал публичное заявление с обязательством не вмешиваться в редакционную жизнь его газет. Только заручившись таким торжественным обязательством, разрешили они ему ту сделку. Трусливо стараясь сегодня умиротворить Лэндлесса, они исходят из того, что его личное расположение автоматически влечет за собой редакционную поддержку его многочисленных газет. Похоже, они предпочитают плыть вместе с акулами, хотя и понимают, что, мягко выражаясь, это не что иное, как неуважение собственных обязательств.»

В общей давке за благорасположением Лэндлесса приняли участие не все соискатели поста лидера партии. Так, Самюэль проявил повышенную осмотрительность и уклончивость — в предыдущие недели он получил слишком много ударов в спину, чтобы показываться над бруствером, и заявил, что перед тем, как прийти к какому-то решению, хотел бы посоветоваться с работниками этих концернов. Руководство их профсоюзов незамедлительно выступило с заявлениями, в самых решительных выражениях осудив замысел Лэндлесса. Заявление отмечало, что в проекте соглашения отсутствует пункт, где оговаривалась бы сохранность рабочих мест, а всем хорошо известно, что на деле означают эти «программы рационализации производства». Как-то, расслабившись, Лэндлесс пошутил, что в среднем каждый миллион фунтов стерлингов его прибыли давался ему за счет сокращения 10000 рабочих, и добавил, ухмыльнувшись, что; миллионов этих у него много. Короткая консультация с профсоюзами выявила их открытую оппозицию к готовящейся сделке, и Самюэль решил отмолчаться.

Урхарт тоже не стал смешиваться с толпой. Не прошло и часа после того, как Лэндлесс сделал свое заявление на пресс-конференции, а Урхарт уже выступал по телевидению и радио с тщательно подготовленным, насыщенным конкретными данными анализом мирового рынка информационных услуг и предполагаемых тенденций его развития, который в общем-то свидетельствовал, что предложение Лэндлесса основано на здравом смысле. Своим глубоким знанием технических аспектов проблемы он совершенно затмил других кандидатов и, тем не менее, был очень осторожен в оценках.

— Хотя я и питаю высочайшее уважение к Бенджамину Лэндлессу, все же не буду делать скоропалительных выводов и высказывать свое мнение до того, как внимательно обдумаю все детали проекта. Я считаю, политикам следует быть осмотрительными в своих высказываниях; те из них, которые торопятся, чтобы поскорее заручиться поддержкой редакторов газет, компрометируют себя. Чтобы исключить возможность ошибочного толкования, я воздержусь от высказывания своей точки зрения до окончания выборов. Конечно, — добавил он скромно, — к тому времени моя точка зрения, возможно, уже никого не будет интересовать.

«Вот если бы и его коллеги могли занять такую же благородную и принципиальную позицию, как и сам Главный Кнут», — похвалила его «Индепендент», подчеркнув, что «Урхарт задает своей кампании тот ответственный тон, которым он выгодно отличается от остальных, и что, несомненно, увеличивает его шансы».

Запев подхватили редакционные статьи других газет, и в первую очередь, конечно, «Телеграф»:

«Мы поощряли Френсиса Урхарта выставить свою кандидатуру на выборах лидера партии, потому что мы уважаем его независимость мышления и прямоту высказываний. Мы были рады, когда он принял вызов, и так же уверены в правильности нашей рекомендации. Его отказ дать поспешную оценку предполагаемого слияния газетных концернов „Телеграф“ и „Юнайтед“ и его решимость внимательно все взвесить, прежде чем прийти к определенному мнению, — образец тех качеств, которые можно ждать от того, кто достоин возглавлять эту страну.

Мы все еще верим и надеемся, что после соответствующего обдумывания он горячо одобрит планы слияния, но наше высокое мнение об Урхарте основано на значительно большем, нежели коммерческий, интересе. Это единственный из всех кандидатов, кто продемонстрировал, что он — человек принципа».

По коридорам Вестминстера пронесся грохот захлопываемых дверей. Амбициозные политики поняли, что Урхарт и здесь их обошел.

— И как, черт возьми, все удается этому старперу? — прорычал Вултон, расставшись с последними остатками дипломатической сдержанности.

А в это время в шикарном пентхаузе с видом на Гайд-парк Урхарт и Лэндлесс беззаботно улыбались, обсуждая итоги своих кампаний и провозглашая тосты с пожеланиями друг другу доброго здоровья и дальнейших удач.

— За будущего премьер-министра! — предложил очередной тост Лэндлесс.

— И за его беспристрастное одобрение слияния! — откликнулся его компаньон.

Четверг, 18 ноября

Когда в четверг окончился срок выставления и регистрации кандидатур, внезапно выступил Питер Бирстед, в свое время первым объявивший о намерении стать одним из претендентов. Теперь он снимал свою кандидатуру.

— Я добился того, чего хотел, а именно — чтобы выборы проводились так, как положено, — твердо сказал он. — Я отдаю себе отчет в том, что не смогу победить, и мне претит мысль получить утешительный приз в виде министерской должности, так что пусть теперь другие продолжат то, что я начал.

Газета «Дейли экспресс» тут же предложила в оставшиеся до выборов дни написать для нее краткие биографические очерки кандидатов, и он подписал с ней соответствующий контракт.

Итак, список кандидатур сократился до девяти фамилий, но это не помешало ему оставаться как никогда длинным. Правда, по общему мнению, серьезные шансы имели только пятеро — Самюэль, Вултон, Ирл, Маккензи и Урхарт. Как только список был закрыт, агентства по проведению опросов удвоили усилия, пытаясь выяснить у членов парламента от правящей партии направления подводных течений.

После официальной отмашки стартового флажка Питер Маккензи решил сразу же рвануться вперед. Пробыв пять лет на посту руководителя службы здравоохранения, он так же горячо, как и Урхарт, надеялся, что всеобщие июньские выборы внесут в его судьбу и его карьеру важные изменения. Годы, когда он возглавлял равнодушную ко всему бюрократическую министерскую машину, почти беспомощно наблюдая, как беспощадная дороговизна прогресса медицинской науки постоянно обгоняет возможности и готовность налогоплательщиков держаться наравне, оставили в его душе глубокие шрамы, Совсем недавно он считался восходящей звездой партии, человеком интеллектуальным, с ярко выраженным чувством долга, и многие прочили ему блестящее будущее. Но служба здравоохранения была совершенно неотзывчива ко всем стараниям ее реформировать и улучшить, а постоянные стычки с пикетными линиями протестующих медсестер и работников амбулаторий камня на камне не оставили от его имиджа человека доброго и чуткого. Последней каплей было откладывание сроков широко разрекламированного плана развития больничной системы. Он окончательно сник и уже поговаривал с женой о том, чтобы после следующих выборов вообще уйти из политики, если не произойдет поворота к лучшему.

Его обрадовало падение Коллинриджа, как тонущего человека радует подвернувшийся под руку спасательный плот. Предстоявшие выборы стали единственным, что его интересовало и на чем он сконцентрировал все свои силы и способности. Конечно, на начальных стадиях кампании он наделал немало ошибок, но в финальную стадию, когда до первого голосования оставалось пять дней, вступил полный энергии и энтузиазма. Уже в день регистрации кандидатов он решил сделать рывок, который позволил бы ему подняться над толпой соперников, и попросил подобрать ему соответствующее медицинское учреждение, посещение которого могло бы дать корреспондентам возможность сделать эффектные фотоснимки, а ему — оживить поблекнувший имидж усердного и добросердечного политического деятеля.

Что угодно, только не больницу, предупредил он. В первые три года своего министерского бытия он часто посещал больницы, стараясь непосредственно ознакомиться с проблемами госпитального обслуживания населения. Если это посещение выпадало на неудачный день, то его встречали пикетные линии и толпы крикливых сиделок, нянь и медсестер, жаловавшихся на слишком низкую заработную плату, а если оно приходилось на еще более неудачный день, то он имел дело с бурными демонстрациями, а порой и актами насилия обслуживаюшего персонала, протестующего против «изуверских сокращений зарплаты и бюджетных отчислений на содержание системы здравоохранения». Похоже было на то, что даже врачи прониклись идеей, что соответствующие статьи государственного бюджета определялись теперь уровнем производимого вокруг них шума, а не уровнем потребностей и возможностей. В связи с этим ему почти никогда не удавалось повидать самих пациентов, и даже если он пытался проникнуть в какой-нибудь госпиталь тайком, через какую-нибудь заднюю или боковую дверь, демонстранты как будто заранее знали, через какую именно, и в тот момент, когда он к ней подходил, там оказывались и они — с оскорбительными выкриками перед объективами камер вездесущих телевизионных съемочных групп. Не было министра, который смог бы совладать с протестующими медсестрами; публика всегда оказывалась на стороне ангелов милосердия, отводя политику вечную роль злодея. В итоге Маккензи прекратил свои посещения больниц. Не желая проходить сквозь строй неизбежных и унизительных оскорблений, он решил придерживаться более безопасных дорог.

Через несколько часов после закрытия списка кандидатур машина государственного министра уже приближалась к расположившимся рядом с дорогой М4 главным корпусам «Гуманифит лабораторис», где, как было запланировано, ему предстояло провести парочку часов перед объективами камер. Программа визита включала в себя церемонию официального открытия фабрики по производству различных приспособлений и оборудования для инвалидов и ознакомление с некоторыми образцами ее продукции. Конструкторское бюро фабрики только что закончило разработку абсолютно нового варианта инвалидной коляски для парализованных, приводившейся в движение командами, подававшимися голосом. Так что коляске надлежало продемонстрировать передовую британскую технологию и повышенное внимание к нуждам инвалидов. Министр возлагал на этот визит большие надежды и надеялся на те репортажи, которые на следующий день появятся о нем в печати и на экранах телевизоров.

Надеялся, но все же принял необходимые меры предосторожности. Слишком часто нарывался он на засады демонстрантов, чтобы просто верить, что телевизионщики не прихватят с собой их толпу для придания репортажу большей яркости и выразительности. «Для нас, — сказал ему как-то хороший знакомый из телевизионной компании, — одна добротная демонстрация стоит тысячи официальных церемоний открытий фабрик». Маккензи сам проследил за тем, чтобы органы массовой информации были поставлены в известность о предстоящем событии только за три часа до его прибытия на фабрику — достаточно заблаговременно, чтобы туда добраться, и недостаточно для того, чтобы организовать демонстрацию, приветствующую его у ворот. Да, подумал он, когда впереди показались строения фабрики, работники его офиса оказались достаточно добросовестны, а сам он предусмотрителен в разумных пределах. Все должно сработать наилучшим образом.

К несчастью для Маккензи, работники его офиса оказались слишком добросовестными. Правительство всегда должно знать, где в каждый данный момент находятся его министры и сторонники, чтобы в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств или незапланированного голосования в парламенте можно было оперативно всех собрать. Офис премьер-министра поручил следить за этим офису Главного Кнута. В соответствии с письменной инструкцией секретарша Маккензи, ответственная за его распорядок дня, направила еще в пятницу в офис Урхарта обстоятельный и исчерпывающий график его разъездов на предстоящей неделе. Последовавший после этого из его офиса телефонный звонок сделал свое дело.

Когда машина сошла с главной автомагистрали и по отходящей вбок от нее дороге направилась к фабрике, Маккензи причесался и приготовился позировать. Машина двигалась вдоль красной кирпичной стены, окружавшей территорию фабрики. Перед самыми воротами министр еще успел подправить галстук, и машина вкатилась во двор предприятия.

Не успела она скользнуть в ворота, как водитель резко нажал на тормоза, Маккензи бросило к спинке переднего сиденья, на пол полетели странички подготовленной речи, съехал на сторону галстук, сбилась прическа. Не успел он выругать шофера и потребовать от него объяснений, как то, что вызвало происшествие, выросло перед его глазами и окружило со всех сторон. Такого ему не могло присниться в самом кошмарном сне.

Небольшая площадка для стоянки автомашин перед приемной была буквально забита бурлящей толпой демонстрантов в форменной одежде медсестер. Каждое слово грубых оскорблений фиксировалось камерами трех телевизионных съемочных групп, по указанию Маккензи заблаговременно приглашенных его пресс-секретарем и размещенных им на крыше административного блока, откуда они могли идеально снимать все, что происходило внизу. Как только министерская машина оказалась во дворе, толпа сразу же окружила ее и принялась пинать корпус ногами, бить плакатами по крыше. В считанные секунды куда-то исчезли антенна и щетки очистителя лобового стекла. Спохватившись, шофер нажал на кнопку экстремальных ситуаций, которой оборудованы все министерские автомашины, тотчас же поднялись все стекла и заблокировались двери лимузина, но кто-то умудрился плюнуть Маккензи прямо в лицо. За стеклами мелькали сжатые кулаки и искаженные злобой лица людей, открыто высказывавших свое сокровенное желание «расправиться с ублюдком». Под напором толпы машина угрожающе раскачивалась, и Маккензи уже не видел ни неба, ни деревьев, ни надежды на спасение — прямо ему в глаза глядела только ненависть.

— Прочь! Прочь отсюда! — завопил он, но шофер лишь воздел к потолку машины глаза и руки, показывая, что ничего не может сделать. Окружившие их со всех сторон люди преградили дорогу, лишив их возможности сбежать.

— Прочь отсюда! — продолжал вопить Маккензи, охваченный ужасом толпы, но от его крика ничего не изменилось. В отчаянии он подался вперед, нагнулся, схватился за рычаг автоматической коробки передач и, рванув его, включил задний ход. Машина вздрогнула и попятилась назад, но не продвинулась и на фут, поскольку нога шофера вжала педаль тормоза в пол. Почувствовав опасность, тесно сбившаяся толпа демонстрантов расступилась, образуя свободный коридор и забирая с собой молодую женщину в халате медсестры, явно пострадавшую от удара подавшейся назад машины. Завидев сзади свободное пространство, шофер быстро вывел автомобиль через ворота обратно на дорогу, действуя одновременно акселератором, тормозами и рулем, эффектно развернул ее на месте в нужном направлении и, взвизгнув покрышками колес и оставив на дороге черные полосы стертой резины, набрал скорость. Телевизионные камеры усердно фиксировали происходившее, пока машина не скрылась из виду.

Рядом с отвратительными следами жженой резины осталась на той дороге и политическая карьера Маккензи. Неважно, что та женщина вовсе не была серьезно травмирована и что она не была медсестрой, а освобожденным профсоюзным работником с солидным опытом в таких делах, как превращение в пикетных линиях драматических ситуаций в трагические события, достойные внимания органов массовой информации. Да и у кого было желание все это проверять? Человек, сумевший восстановить против себя стольких медсестер и трусливо не пожелавший выслушать их жалобы, вряд ли мог рассчитывать на апартаменты дома 10 на Даунинг-стрит. Для Маккензи течение опять сменило направление, и ему оставалось только беспомощно наблюдать, как его спасательный плотик относило за горизонт.

Пятница, 19 июня

Для Матти эта неделя оказалась очень тяжелой. Одиночество было мучительным; стараясь забыться, не падать духом, она изматывала себя работой. В то время как избирательная кампания вступила в полосу активности, она барахталась на месте, чувствуя, как постепенно отстает от событий. Поиски работы ничего не принесли, пришлось убедиться, что в редакциях газет огромной империи Лэндлесса она внесена в черные списки, а редакторы немногих газет, еще оставшихся независимыми, без особой необходимости не жаждали портить с ним отношения. Утром в пятницу подскочили проценты по закладным…

Но главное было в другом. Несмотря на новые кусочки, картинка-головоломка не складывалась, неясен был принцип их складывания. Имеющиеся немногие факты сталкивались с ее собственными соображениями, и кусочки разлетались, не подходя друг к другу, сколько бы она ни ломала голову. В результате уже несколько дней она не могла избавиться от дергающей боли в висках. Наконец она не выдержала, вытащила из шкафа кроссовки и прочую спортивную амуницию и вскоре уже рыскала по усыпанным листьями дорожкам и тропинкам Голландского парка в надежде, что физическая нагрузка взбодрит ее тело и дух. Но к болезненному подергиванию в висках присоединилась боль в легких и суставах, и ей стало совсем плохо. Уже не хватало ни идей, ни стойкости, ни времени: до первого голосования оставалось всего четыре дня.

В угасающем вечернем свете Матти бежала по широкой каштановой аллее мимо голых стволов, горделиво возвышавшихся над ней, словно живой туннель, населенный призраками. Свернула вниз и оказалась на липовой дорожке, где в дневное время белки и ласточки вели себя так же безбоязненно, как если бы они были ручными. Пробежала мимо руин из красного кирпича, оставшихся от Голландского дома, который полвека назад сгорел дотла вместе со всеми его книгами, красотой и тайнами, оставив после себя лишь воспоминания о прежней славе. В те давние времена, когда елизаветинский Лондон еще не разросся в современный город, Голландский дом был загородной резиденцией Чарльза Джеймса Фокса — легендарного радикального деятеля XVIII века, посвятившего свою жизнь революционному делу и использовавшего свое родовое имение для собраний коллег-заговорщиков, планировавших низвергнуть премьер-министра. Такие заговоры всегда кончались неудачей. Кто же тот, кто сделал недоступное Чарльзу Джеймсу Фоксу?

Она снова мысленно обошла поле боя, на котором пал Генри Коллинридж. Все началось с парламентских выборов, а вернее, с предвыборной кампании — она прошла очень слабо, принесла плачевные результаты и споры между Коллинриджем и Уильямсом о том, кто из них в этом больше виноват.

Потом стараниями Стефена Кендрика был инициирован этот скандал с больницами. Никто так и не узнал, откуда взялся опубликованный в газете «Индепендент» документ о предстоявшем сокращении территориальной армии, хотя его и нашли валявшимся в «Баре Анни». Данные закрытого партийного опроса тоже были подброшены для опубликования в печати и сыграли роль одной из той тысячи резаных ран, которые его все-таки свалили. Но и в этом случае она не знала, кого надо за них благодарить. Правда, теперь ей известно, что О'Нейл имел прямое отношение и покупке акций с использованием паддингтонского адреса и что Лэндлесс неизвестно почему начал вдруг проявлять несвойственный ему ранее интерес к большой политике.

Ну и что? Это все, чем она располагает. Можно ли, отталкиваясь от этого, определить, куда следует дальше двигаться и что искать? Поднимаясь вверх по склону к высшей точке лесистого парка, она ни на минуту не переставала искать ответ на этот вопрос.

Коллинридж отказывается давать интервью. Уильямс согласен общаться с прессой только через свой пресс-офис. О'Нейл в таком состоянии, что едва ли сможет ответить на какие-либо вопросы, а Лэндлесс не остановится, даже если встретится на улице. Таким образом, остаешься только ты, господин Кендрик!

Последним рывком она достигла вершины холма и, перевалив ее, начала спускаться по противоположному склону пологой тропинкой, ведущей и ее дому. Теперь она чувствовала себя намного лучше. К ней пришло второе дыхание.

Суббота, 20 ноября

Для Гарольда Ирла прошедшая неделя оказалась не такой уж плохой. Органы массовой информации расценили его как одного из пяти кандидатов, имеющих наибольшие шансы на победу на предстоящих выборах; он видел, как забуксовала пропагандистская машина Самюэля, как сошел с рельсов экспресс Маккензи. Правда, неплохо выступал Урхарт, но Ирл не верил в возможность победы Главного Кнута, поскольку у него не было опыта работы члена кабинета, возглавляющего одно из ведущих министерств, а именно такого рода опыт в конечном счете и требуется от человека, который хотел бы занять важнейший государственный пост.

Свой уверенный подъем по служебной лестнице он начал много лет назад, назначенный личным парламентским секретарем премьер-министра. Как-то он пошутил, что пост давал ему больше власти, чем она имелась у кого-либо, кроме канцлера и выше. Довольно быстро он стал членом кабинета, где обладал различными важными портфелями. В последние два года в качестве государственного министра образования он отвечал в правительстве Коллинриджа за проведение в жизнь всеохватывающей школьной реформы. В отличие от своих предшественников, ему удалось найти общий язык с преподавательским составом, хотя некоторые и обвиняли его в неспособности принимать ответственные решения и в склонности к примиренческой политике.

Но разве партии в ее нынешнем состоянии помешает дух примиренчества? Связанная с проблемой Коллинриджа внутрипартийная борьба уже оставила свои шрамы и ужесточала предвыборную кампанию, посыпая на раны новые порции соли. Так, Вултон отбросил показной дипломатический лоск, дал волю прежним грубым манерам северянина и восстановил против себя тех коллег по партии, которые придерживались традиционной сдержанности. Похоже, Ирл, твое время пришло!

Сделав такое заключение, Ирл запланировал провести в субботу в своем избирательном округе митинг сторонников партии, чтобы помахать на нем флагом и привлечь к себе внимание прессы. Ярко украшенный зал, битком набитый его сторонниками, со многими из которых он мог бы дружески здороваться — перед объективами камер, конечно, — попросту называя их по имени, представлялся ему идеальным местом для выступления с важным заявлением об очередном нововведении в системе школьного образования. Вместе с сотрудниками министерства он давно работал над этим проектом, и если немного поднажать, то к субботе эту работу можно закончить. По этому проекту той части молодежи, которая по окончании школы не может найти работу, предоставлялась теперь гарантированная возможность не только поступить на курсы профессиональной подготовки, но и закончить такую подготовку в одной из стран Общего Рынка. Предполагалось, что обучающиеся смогут не только овладеть профессиями, но и получить практическое знание того или иного иностранного языка.

Ирл не сомневался, что участники митинга тепло примут его сообщение об этом проекте, дополненное восторженными пассажами по поводу новых горизонтов и возможностей занятости, открывающихся отныне перед молодыми людьми. Это будет сокрушительный удар по традиционно апатичному отношению британских бизнесменов к необходимости разговаривать с иностранными клиентами на их родном языке.

И потом он нанесет завершающий, сокрушающий удар! Зал услышит его скромное, сказанное почти мимоходом замечание о том, что ему удалось заставить этих чертовых бюрократов Общего Рынка, тянущих волынку в своем Брюсселе, оплачивать расходы, связанные с осуществлением программы. Он почти зримо представлял себе шквал аплодисментов, который мощной волной пройдет по залу, поднимет его на гребень и вынесет на Даунинг-стрит.

Когда в полдень он прибыл на место, где все это должно было произойти, на площади перед ратушей толпа размахивала маленькими государственными флажками Великобритании, и старыми, оставшимися после парламентских выборов плакатами, которые, по идее, должны были придать событию вид и атмосферу предвыборного собрания. Как только он появился в дверях зала, грянул деревенский оркестр, и под его бравурные звуки он пошел по проходу, пожимая руки сидевших по обе стороны от него людей. Местный мэр провел его в переднюю часть зала к невысокой деревянной платформе, вокруг которой суетились, выбирая наиболее удачный ракурс, фото- и телекорреспонденты и осветители. Прикрыв ладонью глаза от яркого света осветительных ламп, он оглядел толпу и, благодарно кивая головой, приветственно поднял руку, отвечая на громкие аплодисменты, которыми сопровождались слова мэра, представлявшего Ирла собравшимся. Его охватил сильнейший восторг. Он чувствовал, что ему предстоит пережить величайший триумф в жизни.

И тут он увидел его. Он стоял в первом ряду, в тесной толпе, размахивая флажком и аплодируя. Саймон. Единственный в мире человек, которого, как он надеялся, он никогда больше не увидит. Он все еще хорошо помнил их первую встречу — да разве можно ее когда-нибудь забыть? Это произошло в железнодорожном вагоне, в котором Ирл возвращался домой после выступления на митинге, состоявшемся поздно вечером в одном из провинциальных городков Северо-Запада. В купе никого, кроме них, не было, Ирл был пьян, а Саймон очень, очень дружелюбен. И красив. Пока поезд мчался сквозь ночь, они перенеслись совсем в иной, темный мир, отрезанный от ярких огней и всякой ответственности, и потом Ирл вдруг осознал, что совершает акт, за который несколько лет назад его могли бы приговорить к тюремному заключению и который мог считаться законным, только когда совершался взрослыми лицами с доброго согласия обеих сторон и в частной обстановке. Ну, а вагон пассажирского поезда, вышедшего двадцать минут назад из Бирмингема, никак не назовешь частным.

В Юстоне Ирл вышел, пошатываясь, из вагона, сунул Саймону две 20-фунтовые бумажки и отправился ночевать в свой клуб. Он не смог пойти в дом, в котором проживал вместе с больной матерью.

После этого он не встречал Саймона несколько месяцев, как вдруг тот появился в центральном фойе здания парламента и обратился к дежурным полицейским с просьбой подсказать, где бы он мог найти мистера Ирла. Когда министр вышел к нему, молодой человек не стал валять дурака, а сразу же сказал, что узнал его, когда недавно смотрел по телевизору какую-то передачу подготовленную партийным отделом пропаганды, и мягко и деликатно попросил у него денег. Ирл оплатил его «расходы, связанные с поездкой в Лондон», но через несколько недель парень появился снова, и тогда он понял, что теперь этому не будет конца. Попросив Саймона подождать, он в смятении забился в дальний угол палаты. Он пробыл там целых десять минут, с безнадежной тоской глядя на то, что ему стало за эти годы так дорого и чему угрожал теперь ждавший снаружи паренек.

Так ничего и не придумав, он отправился прямиком в офис Главного Кнута и выложил ему все начистоту. Там, в центральном фойе, сказал он, сидит молодой человек, который его шантажирует. Дело в том, признался он, что много месяцев тому назад они немного подурачились вместе, но, отметил он, с этим сразу же было покончено. А теперь он не знает, что делать. Он пропал!

Ему сказали, что все это уладят и больше не надо будет беспокоиться. Во время отступления из Дюнкерка случалось и не такое! В общем, покажите его и будьте уверены, что Главный Кнут все утрясет как нельзя лучше.

Урхарт подтвердил свою репутацию человека слова. Он представился мальчонке и заверил его, что если через пять минут он все еще будет в здании, то полиция арестует его за шантаж. Парнишке заодно объяснили, что в таких случаях арест и судебный процесс проходят без лишнего шума, никто не узнает фамилии этого министра и мало кто услышит, на сколько лет его посадят. Потребовалось совсем немного, чтобы молодой человек окончательно понял, что совершил ужасную ошибку и Должен как можно быстрее исчезнуть. Перед тем как отпустить парня с миром, Урхарт внимательно списал с водительского удостоверения его данные — так, на случай, если тому вновь вздумается причинять людям беспокойство и появится необходимость его разыскать.

И вот он стоял перед ним, в первом ряду, и Ирл мог ожидать от него предъявления самых невообразимых требований, о характере которых можно только мучительно гадать. Все время, пока Ирл произносил свою речь, его не оставляло гнетущее чувство ожидания неизбежного удара, и, когда он закончил, даже самые горячие его сторонники были разочарованы выступлением. Речь его никуда не делась, никто ее не подменял — вот она, у него в руках, отпечатанная крупным шрифтом на небольших листках бумаги, тем не менее, она была неузнаваема — без огня, порыва, страсти. Люди пришли не за тем, чтобы им зачитали текст, а чтобы послушать его самого, а он, казалось, в это время был где-то в другом месте.

Ему все равно громко аплодировали, что не улучшило его состояния. Мэру пришлось почти силой стащить его в партер, чтобы удовлетворить толпу, шумно требовавшую, чтобы ей дали возможность пожать ему еще раз руку и лично пожелать всего наилучшего. Ему кричали, его хлопали по спине, а он лишь замечал, как его все ближе относило к паре благожелательных молодых глаз, и чувствовал себя при этом так, как если бы его волокли к вратам ада.

Но Саймон не стал устраивать ему никаких сцен, только тепло пожал ему руку и приятно улыбнулся. При этом одной руной он нервно поигрывал золотым медальоном, висевшим у него на шее. Потом его не стало — как не стало еще одного исчезнувшего в толпе лица, — и вот он уже мчится в машине назад, в Лондон, в безопасность.

Когда он подъехал к дому, на холодном ветру его ждали двое.

— Добрый вечер, мистер Ирл! Симмондс и Питерс из газеты «Миррор». У вас был интересный митинг. Мы получили материалы, которые раздавались корреспондентам, но это сухие слова, а хотелось бы чем-то украсить их перед тем, как предлагать нашим читателям. Ну, хотя бы как реагировала на вашу речь аудитория. Не, могли бы вы рассказать что-нибудь о тех, кто был в зале, мистер Ирл?

Не говоря ни слова, он ринулся в дом и захлопнул за собой дверь. Выглянув затем из-за занавески, он увидел, как они недоуменно передернули плечами и пошли к припаркованной на другой стороне улицы машине с кузовом «универсал». Устроившись в машине, они вынули из сумки книгу и термос и приготовились к долгой ночи ожидания.

Воскресенье, 21 ноября

Выглянув в окно после восхода солнца, Ирл убедился, что они все еще были там. Один спал, надвинув на глаза мягкую фетровую шляпу, другой читал воскресные газеты, мало чем напоминавшие выпуски прошлой недели. Присоединение к гонке Урхарта и катастрофа Маккензи пришпорили избирательную кампанию. Дала трещину решимость и единодушие, с которыми члены парламента до этого отказывались участвовать в опросах.

«Все равны!» — заявила «Обсервер», комментируя результаты своего опроса, к участию в котором ей удалось привлечь 60 процентов членов парламента от правящей партии. Их голоса практически поровну разделились между тремя лидировавшими кандидатами — Самюэлем, Ирлом и Вултоном. В непосредственной близости от них держался Урхарт, практически сошел с беговой дорожки Маккензи. Полностью исчез тот небольшой отрыв, с которым начал гонку Самюэль.

Эти новости не обрадовали Ирла. Он провел изнурительную, бессонную ночь, нервно расхаживая по комнате и не находя успокоения. Повсюду, куда бы он ни глянул, смотрело на него лицо Саймона. Изводило его и присутствие на улице тех двух корреспондентов. Что, собственно, было им известно? Почему, с какой целью расположились они так основательно на пороге его дома? Долгое и томительное ночное бдение, изматывающие поиски ответов на мучительные вопросы, продолжавшиеся до самого утра, до первых лучей, скользнувших по холодному, серому, ноябрьскому небу, лишили его надежды и воли к сопротивлению. Он должен знать, и знать наверняка.

Увидев, как показалась в дверях дома и направилась к ним через улицу затянутая в шелковый домашний халат фигура небритого Ирла, Питерс толчком в бок разбудил Симмондса.

— Каждый раз срабатывает, — сказал Питерс. — Словно волшебство какое-то! Никто из них не в силах справиться с искушением разузнать. В общем, ведут себя, как завидевшие сыр мыши. Ну так послушаем, что он нам скажет, Альф. Да включи же этот чертов магнитофон!

— Доброе утро, господин Ирл! — крикнул Питерс приближавшемуся министру. — Не стойте там на холоде, посидите с нами. Может быть, чашечку кофе?

— Что вам надо? Почему вы шпионите за мной?

— Вы сказали «шпионите», мистер Ирл? Не валяйте дурака, нам просто надо добавить что-то яркое в нашу статью. Вы же один из лидирующих кандидатов, участвующих в очень важной избирательной кампании. Не видели еще сегодняшних газет? Естественно, люди проявляют теперь к вам повышенный интерес. Они хотят знать, чем вы увлекаетесь, кто ваши друзья.

— Мне вам нечего сказать!

— Тогда, может быть, попросить интервью у вашей жены? — спросил Симмондс. — Да что я такое, глупый, говорю! Вы же, конечно, не женаты, не так ли, мистер Ирл?

— Что вы имеете в виду? — резким фальцетом выкрикнул Ирл.

— Господи, да ничего особенного, сэр. Между прочим, вы уже видели фотографии со вчерашнего митинга?

Прекрасные фотографии, и очень четкие. Мы думаем поместить одну из них у себя на первой полосе газеты. Хотите посмотреть?

Из окна машины высунулась рука с большой глянцевой фотографией, которой она помахала перед носом Ирла. Он вырвал ее и ахнул. Фото действительно было очень четким. Схватив руку улыбавшегося Саймона, он смотрел ему в глаза. Все детали были хорошо, даже слишком хорошо проработаны. Похоже было на то, что какая-то невидимая рука подвела крупные глаза Сайгона и подкрасила, выделяя его пухлые, капризные, как у Ребенка, губы. Наманикюренными пальцами он поигрывал висящим на шее медальоном. Все это выглядело очень, очень женоподобно.

— Хорошо его знаете, сэр?

Ирл швырнул фотографию в окно машины.

— Что вы стараетесь доказать? Я все отрицаю и пожалуюсь на назойливость вашему редактору!

Ирл повернулся и быстрым, широким шагом направился к двери своего дома.

— Редактору, сэр? Так именно он и послал нас сюда! — крикнул Симмондс вслед удалявшемуся министру.

Когда за Ирлом захлопнулась дверь, Питерс повернулся к своему коллеге.

— А это его здорово встревожило, Альф.

И они снова взялись за газеты.

Понедельник, 22 ноября

Кендрик с готовностью откликнулся на просьбу Матти встретиться для беседы. Он и сам не знал, почему так обрадовался этой просьбе — потому ли, что ему, как заднескамеечнику оппозиции, льстило внимание со стороны прессы, или просто потому, что каждый раз, когда он ее видел, у него загорались глаза и дрожали колени. Так или иначе, Кендрику совсем не хотелось доискиваться до причин — он просто радовался предстоящей встрече, и все тут. И вот они уже сидели, попивая заваренный им к ее приходу чай, в его однокомнатном офисе в красном кирпичном здании, хорошо известном всем по старым черно-белым фильмам как новое здание Скотланд-Ярда — штаб-квартира английской полиции. Силы закона и порядка давно уже перебрались на более удобную базу на Виктории-стрит, и администрация парламента с радостью ухватилась за освободившуюся, хотя и обветшалую, площадь на другой стороне улицы, так как испытывала сильную нужду в дополнительных служебных помещениях для парламентариев.

Глядя в окно через Темзу на комплекс искусств «Южный берег», Кендрик разливал по чашкам чай и изливал душу.

— Должен сказать, никогда не думал, что все так получится, — задумчиво произнес он. — Но я не только быстро привык, но и полюбил все это.

— Вы уже преуспели в новой роли, — заметила Матти, одарила его обворожительной улыбкой и закинула ногу на ногу. Готовясь к этой беседе, она надела модную блузку и юбку, наивыгоднейшим образом оттенявшую ее ноги и красивые колени. Ей очень была нужна информация, и она приготовилась немного пофлиртовать, если это будет необходимо, чтобы ее получить.

— Я пишу сейчас аналитическую статью об истории падения премьер-министра, стараясь не ограничиваться хорошо известными всем фактами. С этой целью я обговариваю некоторые детали с теми людьми, которые вольно или невольно сыграли определенную роль в случившемся. Эта статья не будет иметь недружелюбный характер по отношению к кому-либо, я не собираюсь в ней морализировать или кого-либо в чем-либо обвинять. Прежде всего я хочу показать, что работа в парламенте очень сложна и что в политике поэтому всегда можно ожидать разных сюрпризов. Между прочим, что касается сюрпризов, то ваш был одним из самых больших.

Кендрик улыбнулся.

— Я удивляюсь до сих пор, как быстро вдруг подскочил мой рейтинг парламентария. На чем он поднялся? Что дало толчок? Как бы вы это назвали? Зигзагом удачи? Везением? Догадливостью?

— Вы говорите, что на самом деле не знали о решении отбросить на неопределенный срок больничную программу? Вы лишь догадывались об этом?

— Можно сказать и так. Я не был абсолютно уверен в этом. Я решил рискнуть.

— А что вам было известно?

— Понимаете ли, Матти, я еще никому не рассказывал всю подноготную этой истории… — Он опустил глаза и запнулся, глядя, как Матти растирает будто бы занывшую в этот момент голень. — Ладно, думаю, не будет большого вреда, если расскажу вам немного об этом.

На секунду он задумался, что можно, а что не следует говорить.

— Мне стало известно, что правительство, а вернее штаб-квартира партии, запланировало массированную пропагандистскую кампанию, чтобы широко разрекламировать свою программу расширения и улучшения больничного обслуживания населения. Они очень много над ней поработали, потратили кучу денег и, тем не менее, в самый последний момент неожиданно отменили ее. Просто махнули на нее рукой. Я немного поразмышлял над этим и пришел к выводу, что они махнули рукой не на рекламную кампанию, а на саму программу. Ну, я взял да и спросил об этом премьер-министра. И он попался на крючок! Больше всех удивился этому я сам.

— Я не помню, чтобы об этой рекламной кампании в то время что-либо и где-либо говорилось. Видимо, ее готовили втайне от всех.

— Конечно! Как я понимаю, вся работа по подготовке этой кампании проводилась на строго конфиденциальной основе.

— У вас, очевидно, надежные источники такой информации, поскольку вам стало это известно.

— Да, вы правы, и они останутся конфиденциальными даже для вас, как это ни жаль.

Матти отдавала себе отчет, что если она хочет ее получить, ей придется предложить за нее нечто более существенное, чем вид пары коленок, но так дорого она платить не собиралась.

— Конечно, Стефен, я знаю, как ценны такие источники. Но, может быть, я могу рассчитывать на какой-нибудь слабый намек? Утечка могла произойти только в одном из двух источников — партийных или правительственных. Ведь так?

Он молча кивнул.

— Но в то время много говорилось о взаимном отчуждении между штаб-квартирой партии и Даунинг-стрит. Ну а поскольку эту кампанию планировалось осуществить по линии партии, то логично предположить, что и информация о ней в этих обстоятельствах могла поступить только из штаб-квартиры партии.

Она поджала губы и вопросительно подняла бровь.

— Вы умница, Матти! Но я вам об этом не говорил. О'кей? Хватит, больше не скажу ни слова о своем источнике. Слишком шустра!

И он весело рассмеялся. Матти решила, что настала ее очередь рискнуть и действовать по наитию.

— Можете не беспокоиться, — сказала она. — Я не провожу расследования, а всего лишь пишу статью. В общем, я совсем не собираюсь выдавать Роджера.

Кендрик поперхнулся чаем и закашлялся.

— Я вообще… ничего не говорил… о Роджере! — выдавил он из себя и тут же понял, что фактически признал свое близкое знакомство с О'Нейлом. Тут же попытался изобразить на лице невозмутимость, но у него ничего не получилось. Он решил сдаться.

— Господи Иисусе! Как вы догадались? Послушайте, Матти, я ничего не говорил о Роджере. Мы с ним старые друзья, и мне не хотелось бы сажать его в какой-нибудь чан с кипятком. У него и так уже хватает хлопот на Смит-сквер, правда?

— Да не разболтаю я никому ваш убогий секретишко, — заверила она его. — Но когда в будущем вы продвинетесь до члена правительства или даже станете премьер-министром, то, надеюсь, как-нибудь вспомните, что вы мне обязаны?

Оба весело рассмеялись над шуткой, хотя Матти было муторно от того, что она только что узнала, Еще один кусочек картинки-головоломки занял свое место.

Настал полдень, а они все еще были там. Наступил вечер, но они остались на том же месте — читая, ковыряя в зубах и наблюдая. Как ангелы-мстители сидели они уже более сорока восьми часов в ожидании Ирла в своем грязном автомобильчике, фиксируя каждое колыхание занавески, фотографируя всех подходивших к дому, включая почтальона и молочника.

— Что они от меня хотят? — мысленно кричал он, возмущаясь. — За что так мучают?

У него не было никого, к кому бы он мог обратиться, с кем разделить свою беду и от кого получить утешение. Он был совершенно одинокий, честный и даже благочестивый человек, который знал, что совершил ошибку и должен раньше или позже заплатить за нее. Матушка не раз говорила ему, что нужно расплатиться за свои грехи или придется гореть за них в пламени ада, и он уже чувствовал, как языки этого пламени со все возрастающей свирепостью лизали его тело.

Вечером в понедельник не успел он пробыть дома и полчаса, как они постучали в дверь.

— Извините за беспокойство, мистер Ирл. Это опять Симмондс и Питерс. Всего лишь один небольшой вопрос, который наш редактор попросил задать вам. Как давно вы его знаете?

Они сунули ему под нос еще одну фотографию. Все тот же Саймон, но на этот раз это было студийное фото, он был одет с головы до ног в черную кожу с многочисленными застежками-молниями. Куртка была расстегнута до пояса, и виднелось стройное, сужавшееся и талии тело. От правой руки свисал вниз и вился по полу длинный пастуший кнут.

— Прочь! Прочь! Пожалуйста, прочь! — Он кричал так громко, что соседи прильнули к стеклам окон, желая узнать, что происходит.

— Если вам сейчас неудобно, мы можем, конечно, прийти в другой раз, сэр.

Они молча промаршировали обратно к машине и возобновили наблюдение.

Вторник, 23 ноября

На следующее утро они все еще были там. Проведя еще одну бессонную ночь, Ирл понял, что он лишился последних сил. Глаза у него вспухли и покраснели, голос охрип. Сидя в кресле в своем кабинете, он тихо плакал. Он много работал и многое сделал, а кончилось все так скверно. Он стремился заслужить любовь и уважение матери, добиться чего-то такого, что порадовало бы ее и скрасило последние годы жизни, а на деле, как она ему всегда и прочила, опять обманул ее ожидания!

Он решил, что должен положить этому конец. Продолжать не было смысла. Он больше не верил в себя и осознавал, что утратил право рассчитывать на то, чтобы в него верили другие. Нагнувшись, он выдвинул ящик стола. Слезы застилали ему глаза, он почти ничего не видел и поэтому долго копался, прежде чем ощупью нашел записную телефонную книжку. Нажимая на кнопки телефона, он словно давил на шляпки гвоздей вбитых в его душу. Ему стоило больших сил, чтобы во время короткого разговора у него не дрожал голос, но, повесив трубку, он снова заплакал.

Все были ошеломлены разнесшейся по Вестминстеру новостью — Ирл снял свою кандидатуру. Его отказ баллотироваться был столь неожиданным, что уже не оставалось времени на то, чтобы перепечатать заново избирательные бюллетени. Оставалось только одно — провести унизительную процедуру вычеркивания шариковой ручкой его фамилии во всех бюллетенях. Сэр Хамфри вовсе не был счастлив, когда сообразил, что все его приготовления в самый последний момент почти сведены на нет, и горел желанием рассказать о своих переживаниях в самых крепких выражениях любому, кто пожелал бы его послушать. Однако когда часы отбили десять ударов, открылись двери зала комитетских заседаний № 14, специально выделенного в палате общин для этой цели, и в них вошли первые из 335 членов парламента от правящей партии, которым предстояло выбрать себе нового лидера. Было, правда, известно, что в голосовании не примут участия два видных партийных деятеля — премьер-министр, который заранее объявил об этом, и Гарольд Ирл.

Матти собиралась провести весь день в здании палаты общин, беседуя с членами парламента и выведывая их настроения и симпатии. Многие склонялись к мнению, что решение Ирла поможет Самюэлю не больше, чем кому-либо другому. «Миротворцев обычно тянет к торговцам совестью», — объяснил один старикан, — так что сторонников Ирла скорее всего отнесет течением к молодому Дизраэли. У них не хватит мозгов на более позитивное решение. По шушуканиям за кулисами и участившимся разговорам с глазу на глаз с коллегами, которым можно доверять, было видно, что кампания приобретала все более неприятный характер борьбы личностей.

Матти была в кафетерии галереи для прессы, где пила кофе вместе с другими корреспондентами, когда по внутренней системе радиосвязи объявили, что ее просят подойти к телефону. Она схватила трубку ближайшего аппарата. Шок, который она испытала, заслышав голос в трубке, превзошел даже тот, который у нее вызвало сообщение об отказе Ирла баллотироваться.

— Алло, Матти! Как я понял, ты искала меня на прошлой неделе. Сожалею, что меня не застала. Тогда я не был в офисе. Небольшое желудочное расстройство. У тебя еще не пропало желание встретиться?

Голос О'Нейла был дружеским и энергичным. Может быть, это был вовсе и не О'Нейл, чье бредовое бормотание слышала она по телефону несколько дней назад? Правда, ей рассказывали о его возмутительном поведении на приеме у Урхарта в Борнмуте, так что, судя по всему, он переживал какой-то эмоциональный кризис, при котором настроение и состояние могут быстро меняться местами, прыгая вверх-вниз, как в умопомрачительной цирковой скачке.

— Если ты еще не потеряла интерес к встрече, может быть, подойдешь сюда, к Смит-сквер, немного попозже? — предложил он.

В его тоне не чувствовалось и следа той словесной выволочки, которую он получил от Урхарта и которая на этот раз была особенно безжалостной. Урхарт поручил О'Нейлу обеспечить присутствие Саймона на организованном Ирлом митинге и сделать так, чтобы редакция газеты «Миррор» получила анонимную информацию о связи между ними. Разговаривая с ним по телефону, Урхарт понял, что О'Нейл явно сползал в свое кокаиновое забытье, все больше теряя связь с событиями, происходившими вне этого сузившегося калейдоскопического мирка. Урхарт не мог позволить себе роскошь в такое время лишиться услуг О'Нейла. Он необходим был ему в штаб-квартире партии, и нужно было, чтобы именно сейчас он не наделал глупостей.

— Продержись одну неделю, Роджер, всего одну неделю, и тогда можешь расслабиться, если хочешь, забыть обо всем этом и вновь вернуться в то царство, в которое ты всегда стремился. Да, Роджер, у тебя будет вдоволь кокаина и плевать тебе на тех, кто воротит сегодня свой нос. Не сомневайся, я все устрою как нельзя лучше. Но если сегодня ты меня подведешь, если потеряешь над собой контроль, то уж я постараюсь, чтобы ты жалел об этом до конца своей жизни. Черт побери, возьми себя в руки! Тебе нечего бояться. Тебе надо продержаться еще каких-то несколько дней!

О'Нейл никак не мог взять в толк, почему Урхарт такой вздернутый — конечно, в последние дни он был немного нездоров, но не настолько же, чтобы думать, будто он не в состоянии решить любую проблему. И вообще, к чему усложнять жизнь сомнениями? Он все может. Он и с этим справится, особенно если еще немножко… Итак, всего несколько дней, и осуществятся его честолюбивые замыслы, его способности получат наконец заслуженное признание, с их лиц сойдут снисходительные ухмылки. Пожалуй, стоит еще немного поднапрячься.

В офисе ему доложили, что его разыскивала Матти и что она задавала вопросы относительно паддингтонского адреса.

— Не беспокойся, Пен. Я разберусь с этим. — Он был уверен в себе, так как многие годы его выручал опыт коммивояжера, умение проталкивать идеи и аргументы не потому, что уж очень они были хороши, а потому что аудиторию захватывали его энергия и энтузиазм. В мире, где господствует цинизм, людям невольно хочется довериться тому, кто, по всей видимости, глубоко и страстно верит в то, что предлагает им.

Когда Матти после обеда пришла в его офис, ее встретил взгляд его странно блестящих, настороженных глаз. Лицо выражало горячее желание быть полезным.

— Обычное расстройство желудка, — объяснил он. — Сожалею, что обманул ваши ожидания.

Матти отметила полную шарма улыбку, глядя на которую хотелось верить в искренность ее обладателя.

— Вы, кажется, интересовались историей с подставным адресом Коллинриджа? — спросил он.

— Судя по тому, как сформулирован вопрос, — заметила она, — надо полагать, вы считаете, что он в самом деле принадлежал именно ему.

— Ну, если вы хотите услышать от меня что-то такое, что потом могли бы цитировать в своих статьях, то я должен сказать, что личные дела мистера Коллинриджа касаются только его самого и никто в этом офисе не вправе так или иначе комментировать какие-либо слухи на этот счет. — Он выпалил это с отшлифованной легкостью, повторив общеизвестную официальную формулировку Даунинг-стрит. — Но, если позволите, я хотел бы конфиденциально, не для печати, поделиться с вами личным мнением.

Он посмотрел ей в глаза, подчеркивая доверительность беседы, встал из-за стола, подошел и сел в кресло рядом с Матти.

— Даже с учётом конфиденциальности беседы есть предел тому, что я могу сказать, Матти. Вы ведь знаете, как серьезно он был болен. Он не отдавал отчета в своих действиях и было бы жаль, если бы наша неосмотрительность принесла ему новые страдания. Его жизнь в руинах. Как бы он ни был виноват, разве он недостаточно пострадал из-за этого?

Матти разозлило это бессовестное перекладывание вины на плечи отсутствовавшего Чарльза. Конечно же, Роджер, в этом может быть виноват весь мир, кроме тебя!

— Вы отрицаете, что Чарльз Коллинридж попросил вас абонировать для него этот адрес?

— При условии, что это не для печати, а только для вашего сведения, могу сказать, что не собираюсь это отрицать. Но кому надо вновь бередить такие старые раны? Оставьте его в покое! Дайте ему возможность перестроить свою жизнь! — воззвал он к Матти.

— О'кей, Роджер. Я не вижу никакого смысла и не имею желания затруднять ему жизнь. Хорошо, давайте перейдем к другому вопросу, В последние месяцы было много разговоров о том, что в результате допущенных в работе штаб-квартиры партии небрежностей произошел ряд утечек важной информации. Полагают, премьер-министр прямо винит Смит-сквер во многих своих неприятностях.

— Сомневаюсь в справедливости этого предположения, но нет никакого секрета, что отношения между ним и председателем партии в последнее время были весьма натянутыми.

— Достаточно натянутыми, чтобы специально организовать утечку из штаб-квартиры партии той информации об опросе мнений, которую мы опубликовали в газете во время партийной конференции?

Хотя и с трудом, но Матти все же заметила мелькнувшую в его глазах искорку удивления, прежде чем он отвел взгляд и заторопился с разъяснениями.

— Думаю, что такое предположение малообоснованно. Во всем этом здании всего лишь… да, всего лишь пять человек, не считая председателя партии, получают этот материал. Я — один из этих пяти и могу вас заверить, что мы со всей серьезностью относимся к его конфиденциальному характеру.

Он зажег спичку и закурил сигарету, взяв таким образом маленький тайм-аут, чтобы передохнуть и собраться с мыслями.

— Но он рассылается также министрам — членам кабинета, всем двадцати двум, или в палату общин, где он вскрывается одной из вечно шушукающихся секретарш, или в соответствующее министерство, где этот пакет открывают служащие, многие из которых не очень-то любят правительство. Так им образом, более вероятно, что утечки имеют место именно там.

— Но последняя произошла в партийной гостинице в Борнмуте. Секретарши палаты общин и враждебно настроенные госслужащие не принимают участия в партийных конференциях и не бродят вокруг партийной гостиницы.

— Кто знает, Матти? Все-таки этот источник утечки представляется мне более вероятным. Можете вы себе представить, чтобы лорд Уильямс протирал колени под дверьми в коридоре гостиницы?

Он громко рассмеялся, как бы предлагая ей представить этот сюжет и убедиться, насколько он смехотворен. Матти тоже расхохоталась: фактически О'Нейл только что признал, что ему известно, каким образом была осуществлена передача материала об опросе, а знать это он мог только в одном определенном случае. Он смеялся, не подозревая, что его чрезмерная самоуверенность затягивала петлю на его шее.

— Позвольте теперь перейти к другой утечке — о планах развития системы больничного обслуживания. Как мне стало известно, штаб-квартира партии прошлым летом планировала развернуть широкую рекламную кампанию, которую в последний момент пришлось отменить в связи с решением отложить осуществление самой программы.

— В самом деле? Кто это вам сказал? — О'Нейл прекрасно знал, что это мог быть только Кендрик, видимо, не устоявший перед красивой женщиной. — Ладно, я же знаю, что вы все равно не назовете источник. Мне кажется, здесь сильное преувеличение. Наш рекламно-пропагандистский отдел своими средствами всегда готов поддержать политику правительства, и поскольку ту программу собирались осуществить, мы, естественно, предполагали оказать помощь в ее рекламировании, но никакого конкретного плана на этот счет у нас не было.

— А мне сказали, что вам пришлось свернуть кампанию, которая уже была тщательно спланирована и для практического развертывания которой было уже все готово.

Пепел на кончике его сигареты прекратил попытки игнорировать законы притяжения и ссыпался вниз по его галстуку, но О'Нейл не обратил на это никакого внимания. Он весь напрягся, от былого благодушия не осталось и следа.

— Вас неправильно информировали. Похоже, кому-то захотелось снова извлечь эту историю и попробовать доказать, будто партия была тогда в большем смятении, чем на самом деле. Мне кажется, вы пользуетесь услугами очень сомнительного источника. Вы уверены, что он имеет возможность знать такие факты, или он просто подсовывает вам вместо фактов свои домыслы?

Широко ухмыляясь, О'Нейл пытался дискредитировать Кендрика как источник информации. Ответной улыбкой Матти постаралась скрыть изумление от столь мастерски сформулированного объяснения. Но вопросов у нее было слишком много, и даже такой опытный и закаленный исполнитель, как О'Нейл, уже почувствовал явный дискомфорт. Что бы там Урхарт ни говорил, а мучительно требовалось что-нибудь покрепче, чем эта сигаретка…

— Матти, боюсь, сегодня будет очень напряженный день, а сейчас необходимо проверить, все ли готово к вечернему объявлению первых результатов голосования. Может быть, пока закончим на этом?

— Спасибо за прием, Роджер. Наша исключительно полезная беседа помогла кое-что выяснить.

— Всегда рад помочь, — откликнулся он, провожая ее к двери. По пути им попался компьютерный терминал, приткнувшийся в углу его довольно тесного офиса. Матти нагнулась, чтобы посмотреть на него поближе.

— Лично я в этом деле абсолютный профан. — Повернувшись, она взглянула прямо в его моргнувшие глаза.

— У меня такое впечатление, что ваша партия опережает другие в использовании новой техники. Наверное, все терминалы в этом здании подключены к центральному компьютеру?

— Я… думаю, что так, — пробормотал он, почти подталкивая ее к двери.

— Никогда не думала, Роджер, что вы знаете, как обращаться с такой сложной штукой, — похвалила она его.

— Нет, нет, я не умею. — У него был какой-то странный, почти испуганный тон. — Правда, нам предлагаются здесь соответствующие занятия, но я даже не знаю, как их включать. Никогда этой штукой не пользуюсь. — Улыбка его приобрела жесткое выражение, теперь глаза моргали, не переставая. Приложив некоторое усилие, он наконец вытолкнул Матти и, скороговоркой пожелав ей всего хорошего, захлопнул за ней дверь.

Ровно в 17 часов голосование объявили законченным, двери комнаты заседаний комитетов палаты общин торжественно закрыли. Это был чисто формальный жест, поскольку десятью минутами раньше был опущен последний из 335 бюллетеней. В комнате остались только сэр Хамфри и его немногочисленная команда счетчиков, довольные тем, что все прошло вполне гладко, если не принимать во внимание, в каком положении оказалась вся их подготовительная работа из-за Ирла. Решив немного подкрепиться перед началом подсчета, они пустили по кругу бутылку виски. В разных комнатах Вестминстерского дворца взволнованные кандидаты ждали вызова, означавшего, что подсчет голосов окончен и их просят ознакомиться с результатами голосования.

Биг Бен отбил четверть седьмого, когда восемь кандидатов получили наконец этот вызов, а затем к ним присоединились 120 их горячих приверженцев и членов парламента. Через широко распахнутые двери толпа влилась в комитетскую комнату, которая сразу же наполнилась сдержанным гулом голосов. Многие шутили, но и в остротах чувствовалось нервное напряжение. Вошедшие сбились в небольшие группки. Делались последние прикидки, высказывались предположения, обсуждались опубликованные в газетах результаты опросов, заключались пари — на значительные суммы. Представители органов массовой информации, не допущенные в комитетскую комнату, поскольку событие считалось партийным собранием, высказывали свои предположения и делали свои ставки.

Сэр Хамфри наслаждался моментом. Он для него в определенном смысле был историческим. Лучшая для него пора давно миновала, карьера подходила к закату, и даже маленькое недоразумение с его отпуском на островах Вест-Индии не могло нанести ей никакого ущерба. Более того, благодаря ему он пользовался теперь гораздо большей известностью, нежели за многие последние годы. Кто знает, если он хорошо справится с этим делом, то, может быть, осуществится его тайная мечта занять место в палате лордов? Со своими помощниками по бокам он занял на возвышении председательское место и попросил присутствовавших соблюдать тишину и порядок.

— Учитывая беспрецедентно большое количество внесенных в бюллетени для голосования кандидатур, я буду объявлять количество полученных кандидатами голосов в соответствии с алфавитным порядном расположения их фамилий.

Это объявление совсем не порадовало бывшего лидера палаты общин Давида Адамса, которого Коллинридж при первой же перестановке в руководстве отправил в ссылку на заднюю скамью. Посвятив последние два года резкой критике важнейших решений по экономическим вопросам, за которые он выступал ранее, когда сам был в правительстве, он надеялся получить такое количество голосов, которое позволит ему претендовать на возвращение в ряды членов кабинета. Стоически, не подав и виду, как его это расстроило, выслушал он сообщение Ньюландса, что за него проголосовали всего три человека. Сэр Хамфри продолжал зачитывать фамилии и сообщать количество голосов, а Адамс все продолжал гадать, что же случилось с теми многочисленными обещаниями о поддержке, которыми он заручился у своих коллег. Никто из следующих по списку четверых кандидатов не набрал больше двадцати голосов, а диссидент-католик Пол Годдард, строивший свою предвыборную кампанию на единственном требовании — запретить любые формы легализованных абортов, получил всего лишь три. Узнав результат, он вызывающе вскинул голову, как бы говоря, что его вознаграждение будет иного, не земного свойства.

Сэру Хамфри оставалось объявить о голосах, полученных Самюэлем, Урхартом и Вултоном. Для победы в первом же раунде требовалось получить 169 голосов из оставшихся 281. Напряжение возрастало. Два почтенных члена парламента в углу комнаты побились об заклад на огромную сумму, что один из трех оставшихся в списке кандидатов победит в первом же раунде.

— Достопочтенный Майкл Самюэль, — монотонно объявил председательствующий, — 99 голосов.

В мертвой тишине комитетской комнаты было ясно слышно, как трижды прокричал тащившийся вверх по реке буксир. Это позабавило всех и сняло напряжение. Самюэль шутливо подосадовал, что такой горластый не имеет права голоса. Он был явно обескуражен результатом — слишком он далек от того, что требуется. И это после того, как Ирл снял свою кандидатуру.

— Достопочтенный Френсис Урхарт — 91 голос.

Любители пари, произведя несложный арифметический подсчет, приуныли.

— Достопочтенный Патрик Вултон — 91 голос.

Напряжение окончательно спало, все пришло в движение, раздался гул взаимных поздравлений, сочувствия, а один парламентарий поспешил в коридор, чтобы сообщить прессе основные результаты.

— Таким образом, — продолжал сэр Хамфри, — ни один кандидат не избран. В связи с этим, ровно через неделю, отсчитывая от сего дня, состоится второй раунд голосования. Я бы хотел напомнить всем, что те, кто пожелает выставить свои кандидатуры для голосования во втором раунде, должны соответственно заявить мне об этом не позднее четверга. Объявляю собрание закрытым!

Урхарт отпраздновал успех в первом раунде, организовав в своей комнате коктейль для друзей и коллег. Его парламентский офис был расположен в самом здании парламента, а не в одном из разбросанных вокруг него подсобных помещений; обширная комната была полна воздуха; из изящного, стрельчатого окна открывался отличный вид на видневшийся за рекой Дворец Ламбета — старинный, сооруженный в готическом стиле дом архиепископа Кентерберийского. В комнате несколько десятков парламентариев поздравляли Урхарта и горячо желали Главному Кнуту дальнейших успехов. Ухмыльнувшись, Урхарт заметил, что впервые за всю кампанию видит возле себя некоторых лиц, но в общем-то, это не имеет большого значения. Голоса есть голоса, кому бы они ни принадлежали.

— Просто замечательно, Френсис. Прекрасный результат. Как думаешь, так пойдет и дальше, и ты в конечном счете победишь? — спросил один из старших парламентских коллег.

— Думаю, что да, — ответил Урхарт с уверенностью. — Полагаю, что у меня не хуже шансы, чем у других.

— Ты прав, — сказал его коллега, — хотя Самюэль пока и впереди, но он уже выдыхается. Теперь речь пойдет лишь о том, кто из двух таких опытных политиков, как ты и Вултон, возьмет верх. И, Френсис, знай, что можешь полностью рассчитывать на мою абсолютную поддержку.

«О которой ты, конечно, хочешь, чтобы я не забыл, когда у меня в руках будут все возможности премьер-министерского патронажа», — подумал про себя Урхарт и, поблагодарив гостя, подлил ему в бокал свежую порцию виски.

Быстро разнесся слух, что Главный Кнут угощает, и в комнате появлялись все новые и новые лица. Секретарша Урхарта налила большой стакан виски Стефену Данвею — самому честолюбивому из молодых, недавно избранных парламентариев, который уже успел в этот вечер побывать — коротко, но так, чтобы это было замечено, — на приемах-коктейлях Самюэля и Вултона, так, на всякий случай. Секретарша извинилась и отошла к телефону. По нему весь вечер, не переставая, звонили коллеги и друзья, просившие передать поздравления, и журналисты, просившие ответить на несколько вопросов.

— Тебя, — тихо шепнула она на ухо Урхарту. — Роджер О'Нейл.

— Скажи, что я занят и позвоню позже сам, — распорядился Урхарт.

— Он уже звонил и, похоже, очень нервничает. Просил передать, что дело, как он выразился, «дьявольски горячее», — сообщила она.

Раздраженно ругнувшись, он покинул гостей и, взяв телефонную трубку, укрылся от шума в оконной нише.

— Роджер, — нетерпеливо бросил он в трубку, — ну что у тебя? Тут полна комната народу.

— Френсис, она села нам на хвост. Та чертова сучка. Она все знает, я уверен. Она знает, что это был я, и теперь доберется до тебя. Корова! Я ничего ей не сказал, но она поняла, и Бог знает как, но…

— Роджер! Возьми себя в руки! — рявкнул Урхарт. О'Нейл что-то быстро и нечленораздельно бормотал, речь его напоминала уносившийся прочь неуправляемый экспресс. Он не мог сосредоточиться и контролировать свои слова и действия.

Воспользовавшись секундной паузой, Урхарт попытался перехватить инициативу.

— Скажи медленно и ясно, в чем дело!

Снова возобновилось невнятное бормотание, и Урхарт напрягся, стараясь уловить смысл в мутной смеси из слов, бессвязного лопотания и чихания.

— Она пришла ко мне поговорить, эта корова из лобби прессы. Я не понимаю как, Френсис, но это не я. Поводил ее вокруг пальца и думаю, что она ушла довольная. Но она как-то напала на след. На все, Френсис. Паддингтонский адрес, компьютер… Она даже подозревает, что именно из штаб-квартиры произошла та утечка данных об опросе — я имею в виду то, что подсунул ей тогда под дверь. А этот ублюдок Кендрик, видимо, рассказал ей об истории с больничной рекламной кампанией, которую ты велел мне состряпать. Господи, Френсис! А вдруг она мне не поверила и решила что-нибудь напечатать?

— Придержи на секунду свой язык! — прошипел Урхарт в трубку, стараясь, чтобы никто из гостей не мог подслушать их разговор. — Скажи мне только, кто именно из лобби приходил к тебе?

— Сторин. Матти Сторин. И она сказала…

— А у нее есть какие-нибудь конкретные доказательства? — перебил его Урхарт. — Или она только догадывается?

О'Нейл на мгновение смолк, обдумывая вопрос.

— Кажется, ничего конкретного. Только предположения. За исключением…

— За исключением чего?

— Ей сказали, что это я абонировал адрес в Паддингтоне.

— Черт, каким образом она это узнала? — В голосе Урхарта было столько ярости, что О'Нейла обожгло, как если бы из трубки вдруг хлынул поток раскаленной лавы.

— Ей сказала об этом моя секретарша. Но нет смысла беспокоиться, потому что она думает, что я сделал это по просьбе самого Коллинриджа.

— Твоя секретарша знала?

— Я… я взял ее тогда с собой. Подумал, что она будет не так бросаться в глаза, а потом я ей полностью доверяю. Ну, ты же ее знаешь!

— Роджер, сейчас я бы с удовольствием…

— Послушай, я делаю за тебя всю грязную работу, все рискованные дела. Тебе не о чем волноваться, если это откроется, то именно я буду в этом по уши. Мне нужна помощь, Френсис. Мне страшно! Я сделал для тебя слишком много такого, к чему мне и прикасаться не надо было, но я не задавал вопросов, а просто делал то, что ты мне говорил. Ты должен вытащить меня из всего этого. Я больше не могу и не буду этим заниматься. Ты должен защитить меня, Френсис. Слышишь? Ты обязан мне помочь! — И он безудержно зарыдал.

— Роджер, успокойся! — тихо сказал Урхарт в трубку. — У нее нет абсолютно никаких доказательств и нечего бояться. К тому же мы ОБА в этом деле, понимаешь? И мы оба, вместе, пройдем через него на Даунинг-стрит. Я не брошу тебя в беде. Сейчас сделай для меня две вещи. Прежде всего, я хочу, чтобы ты не переставал думать о том царстве блаженства. Осталось несколько дней, Роджер.

В трубке послышались сбивчивые и невнятные слова благодарности.

— Ну а пока, Роджер, ради Христа, держись подальше от Матти Сторин!

Положив трубку, Урхарт немного переждал, пока справится с нахлынувшими эмоциями. За его спиной гудела толпа влиятельных, обладающих реальной властью людей, которые вознесут его на Даунинг-стрит, 10, — к тем высотам, мечта о которых полыхала в нем все эти годы. Он смотрел прямо перед собой, на вечно неизменный вид на реку, вдохновлявший целые поколения великих национальных лидеров, к которым он вскоре несомненно присоединится. Но он только что положил трубку после разговора с единственным человеком, который мог все это погубить.

Матти буквально выбилась из сил, анализируя результаты голосования и делая выводы о возможных последствиях. Необходимо было встретиться с участниками голосования именно сейчас, пока они еще во власти возбуждения, а не ждать до утра, когда они будут отделываться повторением официальной позиции партии. Даже преклонные, закаленные в боях ветераны партии могут еще пребывать под влиянием момента и склонны к туманным, но многозначительным высказываниям. В политических кругах Вестминстера приподнятая бровь или вовремя моргнувший глаз порой прозвучат для некоторых ушей основательней, чем громогласное объявление о чьей-то политической смерти, а ей жизненно необходимо знать, куда подули ветры.

Хотелось также разобраться в самой процедуре выборов лидера партии — их не мог понять никто, кроме тех, кто эти правила составлял. Согласно им, результаты первого раунда голосования уже не имели никакого практического значения. Все как бы начиналось заново, и это касалось даже такой процедуры, как выставление новых кандидатур. Сколь ни маловероятен был такой случай, но во втором раунде разрешалось баллотироваться и тем, кто не баллотировался в первом. Если и тогда ни один из кандидатов не набирал больше половины голосов, предусматривался третий, и последний, раунд с участием трех кандидатов, во втором раунде имевших наибольшее количество голосов. Победитель в нем определялся по системе пропорционального представительства, против применения которого к всеобщим парламентским выборам правительство возражало столь решительно и упорно, словно руководствовалось принципом «лучше умереть, чем…» Со всей очевидностью это был тот случай, когда одно правило использовалось для партии и совершенно противоположное — для населения в целом. В общем, в тот вечер парламентским корреспондентам было отчего хмурить брови и хвататься за свои потертые перья.

Она позвонила Краевскому. Уже больше недели они не виделись и не разговаривали друг с другом, но ее тянуло к нему. Похоже, сомнения и нерешенные вопросы окружают ее со всех сторон, и ей все труднее продираться сквозь них самой, без его помощи. Матти не хотелось бы признаваться в этом, но она ей требовалась. Краевский не без колебаний встретил ее просьбу о встрече. Целую неделю он мучительно раздумывал, была ли она важна для него, или она просто использовала его, или и то и другое вместе. Когда она попросила встретиться, он предложил шикарный ужин в ресторане «Ритц», но сразу же понял, что ошибся. Она была совершенно не расположена к роману, со скрипками или без них. Вместо этого они договорились выпить парочку рюмок в «Реформ клаб», членом которого был Джонни. После того как Матти отмахала полмили от пресс-галереи палаты общин до клуба, она узнала, что заместитель редактора задерживается на работе. Или он таким образом выражал свою обиду? Она ждала в приемной гостиной клуба, поглядывая на сводчатые потолки, величавые колонны и вдыхая воздух, в котором чувствовался тонкий запах дорогого табака, Здесь время как бы остановилось. Появись сейчас Гладстон, он также бы радовался гостеприимству этого дома, как и добрую сотню лет назад. Этому бастиону либерализма и реформаторства потребовалось целых 150 лет для того, чтобы допустить сюда женщин, — Матти не раз упрекала своих коллег, членов этого клуба, в их шовинизме, пока один из них не напомнил, что за всю историю существования газеты «Телеграф» ее редактором никогда не была женщина.

Когда пришел Джонни, они взяли свои стаканы с напитками и поднялись на верхнюю галерею, где устроились в старых, потрескавшихся кожаных креслах, в которых так приятно и легко себя чувствуешь и которые так трудно покидать. Матти задумчиво прихлебывала понемногу из стакана, наслаждаясь обстановкой прошлого. Так хотелось отдаться на волю усталого тела и погрузиться в забытьё. Хорошо бы, подумалось ей, заснуть в одном из этих кресел, проспать в нем целый год и проснуться во времени, отстоящем от нее на несколько поколений. Но ее головная боль не давала ей покоя.

— В чем дело? — спросил он, хотя в этом не было никакой необходимости. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, как она взвинчена и утомлена, и отметить, как ей не хватает былой искристости, живого темперамента.

— Дело обычное, — хмуро ответила она. — Много вопросов, слишком мало ответов, и те кусочки, которые я, набрала, никак не складываются в логично объяснимую картину. Я не улавливаю их общий смысл. Уверена, что все связано с выборами лидера партии, но не могу понять, каким образом.

— Расскажи, что тебе удалось узнать.

Она рассказала ему о том, что узнала и о чем догадалась, подытожив, что с той или иной долей уверенности может повесить все это на шею О'Нейла.

— Не сомневаюсь, что именно он подбросил мне материал о результатах опроса, он признался, что абонировал тот адрес в Паддингтоне, он спровоцировал скандал в связи с отменой больничной программы, рассказав Кендрику о планах ее рекламирования, и я уверена, что это он заложил фальшивые данные в файл компьютера штаб-квартиры, чтобы дискредитировать Чарльза Коллинриджа. В таком случае он же имеет отношение и к покупке акций, и к открытию банковского счета. Но для чего?

— Чтобы разделаться с Коллинриджем.

— А что это ему дает? Он же не собирается возглавить партию. Какой ему смысл расправляться с Коллинриджем?

Он не ответил. У него просто не было ответа. Задумавшись, смотрел он на развешанные по галерее массивные, выполненные маслом портреты викторианских деятелей, для которых заговоры и хитрость были неотъемлемой частью жизни. Интересно, что сказали бы они на его месте? Но Матти была настроена более прагматично.

— Думаю, что он действует не один, а вместе с кем-то другим, у которого, в отличие от О'Нейла, есть причина этого добиваться. Человек более важный, более могущественный, такой, который выгадывал бы от смены партийного руководства. Он-то и дергает О'Нейла за веревочки.

— Итак, тебе нужен человек с мотивом и средствами достижения цели. Ну что ж, таким человеком, должен быть кто-то, имеющий возможность контролировать О'Нейла и имеющий доступ к секретной политической информации. Если кто-то из таких людей имел с премьер-министром серьезную и известную стычку, это может еще больше сузить круг подозреваемых. В общем, похоже, у тебя будет не такой уж широкий выбор.

— Назови мне кого-нибудь.

Он глубоко вздохнул, чувствуя себя настоящим заговорщиком и смакуя таинственную прелесть этого вечера.

— Это не трудно. Тедди Уильямс.

Был уже поздний вечер, когда Урхарт вернулся в свою комнату в палате общин. Поздравления и прославления сопровождали его всю дорогу от офиса до палаты лордов, где он пообедал. Трапеза часто прерывалась его коллегами, желавшими лично пожать ему руку и пожелать дальнейших успехов. Пообедав, он прошел в курительную комнату для членов парламента — любимое место парламентариев, пользовавшихся ею не столько для курения, сколько для того, чтобы посидеть, укрывшись от пытливых глаз корреспондентов, обменяться мнениями и слухами и пожать несколько рук. Кнуты частенько заглядывали в эту комнату. Урхарт с большой пользой провел там около часа, прежде чем поднялся по стертым ступеням лестницы в свой офис.

Его секретарша уже вытряхнула из пепельниц окурки, вымыла стаканы, поправила портьеры, и комната приобрела прежний вид. Закрыв за собой дверь, он тщательно запер ее на ключ, после чего подошел к четырехсекционному стальному шкафу с надежным засовом и цифровым замком, которыми правительство обеспечивает всех своих министров, чтобы, выходя из офиса, он могли прятать свои конфиденциальные бумаги. Прокрутив комбинацию цифр четыре раза, он услышал негромкий металлический щелчок, и тяжелый засов отвалился ему в руки. Урхарт отставил его в сторону и нагнулся к нижнему ящику шкафа.

Ящик подался со скрипом. Он был набит бумагами и папками, на которых стояли фамилии членов парламента и в которых хранился различный компрометирующий материал, старательно отобранный им в главном сейфе офиса Кнутов, где в ожидании Судного Дня или какого-нибудь другого чрезвычайного парламентского происшествия хранятся наиважнейшие секреты парламента. Ему потребовалось три года, чтобы собрать этот материал, но он знал, что бумаги стоят большего, чем если бы весь ящик был заполнен золотыми слитками.

Присев, Урхарт аккуратно перебрал папки и быстро нашел то, что искал: пухлый запечатанный конверт с адресом. Потом он снова запер шкаф и, как всегда, проверил, сработал ли замок и надежно ли зашел в пазы засов.

Почти в полночь выехал он из ворот палаты общин. Стоявший на посту полицейский остановил движение по площади, чтобы он мог спокойно выехать на улицу. Урхарт, однако, не направился сразу к своему дому в Пимлико, а заехал сначала в Сохо, где остановился у одного из процветающих там в подвальных этажах потрепанных временем домов пунктов курьерской доставки почты на мотоциклах. Отдав пакет, он расплатился за то, что его доставят по адресу утром следующего дня. Конечно, проще отправить конверт из здания палаты общин, в котором имелось одно из лучших почтовых отделений в стране, но он не хотел, чтобы на конверте был ее почтовый штемпель.

Среда, 24 ноября

Ранним утром следующего дня на дверной коврик дома Вултона в Челси почти одновременно с глухим стуком шлепнулись пачка конвертов и газеты. Услышав характерный звук, он спустился, забрал всю эту кучу и пошел на кухню, где разложил все газеты на столе. Почту оставил на небольшой скамейке в коридоре, где ее потом подбирала жена. Каждую неделю он получал больше трехсот писем, в основном от своих избирателей, и уже давно убедился, что просто не в состоянии все их прочитывать. Теперь его почтой занималась жена, считавшаяся секретарем по связям с избирателями его округа, в связи с чем парламентская администрация выплачивала ей щедрое секретарское пособие, служившее ощутимой добавкой к его жалованью члена кабинета министров.

Основное место в газетах занимала информация о состоявшемся голосовании и статьи с анализом хода и перспектив выборов. Заголовки статей, казалось, вывело перо лихого писаки из журнала «Спортивная жизнь», поскольку доминировали такие, как «Ноздря в ноздрю», «Забег трех лошадок», «Фотофиниш» и тому подобные. Никого из трех лидирующих кандидатов газеты особо не выделяли, вместе с тем многие комментаторы считали, что наиболее обескураживающий результат голосования у Самюэля, который, хотя и занял первое место, не получил того, на что надеялся.

«Партия имеет полную ясность выбора» — так была названа статья в газете «Гардиан».

«Из трех лидирующих кандидатов Майкл Самюэль наиболее элегантный и популярный, к тому же показавший свою способность сочетать политическую карьеру с четно очерченным социальным мышлением. Некоторые элементы в партии обвиняют его в том, что он „наполовину слишком либерален“. Что ж, он может с гордостью носить на груди такой значок. В его лице партия обретет несомненно твердого руководителя, который к тому же будет продолжать настойчиво искать прямые и кратчайшие пути решения важнейших социальных проблем. Этими похвальными качествами не всегда, однако, обладают его коллеги.

Патрик Вултон — совершенно иной тип политика. Неимоверно гордясь своим нордическим происхождением, он претендует на роль человека, который может объединить две половинки страны. Еще более сомнительным выглядит его способность объединить две половинки собственной партии. Он играет в политику, как если бы все еще играл за свой старый клуб регби, хотя работа в Форин Офис и пообтесала наиболее острые выступы и шероховатости его стиля. В отличие от Самюэля, он не будет пытаться вести партию в каком-либо определенном философском направлении, а будет брать за основу в своей деятельности чисто прагматический подход. Но прагматизм в сочетании с грубостью оказывался зачастую не самой приятной комбинацией. Лидер оппозиции охарактеризовал его как человека, который бродит по Вестминстеру в поисках какого-нибудь повода для драки.

Более сложная задача — охарактеризовать Френсиса Урхарта. Он из всех троих, наименее опытен и наименее известен. Тем не менее результат, полученный им в первом раунде голосования, был поистине замечателен — он намного превзошел те, которые получили многие из его более знаменитых старших коллег. Его успех можно, видимо, объяснить тремя причинами. Во-первых, поскольку он является Главным Кнутом, он исключительно хорошо знает всю парламентскую группу партии, а они — его. Поскольку исход этих выборов будет решаться именно его коллегами по парламентской группе, а не всей партией в целом, то фактор его малоизвестности для общественности не играет столь негативной роли, как предполагали некоторые из нас.

Во-вторых, свою предвыборную кампанию он провел с большим достоинством, что выгодно отличает ее от словесных потасовок между другими претендентами. Из того, что о нем известно, можно заключить, что он твердый сторонник традиционалистской линии, возможно, несколько патрицианской и авторитарной, но не проводимой им столь жестко, чтобы это могло настроить против него какое-либо крыло партии.

И наконец, в-третьих, самое большое его преимущество в том, что он не является ни одним из первых двух. Многие парламентарии отдали за него голоса в первом раунде потому, что не хотели их отдавать двум более известным, но и более сварливым кандидатам. Он явно предпочтителен для тех, кто любит посиживать на заборе, глядя, как дерутся другие. Но именно это может и пустить его кампанию под откос, ибо необходимость сделать окончательный выбор заставит таких парламентариев слезть с забора, и тогда из всех кандидатов Урхарт может оказаться наиболее потерпевшим.

Итак, выбор ясен. Те, кто хотел бы во всеуслышание заявить о своем интересе к социальным проблемам, поддержат Самюэля. Жаждущие политики грома и молнии проголосуют за Вултона. Для тех, кто никак не может решиться, очевидным выбором будет Урхарт. Как бы они ни решили, они будут заслуживать то, что получат.»

Вултон ухмыльнулся, пожевывая тост. Он знал, что вряд ли его коллег соблазнит призыв голосовать за социальное мышление. Попробуй-ка объясни, что это такое, где-нибудь в пабе или в беседе через садовую ограду! Нет, рассчитанная на простых людей политика не должна слишком сложно формулироваться. А если это так, то, следовательно, Урхарт лишится многих голосов, и тогда большинство тех, кто от него теперь отвернется, перейдут на его — Вултона — сторону, а неудачник пусть хоть повесится. Маргарет Тэтчер в свое время показала, как это делается, а ведь она была женщина! Отними у нее ее женскую визгливость и догматическую негибкость, подумал он, совсем развеселившись, и перед вами идеальный политический лидер — Патрик Вултон.

Когда жена подошла, чтобы налить ему вторую чашку чая, он раздумывал, как ему подразнить в ближайшие дни еще какого-нибудь видного раввина, просто чтобы напомнить своим коллегам о еврейском вопросе. Потом решил, что не стоит, нет необходимости — старая партийная гвардия сама позаботится об этом.

— Дорогая, сегодня, кажется, будет чудесный день, — заявил он, целуя жену на пороге дома. Пара болтавшихся на тротуаре фотокорреспондентов попросила его попозировать и повторить поцелуй, после чего ему было позволено сесть в министерскую машину — он намеревался провести весь день в палате общин, агитируя за свою кандидатуру.

Жена его занялась обычными домашними делами. Убрав на кухне стол, она приступила к разборке корреспонденции, с досадой отметив, как резко возрос за последние годы ее объем. Прошли те времена, когда можно было ответить на каждое письмо; теперь ответы на них составлялись устройствами для электронной обработки текста, так называемыми электронными редакторами, содержащими тщательно подобранные стандартные наборы ответов. Любопытно, подумалось ей, заметил ли кто-нибудь, да и было ли это кому-либо интересно, что большинство писем мужа его избирателям написаны компьютером и подписаны маленькой машинкой, которую он недавно привез из поездки в Штаты. Большинство писем было от лоббистских групп, профессиональных критиков или явных политических противников, которых нисколько не интересовало содержание ответа. Однако, вздохнула она, всем им нужно отвечать. Она принялась разбирать пухлую пачку конвертов — нельзя позволить, чтобы муж лишился хотя бы одного голоса.

Толстый коричневый пакет она отложила в сторону, решив заняться им в последнюю очередь. По всему было видно, что доставлен он с курьером. Конверт был прошит степлером, и, чтобы его открыть, придется повозиться с этими противными металлическими скрепками.

Работа спорилась, скоро дошла очередь и до коричневого конверта. Когда была вытащена последняя скрепка, ей в руку вывалилась кассета с пленной. Внутри ничего не оказалось — ни письма, ни дарственной записки, да и на самой кассете не было указано, от кого она.

— Дурачье. А подумали они о том, как, собственно, на это отвечать? — Положив кассету в сторонку, она взялась за «электронного редактора».

Целых три часа напряженной работы ушли на то, чтобы прочитать каждое письмо, подобрать для него текст ответа, способный убедить адресата в том, что к его посланию отнеслись с полным вниманием, приладить подписывающую машинку, сложить листок с ответом пополам, вложить в конверт с адресом и наконец заклеить. Пленку она оставила на столе. На губах у нее был привкус клея: пришлось лизать столько конвертов. А эта дурацкая пленка подождет, пока она выпьет чашечку кофе.

Только вечером она вспомнила о кассете. Вултон пришел домой, проведя весь день в стараниях заручиться поддержкой своих коллег по палате общин, и чувствовал себя совершенно разбитым. Друзья посоветовали ему не усердствовать в собирании голосов, а хорошенько выспаться. Он решил последовать этому совету, тем более что в конце недели предполагал выступить с тремя важными речами, для чего не помешало бы поберечь силы и энергию.

Сидя в любимом кресле, он обдумывал контуры будущей речи, когда жена вдруг вспомнила о кассете, забытой на кухонном столе.

— Между прочим, дорогой, сегодня утром кто-то тебе подбросил пленку, и никаких данных о том, от кого она. Ты не знаешь, что бы это могло быть? Может быть, там записана твоя речь на прошлой неделе или последнее интервью?

— Понятия не имею. Подлей мне еще немного и давай послушаем. — И он махнул рукой в сторону стереосистемы.

Жена послушно, как всегда, сделала то, что он сказал. Вултон размешивал свежую порцию джина с тоником, когда кассетная дека проглотила последний дюйм чистой пленки и вспыхнувший красным светом индикатор уровня звука показал, что воспроизводящие головки начали что-то читать. Послышалась серия низких шипящих звуков и поскрипываний. Видимо, подумала она, писал не профессионал, так что ничего не разберешь. И она повернула ручку, усиливая уровень звука.

В комнате раздался громкий смех девушки, за которым последовал низкий глубокий вздох. Эти звуки будто загипнотизировали Вултонов, буквально пригвоздив их к месту. В течение нескольких минут динамики выдавали серию более коротких вздохов более высокого тона. Безошибочные звуки секса сопровождались ритмическим стуком изголовья кровати об стену. Все было ясно без объяснений. Вздохи женщины становились все короче и пронзительнее. Два тела поднимались все выше, приостанавливаясь временами, чтобы глотнуть воздуха, упорно продвигаясь вперед, пока они не достигли с резким крещендо вершины страсти. Прежде чем вернуться назад, жарким шепотом они обменялись словами благодарности и удовлетворения. Снова послышался женский смех вперемешку с глубоким басовитым похохатыванием мужчины.

На какое-то мгновение стало тихо, потом микрофон уловил и магнитофон зафиксировал новые звуки.

— Патрик, это было великолепно! — смеясь, сказала женщина. — Не попробовать ли нам еще раз?

— Нет, иначе ты перебудишь весь этот чертов Борнмут! — ответил мужчина с четко выраженным ланкаширским акцентом.

И Вултон, и его жена до сих пор сидели не шевелясь и не проронив ни слова. Прослушав пленку до конца, жена встала, медленно подошла к стереосистеме и выключила ее. Когда она повернулась и посмотрела на мужа, из ее глаз покатилась по щеке слезинка. Муж не поднял головы.

— Что я могу сказать? Любимая, я очень сожалею, — прошептал он. — Я не собираюсь тебе врать, все отрицать, говорить, что это — липа. Но я очень жалею об этом. В самом деле. Я понимаю и очень сожалею, что причинил тебе боль.

Она не ответила, но обида и горе на ее лице действовали на него сильнее любых гневных слов.

— Что мне теперь делать? — тихо спросил он ее. Она вскинула на него полные возмущения глаза.

— Пэт, в последние двадцать три года я на многое закрывала глаза, и не такая уж я глупенькая домохозяйка, чтобы думать, что этот случай — единственный. Но ты мог бы все-таки проявить элементарную порядочность и держать это подальше, а не размазывать мне по лицу! Ты просто обязан был не допускать этого.

Повесив голову, он молча слушал. Она немного подождала, давая ему время прочувствовать ее слова.

— У меня есть своя гордость, — продолжала она, — и я не потерплю, чтобы этой уличной девке удалось разрушить мой домашний очаг и выставить меня перед всеми дурочкой. Вот этого я ей не позволю. Ты должен разузнать, чего именно добивается эта потаскушка, и тогда, соответственно, или откупись от нее, или, если это окажется необходимо, обратись за помощью в полицию, но отделайся от нее. А кроме всего, отделайся еще и от этого! — Она с отвращением швырнула ему пленку. — Ей не место в моем доме. Да и тебе не будет в нем места, если хотя бы еще раз мне придется услышать эту мерзость!

Когда он поднял голову, в его глазах тоже стояли слезы.

— Я разберусь с этим делом, займусь им сразу же с утра. Ты никогда больше ничего об этом не услышишь, — твердо пообещал он.

Четверг, 25 ноября

Пенни недовольно поморщилась, глядя на серое ноябрьское небо, и, выходя из многоквартирного дома, в котором она жила, осторожно ступила на тротуар. Метеорологи давно уже предупреждали о внезапном и резком похолодании, и вот оно пришло, разыгравшись с удвоенной силой. Осторожно ступая по замерзшим лужам, она пожалела, что на ней туфли на высоких каблуках, а не сапоги. Пенни медленно продвигалась по краю тротуара, когда дверца автомобиля, мимо которого она шла, внезапно открылась и преградила ей путь.

Когда она нагнулась, желая сказать водителю, чтобы он, черт побери, был поосторожнее, то увидела за рулем Вултона. Обрадовавшись, она одарила его лучезарной улыбкой, но ответного знака дружеского расположения не получила. И после того как, повинуясь его команде, она скользнула на заднее сиденье, он не повернул головы, чтобы взглянуть на нее, а смотрел прямо перед собой.

— Что тебе надо? — спросил он голосом, от которого дохнуло холодом морозного утра.

— А что ты предлагаешь? — улыбнулась она, но тут же спохватилась: никогда еще не видела его таким бездушным.

Повернув наконец к ней голову, он невольно отметил, что, несмотря ни на что, его продолжает тянуть к ней, и еще раз мысленно обругал себя за безрассудство.

— Послушай, зачем тебе понадобилось посылать эту пленку мне на дом? Мало того, что это очень жестоко, поскольку ее прослушала и моя жена, но к тому же это было и глупо, так как теперь она все знает и ты не сможешь меня шантажировать. До нее не дотронется ни одна газета или радиостанция, так как их отпугнет потенциальный риск оказаться потом обязанными выплачивать по суду компенсацию за диффамацию. Таким образом, тебе это мало что даст.

Он надеялся, что она не сообразит, какой огромный урон может нанести ему эта пленка, окажись она в руках недоброжелателей. Похоже было, что его блеф удался — в ее глазах погасли искорки, щеки побледнели.

— Ради Бога, Патрик, о чем ты говоришь?

— О той пленке, которую ты мне прислала, глупая ты девка. И не прикидывайся дурочкой!

— Я не посылала тебе никакой пленки. Не имею никакого понятия, о чем ты говоришь.

Ошеломленная неожиданным градом оскорблений и непонятных вопросов, которыми он буквально забросал её, Пенни начала рыдать и хватать ртом воздух. Он схватил с силой ее за руку, и из глаз Пенни полились уже настоящие слезы боли.

— Пленка! Пленка! Ты прислала мне пленку!

— Какая пленка, Патрик? Почему ты делаешь мне больно?

Все более размытым и неразборчивым становился внешний мир за запотевшими стеклами и все яснее становилось Вултону, что он ошибся.

— Посмотри мне в глаза и скажи, посылала ли ты мне пленку, на которой записаны мы с тобой в Борнмуте? — Он четко и раздельно выговаривал каждое слово, чтобы подчеркнуть их полную серьезность.

— Нет и нет. Я не посылала никаких пленок. Я не знаю… — Она вдруг ахнула и перестала плакать, осознав наконец, о чем он спрашивает. — Нас с тобой в Борнмуте записали? Боже мой, Патрик, как это ужасно! Но кто?

От изумления и ужаса у нее дрожала нижняя губа. Он отпустил ее руку, и голова его медленно склонилась к рулевому колесу.

— Вчера по моему домашнему адресу доставили кассету. На пленке записаны мы с тобой в постели, в Борнмуте, когда там была партийная конференция.

— И ты подумал, что это я тебе ее послала, чтобы тебя шантажировать? Ублюдок несчастный, как ты мог это подумать!

— Я… Я не знал, что и думать. Я надеялся на то, что это ты, Пенни.

— Почему? Почему я? — воскликнула она с возмущением.

Патрик поднял голову и посмотрел на нее. Он будто постарел вдруг — пожухлая, пергаментная ножа обтянула щеки, в покрасневших глазах появилось выражение смертельной усталости.

— Я надеялся, что это ты, Пенни, потому что если не так, то я не имею ни малейшего понятия о том, кто бы мог это сделать. Совсем не случайно ее прислали мне не сразу, а через несколько недель после того, как записали. Это просто означает, что цель шантажа — не деньги, а совсем другое. Это явно связано с выборами.

Голос его стал тихим, как шепот.

— Что касается предстоящего вторника, то для меня лично все кончено.

Все утро Вултон пытался спокойно обдумать, что, собственно, произошло. Он совершенно не сомневался, что внезапное появление пленки связано с выборами лидера партии: если бы шантажиста интересовало не это, а деньги, то с какой стати стал бы он так долго ждать, прежде чем нанести свой удар? Нет, их интересовали не деньги, а лидерство и связанная с этим власть, и он знал, что цена будет очень высокой. А может быть, это дело рук русских, подумал он; во всяком случае, вряд ли этим занималась полиция Нового Орлеана, которая могла бы и понять, и отнестись сочувственно. Так или иначе, но баллотироваться ему теперь нельзя.

Столкнувшись с подобной проблемой, некоторые предпочитают тихо уйти со сцены в надежде, что в отставке их больше никто не побеспокоит. Но Вултон был не из таких. Нет, он будет бороться, стараясь спасти из обломков мечтаний все, что можно.

На свою пресс-конференцию, созванную сразу же после обеда, он явился в самом решительном настроении. Не располагая достаточным временем, чтобы устроить это более чинным образом, он решил встретиться с корреспондентами и журналистами на другой стороне реки, напротив парламента, под сенью госпиталя Святого Томаса. Открывавшийся с этого места вид на Темзу и Большого Бена мог служить соответствующим моменту драматическим фоном. Он начал говорить, как только убедился, что телеоператоры приготовились к съемке.

— Добрый день! Я хотел бы сделать небольшое заявление. К сожалению, потом у меня не будет времени на вопросы, но я надеюсь, что вы, тем не менее, не будете разочарованы.

Судя по результатам состоявшегося во вторник голосования, шансы на успех имеют сегодня только три кандидата. Собственно говоря, как я понимаю, все остальные уже заявили, что не намерены выставлять свои кандидатуры во втором туре, намеченном на следующий вторник. Таким образом, используя ваш, джентльмены, образ, мы имеем дело со скачками, в которых принимают участие три лошади.

Конечно, я счастлив и горд быть одной из них, но мне кажется, в данном случае число «3» может быть и несчастливым. Партии предстоит выбрать, как им путем пойдет она дальше, но выбирать ей придется не из трех, а всего лишь из двух предлагаемых ей вариантов. Один — продолжение того же самого курса, для которого характерен практический подход к политике и который уже доказал свою эффективность, ибо благодаря ему мы уже больше десяти лет находимся у власти. Второй вариант — некоторые называют это социальным мышлением — еще глубже затянет правительство в трясину тщетных попыток разобраться с каждодневными проблемами каждой отдельной английской семьи и каждого отдельного англичанина.

Толпа репортеров взволнованно всколыхнулась — они впервые стали свидетелями открытого признания такого резкого расхождения в политических подходах между двумя крыльями партии, наличие которого она все время отвергала.

— Я не верю в этот надуманный новый подход. Более того, я считаю, что, какими бы добрыми ни были намерения его приверженцев, на практике он ввергнет в беду и партию, и страну. Думаю, что значительное большинство членов партии разделяют мою точку зрения.

Но, как ни парадоксально, именно этим может все и закончиться, если голоса этого большинства, выступающего за прагматический подход к политике, разделятся между мной и господином Урхартом. Я человек практичный. Для меня важны не личности, а реальная политика, И я считаю: неправильно допускать, чтобы мои личные амбиции стояли на пути у той политики, в которую я верю. Дыхание его на морозном воздухе превращалось в пар, но слова, казалось, обжигали огнем.

— Я решил снять свою кандидатуру и не участвовать в скачках, чтобы не допустить разделения голосов тех, кто выступает за эту политику. Лично я отдам свой голос за Френсиса Урхарта и надеюсь, что он станет премьер-министром. Мне больше нечего сказать вам.

Его последние слова почти заглушил треск затворов доброй сотни фотоаппаратов. Они продолжали щелкать, запечатлевая Вултона, поднимавшегося по ступеням набережной к ожидавшей его машине так быстро, словно он бежал. Некоторые корреспонденты устремились вдогонку, но успели лишь увидеть, как он сел в машину и она рванула через Вестминстерский мост по направлению к Форин Офис. Другие остались стоять в полном замешательстве, пытаясь сообразить, все ли они записали, а главное — правильно ли поняли то, что сказал Вултон. Он не отвел времени на вопросы и не дал им возможности уточнить некоторые теоретические моменты, уяснить скрытый смысл, который, как им показалось, стоял за его словами. У них было только то, что он сказал, и придется сообщить обо всем только так, как он это изложил. Но именно этого и хотел Вултон.

Его жена была в не меньшем замешательстве, когда поздно вечером они смотрели с Вултоном телепрограмму «Девятичасовые новости».

— Я понимаю, почему тебе пришлось взять назад свою кандидатуру, но, Патрик, уже само это является достаточным наказанием. Я буду поддерживать твои решения, как это делала до сих пор. Но, ради Бога, Патрик, с чего ты вдруг решил поддержать Урхарта? Никогда не замечала, чтобы вы с ним были близки.

— С этим редкостным мерзавцем? Я с ним не близок. Мало того, я его терпеть не могу!

— Тогда почему?

— Потому что мне пятьдесят пять, а Майклу Самюэлю сорок восемь, а это значит, что он может продержаться на Даунинг-стрит лет двадцать, и к тому времени, когда он уйдет в отставку, как политический деятель, я буду уже трупом, Френсису Урхарту сейчас шестьдесят два, и он продержится в кресле премьер-министра не более пяти лет. Таким образом, если сейчас победит Урхарт, то есть возможность думать, что до моего ухода в отставку по старости лет могут состояться еще одни выборы лидера партии. Пока же я смогу узнать, кто стоит за той пленкой. Или он попадет под автобус, или его переедет министерская автомашина. И тогда у меня будет еще один шанс!

Он сделал паузу и попыхтел, раскуривая трубку.

— В любом случае я ничего не выигрывал, если бы заявил о своем нейтралитете. Самюэль никогда не потерпел бы меня в качестве члена своего кабинета министров. Вместо этого я подношу Урхарту на тарелочке с золотой каемочкой его победу над выборах, и он будет вынужден каким-то образом отблагодарить меня за это.

Впервые после того, как они вместе слушали ту пленку, он позволил себе улыбнуться жене.

— Как тебе нравится перспектива побыть несколько следующих лет женой канцлера казначейства?

Пятница, 26 ноября

Утро следующего дня было таким же морозным, с минусовой температурой, но над Лондоном прошел новый атмосферный фронт, прогнавший висевшие над городом свинцово-серые тучи. Когда Урхарт выглянул из окна своего офиса в палате общин, он увидел Темзу, сиявшую в солнечных лучах ясного зимнего утра, как сверкающий символ того, что ждало его впереди. Просмотрев сообщения печати о заявлении Вултона, Урхарт почувствовал себя недосягаемым. Вултон его поддержал — значит, в победе можно было не сомневаться.

И тут широко распахнулась дверь. Это был О'Нейл. И не успел Урхарт спросить, что он, собственно, о себе думает и какого дьявола ему здесь надо, как О'Нейл что-то стремительно забормотал. Слова вылетали из него, как пули. О'Нейл будто поливал ими Урхарта из пулемета, стараясь его ошеломить и заставить сдаться.

— Они знают, Френсис. Они обнаружили, что одного файла там не хватает. Одна из секретарш заметила, что сломаны замки, и председатель созвал нас всех. Я уверен, он меня подозревает. Что нам теперь делать? Что нам теперь делать?

Урхарт принялся трясти его, чтобы прекратить невнятное бормотание, и увидел, с каким трудом более-менее удалось привести его в чувство.

— Роджер, да замолчи ты, ради Бога! — прикрикнул на него Урхарт и так грубо толкнул в кресло, что О'Нейл смолк, хватая ртом воздух. — Ну а теперь то же самое, но медленно, Роджер. Что ты пытаешься сказать?

— Файлы. Конфиденциальные файлы с данными на Самюэля, которые хранились в штаб-квартире партии и которые ты велел мне отослать в редакции воскресных газет. — Он говорил, задыхаясь, дрожа от физического и нервного истощения. — Пользуясь своим кодированным ключом, я легко проник в подвальное хранилище, но оказалось, что сами файлы хранятся в запертых шкафах. Мне пришлось сломать замок — другого выхода у меня не было. Вообще-то замок остался почти цел, но он немного погнулся. Там столько пыли и паутины, словно в подвале никого не было со времен бурской войны, но вчера одна из этих чертовых секретарш решила зачем-то туда заглянуть и заметила сломанный замок. После этого они устроили проверку и обнаружили, что нет файла с материалами на Самюэля.

— Ты что, послал им в оригинале весь файл? Я же тебя просил только снять копию с наиболее интересных мест.

— Френсис, файл оказался очень толстый, копию бы я снимал многие часы. И потом — откуда мне знать, что для них самое интересное, так что я решил отправить его целиком. Если бы все прошло нормально, то отсутствие файла в шкафу обнаружили бы через многие годы, да и то они подумали бы, что его по ошибке не туда положили.

— Ах ты чертов дурак! Ты…

— Френсис, не кричи на меня! — застонал О'Нейл. — Ты никогда ничем не рисковал. Все эти дела — моя забота. Председатель лично допрашивает теперь всех, у кого имеется кодовый ключ, а нас во всей штаб-квартире всего девять. Он уже сказал, что в полдень будет беседовать со мной. Я уверен, он меня подозревает. И я не собираюсь брать на себя всю вину. С какой стати? Я всего лишь делал то, что ты мне говорил… Френсис, я не могу больше врать. Я просто не в силах это выдержать. Я погибну!

Урхарт застыл от ужаса, осознав, что стоит за отчаянием О'Нейла. У сидевшего перед ним дрожащего человека не осталось ни сил, ни воли к борьбе, ни способности к трезвому размышлению; он уже начал ломаться и распадаться на клочки, как старая, истлевшая газета. Когда он говорил, глаза у него зажигались диким огнем. Урхарт понял, что О'Нейл уже сейчас не в состоянии контролировать себя, не то что в течение еще одной недели. Он на самом краю и вот-вот сорвется. Достаточно малейшего дуновения, чтобы он устремился навстречу гибели. Падая, он захватит с собой и Урхарта.

— Роджер, ты сейчас слишком возбужден. Поверь, тебе совершенно нечего бояться, потому что ни у кого нет никаких доказательств. Кроме того, не забывай, что я вместе с тобой. Ты не одинок. Знаешь ли, я бы не советовал тебе возвращаться сейчас в офис. Позвони туда, скажи, что плохо себя чувствуешь, и поезжай домой. А председатель может подождать и до понедельника. А завтра мне хотелось бы, чтобы ты приехал ко мне в Хемпшир и был там моим гостем. Хорошо, если бы приехал к обеду и остался переночевать — мы бы тогда могли все спокойно, не спеша обсудить. Обмозгуем все вдвоем — ты да я, вместе.

Как инвалид цепляется за костыль, так и О'Нейл с радостью и благодарностью схватил протянутую ему руку.

— Но не говори никому, что ты поедешь ко мне в гости. Представляешь себе, какой может быть конфуз, если пресса пронюхает, что перед самым голосованием у меня в гостях побывал один из видных партийных работников. Об этом не должен знать никто, кроме нас самих. Даже твоей секретарше об этом не должно быть известно.

О'Нейл собрался пробормотать слова благодарности, но не смог, так как в этот момент его как будто взорвало — он трижды подряд так мощно и оглушительно чихнул, что Урхарт с отвращением отшатнулся. О'Нейл, по всей видимости, не заметил, как Урхарт вытер свое лицо, на котором появилась ухмылка азарта, — как у спаниеля, когда он бросается за добычей.

— Я приеду, Френсис. Я приеду.

Суббота, 27 ноября

Еще не наступил рассвет, а Урхарт уже был на ногах. Он мало спал, но не чувствовал никакой усталости. Предстоящий день будет для него особый — эта мысль будоражила его. Задолго до того, как над болотистой долиной Нью-Форест забрезжил слабый утренний свет, он надел любимый охотничий костюм, натянул высокие болотные сапоги и вышел из дома. По утреннему морозцу он быстро пошел по верховой тропе, соединявшей Эмери Даун с Линдхурстом. Пугая птиц и глуша звуки, жался к живым изгородям густой стелющийся туман, окружая его со всех сторон, подобно кокону. Было такое впечатление, что на планете он один человек, поэтому ему самому необходимо принимать все решения и предопределять собственную судьбу.

Примерно мили через три начался длинный пологий подъем по южной стороне холма. От рассекавших влажный воздух лучей поднимающегося солнца туман начал понемногу таять. Вынырнув из его клубящейся полосы, он сразу же увидел оленя-самца, пасшегося среди мокрого утесника на освещенном солнцем склоне. Бесшумно скользнув за куст, он затаился там, как охотник, выследивший свою жертву. Но он не считал себя охотником в полном смысле этого слова, потому что никогда еще не охотился на человека. Во времена Гитлера он был слишком молод, во времена войны в Корее — слишком занят своей учебой в университете, а когда подошел Суэцкий кризис, то ему было уже слишком поздно участвовать в таких делах и не довелось изведать чувство, которое испытывает человек, лишивший другого человека жизни ради спасения своей, приговоривший другого человека к смерти, прежде чем тот успеет приговорить его самого. Он попытался представить, как погиб его брат. Наверное, он лежал тогда под Дюнкерком в какой-нибудь узкой траншее под кустами, ожидая, когда над кромкой холма покажется ствол орудия немецкого танка. Так вот, когда он там лежал тогда, приготовившись убивать, лишить жизни стольких, сколько ему только удастся, испытывал ли он от возможности пролить чью-то кровь такое же возбуждение, какое чувствует какой-нибудь дикий зверь? Или его парализовал страх и, несмотря на подготовку и чувство долга, человек превратился в кролика? Или необходимость самосохранения была сильнее страха и морали воскресной школы? Именно такая уверенность владела сейчас мыслями и чувствами Урхарта.

Олень не замечал его и, постепенно приближаясь, спокойно пощипывал утесник. Когда между ними оставалось лишь ярдов двадцать, Урхарт внезапно поднялся из-за куста, и олень застыл от неожиданности. Оба не дыша смотрели друг на друга, пока Урхарт не взорвался хохотом, рванувшим по склону громовым эхом. Осознав смертельную опасность, олень прыгнул в сторону и мгновенно исчез.

Все утро Урхарт бродил по известковым холмам и рощицам и вернулся домой только к полудню. Не снимая костюма и сапог, он сразу прошел в кабинет и взялся за телефон.

Вначале он позвонил редакторам четырех ведущих воскресных газет. Двое из них в это время писали редакционные передовые статьи в его поддержку, третий намеревался поместить статью в поддержку Самюэля, а четвертый заявил, что вообще не намерен никого поддерживать. Все четверо, однако, в той или иной степени были уверены в явной предпочтительности шансов Урхарта, что подтверждалось результатами проведенного газетой «Обсервер» опроса, в котором на этот раз приняли участие большинство членов парламента. Данные опроса прочили Урхарту уверенную победу — по расчетам он должен был получить 60 процентов голосов.

— Похоже, теперь тебя может остановить разве что какое-нибудь землетрясение, — сказал ему один из редакторов.

Потом он набрал номер телефона в графстве Кент и попросил соединить его с доктором Кристианом.

— Добрый день, Главный Кнут! Очень любезно с вашей стороны не пожалеть воскресного времени, чтобы поинтересоваться, как идут дела у Чарльза. Он быстро идет на поправку. Его брат, премьер-министр, бывает здесь почти через день, и их встречи благоприятно действуют на обоих.

— Доктор, я хотел бы поговорить еще об одном деле. У нас серьезные трудности с одним из членов парламента, Дело в том, что он пристрастился к кокаину и стал настоящим наркоманом. В последнее время его состояние значительно ухудшилось. Присущие ему сложности с носом, усиленным морганием серьезно обострились. А речь? То она смахивает на хаотическую кавалерийскую атаку, то на тягучую мешанину неразборчивых слов. Он превратился в параноика, постоянно выкрикивает какие-то дикие обвинения и угрозы. Совершенно очевидно, он очень болен, и я пытаюсь уговорить его полечиться, но, как вы мне не раз говорили, наркоманы менее всего склонны осознавать, что у них эта проблема.

Он занимает ответственную должность и имеет доступ к закрытой информации. Если он не будет осторожен и благоразумен, то может причинить партии огромный ущерб. У меня, доктор, такой вопрос: в какой степени может отвечать за свои действия и, в частности, следить за тем, что он говорит, находящийся в таком состоянии человек? Способен ли он предугадывать и принимать во внимание возможные последствия своих действий и слов? Можем ли мы доверять ему?

— Судя по всему, вы имеете дело с очень больным человеком, господин Урхарт. Если он уже не может сдерживаться, скрывать от других свое состояние, открыто и постоянно демонстрирует его физические симптомы, то это означает, что его заболевание в последней стадии развития и что он близок к коллапсу. Возможно, он принимает наркотик уже несколько раз в день и, очевидно, не только не справляется со своей работой, но и полностью потерял способность к самоконтролю. Наркотики очень дороги, а он способен на все, лишь бы бесперебойно получать их. Он может пойти на ложь, воровство, мошенничество и даже на убийство. Чтобы купить наркотики, он может продать все, что у него есть, включая и любую информацию. Им может также овладеть паранойя, и, если вы слишком настойчиво начнете уговаривать его лечиться, он может смотреть на вас, как на злейшего врага, и может попытаться любыми способами уничтожить вас. Наркомания разрушает семьи — мужья бросают жен, матери отказываются от детей. Тяга к наркотику, которая ими движет, несравнима по своей силе ни с какой другой.

— Он уже угрожал, что раскроет наши важнейшие секреты. Вы считаете, он в самом деле может это сделать?

— Абсолютно уверен в этом.

— В таком случае у нас серьезная проблема.

— Да, похоже на то, что очень серьезная. Если потребуется моя помощь, дайте мне знать.

— Вы мне уже помогли, доктор. Спасибо!

Урхарт был в своем кабинете, когда услышал, как к дому подъехала автомашина О'Нейла.

Увидев ирландца в коридоре, Урхарт был потрясен, как разительно отличался стоявший перед ним человек от того, кого он пригласил на обед в свой клуб меньше шести месяцев назад. Никакой небрежной элегантности. Он производил просто отталкивающее впечатление. Волосы не причесаны, брюки такие мятые, словно их вытащили из мешка, набитого грязным бельем, мятый воротник рубашки, к тому же расстегнутый, незатянутый галстук. Взглянув на него со стороны, Урхарт был шокирован. Вряд ли коллеги О'Нейла догадывались о его деградации, часто видясь с ним и не улавливая действительную глубину его падения. Когда-то обходительный, следивший за модой человек выглядел теперь, как простой бродяга. Когда-то живые, искристые глаза, так завораживавшие женщин и располагавшие к нему клиентов, светились теперь тусклым светом и, не задерживаясь ни на чем, бегали по комнате, словно что-то безуспешно выискивая. Это был глубоко больной человек.

Урхарт провел О'Нейла в одну из комнат для гостей, расположенных на втором этаже. Пока он молча вел его по длинным коридорам, О'Нейл без умолку болтал. В последнее время он все чаще обращался к одной теме — ему казалось, что окружавшие его люди несправедливы к нему, готовы его предать. Сначала это был председатель, потом премьер-министр, а теперь уже и его секретарша. Даже местный полицейский, патрулировавший его улицу, явно за ним шпионил, только и ждал подходящего момента, чтобы на него наброситься. О'Нейл небрежно бросил на постель дорожную сумку, не проявив интереса ни к комнате, ни к открывавшемуся из окна прекрасному виду на Нью-Форест. Тем же путем, минуя коридоры и лестницу, они вернулись назад, на первый этаж. Открыв тяжелую дубовую дверь, Урхарт ввел гостя в свой кабинет. Предложив О'Нейлу самому выбрать, что он хочет выпить, Урхарт с холодным интересом наблюдал, как тот налил и выпил стакан виски. Вскоре алкоголь взял верх над кокаином, в глазах у него несколько поубавилось фанатичного блеска, язык утерял гибкость, а речь — связность. Успокоительное боролось в нем со стимулирующим. При этом ни тому, ни другому не удавалось добиться превосходства или удержаться в положении баланса, так что О'Нейл балансировал на грани, готовый или свалиться назад, или вперед — в бездну.

— Роджер, — начал разговор Урхарт, — судя по всему, к концу недели мы будем на Даунинг-стрит. Я уже начал прикидывать, что мне там потребуется, и подумал, а не обсудить ли нам в этой связи твои собственные пожелания.

О'Нейл сделал еще глоток, прежде чем ответить.

— Френсис, я страшно тронут тем, что ты обо мне подумал. Ты, конечно, будешь классным премьер-министром, это уж точно! Между прочим, я тоже думал над всем этим делом, и мне пришла в голову мысль, что, может быть, тебе понадобится на Даунинг-стрит кто-то вроде меня — ну, знаешь, какой-нибудь специальный советник или помощник по связям с прессой. Тебе предстоит много сделать, потребуется помощь, а мы, кажется, так сработались, что я подумал…

Урхарт замахал рукой, чтобы он замолчал.

— Роджер, там для этих дел и так полно народу. Мне необходимо другое — иметь кого-то вроде тебя, кто осуществлял бы руководство политической пропагандой, дополнял бы работу гражданской службы и кому можно было бы довериться, зная, что он не допустит тех ошибок, которые были наделаны в организационной работе партии в последние месяцы. Мне бы очень хотелось, чтобы ты продолжал работать в штаб-квартире партии — при новом председателе, конечно.

В глазах О'Нейла промелькнуло беспокойство. Значит, опять заниматься той же самой бессмысленной работой, наблюдая со стороны, как гражданская служба равнодушно и некомпетентно заправляет всеми делами? На кой дьявол ему это надо?

— Но, Френсис, для того чтобы я мог эффективно заниматься таким делом, мне потребуется поддержка, может быть, в виде какого-то специального статуса. Я подумал… мне кажется, ты как-то упомянул о рыцарском звании.

— Да, Роджер, конечно! И ты это вполне заслужил. Ты был абсолютно незаменим, и знай, что я тебе очень благодарен. Я уже навел справки. К сожалению, такого рода почесть может оказаться — во всяком случае, в ближайшее время — невозможной. Сейчас очень большая очередь на получение рыцарского звания по случаю отставки премьер-министра и смены правительства, и у премьер-министра есть предел, сверх которого он больше никого не может включить в свой список. Боюсь, потребуется некоторое время, прежде чем мы сможем вписать туда и твою фамилию.

Урхарт решил проверить О'Нейла — подразнить его, разочаровать, помучить, подвергнуть его действию разного рода раздражителей, которые ему предстоит испытать в ближайшие несколько месяцев, и посмотреть, где у него предел.

Ирландец не заставил себя ждать — он взорвался тут же, как вулкан.

— Френсис, ты же обещал! Мы же договорились! Ты дал мне слово, а теперь говоришь, что не будет ни более высокой должности, ни рыцарского звания. В общем, ты получил то, что тебе нужно, и теперь хочешь отделаться от меня. Нет, ты только подумай — я для тебя врал, мошенничал, совершал подлог, крал, а теперь ты равняешь меня со всеми остальными! Я не намерен больше терпеть, чтобы люди смеялись у меня за спиной и смотрели на меня, задрав носы, как на какого-то вонючего ирландского крестьянина. Я заслужил рыцарское звание и требую, чтобы мне его пожаловали!

О'Нейл опустошил к тому времени свой стакан и, дрожа от обиды и гнева, вновь взялся за графин. Он немного перестарался, виски хлынуло через край стакана. Сделав основательный глоток, он снова принялся изливать душу.

— Мы прошли сквозь все это вместе, как одна команда. Все, что я делал, я делал для тебя, и без меня ты не мог бы попасть на Даунинг-стрит. Или мы вместе разделим наш успех, или вместе потерпим фиаско. И если, Френсис, в конце концов я окажусь на мусорной куче, то будь я проклят, если дам себе оказаться там в одиночестве! Ты не можешь позволить себе такую роскошь, как толкнуть меня на то, чтобы я рассказал всем, что знаю. Ты зависишь от меня!

Слова были произнесены, угроза высказана. Не замедлив подхватить провокационно брошенную Урхартом перчатку, О'Нейл тут же швырнул ее обратно ему в лицо. Теперь Урхарту стало ясно, что вопрос не в том, потеряет ли О'Нейл над собой контроль, а в том, как скоро он его потеряет. В данном случае ему не понадобилось много времени. Оно ему вообще не понадобилось.

Теперь не было никакого смысла продолжать проверку. Урхарт широко улыбнулся и укоризненно покачал головой.

— Роджер, мой дорогой друг! Ну что ты? Ты же меня совершенно неправильно понял. Я ведь только говорю что будет трудно включить твою фамилию в предновогодний наградной список, но я же ничего не сказал о весенних награждениях в честь дня рождения королевы! Разница совсем небольшая. Я только прошу тебя, чтобы ты подождал эти несколько недель. И все. А что касается твоей работы, то если ты предпочитаешь подходящую должность на Даунинг-стрит, я подыщу ее. Ты это заслужил, и даю тебе слово чести, что не забуду, чем я тебе обязан.

О'Нейл смог что-то невнятно промямлить в ответ. Пыл его угас, чувства притупились, алкоголь постепенно усиливал свое воздействие. Он сидел не двигаясь, мертвенно-бледный, изможденный, опустошенный.

— Послушай, — предложил Урхарт, — может быть, тебе поспать до обеда? А потом спокойно обсудим твои пожелания.

Не сказав больше ни слова, О'Нейл тяжело опустился в кресло и закрыл глаза. Он как будто заснул, дыхание замедлилось, но пальцы рук дрожали и из-под подергивавшихся ресниц проблескивали глаза. Где бы ни был теперь его дух, он не обрел спокойствия.

Урхарт сидел, глядя на скорчившуюся в кресле фигуру. О'Нейл покрылся испариной, с кончика носа капала слизь. У кого-нибудь другого его вид и мог бы, вероятно, вызвать чувство сострадания, но в сердце Урхарта была лишь холодная пустота. Когда в молодости он бродил по холмам и болотистым пустошам фамильного поместья, его всегда сопровождал лабрадор, который завоевал его привязанность годами верной охотничьей службы. Потом собака постарела и ослабла, и пришел день, когда егерь горестно доложил ему, что у лабрадора был удар, его парализовало и его необходимо усыпить, Урхарт пошел в конюшню, и его глазам предстала трогательная картина собаки, потерявшей контроль над своим телом. Задние лапы отнялись, собака лежала в собственных испражнениях, из пасти и носа, как у О'Нейла, напало. Завидев хозяина, она, поскуливая, радостно завиляла хвостом. Старый егерь нагнулся и ласково погладил собаку по голове.

— Тебе больше не придется гоняться за зайцами, приятель, — печально прошептал он.

Одним ударом ружейного приклада Урхарт прикончил пса и приказал егерю зарыть его подальше от дома. Глядя теперь на О'Нейла, он подумал, что некоторые люди вызывают почему-то меньше жалости, чем бессловесные животные.

Оставив О'Нейла спящим в библиотеке, он тихо прошел на кухню, нашел под раковиной резиновые перчатки, засунул их в карман, положил туда же чайную ложечку. Через заднюю дверь вышел на хозяйственный двор и направился к длинному каменному зданию, где располагались гараж, мастерская и склад. Старая деревянная дверь громко проскрипела, с трудом поворачиваясь на ржавых петлях. Внутри помещения его сразу же охватил запах гнили. Он редко бывал здесь, но точно знал, где искать то, за чем пришел. У дальней стены стоял старый, потертый временем кухонный шкаф. Много лет назад его выбросили из судомойни, и теперь он служил домом для полуиспользованных банок краски и олифы и целой армии энергичных личинок древоточца. Дверца открылась с протестующим воплем. Он сразу же увидел на полке нужную ему герметически закрытую банку. Прежде чем взять ее в руки, он надел резиновые перчатки. Унося банку в дом, он держал ее в вытянутой руке, будто нес горящий, огнедышащий факел.

Войдя в дом и убедившись, что О'Нейл крепко спит, он осторожно поднялся наверх. В гостевой комнате запер за собой дверь, дважды проверив, насколько надежно он это сделал. С удовлетворением отметив, что О'Нейл оставил свою дорожную сумку незапертой, Урхарт начал методически ее обследовать, стараясь не оставлять при этом никаких следов. Он нашел то, что искал, в отделении для туалетных принадлежностей вместе с тюбиком зубной пасты и набором для бритья. Это была баночка туалетного талька для мужчин. Отвинтив крышку, Урхарт заглянул внутрь. Не было там никакого талька. Вместо него в баночке лежал полиэтиленовый пакетик и в нем примерно со столовую ложку белого порошка.

Он отнес пакетик к окну и положил его на полированный письменный стол красного дерева. Вынув из ящика стола три больших голубых листа писчей бумаги, он медленно высыпал содержимое полиэтиленового пакетика на один из листов — порошок образовал на нем что-то вроде маленького надмогильного холмика. Потом он осторожно открыл принесенную банку и, черпая из нее ложечкой, на другом листе бумаги насыпал ровно такой же холмик. Плоским концом ложечки с огромной осторожностью разделил оба белых холмика на две равные части и по одной от каждой кучки пересыпал на третий лист бумаги. Он с облегчением отметил, что кучки были почти одинакового цвета и фактуры. Быстро и тщательно Урхарт смешал вместе оба вещества. Образовавшаяся смесь выглядела настолько однородной, что вряд ли кому могла прийти в голову мысль, что когда-то она состояла из двух разных компонентов. Согнув лист бумаги пополам, он приготовился ссыпать порошок в полиэтиленовый пакетик.

И в этот момент его как ударило. Убежденность в правильности того, что он делал, сменилась жгучими, как кислота, сомнениями. Твердая определенность, хладнокровие, которыми он столь гордился, внезапно исчезли. Он был в смятении. Мораль и сдержанность, которые общество старательно вбивало ему в голову, сейчас взывали к нему, требуя, чтобы он остановился, передумал, повернул назад, в то время как рассудок стоял на своем, утверждая, что мораль есть проявление слабости, а настоящее значение имеет только голая реальность. Она же в данный момент состояла в том, что ему предстояло стать самым могущественным человеком в стране — если, конечно, не подведут нервишки.

Ясность цели — вот в чем он сейчас нуждался и чего не хватало нынешнему правительству. Администрации не раз оказывались в конце концов на коленях, если их лидеры прислушивались к голосам сирен-искусительниц и, вместо того чтобы действовать сообразно жестокой реальности жизни, проявляли слабость духа и скатывались в болото компромиссов. Говорят, все политики становятся похожими друг на друга, как только их избирают. Да, большинство политиков сегодня действительно похожи друг на друга, это слабые, нерешительные, серенькие личности, способные лишь гадить в собственном гнезде и болтаться под ногами у тех, кто полон решимости идти вперед.

Великие люди обладают великой силой духа и воли, и он злился на себя за то, что сомневается. Сами они, конечно, могут это и отрицать, но факт остается фактом: все политические деятели играют чужими жизнями, и все жизни имеют свою цену — и не только во время войны, а, например, когда принимаются решения о сокращении бюджетных ассигнований на содержание системы здравоохранения и помощи старикам. Или когда речь идет о мерах наказания за те или иные преступления, о социально-экономических предпосылках, заставляющих людей спускаться в угольные шахты под землю или отправляться в злые воды заполярных районов морской добычи рыбы. Как правило, национальные интересы требуют принесения в жертву многих людей, хотя порой — лишь некоторых.

Он поглядел в окно. Взгляд его задержался на полосе тумана, все еще застилавшей горизонт и цеплявшейся за верхушки деревьев, и мысли его перенеслись в давнее прошлое. Видимо, вот так же, как и он сейчас, стоял перед Рубиконом Цезарь, гадая о том, что ждет его на другом берегу, и зная, что у него нет пути назад. Мало кому из людей выпадает судьба самим принимать жизненно важные для них решения, большинству остается лишь страдать от последствий решений, которые принимают за них другие. Он подумал о своем брате, погибшем на холмах Дюнкерка, — как и миллион других, он был лишь пешкой в игре великих мира сего. Я тоже могу стать одним из великих и стану им, подумал Урхарт, а что касается этого О'Нейла, то он — самая ничтожная пешка, какую только можно себе представить.

Он снова взял со стола бумагу с белым порошком. Рука его все еще дрожала, но не так, как раньше. Все-таки хорошо, что он не смотрел сейчас через прорезь прицела на какого-нибудь оленя, — он бы промахнулся. Или если бы он строил сейчас карточный домик, ничего бы у него не получилось, Порошок легко ссыпался в полиэтиленовый пакетик. Все выглядело так, как если бы до него никто и не дотрагивался.

Минут через пять струя воды унесла в канализационную трубу остаток порошка и порванные на мелкие кусочки листы голубой писчей бумаги. Письменный стол был тщательно протерт мокрой тряпкой и затем отполирован до блесна полотенцем, чтобы не осталось никаких случайных следов. Затем он вернул в баночку из-под талька пакетик с порошком, опустил баночку в отделение для туалетных принадлежностей и аккуратно поставил сумку на то место, где она до этого стояла. Осмотревшись, Урхарт удовлетворенно хмыкнул: О'Нейл и не подумает, что в его сумку кто-то заглядывал.

Вернувшись в ванную, он открыл до конца краны, тщательно, педантично промыл ложечку и, высыпав в ванну из принесенной со склада банки остаток ее содержимого, проследил, как он исчез в вихревом водовороте.

Выйдя снова через кухонную дверь из дома, он пересек аккуратно подстриженную лужайку и направился в дальний угол двора, где садовник всегда складывал за плакучей ивой предназначенный для сжигания мусор. Затолкав банку и резиновые перчатки в середину кучи мусора, он поджег ее и немного постоял, дожидаясь, когда она как следует разгорится. Затем вернулся в дом, налил большую порцию висни, которую проглотил с такой же жадностью, как это делал О'Нейл. И только тогда успокоился и расслабился. Дело было сделано.

О'Нейл проспал около трех часов и проснулся от того, что кто-то с силой тряс его за плечо. Открыв с трудом глаза, он увидел склонившегося над ним Урхарта.

— Роджер, придется поменять наши планы. Мне только что позвонили из Би-би-си. Они присылают сюда съемочную группу, чтобы отснять несколько футов пленки для их программы новостей, которую собираются показать во вторник. Самюэль уже согласился, и мне не оставалось ничего другого, как тоже дать согласие. Примерно через час они будут здесь и останутся до самого вечера. Только этого не хватало! Если они тебя здесь встретят, не оберешься толков и пересудов; штаб-квартиру партии обвинят тогда во вмешательстве в выборные дела. На этой последней стадии мы должны быть особенно осторожны и не давать ни малейшего повода для подрыва нормального хода выборов. Мне очень жаль, но думаю, что тебе следует немедленно уехать.

О'Нейл все еще пытался переключить свой язык с первой на вторую скорость, когда Урхарт напоил его чашкой кофе и еще раз объяснил, как ему жаль испорченных планов на уик-энд и как он рад, что между ними не осталось никаких недомолвок.

— Помни, Роджер, на следующей неделе мы подберем для тебя будущую работу, а в канун Троицы ты получишь рыцарское звание. Я так счастлив, что ты смог приехать! Я тебе очень благодарен, — ворковал Урхарт, подталкивая О'Нейла к машине.

Он постоял, глядя, как О'Нейл аккуратно, с привычной осмотрительностью тронул с места машину и медленно выехал из ворот.

— Прощай, Роджер! — прошептал он.

Воскресенье, 28 ноября

Как и обещали ему накануне редакторы основных воскресных газет, их содержание доставило Главному Кнуту и его сторонникам большое удовольствие.

«Урхарт впереди», — объявила «Санди таймс». Ее редакционные статьи не оставляли никаких сомнений в полной поддержке этой газетой кандидатуры Главного Кнута. И «Санди телеграф», и «Экспресс» открыто выступили в поддержку Урхарта, в то время как «Мейл он Санди» все еще неуклюже сидела на заборе. В поддержку Самюэля высказалась лишь редакция газеты «Обсервер», но и в ее редакционной статье отмечалось, что по данным последних опросов Урхарт уверенно опережает Самюэля.

Всеобщий переполох вызвала статья в одной из воскресных газет бульварного толка. «Самюэль был коммунистом!» — вопил ее заголовок, занявший целую половину ее первой полосы. Как стало известно редакции газеты, в студенческие годы Самюэль активно участвовал в деятельности левацких политических движений. Дружелюбно выглядевший репортер из этой газеты взял у него интервью, в ходе которого заявил, что предполагает написать статью о ранних годах обоих кандидатов и в связи с этим хотел бы уточнить, насколько сильно увлекался Самюэль в юношестве радикальными идеями. Самюэль неохотно признался, что в течение некоторого времени был связан с различными университетскими клубами. При этом он отметил, что лет до двадцати симпатизировал многим модным тогда идеям, которые теперь, тридцать лет спустя, выглядят такими наивными и неуместными.

— Господин Самюэль, но далеко не все они были такими, — возразил репортер. — Мы располагаем документальным подтверждением того, что среди них были и движения за ядерное разоружение, и за права гомосексуалистов.

— Ну вот, опять вы с этой чушью! — раздраженно воскликнул Самюэль. Он надеялся, что покончил с этим еще двадцать лет назад, когда впервые выставил свою кандидатуру на выборах в парламент. Его соперник направил тогда в штаб-квартиру партии письмо с обвинениями, которые были тщательно проверены и отвергнуты постоянным комитетом партии по делам кандидатов. И вот, спустя столько лет они как будто восстали из мертвых, и ему снова приходится иметь с ними дело, причем именно сейчас, всего за несколько дней до голосования! — Я делал все то, что делал в те годы любой восемнадцатилетний студент колледжа. Так, я принял участие в двух маршах движения за ядерное разоружение. Меня уговорили даже подписаться на студенческую газету, которая, как я потом обнаружил, издавалась борцами за права гомосексуалистов. — Он попытался изобразить при этих словах снисходительную ухмылку, твердо решив не давать собеседнику оснований для подозрений, что ему есть что скрывать. — Я был тогда активным участником движения против апартеида и до сих пор являюсь его убежденным сторонником, хотя и возмущаюсь насильственными методами, которыми пользуются некоторые из его самозваных лидеров. Сожалею ли я? Нет, я не сожалею, что участвовал в этих движениях, поскольку это было не только юношескими заблуждениями, но и испытательным полем для моих нынешних убеждений. Я, например, могу с полным основанием рассуждать о том, насколько глупо движение за ядерное разоружение, так как я сам участвовал в нем и знаю об этом не понаслышке.

Самюэль не поверил собственным глазам, когда увидел, как препарировали то, что он говорил, в отчете об интервью, напечатанном на следующий день в этой газете. Предположить, что он когда-то мог быть коммунистом? Да это же просто смехотворно! На какое-то мгновение у него мелькнула мысль, что статью можно расценить как диффамацию. Но то, что он прочитал под заголовком, ошеломило его еще больше.

«Я старался для русских», — признал вчера Самюэль, вспоминая, как он участвовал в маршах сторонников движения за запрещение ядерного оружия, которые проходили в 60-х годах и зачастую заканчивались насилием и беспорядками.

Он подтвердил так же, что оказывал финансовую поддержку группам, боровшимся за признание законности гомосексуализма, и делал ежемесячные пожертвования в пользу «Кембриджского движения за хартию прав гомосексуалистов» — одной из старейших организаций, выступавших за изменение законодательства о сексуальных меньшинствах.

Левацкие увлечения Самюэля давно уже вызывали беспокойство у партийного руководства. Когда двадцатисемилетний Самюэль в 1970 году обратился в штаб-квартиру партии с заявлением, в котором просил включить его в список официальных кандидатов от партии на всеобщих парламентских выборах, председатель партии в ответном письме потребовал, чтобы Самюэль объяснил, почему его имя во время учебы в университете столь часто связывалось с организациями, враждебно настроенными по отношению к нашей партии.

Похоже, что тогда партия посчитала его объяснения удовлетворительными и ему удалось пробиться на выборах в палату общин, В беседе с нашим корреспондентом вчера вечером он, однако, не выразил раскаяния в связи со своими юношескими увлечениями.

«Я не сожалею, — сказал он, подтверждая, что все еще горячо симпатизирует некоторым из тех левацких движений, в которых принимал в свое время активное участие.»

Весь этот день в доме Самюэля и среди политических репортеров царило смятение. Всерьез никто, конечно, не думал, чтобы он мог быть подпольным коммунистом — несомненно, эта очередная сенсация больше рассчитана была на то, чтобы увеличить тираж газеты, а не на то, чтобы воздействовать на общественное мнение. Тем не менее, как говорят, не мешает и проверить. Эти неожиданно возникшие осложнения отвлекали внимание Самюэля именно в то время, когда он прилагал отчаянные усилия, стараясь воодушевить и сплотить сторонников, и собирался резко усилить пропаганду проблемных вопросов, вокруг которых строил свою предвыборную кампанию.

В полдень лорд Уильямс выступил с резким заявлением, выразив возмущение использованием газетой конфиденциальных партийных документов. Он подчеркнул, что документы были выкрадены из штаб-квартиры партии и что злоумышленники взломали при этом замок сейфа, где они находились. Ответ не заставил себя ждать. Отметив, что она не виновата в том, что партия хранит свои конфиденциальные материалы со столь непростительной некомпетентностью, редакция газеты решила возвратить злополучную папку с документами ее законным владельцам в штаб-квартире партии, что она и сделала в тот же день, приурочив это событие к вечерним передачам последних новостей и дав телевидению хороший повод еще раз вернуться к этой теме.

Пообсосав со всех сторон эту историю, большинство обозревателей сошлись во мнении, что Самюэля не должна расстраивать эта мимолетная и не стоящая внимания неприятность, вызванная, собственно говоря, элементарной некомпетентностью, в последнее время столь свойственной штаб-квартире партии. Тем не менее она дополнила собой целую вереницу других неудач и проколов, уже имевших место в ходе его избирательной кампании. Все это не очень вязалось с имиджем человека, которому надлежит предвосхищать события и направлять их развитие. И вряд ли кто станет утверждать, что именно таким образом должна проходить последняя неделя перед голосованием.

Телефонный звонок расстроил Краевского, Все это время он пытался обуздать свое смятение — то его охватывало возмущение непостоянством Матти, то одолевал голод по ее телу. Постепенно он все более убеждался, что просто тоскует по Матти и думает о ней постоянно. Когда кто-то из коллег в разговоре с ним по телефону упомянул, что она ему встретилась и что вид у нее был усталый и нездоровый, ему не потребовалось и секунды, чтобы осознать, как глубоко это его взволновало.

Она согласилась с ним встретиться, но отвергла его предложение зайти к ней. Она не хотела, чтобы он видел, в каком состоянии была ее квартира, — куча немытых тарелок и опустошенных консервных банок на столе, в углу гора брошенного грязного платья и белья. Последние несколько дней были просто ужасными. Мучительная бессонница, связанные в тугой узел мысли и эмоции. Она уже не знала, как и куда от всего этого деться. Вокруг нее сомкнулись стены, она уже не могла четко рассуждать или чувствовать что-либо, кроме давящей депрессии.

Матти без особого энтузиазма восприняла звонок Краевского, хотя знала, что отчаянно нуждалась в чьей-нибудь поддержке. С неохотой позволила она уговорить себя и настояла на том, чтобы встретиться в небольшом кафе в восточной оконечности Серпентина — усеянного утками озерка в центре Гайд-парка. Краевский чертыхнулся, направляясь к нему. Злой ноябрьский ветер вспенивал верхушки волн и гнал их по озеру. Еще не доходя до кафе, по его пустому, безжизненному виду он понял, что оно закрыто на зиму. Под навесом жалась на ветру маленькая, жалкая фигурка Матти в тонкой куртке с капюшоном, слишком для нее просторной. Словно с того дня, когда они последний раз виделись, она как-то усохла, Черные круги под глазами, с лица исчезла обычная для нее жизнерадостность — в общем, она выглядела ужасно.

— Чертовски неудачное место для встречи, — сказал он, подходя.

— Все нормально, Джонни. Просто я подумала, что мне не помешает свежий воздух.

Ему хотелось обхватить ее руками и выдавить холод из ее костей, но вместо этого он попытался изобразить беззаботную улыбку.

— Так что нового у лучшей британской журналистки? — спросил он и тут же захотел прикусить себе язык. Он совсем не собирался подсмеиваться над ней, совсем нет, просто это получилось как-то само собой. Она вздрогнула и немного помедлила, прежде чем ответить.

— Наверное, у тебя есть все основания, чтобы насмехаться. Несколько дней назад я уже думала, что мир у моих ног…

— А теперь?

— А теперь это уже в прошлом. Работа… Статья… — Она запнулась. — Ты… Я полагала, что смогу сама всего добиться. Как я была не права. Жаль.

Перед ним стояла совсем другая, незнакомая Матти — растерянная, неуверенная в себе. Он не знал, что ей сказать, и промолчал.

— Когда я была девчонкой, дед часто брал меня с собой в йоркширские долины. Он говорил, что они напоминают ему о некоторых местах там, в Норвегии. Погода иногда портилась, становилось мрачно и неуютно, но я никогда не боялась — со мной был дедушка, готовый улыбнуться и протянуть руку. Он всегда брал с собой термос с горячим бульоном, и нигде и никогда мне не было теплее и лучше, чем в этих горах и долах, какими бы свирепыми ни были там встречные ветры. Но вот пришел день, когда я подумала, что выросла и что мне больше не нужен дедушка, и я отправилась в поля одна. Я потеряла дорогу. Земля под ногами становилась все мягче, и вскоре я была уже по самые колени в жиже. Меня засасывало все глубже и глубже. — Она опять вздрогнула. — Я не могла выбраться. Чем больше пыталась выкарабкаться из этой трясины, тем глубже оказывалась в ней. Впервые в своей жизни я познала настоящий страх. Потом меня нашел дедушка. Вытащил меня, обнял и долго стоял так, вытирая мои слезы и утешая, пока мне снова не стало хорошо. — Вся отдавшись во власть воспоминаний, она сникла и в своей объемистой куртке выглядела хрупкой и беззащитной девочкой.

— Вот так и теперь, Джонни. Я отчаянно пытаюсь нащупать под собой твердую почву, что-то такое, на что можно опереться, во что можно верить, — я имею в виду и всю эту историю с моей статьей, и вообще всю свою жизнь, — но все глубже и глубже продолжаю погружаться. Со мной больше нет дедушки, и я боюсь. Ты понимаешь, что я имею в виду? У меня такое чувство, что я больше никогда не выкарабкаюсь на твердую почву.

— Разве ты не видела сегодняшние газеты? — попытался он ее подбодрить. — Кто-то выкрал документы из досье на Самюэля. Еще один снаряд по выборам, и опять он выпущен из штаб-квартиры партии. Разве это еще не одна улика против Тедди Уильямса? Разве это не твердая почва?

— Если бы это было так просто! — Она печально покачала головой.

— Я тебя не понимаю, — сказал он. — Перед нами факт предумышленной кражи документов. У нас имеется факт опять же предумышленной фальсификации данных в компьютерном файле. Добавим к этому утечку всякого рода дискредитирующих партию материалов из ее штаб-квартиры с передачей их тебе, Кендрику, и, кажется, любому, кто мог оказаться поблизости. Партийные чиновники абонируют подставные адреса на чужие фамилии; вокруг, как сбитые на шоссе собаки, валяются политические трупы. Что тебе еще надо? И все следы ведут в одно и то же место — в штаб-квартиру партии, а это означает — к Уильямсу. Отдавая себе отчет в том, что не может сам сделаться премьер-министром, он старается получить возможность, чтобы контролировать того, кто им станет.

— Ты не учитываешь одной важной детали, Джонни. За каким чертом станет Уильямс сам у себя воровать собственные документы? Ему гораздо проще снять копии с наиболее важных из них, а не взламывать сейфовый шкаф и тащить оттуда всю папку. И потом, зачем ему, собственно, ломать замок? У него же имеются все ключи! И вот еще: все считают его надежнейшим союзником Самюэля, однако с самого начала его предвыборная кампания все время соскальзывала к придорожной канаве.

У нее лихорадочно блестели глаза, лицо не покидало выражение острой досады и глубокого отчаяния.

— Можешь ли ты себе представить, чтобы так ой маститый государственный деятель, как Уильямс, занимался фабрикацией обвинения премьер-министра в мошенничестве? Или чтобы он разгласил столько партийных секретов, что сделался похожим на слабоумного старикашку? Нет, Джонни. Это не Уильямс.

— Тогда кто же он, дьявол его возьми? Самюэль? Урхарт? Кто-нибудь другой из числа министров — членов кабинета? Лэндлесс?

— Я не знаю! — вскричала она. — Не знаю и чувствую, словно медленно, но верно тону! Чем больше я пытаюсь разобраться, тем глубже тону в вопросах. Я чувствую свое бессилие. Профессиональное. Эмоциональное. Я чувствую под собой глубокую трясину, и она все засасывает и засасывает меня. Я теперь уже ни в чем не уверена.

— Я бы очень хотел помочь тебе, Матти. Пожалуйста, не отказывай мне в этом.

— Ты, как мой дед, всегда рядом, когда мне требуется помощь. Спасибо, Джонни! И все же я должна сама нащупать тропу, иначе я уже никогда на нее не выйду. Все дело во мне самой — у меня сейчас слишком большая путаница в мыслях и чувствах. Мне нужно прежде всего разобраться с самой собой.

— Я могу подождать, — мягко сказал он.

— А я не могу. У меня осталось всего два дня, чтобы найти ответ, и всего лишь одна зацепка — Роджер О'Нейл.

Понедельник, 29 ноября

Ровно в 4.30 утра в понедельник уборщик отметил свой приход на работу и почти сразу же обнаружил тело. Рабочий день на станции обслуживания автомобилей «Раунхэмс», расположенной на автостраде М27 неподалеку от Саутгемптона, он начал с уборки туалетов. Дверь одной из кабин не открывалась. Ему уже было без малого шестьдесят восемь, поэтому он ругнулся, с трудом опускаясь на колени и ладони, чтобы заглянуть под дверь. Он был готов к тому, что ему придется изрядно попыхтеть, но оказалось, что этого совсем не требуется — он тут же заметил за дверью два мужских ботинка. Там находился мужчина, и ему было, собственно, плевать на то, пьян ли он, или болен, или вообще там умирает. Из-за этого человека он крепко задерживался с уборной и, ругнувшись еще раз, поплелся за бригадиром.

Пребывавший не в лучшем настроении бригадир с помощью отвертки открыл замок двери. Но мужчина в кабинке так мощно подпер коленями дверь, что, несмотря на совместные потуги бригадира и уборщика, ее удалось приоткрыть всего лишь на несколько дюймов. Просунув руку в щель, бригадир попытался отодвинуть колени в сторону, но вместо этого схватился за ледяную руку. С диким воплем он отскочил от дверцы, потом тщательно вымыл руки и тогда только отправился звонить в полицию и в службу «скорой помощи».

В пять с минутами прибыла полиция. Сняв дверцу кабинки с петель, она убедительно продемонстрировала уборщику и бригадиру, насколько опытнее их в таких делах. Человек сидел на крышке стульчака, опираясь о заднюю стенку кабинки. Бледное лицо вытянулось в зловещую маску смерти с оскаленными зубами и широко раскрытыми, неподвижными глазами. В ладони лежали баночка из-под талька и крышка от нее, а на полу небольшой полиэтиленовый пакетик с несколькими крупицами белого порошка. Рядом был портфель, набитый политическими брошюрами. Следы белого порошка виднелись и на боковой стороне портфеля, очевидно, его клали на колено, используя как столик. Пальцы сжимали свернутую в трубочку и сдавленную в предсмертной конвульсии двадцатифунтовую банкноту. Одну руку О'Нейл вскинул над головой, так что казалось, будто ухмылявшийся труп посылал всем жуткий прощальный привет.

— Еще один наркоман принял свою последнюю дозу, — пробормотал полицейский сержант, успевший повидать на своем вену немало таких бедолаг. — Встречаются и такие, у которых из-под скатанного рукава еще торчит иголка от шприца, — объяснил он молодому напарнику, у которого, видимо, еще не было соответствующего опыта. — Судя по всему, — продолжал он, — этот принимал кокаин, и или у него не выдержало сердце из-за передозировки, или он принял недоброкачественную мешанину. На этих станциях в последнее время вовсю шуруют торговцы наркотиками, и, покупая у случайных продавцов, клиенты никогда не знают, кто и что им здесь продает. Им зачастую подсовывают наркотики, смешанные с чем-нибудь вроде сахарной пудры или питьевой соды. А то и с чем-либо не столь безобидным. Продавцы сплавляют здесь все, а наркоманы готовы заплатить любые деньги за дозу, из чего бы она ни состояла. Этому просто не повезло.

Он принялся обследовать карманы в поисках каких-нибудь документов, удостоверяющих личность умершего.

— В лице и теле какие-то странные изменения. Ну, с этим пусть разбираются медэксперт и ребята из офиса коронера. Пора, парень, закругляться с этим делом и позвать проклятых фотографов зафиксировать эту омерзительную картину. Какой толк стоять здесь и гадать… Ага! Господин Роджер О'Нейл! — воскликнул он, покопавшись в бумажнике и прочтя фамилию на одной из кредитных карточек: — Интересно, кто бы это мог быть?

— А не его ли это машина на парковочной площадке? — высказал предположение уборщик. — Судя по тому, как она выглядит, машина простояла всю эту ночь.

— Что ж, пожалуй, в таком случае не помешает ее проверить, — согласился сержант.

Было уже 7.20, когда представитель коронера разрешил убрать тело. Сержант проверял, закончил ли его подчиненный со всеми необходимыми формальностями, а санитары возились с окостеневшим телом, стараясь снять его с толчка и уложить на носилки, когда заверещал зуммер вызова полицейского радиотелефона.

— Не фига себе! — воскликнул сержант, заслушав переданное распоряжение. — Ну и поднимется же теперь шурум-бурум! Стоит, пожалуй, еще дважды проверить, все ли мы правильно сделали, прежде чем здесь окажется толпа инспекторов, суперинтендантов и старших констеблей из уголовно-следственного отдела, чтобы взглянуть, что тут у нас.

Он повернулся к краснолицему констеблю.

— Не было печали, да черти накачали. Судя по регистрации, машина принадлежит штаб-квартире партии, а наш господин Роджер О'Нейл является, вернее, являлся большой шишкой и наверняка оставил отпечатки своих пальчиков на Даунинг-стрит. Так что, парень, придется тебе попотеть и написать подробнейший протокол, не то покатятся наши с тобой головы.

Прошла еще одна бессонная ночь. Кончались последние резервы ее жизненных сил, она была на грани срыва, готовая уже сдаться, подчиниться депрессии, когда раздался телефонный звонок. Она ухватилась за трубку, как за спасательный трос. Это был Джонни. Он звонил из комнаты новостей редакции «Телеграф».

— Хочу добавить к твоим совпадениям еще одно, — сказал он. — Интересно, как оно тебе понравится? Телетайп только что отстукал эту новость. Похоже, что несколько часов назад полиция Саутгемптона обнаружила в общественном туалете тело твоего Роджера О'Нейла.

— Я так понимаю, что ты просто безвкусно остришь, вместо того чтобы сказать «доброе утро», — раздраженно предположила Матти.

— Но это не выдумка! Я уже послал на место происшествия своего репортера. Полиция, кажется, вызвала своего нарколога, возможно, он умер от передозировки наркотика.

Матти облегченно вздохнула: еще один кусочек картинки — с грохотом падающая на гроб крышка — лег на свое место.

— Так вот оно что! Наркоман. Неудивительно, что мы везде натыкались на него… — В возбуждении она ударила рукой по громоздившейся возле телефона горе немытых тарелок и чашек, и они с грохотом полетели на пол.

— Матти, какого черта…

— Нет, Джонни, ты только подумай, что получается. Для нас он был ключевой фигурой, единственным, кто, как мы точно знаем, имел прямое отношение ко всем грязным трюкам. И за день до того, как они изберут нового премьер-министра, свидетель номер один благополучно исчезает со сцены, оставляя нас с тобой с огромным нулем без палочки. Неужели ты не понимаешь?

— Что?

— Что сейчас нельзя терять ни секунды! — выдохнула она, и телефон смолк.

Оставь Матти надежду чуть раньше, ей так и не удалось бы разыскать в этот день Пенни Гай. Она уже несколько минут давила на кнопку звонка и уже собиралась уйти, когда вдруг послышался звук зуммера электронного замка и входная дверь дома открылась перед ней настежь. Дверь квартиры Пенни на втором этаже была приоткрыта, и Матти вошла без стука. Шторы были задернуты, и в комнате было полутемно. Пенни сидела на диване, вперив взгляд в пустоту.

Матти молча села рядом и взяла ее за руку. Немного погодя пальцы Пенни шевельнулись в ладони Матти, а затем сжали ее, выражая признательность и прося не уходить.

— Он не заслуживал смерти, — сказала Пенни приглушенным, дрожащим голосом. — Он был слабым, но не злым человеком, очень добрым.

— А что он делал в Саутгемптоне?

— Проводил с кем-то уик-энд. Я спросила, но он не сказал. Это был один из его глупых секретов.

— А как ты думаешь — с кем?

Пенни, не говоря ни слова, тихо покачала головой.

— Тебе известно, почему он умер? — спросила Матти.

Пенни повернула к ней лицо и посмотрела на нее темными, отсутствующими глазами.

— Сам по себе он тебя не интересует, да? Только его смерть? — Это было не обвинение, а констатация фанта.

— Пенни, мне жаль, что он умер. Еще и потому, что, как я думаю, Роджера обвинят во многих грехах, случившихся в последнее время. А я не считаю, что он именно тот, кого следует в них обвинять.

Проблеск в глазах Пенни говорил о том, что она начала выходить из оцепенения, в которое была погружена до сих пор.

— С какой стати им… обвинять Роджера? — Она медленно складывала слова. Было видно, что мыслями своими наполовину она все еще там, в другом мире, где О'Нейл жив и где Пенни все еще могла его спасти.

— Потому что он — жертва. Потому что все было подстроено так, чтобы потом все свалить на него. Кто-то им воспользовался и вертел его и так и сяк в своей грязной политической игре, пока он не сорвался.

Пенни некоторое время сосредоточенно обдумывала ее слова.

— Но он не единственный, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду еще и Патрика. Ему прислали пленку, на которой мы были записаны, он и я. Он думал, что все это сделала я сама.

— О каком Патрике ты говоришь, Пенни?

— Я говорю о Вултоне. Он подумал, что это я записала все в постели для того, чтобы потом шантажировать его. Но это сделал кто-то другой. Не я.

— Так вот, значит, почему он снял свою кандидатуру! — воскликнула Матти. — Как думаешь, Пенни, кто бы это мог быть?

— Не знаю. Думаю, чуть ли не любой из участвовавших в партконференции в Борнмуте, любой из тех, кто проживал в той гостинице.

— Но, Пенни я что-то здесь не понимаю. Кто, собственно, мог знать, что ты там спала с Патриком Вултоном?

— Роджер знал. Но Роджер никогда бы не…

— Понимаешь ли, Пенни, кто-то шантажировал и Роджера, причем кто-то, кто знал, что О'Нейл принимает наркотики. Кто-то заставил его разгласить данные закрытого партийного опроса и фальсифицировать компьютерный файл. И этот же «кто-то»…

— Убил его! — С того самого момента, когда утром ей позвонили по телефону, Пенни пыталась подавить в себе горе и боль. Но последние слова взорвали барьер, слезы хлынули из глаз, крики отчаяния сотрясали тело. Бесполезно было разговаривать с ней, и Матти молча отвела Пенни к постели, уложила и попыталась успокоить плачущую девушку. Она просидела рядом с ней, пока слезы не опустошили ее душу и она не заснула.

Матти двигалась по улице в полном смятении. Мягко кружили хлопья первого зимнего снега, но она их вообще не замечала. Она терялась в догадках, мучительных сомнениях. Все ее улики вели к О'Нейлу. Но теперь он мертв, и дверь, в которую она толкалась и за которой должна была найти ответ, внезапно захлопнулась у нее перед носом. Отвратительные амбиции мужчин уже не раз приводили к шантажу и насилию. Многие века тяга к политической власти завораживала, соблазняла и коррумпировала и мужчин, и женщин, но никогда еще никто из них не забрызгал кровью дверь дома 10 по Даунинг-стрит. Теперь ее требовалось отмыть. Для того у нее оставался лишь один день, а она и понятия не имела, что для этого надо делать и куда идти.

— Ну, давай, давай, давай, давай же! — кричала она в отчаянии, молотя кулаками по крышке стола. День клонился к вечеру. Все это время она и так и эдак перекладывала известные ей факты, но все ее ухищрения оставались напрасными; она окончательно запуталась и перестала вообще что-либо соображать. Стрелки часов продолжали свой неумолимый бег, а она все прокручивала и прокручивала в мыслях различные комбинации, каждый раз убеждаясь, что снова идет по дороге, по которой уже проходила, и снова попадает в тот же тупик, в который уже упиралась. И чем больше она старалась, тем труднее было найти какой-нибудь новый, еще не опробованный подход. Надо поменять обстановку, подумала она, может быть, тогда заиграет огонь воображения. Прогулявшись, покатавшись на машине и приняв ванну, она снова сидела дома и молила Бога ниспослать ей озарение. Напрасно. И вдохновение, и интуиция покинули ее — сказались бессонные ночи, а единственный человек, который мог ответить на эти мучительные вопросы, был мертв и все секреты унес с собой. Зарывшись лицом в ладони, она молила о чуде.

И вдруг что-то блеснуло. Позже она не могла припомнить, что именно вызвало в ее сознании эту искру, но из затухающих угольков ее воли и надежды выбился вдруг маленький огонек и затрепетал, оживая и все ярче разгораясь. Кажется, не все еще потеряно!

Часа через два в дверях с большой коробкой горячей пиццы появился Краевский. Он звонил, но никто не отвечал. Он забеспокоился и удвоил усилия. В комнате было темно. Матти согнувшись сидела на полу в углу, обхватив руками колени у подбородка. Она плакала.

Он молча опустился рядом с ней, и в этот раз она позволила ему обнять себя и держать в объятиях, пока она не перестала плакать. Прошло, однако, еще некоторое время, прежде чем она смогла говорить.

— Ты как-то сказал мне, Джонни, что если я не смогу мыслить и действовать по зову долга, то я никогда не стану настоящей журналисткой, а останусь чем-то вроде бабочки. Теперь я поняла, что ты был прав. Вплоть до сегодняшнего дня я занималась тем, что выискивала материал для своей статьи. Да, она мыслилась как очень большая статья, но больше всего меня при этом интересовало, чтобы ее опубликовали на первой полосе газеты и чтобы там стояло мое имя. Это как в фильме, в котором преступников вышибают из их потайных мест, несмотря ни на какие разрушения и жертвы. И в этом фильме я играла роль отважной журналистки. Презирая трудности и опасности, она распутывает преступные козни. Теперь, Джонни, я больше не смотрю на это, как на игру…

Она подняла глаза, и он увидел в них не слезы страха или боли, а слезы облегчения — человек вырвался наконец из трясины и встал на твердую почву. — Мне не нужно было ничего, кроме статьи — великой статьи. Я забросила свою работу и растоптала твои чувства просто потому, что в этот момент ты оказался у меня на дороге. Сейчас я бы все отдала за то, чтобы этих событий не было и не надо было бы писать статью. Но уже слишком поздно.

Она схватила его за руку. Сейчас она нуждалась в нем, как никогда раньше.

— Видишь ли, Джонни, не было во всех этих происшествиях никаких совпадений. Вултон вынужденно отказался баллотироваться, потому что его шантажировали. Кто-то отделался от него так же, как отделались от Коллинриджа, Маккензи и Ирла. И от О'Нейла.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— О'Нейл или покончил жизнь самоубийством, или был убит. Но часто ли ты слышал, чтобы кто-нибудь кончал жизнь в общественной уборной?

— Матти, но не с КГБ же мы имеем дело!

— Что касается О'Нейла, то в его случае не исключается и это.

— Боже милостивый!

— Джонни, где-то там, наверху, есть кто-то, кто не остановится ни перед чем, лишь бы стать, хоть ненадолго, самым могущественным человеком страны.

— Это ужасно… Но кто?

Она гневно топнула ногой.

— В этом-то вся чертова загвоздка. Сижу вот здесь в темноте, зная, что есть человек, имя, намек, которые могли бы все распутать, но не могу найти ни то, ни другое, ни третье. Все в конечном счете упирается в О'Нейла, но теперь его нет…

— А ты уверена, что это не был сам О'Нейл, который так увяз во всем, что испугался, потерял самообладание и… покончил с собой?

— Нет, это не мог быть О'Нейл. Не могло же быть так, чтобы…

Огонь снова вспыхнул, обдав теплом и слегка рассеяв туман сомнений и сумятицы предположений и догадок, опутывавший ее мысли.

— Джонни, О'Нейл не единственный имел прямое отношение к большинству утечек, а может быть, и ко всем им. Дело в том, что некоторые из них связаны с правительством, а не с партией. Я имею в виду такие в высшей степени секретные сведения, которые не были известны не только партийным чиновникам, но и некоторым членам кабинета.

Она глубоко вздохнула — так глубоко, как если бы впервые за многие дни вдохнула свежего воздуха.

— Ты понимаешь, что это означает, Джонни? Должно быть какое-то общее звено. Несомненно должно быть, но как его найти?

— Матти, нам уже нельзя сдаваться. Нужно разыскать его! Нет ли у тебя списка членов кабинета министров?

— В ящике моего рабочего стола.

Он вскочил на ноги, подошел к столу и, немного порывшись в ящике, нашел нужный список. Решительным движением смахнув со стола загромождавшие его бумаги, книги, в общем все, что там находилось, — он получил чистую поверхность, похожую на лист бумаги, ожидающий, чтобы они его заполнили. Схватив фломастер, он крупным, размашистым почерком переписал на поверхность стола все двадцать две фамилии членов кабинета, числившиеся в списке.

— О'кей. Кто из них ответствен за утечки? Ну, Матти, иди и думай! — Джонни охватил огонь поисковой страсти.

Матти не двинулась с места. Она будто застыла в своем углу. Остатки ее энергии сконцентрировались на разборке той путаницы, которая царила в ее голове, и ни на что другое сил не было.

— За это время имели место по меньшей мере три случая, когда утечка информации могла произойти только в кабинете министров, — сказала она наконец. — Я имею в виду решения о сокращении территориальной армии, об аннулировании программы расширения больничной сети и о согласии на производство нового препарата компанией «Ренокс». Сам О'Нейл ничего не мог о них знать. А кто из членов правительства мог?

Она начала медленно перечислять фамилии членов кабинета, знавших о тех решениях из первых рук. Эти фамилии Краевский тут же отмечал на столе галочкой.

Кто был членом комитета кабинета министров по проблемам вооруженных сил, который, очевидно, разрабатывал вопрос о сокращении территориальной армии? Сосредоточься, Матти, напрягись, даже если каждая клетка твоего мозга кричит о том, что хочет спать. Мысли начали понемногу фокусироваться и приобретать форму. Министр обороны, министр финансов, возможно, канцлер казначейства, ну и, конечно, премьер-министр. Черт! Кто еще? Да, правильно, министр по вопросам занятости и министр иностранных дел.

Вопрос о больничной программе рассматривался, конечно, в другом комитете, а участвовать в его работе могли министр здравоохранения, канцлер казначейства, министр торговли и промышленности, министры образования и по проблемам окружающей среды. Всех ли она учла? Состав и даже сам факт существования этих комитетов считались государственной тайной, а это означало, что никакие официальные сведения о них никогда не публиковались, и узнать что-то о них можно было только из вестминстерских лоббистских толков. Система этих толков была, однако, столь эффективной, что, перебрав еще раз в уме все фамилии, она была уверена, что не пропустила ни одной.

Продвинуло ли это ее к разгадке? Вот, например, решение по «Реноксу»… Черт возьми! Этот вопрос не нуждался в обсуждении каким-либо комитетом кабинета министров, достаточно было согласия министерства здравоохранения. Таким образом, о нем могли знать лишь министр здравоохранения и его заместители. Конечно, заранее информировали и премьер-министра.

Кто еще?

Вскочив на ноги, она присоединилась к Краевскому, который стоял у стола, уставившись на дело рук своих.

— Похоже, мы ничего не добились, — тихо пробормотал он.

Она взглянула на список. Только против одной из всех фамилий стояли три галочки. Только один человек имел доступ к сведениям, фигурировавшим во всех трех случаях утечки. Им был сам пострадавший — премьер-министр Генри Коллинридж! Все старания привели ее к самому абсурдному выводу, который только можно было представить. Огонек надежды еще раз вспыхнул и приготовился умирать.

Она продолжала стоять, вглядываясь в список. Что-то в нем было не так.

— Вот этот список, Джонни. Почему в нем нет Урхарта?

Досадливо фыркнув, она сама ответила на свой вопрос.

— Потому что я дура, которая упустила из виду, что формально Главный Кнут не является полноправным членом кабинета и фамилии его нет в официальном списке. Но это не так уж и важно, поскольку он не член комитета по делам вооруженных сил и не мог знать о решении по «Ренонсу»…

Внезапно она тихо ойкнула. Вспыхнув с новой силой, пламя потухшего было огня теперь буквально жгло ее, все больше разгораясь.

— Ну конечно же! Формально это так, но, если я не ошибаюсь, он принимает участие в заседаниях комитета, занимающегося больничной программой. Не исключено, что его не было на заседании комитета по оборонным делам, но, поскольку он отвечает за парламентскую дисциплину правительственных членов палаты общин, они наверняка заблаговременно известили его о подготовку решения по сокращению территориальной армии — оно наверняка вызвало бы большой шум на задних скамьях.

— Но он не мог знать о решении по «Реноксу», — возразил Краевский.

Матти с такой силой стиснула его руку, словно хотела вонзить в нее свои ногти. У нее не было сил сдерживать бурное волнение.

— Джонни, каждый правительственный департамент имеет своего Младшего Кнута, то есть одного из сотрудников Урхарта, обязанного осуществлять связь с ним. Большинство министров раз в неделю проводят совещание со своими заместителями и заведующими отделами, где обсуждают предстоящие на следующей неделе дела. Как правило, на таких совещаниях присутствует и Младший Кнут. Потом он идет в офис и докладывает обо всем Главному Кнуту, с тем чтобы тот был в курсе событий и, в случае необходимости, принял меры, чтобы министры не делали друг другу подножки. Так что, Джонни, он мог о нем знать. Урхарт мог знать…

— Хорошо, а как насчет всего остального? Откуда он знал, что О'Нейл принимал наркотики? Или о сексуальных похождениях Вултона? Обо всем другом?

— Знал, потому что был Главный Кнут. Он по положению обязан знать о таких вещах. Для этого у него были все необходимые средства, и — Боже праведный! — нужно ли доказывать, что у него был и мотив? Из ниоткуда — в премьер-министры! Ума не приложу, как мы выпустили это из виду?

— Матти, все это — лишь косвенные доказательства. У тебя нет ни единой конкретной улики.

— Так попробуем найти их!

Она схватила телефон и набрала номер.

— Пенни? Это Матти Сторин. Извини, что так поздно, но мне нужно кое-что узнать. Это очень важно. Я думаю, что знаю теперь, кто навлек на Роджера все эти несчастья. Где ты встретилась с Патриком Вултоном?

— На партийной конференции в Борнмуте, — ответил ей печальный голос.

— Но при каких обстоятельствах? Пожалуйста, постарайся вспомнить. Кто тебя ему представил?

— Роджер сказал, что Патрик хотел бы познакомиться со мной, и взял меня с собой на вечеринку.

— А где была эта вечеринка?

— В коттедже Урхарта. Он был рядом с коттеджем Патрика. Собственно говоря, именно он и познакомил меня с Патриком.

— А что, Роджер очень хорошо знал Урхарта?

— Да нет, не очень. Во всяком случае, до последнего времени. Насколько мне известно, до выборов они вряд ли когда разговаривали друг с другом, но потом общались несколько раз по телефону и однажды встретились за ужином. Я все-таки думаю, что и теперь… и после этого они не были близки. В последний раз после разговора с ним по телефону Роджер выглядел очень подавленным. Он страшно рассердился, когда у них зашел разговор о каком-то компьютерном файле.

Наконец-то кусочки сдвинулись и устремились друг к другу, образуя контуры картины в целом.

— Еще один вопрос, Пенни. Насколько мне известно, у Френсиса Урхарта поместье в Пимлико. Ты случайно не знаешь, где это место?

— Боюсь, что нет. Я хранила для Роджера только одно — номера телефонов, по которым он мог созвониться с членами кабинета в выходные дни.

— Можешь дать мне номер телефона Урхарта?

— Не могу, Матти, эти номера абсолютно секретны. Ты же знаешь, некоторые дома министров подверглись нападениям террористов, и нам запретили их давать кому бы то ни было, даже прессе. Извини, Матти, я в самом деле не могу этого сделать.

— Понимаю тебя, Пенни, но тогда, может быть, ты сообщишь район, в котором он живет? Не надо адреса, а только название города или графства.

— Но я не знаю этого. У меня только его номер телефона.

— Дай мне тогда кодовый номер его района. Только кодовый номер! — буквально взмолилась Матти.

В трубке послышалось легкое шуршание бумаги.

— Матти, не знаю, зачем тебе это нужно, но надеюсь, что информация будет использована на пользу Роджеру?

— Обещаю тебе, Пенни.

— 042128.

— Спасибо. Ты не пожалеешь об этом.

Матти положила трубку на рычаг, тут же подняла ее снова и набрала районный код, после чего наугад потыкала пальцем в кнопки. После небольшой паузы она услышала, как на другом конце раздались гудки.

— Линдхурст 37428, — откликнулся сонный голос.

— Добрый вечер! Извините, что я беспокою вас так поздно. Я правильно набрала номер? Это Линдхурст в графстве Суррей, номер 37428?

— Нет. Это Линдхурст в графстве Хемпшир, номер 37428. Довольно позднее время выбрали вы для того, чтобы набирать не тот номер! — раздраженно проворчали на другом конце и повесили трубку.

Огонь в душе Матти разбушевался вовсю. Бросившись к книжному шкафу, она выхватила атлас шоссейных дорог, быстро полистала карты и нашла южное побережье страны. Ткнув пальцем в эту страницу, Матти издала торжествующий вопль:

— Это он, Джонни! Это он!

Взглянув через плечо, он посмотрел на то место, куда упирался ее палец. Это был район расположения станции обслуживания «Раунхэмс» на автотрассе М27, где умер О'Нейл. Первая сервисная станция по пути из Линдхурста в Лондон. О'Нейл умер, отъехав от дома Урхарта меньше чем на восемь миль.

Вторник, 30 ноября

Глухие шлепки утренних газет, падавших на дверные коврики миллионов английских домов, прозвучали, как погребальный звон по кандидатуре Самюэля. Один за другим редакторы газет выстраивались за Урхартом. Главного Кнута совсем не удивляло, что к единодушному мнению пришли все газеты концерна «Юнайтед ньюс пейперс» — правда, с разной степенью энтузиазма, но, к его удовлетворению, многие другие газеты также решили бросить свой авторитет на чашу его весов. Вообще-то говоря, редакции — малоудобное место для политиков, строго следующих зову совести. У некоторых до сих пор свежи воспоминания о том, как их газеты обожгли свои пальчики на премьер-министре Невилле Чемберлене. Многие, как и Вултон, пришли к такому же циничному заключению о нежелательности для них наступления еще одной эры, которая, учитывая молодость Самюэля, может затянуться на пятнадцать и более лет. Страницы газет пестрели такими словами, как «опыт», «зрелость» и «сбалансированность». Были и такие, кто решил проявить осмотрительность и плыть по течению, а оно к тому времени уже мощно катило волны успеха в сторону Урхарта.

Особняком держались только две из центральных газет — «Гардиан», которая не изменила своей привычке плыть против течения и не могла не поддерживать Самюэля, и «Индепендент», которая одиноко и гордо возвышалась над бушующим океаном политических страстей, не обращая внимания ни на какие штормы, приливы и отливы.

Настроение прессы сказалось на лагерях соперничавших кандидатов — сторонники Урхарта с трудом прятали спокойную уверенность в победе, а приверженцы Самюэля в частных беседах уже не пытались скрывать расстройство, граничащее с отчаянием.

Когда в 10 часов утра двери комнаты комитетских заседаний № 14 широко распахнулись и показалась первая группа самых нетерпеливых членов парламента, ни сэр Хамфри, ни кто-либо другой из присутствовавших там не ожидали никаких неожиданностей.

В полном соответствии с лучшими традициями партии это будет по-джентльменски солидное, благопристойное голосование. Проигравший будет вести себя достойно, а победивший — еще более достойно. Снежное одеяло, в которое постепенно начал укутываться Вестминстер, придавало процедуре выборов оттенок своеобразного сюрреалистического покоя. Снег напоминал о приближающемся Рождестве, в преддверии которого на Оксфорд-стрит давно уже зажглись праздничные огни. Уже недалеки зимние каникулы, воссоединение семей и мир на земле. Через несколько часов закончится долгий период неведения, и простые люди вновь смогут вернуться к нормальной жизни. Конечно, после объявления результатов голосования победители в приватной обстановке займутся разделом добычи, а побежденные — разработкой планов реванша, но на публике и те и другие ограничатся рукопожатиями и поздравлениями.

Когда Матти отправилась в офис Бенджамина Лэндлесса, покров снега достигал уже нескольких дюймов толщины. За городом он был еще глубже, движение транспорта стало затруднительным, и многие предпочли в этот день остаться дома. Закутанные в белый кокон улицы Лондона были непривычно тихими — хлопья снега заглушали все звуки, редкие машины пробирались по снегу тихо, осторожно. Она чувствовала себя в каком-то нереальном мире, будто играла отведенную ей роль на съемках фильма, и ее не оставляла надежда, что когда она проснется завтра утром, то убедится, что сценарий поменяли. Даже теперь ей хотелось повернуть все в обратную сторону и забыть, предоставив другим заниматься великими государственными делами, а самой ограничиться такими проблемами, как очередные выплаты по закладным и возможность в следующем году пойти в отпуск.

Порыв ветра кинул ей в лицо пригоршню снега и залепил глаза. Протирая их, она остановилась, и воспоминания перенесли ее на много лет назад. Это было давно, на берегу отдаленного норвежского фиорда, когда она еще не родилась. На протекающей рыбацкой лодке ее дед, рискуя жизнью, отправился через море. Он мог вместо этого остаться, сотрудничать с оккупантами, закрыть глаза на все вокруг, предоставить другим разбираться в мировых проблемах, а самому заняться собственной жизнью. Но что-то подталкивало его вперед, как, видимо, и ее что-то толкало сейчас вперед.

Когда она только поняла, что придется идти к Лэндлессу, сознание тут же привело кучу причин не делать этого — все равно это ничего ей не даст, к нему нельзя пробраться, а если и удастся, то он сделает так, что она уже никогда не будет журналисткой. Он лишит ее работы без малейшей жалости, и она знала, что будет не первой его жертвой. Как же думает она рассчитывать на успех там, где потерпели поражение люди более опытные и сильные? Ей предстояло бросить ему вызов, хотя она отчаянно нуждалась в его помощи. И вообще, как можно добиться согласия человека, который при виде ее почувствует инстинктивное желание придушить «эту стерву» своими огромными ручищами?

Потом она спохватилась, когда уже не осталось ни времени, ни другого выхода, и приступила к трезвому обдумыванию предстоящих трудностей. Прежде всего, нужно найти способ, как проникнуть в кабинет этого недоступного для простых смертных бизнесмена, которого тщательно охраняли от нежелательных встреч. Он мог сколько угодно рисоваться простым парнем, но при этом пользовался тщательно разработанной и дорогостоящей системой мер предосторожности, позволяющей успешно избегать непосредственного общения с простыми людьми.

Она позвонила журналисту, постоянно писавшему в раздел светской хроники газеты «Телеграф» и гордившемуся знанием всех скандальных слухов и происшествий в высших кругах общества. Не было ли в последнее время у Лэндлесса какой-нибудь приятельницы, к которой он был особенно неравнодушен? Прекрасно! Значит, женщина, которая на двадцать лет моложе Лэндлесса, в настоящее время вместе с новым мужем и отпрысками находится в Вилтшире, а совсем недавно заполняла собой значительную часть невероятно ценного времени газетного магната. Миссис Сюзанна Ричардс. Да, это подойдет.

Пока Матти шла по странно пустым улицам, она начала колебаться. Замысел уже не казался ей легко исполнимым. Добравшись до места, она стряхнула снег с головы и сапог и втолкнула себя в офис Лэндлесса. Странно, насколько маленьким он оказался. Отсюда Лэндлесс управлял своими многочисленными империями. Он научился роскошно жить, этот выходец из бедняцкого Ист-энда. Интерьер офиса был оформлен в чисто английских традициях: небольшое фойе и приемная обшиты резными дубовыми панелями, на стенах писанные маслом картины с видами старого Лондона, на видном месте — огромный портрет королевы. Матти отметила также толстое ковровое покрытие, сложную электронику и военную выправку швейцара.

— Чем могу быть вам полезен, мисс? — послышался четкий вопрос из-под тонкой ниточки усов.

— Я — миссис Сюзанна Ричардс, приятельница мистера Лэндлесса… ну, вы понимаете, — многозначительно понизив голос, сказала она. — Оказалась здесь поблизости и решила зайти. Он не ждет меня, но, может быть, вы могли бы выяснить, не найдется ли у него несколько свободных минут? У меня для него важное сообщение личного характера.

Швейцар был весь внимание, понятливость и расторопность — не так-то часто приходят в офис личные друзья босса, и надо произвести хорошее впечатление. Он постарался дословно и с точно отмеренной степенью энтузиазма передать все, что она сказала, секретарше Лэндлесса. Видимо, таким же образом та передала ее слова Лэндлессу, поскольку в считанные секунды ее проводили к лифту, а еще через несколько секунд она уже была на верхнем этаже.

Когда Матти переступила порог пентхауза, Лэндлесс сидел за столом посреди просторного офиса, в котором все было рассчитано на его огромную тушу. Детали обстановки ей некогда было рассматривать, поскольку уже на пороге ее пригвоздил звериный рык Лэндлесса.

— Ах ты, несчастная чертова корова!..

Его нужно было остановить до того, как он опомнится, соберется с мыслями и выставит ее вон. Она должна взять ситуацию под свой контроль, это ее единственный шанс.

— Речь идет о вашем слиянии с «Юнайтед».

— О слиянии? Ну и что там такого? — заорал он, делая вид, что его не интересует или почти не интересует, что она может ему сообщить.

— Теперь этой сделке конец.

— Какого дьявола! Что ты имеешь в виду? — прорычал он, правда, уже не так громогласно.

Она стояла молча, как бы предлагая ему решить, не лучше ли дать любопытству взять верх над гневом. Потребовалось немного времени, и она поняла, что выиграла первый раунд. Фыркнув, он махнул мясистой руной, показывая ей на кресло. Оно было дюймов на шесть ниже его собственного, что давало ему определенное психологическое преимущество — бросая вниз стрелы взглядов из-под огромных, насупленных бровей, он сковывал и подавлял волю собеседника. Матти тихо вошла в комнату, но в кресло садиться не стала. С какой стати занимать этот низкий, неудобный насест, предоставляя ему возможность громоздиться над ней и запугивать злыми взглядами. Да и вообще, чувствуешь себя гораздо лучше, когда разговариваешь, расхаживая по комнате.

— Вы поставили не на ту лошадь. Пробиваясь к руководству партии, Френсис Урхарт использовал обман, мошенничество, а может быть, и кое-что похлеще. Когда все это откроется, его одобрение вашего слияния ничего не будет стоить.

— А он и не одобрял слияния. Он сказал, что дождется окончания выборов и только тогда вернется к этому вопросу и определит свое отношение к нему.

— Да, но и вы и я знаем, что это только часть заключенной сделки: вы поддерживаете его своими газетами, он одобряет слияние вашего концерна с «Юнайтед ньюспейперс», о чем объявит после того, как будет избран лидером партии.

— Какого дьявола, о чем ты болтаешь? Послушай-ка, ты, сучка…

— Нет, мистер Лэндлесс! Именно вам придется выслушать меня. — Она улыбалась, всем своим видом выражая спокойную уверенность карточного игрока, который хочет убедить своего противника, что на руках у него отличные карты. Конечно, у нее не было доказательств, только совпадение некоторых событий по времени наводило ее на мысль, что такая сделка должна была состояться. Однако теперь она уже знала, что вариант сценария с Урхартом в главной роли — единственный, в котором был смысл. Но как бы там ни было, сейчас ей приходилось постоянно повышать ставни — только так она заставит его раскрыть карты.

— Видите ли, вы не первый, кто ставит марионеток на посты редакторов газет, но, назначив редактором газеты «Телеграф» Престона, вы допустили ошибку. Он так труслив, что каждый раз, когда вы тянули за веревочку, начинал дергаться и буквально терял над собой контроль, хотя и пытался притворяться, что он сам себе хозяин. Так вот, мистер Лэндлесс, когда на партийной конференции вы решили погубить Генри Коллинриджа, Престон не смог ни притвориться, будто это его собственное решение, ни хотя бы утаить тот факт, что он действовал в соответствии с вашими прямыми указаниями. И когда именно вы, мистер Лэндлесс, с помощью редакционной статьи в «Телеграф» в последнюю, самую драматическую минуту бросили в гущу участников забега Френсиса Урхарта, Престон не смог ни оправдать, ни объяснить такой перевертыш работникам редакции. Чтобы воткнуть эту статью в газету, ему пришлось в воскресенье вечером пробраться в собственную редакцию, таясь от всех, как вор в ночи. Не задумываясь, он делает то, что ему приказывают, но в то же время почти никогда не понимает, почему ему приказывают делать то или это. Несмотря на университетское образование, мистер Лэндлесс, вы, если хотите, слишком хороши для него.

Лэндлесс не отреагировал на ее сомнительный комплимент. Расплывшиеся черты его мясистого лица приобрели какую-то жесткость, отчего оно приняло иной, не свойственный ему вид.

— Кандидатура Урхарта — ваша креатура. Говоря упрощенно, — а я уверена, что именно так вы ему это и сказали, — без вашей помощи он не мог бы сейчас быть в двух шагах от кресла премьер-министра. Конечно, вы хотите получить что-то взамен — а именно его согласие поставить с ног на голову политику правительства по вопросу экономической конкуренции и утвердить ваше слияние с концерном «Юнайтед». Лэндлесс наконец ожил.

— Что вы можете предложить в подтверждение этой удивительной истории, мисс Сторин?

— В этом-то и ее очарование! Мне не требуется ничего доказывать. Достаточно всего лишь поднять шум, всколыхнуть общественность, и вы увидите, как политики побегут из вашего лагеря в горы, махнув рукой на все свои обещания во время предвыборной кампании. Рядом с вами вскоре не окажется никого.

— Да, но если верить вашей восхитительной гипотезе, Френсис Урхарт — мой друг и вскоре он займет апартаменты на Даунинг-стрит, 10, — улыбнулся с издевкой Лэндлесс.

— Да, но ненадолго, мистер Лэндлесс, очень ненадолго. Боюсь, вы знаете о нем меньше, чем я думала. Например, когда вы распорядились, чтобы Престон воспользовался результатами закрытого партийного опроса для подрыва позиций премьер-министра, то первый, от кого вы это узнали, был Урхарт? Он вас подставил.

Удивления, промелькнувшего на лице Лэндлесса, было достаточно, чтобы Матти поняла: она не ошиблась, Лэндлесса крепко задело то, как с ним обошлись.

— Да все политики проговариваются, — буркнул Лэндлесс. — Это не преступление и не может служить достаточным основанием для того, чтобы вышвырнуть его с Даунинг-стрит.

— Нет, это не может. Но использование секретных данных для махинаций с акциями, мошенничество, шантаж и кража могут! — Ей доставило удовольствие наблюдать, как беспокойство проступило на его жирных щеках.

— Я совершенно точно могу доказать, что именно Урхарт купил акции компании «Ренокс» от имени Чарльза Коллинриджа, чтобы дискредитировать его брата — премьер-министра. Что Урхарт спрятал в комнате Патрика Вултона в Борнмуте микрофон и потом шантажировал его пленкой с записью, пока Вултон не снял свою кандидатуру. Что он приказал украсть из штаб-квартиры партии конфиденциальное персональное досье Майкла Самюэля. — Сейчас она блефовала, у нее не было этих доказательств, только внутренняя уверенность, но она видела, что Лэндлессу, с которого слетела спесь, сейчас уже не до частностей. Но он был прирожденным борцом и пока не сдавался.

— Почему ты думаешь, что тебе поверят? Уже сегодня вечером Френсис Урхарт станет премьер-министром, и неужели ты думаешь, что кому-то захочется, чтобы и он, и страна погрязли в подобного года политических дрязгах? Я думаю, мисс Сторин, вы недооцениваете истеблишмент и его возможности самозащиты. Развенчивание премьер-министра ставит под вопрос всю политическую систему. В таком случае торжествует не справедливость, а разного рода сброд вроде радикалов и революционеров. Этого не захочет даже оппозиция. В общем, увидишь, как дьявольски трудно будет убедить любую газету опубликовать твои обвинения, и вряд ли ты найдешь такого юриста, который займется этим делом.

Смакуя свои аргументы, он постепенно успокаивался, обретая прежнюю самоуверенность.

— Потребовалось целых семь лет, чтобы привлечь к суду Джереми Торпа, а ведь он был всего лишь лидером либеральной партии, а не премьер-министром. К тому же его арестовали за покушение на убийство, это не то что твои обвинения в мелком воровстве и жульничестве. У тебя нет трупа, вокруг которого можно было бы строить обвинительное дело.

— Есть, мистер Лэндлесс, — тихо сказала она. — Он убил О'Нейла, чтобы заставить его замолчать, и хотя я не уверена, что в данный момент могу это доказать, но зато уверена, что могу поднять вокруг убийства такую бурю, которая сорвет ставни с окон на Даунинг-стрит и основательно потрясет вас и вашу маленькую коммерческую затею. В деле Торпа речь шла о застреленной кем-то собаке. Мы сейчас говорим об убийстве человека.

Лэндлесс поднял свое грузное тело из кресла и подошел к большому венецианскому окну. Отсюда он мог видеть печные трубы, крутые крыши и мрачные коробки трущобных домов Бетнал Грин, где он родился и где в детстве познал все, что надо было знать о вышивании. Несмотря на свое богатство и возможности, он не хотел покидать этого района, наоборот, старался держаться от него поблизости. Там были его корни, и он знал: пойди все прахом, именно туда ему и придется возвращаться. Когда Лэндлесс снова повернулся к ней лицом, Матти увидела, что он признал свое поражение.

— Что ты собираешься делать, мисс Сторин?

— Уже слишком поздно предпринимать что-либо, чтобы помешать избранию Урхарта, но в моих силах сделать так, чтобы он как можно меньше оставался в своей новой должности. Но для этого будет нужна ваша помощь.

— Моя помощь! Я… не понимаю. Сначала ты обвиняешь меня в том, что из-за меня начался весь этот хаос, а теперь просишь, чтобы я тебе помог. Ни хрена себе! — воскликнул он на чистейшем кокни.

— Я объясню. Может быть, вы и негодяй, может быть, вы издаете грязную газету, мистер Лэндлесс, но думаю, что меньше всего вы хотите видеть во главе нашей страны такого человека, как Урхарт. Вы закрепили за собой репутацию патриота — выходца из рабочего класса, которому близки сердцу и его традиции, и его интересы. Для кого-то это может показаться банальным, но не для меня. А если я права, то это значит, что вы никогда не стали бы участвовать в заговоре, чтобы протолкнуть на Даунинг-стрит человека, зная, что он убийца.

Она сделала паузу, но он промолчал.

— Во всяком случае, я думаю, что смогу уговорить вас, исходя из чисто коммерческих соображений. Независимо от характера развития событий считайте вашу сделку о приобретении «Юнайтед ньюспейперс» мертворожденной. У вас две возможности, чтобы самому сделать выбор. Вы или станете свидетелем того, как эту сделку сметет шторм, который, несомненно, поглотит Урхарта и дойдет до вас, лишив возможности заработать в Лондоне деньги на любую новую сделку, или вы откажетесь от нее сами, поможете мне пригвоздить Урхарта, спасете свой бизнес и станете героем дня.

— Почему я должен тебе верить?

— Потому что вы мне нужны.

— Я тебе нужен? — У него от удивления отвисла челюсть.

— Мне нужно, чтобы вы были достойным газетчиком и опубликовали мою статью. Если она сразу и целиком появится в «Телеграф», а не будет в течение нескольких месяцев по частям и отрывкам продираться на страницы разных газет, никто не сможет ее проигнорировать. Я дам вам эксклюзивное право на материал, от которого вы впадете в патриотический транс, после чего вряд ли у меня будет смысл набрасываться на вас.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда я воспользуюсь целой армией заднескамеечников оппозиции. Они будут только счастливы получить от меня все то, чем я их вооружу. Один за другим начнут они подниматься в палате общин, где они защищены от законов клеветы, и выступать с заявлениями, которые разоблачат вас и Урхарта и приведут обоих к оглушительному краху.

Она выложила на стол все свои карты. Игра подходила к концу. Не остались ли у него в запасе еще какие-нибудь козыри?

— Урхарт падет так или иначе, мистер Лэндлесс. Вам нужно решить одно: падете ли вы вместе с ним или поможете мне подтолкнуть его…

Был уже ранний полдень, когда Матти вернулась в Вестминстер. Снегопад закончился, небо постепенно очищалось от туч, и столица понемногу приобретала тот вид, который изображался на традиционных рождественских открытках. Особенно великолепно выглядели здания парламента, походившие на дивный рождественский торт, сверкавший сахарной глазурью под голубыми, кристально чистыми небесами. Звуки хорала с пожеланиями добра и благополучия всем людям, доносившиеся из церкви Святой Маргарет, укромно расположившейся под крылом огромного средневекового здания аббатства, оживляли эту сцену, и на прохожих веяло духом безмятежного покоя и викторианского очарования.

В различных частях палаты общин уже начался праздник. Один из коллег Матти по галерее для прессы поспешил к ней, чтобы ввести в курс дела.

— Проголосовали уже около восьмидесяти процентов правительственных членов парламента. Полагают, что в победе Урхарта не может быть никакого сомнения. Более того, похоже, он победит с подавляющим большинством голосов.

Пробили часы Биг Бена. В его колокольном звоне Матти слышалось какое-то новое, ужасное звучание. Ей показалось, что от крыши дворца оторвалась ледяная сосулька и вонзилась прямо ей в сердце. Надо поторапливаться.

Урхарта не было ни в его комнате, ни в каком-либо из баров и ресторанов Вестминстерского дворца. Тщетно пыталась она навести о нем справки в коридорах и уже подумала, что он уехал обедать или давать интервью, когда один из дежурных полицейских сказал, что минут десять назад Урхарт прошел в направлении к зимнему саду. Она не только не имела представления, где этот сад находится, но и вообще не знала о его существовании.

— Да, мисс, мало кто знает о нашем зимнем саде на крыше, о нем предпочитают помалкивать, иначе все туда кинутся.

Сад находится прямо над палатой общин и идет вокруг того огромного центрального светового люка, через который дневной свет поступает в палату. Собственно говоря, это плоская крыша в виде террасы. Мы отнесли туда несколько столиков и стульев, летом обслуживающий персонал парламента имеет возможность подняться туда, прихватив с собой бутерброды и термос с кофе, передохнуть немного и понежиться на солнышке. Мало кто из членов парламента знает о нем и еще меньше ходят туда, но мистера Урхарта я видел там несколько раз. Думаю, ему нравится смотреть оттуда. Но сегодня там, должно быть, дьявольски холодно и одиноко, если мне будет позволено так выразиться.

Следуя его указаниям, она поднялась по лестнице к галерее для посетителей, потом еще выше, прошла через обшитую панелями комнату, в которой переодевались швейцары дворца, и увидела слегка приоткрытую пожарную дверь. Пройдя в эту дверь, она оказалась на крыше, и у нее замерло дыхание. Вид был поистине великолепен. Прямо перед ней высилась, устремившись в безоблачное небо, покрытая сверкавшим под солнцем снегом башня Биг Бена. С ошеломляющей четностью виделись малейшие детали изумительной резьбы по камню, перед глазами подрагивали огромные стрелки часов, приводимые в действие древним, но прекрасным механизмом, неумолимо отсчитывавшим время.

Слева виднелась черепичная крыша Вестминстерского дворца, повидавшего на своем вену пожар, войну, бомбы и революцию и бывшего свидетелем стольких человеческих радостей и страданий. Справа мощно и уверенно катила свои воды Темза, подчиняясь законам, не подвластным влиянию бушевавших на ее берегах капризных волн истории.

А прямо перед собой на снегу она увидела свежие следы…

Он был там. Урхарт стоял у парапета в дальнем конце террасы, глядя через крыши Уайтхолла на север, где, как он знал, простирались поросшие вереском поля его детства. Еще никогда не приводилось ему видеть с этого места укрытый снежным одеялом город. Небо было так им же прозрачным, как и воздух в покинутых им долинах Шотландии; белые крыши домов казались чередой холмов его родного края, где он провел столько захватывающих часов на охоте с егерем; шпили башен представлялись зарослями ельника, в которых они прятались, наблюдая за оленями. Ему казалось, что сегодня он мог проникнуть взглядом и внутрь своего дома в Пертшире, и еще дальше — в вечность. Теперь все принадлежало ему.

С того места, где он стоял, можно было видеть белокаменные стены министерства внутренних дел, а за ними Букингемский дворец, куда он с триумфом отправится этим же вечером. Там просматривается здание Форин Офис и рядом — Казначейство, расположенное у самого въезда на Уайтхолл. Скоро ему предстоит командовать страной более энергично, чем любому из наследных королей. Перед его взором предстали великие государственные учреждения, во главе которых он поставит своих людей и будет управлять ими так, что забудутся наконец преследовавшие его все годы обидные слова отца, и он вознаградит себя за горечь и одиночество.

Он вздрогнул, почувствовав, что кто-то встал рядом с ним.

— Мисс Сторин! Вот это сюрприз! Я не думал, что кто-нибудь найдет меня здесь. Похоже, у вас стало уже привычкой выслеживать меня. Что нужно на этот раз — еще одно эксклюзивное интервью?

— Надеюсь, мистер Урхарт, что оно будет очень эксклюзивным.

— А знаете, вы ведь, помнится, были тогда у меня в самом начале всего этого… так сказать, на самом старте. Вы первой спросили меня, приму ли я участие в борьбе за руководство партией.

— Что ж, может быть, мне уместно будет присутствовать и тогда, когда со всем этим будет покончено…

— Что вы имеете в виду?

Вот наконец и пришло ее время!

— Может быть, прочтете вот это? Сообщение агентства «Пресс ассошиэйшн», которое я только что взяла с телетайпа.

Вынув из наплечной сумки небольшой листок бумаги с сообщением информационного агентства, она протянула его Урхарту.

«ЛОНДОН — 30.11.91»

Мистер Бенджамин Лэндлесс неожиданно объявил об аннулировании сделанного им ранее предложения о слиянии с концерном «Юнайтед ньюспейперс груп».

В своем кратком заявлении Лэндлесс сообщил, что высокопоставленные политические деятели обратились к нему с предложением обеспечить утверждение его сделки в обмен на оказание им финансовой и редакционной поддержки со стороны возглавляемого им концерна.

«В этих обстоятельствах, — сказал он, — я думаю, что национальным интересам отвечала бы приостановка оформления этой сделки. Я не желаю, чтобы репутация моей компании оказалась каким-либо образом запятнанной в связи с предосудительной и возможно незаконной возней, которая началась вокруг этой чисто деловой операции.

Лэндлесс заявил, что он, возможно, выступит с более подробным сообщением после того, как проконсультируется со своими адвокатами.»

— Ничего не понимаю. Что все это значит? — спокойно спросил Урхарт. Матти, однако, заметила, как тревожно сжал он листок пресс-релиза.

— Это значит, мистер Урхарт, что мне все известно. Это также значит, что теперь все известно и Бенджамину Лэндлессу, а через несколько дней станет известно всем, кто читает в этой стране газеты.

У него чуть дернулась бровь. Пока его лицо не выражало ни гнева, ни отчаяния. Так бывает с солдатом, когда в него попала пуля — его нервная система еще не успела освободиться от шока, и он еще не чувствует боли. Но Матти не испытывала никакой жалости. Снова покопавшись в сумке, она вынула портативный магнитофон и нажала на кнопку воспроизведения. Пленка, которую дал ей Лэндлесс, пришла в движение, и в тишине кристально чистого воздуха отчетливо послышались голоса людей, договаривавшихся о сотрудничестве, — газетного магната и Главного Кнута. Разговор шел в недвусмысленных выражениях, качество записи было прекрасным, а содержание беседы — явно криминальным, поскольку речь шла о газетной поддержке в обмен на политическую.

Матти нажала другую кнопку, и голоса смолкли.

— Я не знаю, имеете ли вы привычку устанавливать подслушивающие устройства в спальнях всех коллег или только у Патрика Вултона, но что касается Бенджамина Лэндлесса, то он записывает на пленку все свои телефонные разговоры без исключения.

Лицо Урхарта заледенело на морозном воздухе. Солдат уже начинал чувствовать боль.

— Скажите, мистер Урхарт, вы заставили Роджера О'Нейла абонировать на имя Чарльза Коллинриджа подставной адрес в Паддингтоне, но, когда полиция начнет расследование, чью подпись обнаружат на бланках того банковского счета — О’Нейла или вашу?

Ответом было молчание.

— Да ладно вам! Все равно, после того как я обращусь к властям, придется им все рассказать, так почему бы не сказать это вначале мне?

Снова молчание.

— Вы с О'Нейлом разгласили результаты опроса мнений и решение о сокращении территориальной армии. Я знаю, что вы заставили его внести фальшивые данные о Чарльзе Коллинридже в файл центрального компьютера штаб-квартиры партии, хотя ему самому это было совершенно не нужно, не так ли? Подозреваю, что он не слишком волновался, когда выкрадывал конфиденциальные партийные материалы на Майкла Самюэля. В одном я не уверена — кто из вас состряпал ту глупенькую сказочку об отмене решения о проведении широкой рекламной кампании в связи с планами развития системы больниц, которой вы накормили Стефена Кендрика?

Наконец-то Урхарт вновь обрел способность говорить.

— У вас очень живое воображение.

— Ну что вы, мистер Урхарт! Если бы это было так, я поймала бы вас значительно раньше. Нет, разоблачит вас не мое воображение, а вот эта пленка. — И она ласково похлопала по магнитофону, который держала в руне. — А еще моя статья, большая статья, которую мистер Лэндлесс намерен полностью опубликовать в своей «Телеграф».

Урхарта заметно передернуло.

— Но Лэндлесс не будет… не может!

— Не думаете же вы, что Лэндлесс возьмет на себя часть вины? Конечно нет! Он хочет сделать козлом отпущения вас, мистер Урхарт. Вам никогда не позволят стать премьер-министром, разве вы этого не понимаете? Я обо всем напишу, он это опубликует, и не видать вам Даунинг-стрит.

Не желая верить, он потряс головой. На губах его появилась еле заметная злобная улыбка. То ли от морозного воздуха, то ли от того холода, который он чувствовал внутри себя, но по спине у него пробежала дрожь. Дыхание его выровнялось. В нем проснулся инстинкт охотника, и это помогло восстановить контроль над собой.

— Я не думаю, чтобы вы хотели… — Он прервал себя низким, зловещим смешком. — Нет, конечно, нет. Глупо с моей стороны даже подумать об этом. Похоже, вы продумали почти все, мисс Сторин.

— Не совсем все. Как вы убили Роджера О'Нейла?

Значит, она знала и это. Теперь мороз сковал его сердце. Голубые, с ледяным оттенком глаза охотника смотрели не мигая. Тело напряженно застыло, готовое к мгновенному рывку. Наконец-то он узнал, как чувствовал себя тогда его брат, с той, однако, разницей, что сейчас перед ним был не одетый в броню враг, а глупая, легко ранимая, беззащитная молодая женщина. Лишь один из них может остаться в живых, и этим одним должен быть он!

Его тихий, похожий на шепот голос, казалось, впитывался окружавшим их снегом и тонул в нем.

— Крысиный яд. Это было очень просто. Я подмешал его в кокаин. — Своими пронизывающими глазами он уставился на Матти; теперь их роли поменялись: она уже была не охотником, а добычей. — Вообще он был таким слабым, что заслуживал смерти.

— Никто не заслуживает смерти, мистер Урхарт. Но он уже не слушал. Он охотился. В правилах игры не на жизнь, а на смерть не было места моральным клише. Когда он глядел на оленя сквозь прорезь прицела, то не рассуждал, заслуживал ли тот олень смерти. Таков закон природы — кто-то умирает для того, чтобы другие жили и торжествовали. Никто сейчас не сможет лишить его права на триумф.

С удивительными для человека его возраста проворством и силой он схватил один из тяжелых стульев и поднял его, чтобы обрушить на ее голову. Вопреки его ожиданиям, она не съежилась от страха, не дрогнула и не двинулась с места.

— Оказывается, вы способны и на такое, мистер Урхарт? Вот так, хладнокровно, лицом к лицу?

Нет, это не была охота! Вот она, лицом к лицу, а не в тысяче безликих ярдов от мушки ружья, и глядит ему прямо в глаза! Момент был упущен — до него дошло значение сказанных ею слов. В одно мгновение исчезли для него и видение оленя на мушке его ружья, и его решимость стрелять. Урхарт издал вопль отчаяния, когда стул выпал у него из рун, и с ужасом осознал свою трусость. Он бросил вызов судьбе, вступил в смертельную схватку и потерпел поражение. Урхарт опустился на колени в глубокий снег.

— Я буду отрицать все, в чем вы будете меня обвинять. У вас нет вещественных улик, — прошептал он.

Матти нажала на магнитофонную кнопку обратной перемотки пленки. Поджидая ее конец, она взглянула вниз на Урхарта, которого бил озноб.

— Еще одна и последняя ваша ошибка, мистер Урхарт. Вы полагали, что магнитофон выключен. — Пленка остановилась, она нажала кнопку воспроизведения, и в воздухе раздались четкие слова их разговора, достаточного для его разоблачения и обвинения.

Матти повернулась и медленно пошла прочь, оставив его распростертым на снегу. В ушах Урхарта гремел замогильный, насмешливый хохот отца.

Лучи заходящего солнца пронзили морозное небо. Отразившись от заснеженного Биг Бена, они рассыпались тысячами световых струй и ослепили американского туриста, старавшегося поймать это очарование на видеопленку.

Позже он четно обрисовал то, что случилось у него на глазах.

«Внезапно здание парламента будто подожгло солнцем, и оно превратилось в огромный факел. Зрелище было изумительное — все здание было словно в огне. И потом с высоты, откуда-то из-под Биг Бена, будто что-то упало. Было такое впечатление, что это мотылек влетел в самое сердце пламени большой свечи, и вот его обгорелое, почерневшее тело падает на землю. Даже трудно поверить, что, как оказалось, это был человек, один из ваших политиков. Как, говорите, его фамилия?»

Она устала, отчаянно устала, но вместе с тем ее душа погрузилась в непривычное чувство покоя. Кончилась борьба с воспоминаниями, боль ушла. И не нужно никуда бежать.

Он почувствовал перемены в ней и увидел их отражение в ее усталых, но торжествующих глазах.

— А знаешь, — улыбнулся он, — думаю, в конце концов из тебя все же получится неплохой журналист.

— Возможно, ты и прав, Джонни, — мягко сказала она. — Пойдем домой!

Content

Майкл Доббс
Карточный домик

Часть I Перетасовка

Четверг, 10 июня

Пятница, 11 июня

Воскресенье, 13 июня

Вторник, 22 июня

Среда, 30 июня

Четверг, 1 июля

Пятница, 16 июля — четверг, 22 июля

Пятница, 23 июля

Понедельник, 26 июля — среда, 28 июля

Часть II Снятие колоды

Август

Сентябрь — октябрь

Среда, 13 октября

Четверг, 14 октября

Суббота, 16 октября

Воскресенье, 17 октября

Понедельник, 18 октября — пятница, 22 октября

Воскресенье, 24 октября

Часть III Сдача карт

Понедельник, 25 октября

Вторник, 26 октября

Суббота, 30 октября

Среда, 3 ноября

Воскресенье, 7 ноября

Понедельник, 8 ноября — пятница, 12 ноября

Воскресенье, 14 ноября — понедельник, 15 ноября

Вторник, 16 ноября

Вторник, 16 ноября — среда

Четверг, 18 ноября

Пятница, 19 июня

Суббота, 20 ноября

Воскресенье, 21 ноября

Понедельник, 22 ноября

Вторник, 23 ноября

Среда, 24 ноября

Четверг, 25 ноября

Пятница, 26 ноября

Суббота, 27 ноября

Воскресенье, 28 ноября

Понедельник, 29 ноября

Вторник, 30 ноября