Свиньи олимпийской породы.

Аннотация:Повесть о службе в СА. Страшно, но я надеюсь, смешность

1.

- Рота, па–а–а–дьем!! — Завопил дежурный по роте, сержант Тимур Рустамов.

Максим открыл глаза. Снова ничего не приснилось. Снова утро.

Голос сержанта вибрировал и искрился угрозой. Угроза не относилась непосредственно к Максу, и это было приятно осознавать.

Два десятка босых ног стукнули о доски пола. Послышалась лихорадочная возня. «Духи», спрыгнув с верхних ярусов двухэтажных кроватей, торопились одеться. Яцкевич знал, что вынырнув из омута короткого сна, и не соображая, где ты находишься, одеться за отведенных для этого сорока пяти секунд невозможно. Но не старавшихся из–за всех сил сделать это ждало наказание. Какое? Зависело от настроения и фантазии дежурного по роте.

Сон прошел окончательно. Макс снова вернулся в ненавистную действительность. Без сострадания он наблюдал за суетящимися «молодыми». Он и сам не так давно был на их месте, и теперь не представлял, что жизнь может быть другая. Так же, как брошенный камень обязательно падает на землю, как у любого человека есть две руки, две ноги и голова, так и первые полгода армейской службы мучительны и невыносимы. А как же иначе? Закон жизни.

- Тридцать секунд! Время на отлично вышло… — Сержант покачал головой, как будто ожидал, что за полминуты перед ним будет стоять строй одетых, побритых, молодцеватых и готовых исполнить любой приказ Родины новобранцев. — Тридцать пять секунд! — Дежурный поцокал языком — время на хорошо вышло… сорок секунд — время на удовлетворительно вышло… Сорок пять секунд… — Тимур огорченно вздохнул. — Рота отбой!

Совместившие сознание и пространство «духи» так же лихорадочно раздевались. Заскрипели кровати.

- Большаков! Одежда сложена неаккуратно. Большаков, па–а–адьем! Тридцать секунд, Большаков! Время на отлично вышло…

Максим взял с соседней, пустующей кровати подушку и накрыл голову. Он знал: Рустамов будет поднимать и отбивать «духов» не менее десяти минут. Можно еще полежать. Как обычно утром, жить ему не хотелось. Не то, чтобы ему хотелось умереть, но предстоящий день, как и любой другой день в советской армии, ничего доброго не сулил. Хорошо, что служить осталось меньше года, жить стало намного легче, но грядущие пятсот двадцать тысяч минут казались ему вечностью. И в этой вечности он не видел ничего светлого.

- Рота, па–а–адьем!!!

Сны перестали сниться еще в «учебке». Как Максим не надеялся, никогда и ничего ему не снилось. Дело было не в усталости или недосыпании. Перестав быть «духом», Максим мог расслабиться и отоспаться, но, видимо, демон проклятия этой пятимиллионной организации властвовал и в сферах, казалось бы, ему не подчиняющихся.

- Рота, отбой!! Большаков! После зарядки — ко мне! Я буду тебя угнетать! Да и товарищи твои тебя поблагодарят. Тоже мне, масквач называется, штаны сложить ровно не может! — Сержант свирепо оскалился. — Рота, подъем!! Форма одежды — номер два. Голый торс. Выходи строиться! — И через секунду. — На зарядку–у… Бегом марш!

Коротко стриженые солдаты, топая сапогами, понуро несли свои желтые с синевой худые тела к выходу.

- Товарищи старослужащие! Убедительная просьба принять вертикальное положение. Капитан Мамырко вышел из штаба и направляется к роте! — Взывал дежурный.

«Духи» наконец встали. Пришло время и Яцкевичу одеваться. Застегнув штаны и накинув куртку, он сунул ноги в сапоги, покрытые сверху серыми прямоугольниками несвежих портянок.

Первый же шаг Максима повлек катастрофу. Падая, он ухватился за кровать. Та, накренившись, легла на соседнюю. Соседняя, в свою очередь, повалила следующую, и вскоре, следуя принципу домино, весь ряд, выходящий к окну превратился в груду кроватей, матрасов, подушек, воя и мата. Максим упал на живот. Щиколотки болели. Он посмотрел на сапоги. Несмотря на то, что голенища являлись продолжением его ног, подошвы законам физики не подчинились и остались прижатыми к полу. Максим приподнялся на руках, вытащил ноги из заколдованных сапог и направился к сержанту с красной повязкой на руке.

- Рустамов! — грозно обратился он к дежурному по роте. — Что за херня? Какой мудозвон мои сапоги к полу прибил?

Сержант расхохотался.

- Едрит твою дивизию! То–то я думаю, чего это все «духи» встали. Да это ведь не твои сапоги! Ты зачем чужие сапоги надел?

- Я? А это чьи? А мои где? — Максим озадачился.

- Твои на зарядке бегают. А эти — Большакова.

Из завала вылез невысокий, белобрысый и белобровый солдат. Правой рукой он пытался скрыть могучую эрекцию.

- Чего гэто былО? Зямлятрясенье чель? — Растерянно спросил он с сильным белорусским акцентом.

- Ага. — Кивнул Рустамов и устало улыбнулся. — Ядерное оружие испытывают.

Из прохода, возле железной двери оружейной комнаты зарокотал сердитый бас.

- Дежурный по роте! Что здесь происходит? Почему на зарядке так мало солдат? И вы, товарищ сержант, почему зарядкой не руководите? — В дверях казармы стоял усатый капитан Мамырко, бывший суворовец. Трезвый, выглаженный, свежий, и люто ненавидимый солдатами. Сержант вытянулся, выпятил грудь и, козыряя, доложил замполиту:

- Товарищ капитан! За время вашего отсутствия никаких… э–э… Почти никаких происшествий не произошло! Дежурный по роте, сержант Рустамов!

Мамырко козырнул молодцеватому казаху, и ничего не отвечая, заглянул в спальный зал.

- А это что за бардак? — он кивнул на копошащихся, пытающихся найти в куче поваленных кроватей и табуреток свою одежду солдат.

- Товарищ капитан! Разрешите доложить? — торжественный тон доклада сменился вопросительным. Рустамов играл свою роль в этом театре абсурда уже полтора года, и знал ее назубок.

- Докладывайте!

- Часть военнослужащих, по команде «Подъем» не покинули места ночного отдыха. Поэтому мной была произведена операция по экстренному пробуждению. Проснулись все. Пострадавших нет.

Мамырко хмыкнул в черные усы и козырнул сержанту.

- Хвалю за сообразительность и решительность. Объявляю благодарность.

- Служу Советскому Союзу! — сержант снова вытянулся и отдал честь.

- В ближайшее воскресенье предоставляю вам увольнение в город на шесть часов.

- Служу Советскому Союзу! — Обрадовался казах. — Товарищ капитан! Разрешите отправить военнослужащих на зарядку, а спальное помещение убрать после завтрака?

- Действуйте. Я — в канцелярии. — Капитан вошел в комнату, включил свет и запер дверь на ключ. Дежурный повернулся к Максиму и с облегчением сказал.

- Фу–у. Пронесло. Бывает же.. В увал пойду… Вот ведь «Страна дураков». Эй, дневальный! — позвал он. — Неси… Ладно. Возьми в каптерке клещи и отдери сапоги, к полу прибитые. Посреди казармы стоят. Бегом!

ХХХ

Когда Макс вышел на плац, «деды», согласно приказу, с голым торсом, но закутанные в колючие, армейские одеяла, докуривали свои первые папиросы «Беломорканал» или двадцати пяти копеечные сигареты «Астра», название которых расшифровывалось не иначе, как — «Афганистану Срочно Требуется Русская Армия». Подул свежий ветер и Максим поежился. В середине плаца стоял сержант Рустамов и считал до трех снова и снова бегущим вокруг него «духам». После подъема дежурный не отправил «духов» в туалет, поэтому десять несчастных при беге высоко вскидывали колени, баюкая и растягивая бунтующие мочевые пузыри. Увидев Яцкевича, казах подошел к нему и подозвал Большакова. «Дух» подбежал, зажимая пах руками. На месте он стоять не мог и пританцовывал.

- Иди, отлей, — великодушно разрешил дежурный по роте, и уже в спину Большакову крикнул — сорок пять секунд! Время пошло! И раз, два, три. И раз, два, три…

Макс смотрел на возвращающегося солдата. На осунувшемся, почерневшем лице выделялись острые скулы. Рубец аппендицита покраснел. «Дух» стоял перед Яцкевичем и Рустамовым, внимательно рассматривая асфальт возле своих ног. Сержант обещал его угнетать, но Большаков надеялся, что здесь, на плацу, на глазах у всех, с риском быть увиденным Мамыркой, бить его не будут. Дежурный почесал скулу и угрожающе нахмурившись начал:

- Что есть хищение социалистической собственности, рядовой Большаков?

«Дух» поднял лицо и тихо сказал.

- Не могу знать, товарищ сержант.

Рустамов поджал губы. Молодой солдат сжался. Он не представлял, за что его могут обвинить в воровстве, но понимал, что оправдания не будут услышаны.

- Плохо. Хищение социалистической собственности намного хуже, чем хищение капиталистической, феодальной или первобытно–общинной собственности. Это есть воровство достояния трудового народа… Дежурный покосился на Максима, ожидая одобрения столь изящно сформулированного обвинения.

Тимур Рустамов был из интеллигентных, северных казахов и даже окончил первый курс Алма–Атинского университета. Он был жестоким «дедом», но не раз выручал Яцкевича, несмотря на то, что Максим был на полгода моложе его по призыву.

- Так точно, товарищ сержант! — отрапортавал несчастный Большаков.

- Тогда почему ты похитил сапоги Яцкевича?

«Дух» посмотрел на свои ноги и снова поднял глаза.

- Виноват, товарищ сержант.

- Из–за них он упал. А знаешь разницу между падением «духа» и такого «черпака», как Яцкевич?

- Никак нет, товарищ сержант.

- «Дух» упал бы себе и лежал. А Яцкевич устроил в казарме погром. Вы после завтрака убирать будете.

- Виноват, товарищ сержант.

- Выношу тебе выговор, с занесением в грудную клетку. — объявил приговор скуластый «дед».

Дежурный по роте коротко размахнулся и сильно ударил Большакова в грудь. Тот охнул и согнулся.

В окне канцелярии дрогнули шторы.

- Шухер! — Прохрипел Максим.

- Смирно; - коротко, сквозь зубы промычал Рустамов. Большаков разогнулся, но не до конца. Лицо его было пунцовым. Широко открытым ртом он глотал воздух и силился пропихнуть его в легкие. Шторка задвинулась. Замполит старался не замечать подобных неуставных взаимоотношений. Он знал, что при выявлении этого уродливого, абсолютно несвойственного советской армии явления — он падет первой жертвой. Макс заглянул в глаза «духа». Слез не было. «Плохо дело». Яцкевич отвел дежурного по роте и положил ему руку на плечо.

- Тимур, оставь его. Не прессуй больше. Он на грани. Еще немножко и повесится, или стрельнется в карауле.

- Расслабься, Яцек, я хочу из него мужчину сделать. Все масквачи — мамины сынки.

- Скоро ты сделаешь из него мертвого мужчину. Оно тебе надо? Прокурор приедет. На тебя, конечно, никто не стукнет, но мало ли…

- Ладно, — сержант плюнул себе под ноги. — Пусть живет. Не нравится он мне. Говнистый какой–то. Вот ты, Яцек, даром, что жид, но есть в тебе что–то русское.

Максим усмехнулся тому, что казах решил сделать еврею комплимент, увидев в нем русские черты.

- Че ты смеешься? Я серьезно. На тебя положиться можно. Ну, а что национальность такая… — Тимур вздохнул. — Так ты же не виноват…

Он взглянул на часы и скомандовал гарцующим духам закончить зарядку. Те, отталкивая друг друга, ринулись в вожделенный туалет. Старослужащие докурили свои сигареты и стали обсуждать новость, которая обрадовала всех солдат самой большой армии мира. Может кроме китайской.

А что могло интересовать солдат кроме женщин? Естественно, еда. На всей территории огромного Советского Союза каждый военнослужащий срочной службы благословлял министра обороны маршала Язова, издавшего указ, который предписывал интендантским службам заменить двадцатиграмовую шайбу масла, выдаваемую за завтраком, пятнадцатью граммами этого продукта, но утром и вечером.

Дело в том, что масло было единственным молочным продуктом в солдатском рационе тысяча девятсот восемдесят седьмого года. Даже в воскресенье, в качестве деликатеса выдавалось круто сваренное яйцо и две залежалые карамельки. Масло было самая желанная, и, пожалуй, единственная съедобная вещь, выдаваемая в армейской столовой. И если сразу после призыва, столкнувшись с большими физическими нагрузками, солдаты могли есть все что угодно, то, уже прослужив полгода, люди становились более разборчивыми в еде. И, как правило, через некоторое время они смотрели на куски свиного сала, плавающие в супе, сначала с неудовольствием, а позже с брезгливостью и отвращением.

Масло же, в принципе, испортить было невозможно. Оно намазывалось на практически бесконечную площадь хлеба. Таким образом, можно было наесться полученными в результате этой операции бутербродами с мутным, вонючим чаем и двумя кубиками сахара. Такая же метаморфоза произошла и с Максимом, и о завтраке он давно не думал с вожделением и нетерпением.

2.

Старший прапорщик Рубцов был образцовым военнослужащим советских вооруженных сил. По крайней мере, он был идеальным старшиной в глазах высших офицеров, с удовольствием наблюдавшим, как Рубцов докладывает о том, что во вверенной ему роте никаких происшествий не произошло. Принимавший доклад, полковник, или подполковник, с чувством гордости за организацию, к которой принадлежал, взирал, как молодцевато чеканя шаг, балетно вытягивая носок зеркально начищенного сапога, к нему подходит статный гренадер с зелеными погонами. Впечатление усугублялось тем, что докладывая, старшина пожирал начальство глазами и орал, используя весь объем немалых от природы легких. У командира, в принципе, не могло появиться сомнения в том, что советский народ надежно защищен железной волей старшего прапорщика от поползновений понуро стоявшего за его спиной серого строя жуликоватых солдат, которые в силу своей подлой натуры постоянно стремятся что–нибудь украсть, выпить, или кого–нибудь изнасиловать, невзирая на возраст и пол объекта. О соблюдении воинской дисциплины осознанно, говорить не приходилось. Сознательность у советских солдат отсутствовала абсолютно. Единственная надежда была на суровость армейских законов к нарушителям, скорость и неизбежность наказания. Главными добродетелями, признанными всеми офицерами за Рубцовым являлись: туповатость, старательность и готовность немедленно исполнять самые нелепые приказы командования. Старший прапорщик Рубцов разительно отличался от своего предшественника — старшины Прокопенко, изгнанного со своей должности за подслушанное замполитом обращение к солдатам.

Произошло это с полгода назад, в один из подслеповатых вечеров, когда лето давно прошло, а зима еще не наступила, и, значит, шинелей еще не выдали. Низкое черное небо засыпало ссутулившийся строй какой–то мелкой, ледяной гадостью, полуснегом–полудождем. В такое время Максиму очень хотелось куда–то забиться. Пусть бы там было даже вонюче и грязно. Главное, чтобы не дул этот мерзкий ветер, от которого невозможно защититься в неподвижном строю.

Уставший от изучения трудов В.И.Ленина и от безрезультатных попыток вбить в чугунные лбы малограмотных солдат элементарную истину, что «диктатура пролетариата — есть высшая форма демократии» произнесенную гениальным провидцем и вождем всего прогрессивного человечества, замполит Мамырко с веселым изумлением наблюдал через окно канцелярии следующую сцену:

После вечерней поверки, проведенной на плацу, перед тем, как подать команду «Рота! Для отбоя разойдись!», сильно пьяный старшина Прокопенко решил воззвать к совести военнослужащих срочной службы. Шатаясь и глотая слезы, подвывая из–за незаслуженной обиды и горечи от сознания, что жизнь проходит бесцельно, прапорщик, с тяжелым украинским акцентом спросил у солдат:

- Хлопцы! Ну чтож гэто такое? — Он снял фуражку и вытер глаза. — Поноплэвалы, понохоркалы, собак нэкоторых поыблы… — Прокопенко икнул, и, зажав указательным пальцем правой руки одну ноздрю, высморкался на плац. С удивлением пронаблюдав за полетом сопли, плюгавый сверхсрочник продолжил: — Под зобором поносралы, на зоборэ написалы: «Прокопэнко тирэ йух». — Он поднял глаза к небу, призывая высшие силы стать свидетелями незаслуженности и неоправданной жестокости заборного обвинения. Вздрогнув и сжав зубы, он повернул голову и посмотрел в глаза непричастного к надписи Яцкевича. — Ну, разве я йух? — Прокопенко протянул палец с бурой бородавкой, указывая на Максима, но не выдержал и, закрыв лицо руками, зарыдал. — Разве я похож на йух?…

Выскочившему из канцелярии замполиту с трудом удалось прекратить истерику, охватившую в результате этой речи воющий, рыдающий от хохота строй, и заставить солдат спокойно отойти к ночному отдыху.

Вследствие этой бесплодной попытки пробудить остатки совести молодых хулиганов, Прокопенко был изгнан, а офицеры долго обсуждали, правда ли, что рядовые растлевают приблудившихся, прибившихся к роте дворняг. Надо сказать, что эти «друзья человека» были весьма необычны. Ну что ж, какие человеки, такие и друзья. Собаки, заботами жалевших их, но еще более несчастных «духов» и «карасей», растолстели на комбижире, потеряли агрессивность, шустрость и подлую хитрость. Нелепые, бочкообразные псы имели карикатурный вид.

Старшина Прокопенко, к сожалению многих солдат, распростился с армией. Он был разгильдяем и пьяницей, а, следовательно, служилось при нем легче, чем при «рвущем задницу» перед начальством Рубцовым. Пьяная речь Прокопенки долго помнили военнослужащие Воронежского полка ПВО.

С Рубцовым подобное происшествие произойти не могло даже теоретически. Будучи нетрезв он становился мрачным и угрюмым, а на любую шутку, исходившую от солдата, отвечал ударом здоровенного, покрытого рыжими волосами кулака в ухо. За крутой нрав старшину уважали и побаивались, а самые несчастные — любили, называя между собой «суровым, но справедливым».

Сейчас, «суровый, но справедливый» снял фуражку и чесал голову, глядя на разгромленное спальное помещение.

- Хиросима и Нагасаки, Хиросима и Нагасаки… Содом и Гоморра… — Приговаривал не по чину образованный старшина. Он заметил вышедшего из умывальной комнаты Максима и замахал рукой подзывая.

- Яцкевич — зашептал он возбужденно. — Кидай свой зубной порошок, оденься и метнись на «Циклоиду». Туда Старовойтов пошел. Его Смерть… тьфу ты, командир полка ищет. А товарищ старший лейтенант в нетоварном виде. Скажи, пусть прячется.

- Так позвоните, товарищ старшина. — подсказал Макс очевидное решение.

- Нельзя мне. — Рубцов снова надел фуражку и пощелкал пальцем по козырьку. — Вдруг подслушивают? А ты его уважаешь, командир твой, все–таки.

- А завтрак? — солдат подумал о пятнадцати граммах масла.

- Придешь с дежурной сменой.

- Мне же Дюбкова менять надо. Ну, ладно, побежал я.

- Придумаешь чего–нибудь. Еврей ты или где?

Яцкевич ничего не ответил на нелепый вопрос, схватил гимнастерку и, застегиваясь на ходу рванул, демонстрируя одобрительно хмыкнушему Рубцову готовность исполнить любой приказ Родины…. Ну, в крайнем случае — ее усатого представителя.

Проводив взглядом Максима старший прапорщик тяжело вздохнул и пробурчал свою извечную жалобу на судьбу:

- Ох… Как мне уже все это настоебло…

И старшине жилось непросто.

3

Пробежав плац, Максим перешел на шаг. За плацем находился перекопанный пустырь. Когда–то тут намеревались посадить яблони. Об этом напоминали ямы, благодаря которым это место называлось минным полем. Даже пустынная земля была испоганена армейским идиотизмом, но думать об этом не хотелось. Наступила весна, и возрождающаяся жизнь не могла не радовать солдата. Ему хотелось кувыркаться в траве и счастливо орать от переполнявшего душу весеннего экстаза. Все–таки в девятнадцать лет тяжело долго быть удрученным и озабоченным, а для счастья нужно так немного…

А уже следующей весной Макс уедет домой, навсегда забудет кирзовые сапоги, портянки, подъемы, отбои и поверки. А на гражданке… На гражданке будет так чудесно! Так весело и здорово! Максим отдавал себе отчет в том, что он идеализирует недоступную жизнь, но весна и мысли о дембеле пьянили его. Окружавший Яцкевича мрак и ужас отступил и исчез. Он с удовольствием втянул ноздрями апрельский воздух. На «минном поле» пахло сырой землей. Несмелые травинки пробивались на склонах ям, выкопанных по приказу командира полка.

Максим рассмеялся. Вспоминалось только веселое и смешное, например, как эта попытка командования улучшить жизнь рядового состава. Улучшить, как обычно, не получилось, но разнообразия в службе прибавилось.

На памяти Яцкевича, это была третья, и как он надеялся, последняя попытка скрасить армейский быт. В первых двух случаях — в провале начинаний подполковника Смерти — были виноваты сами облагодетельствованные. Ну не понимали солдаты, как будет хорошо жить, если выполнять все приказы офицеров. Своим недалеким умом не осознавали они, что начальство их любит и желает только добра…

С полгода назад, в столовой был поставлен аквариум. Заботиться о разноцветных, юрких рыбках поручили повару. Но раскосому солдату в некогда белом халате, который он надевал на грязную от постоянного использования комбижира армейскую форму, до живых рыб дела было мало. Зато среди его одноплеменников, видевших водоплавающих только в консервированном виде возник ажиотаж. Через некоторое время, свинарям, кочегарам, дизелистам и каптерам надоело тыкать пальцами в стекло и наблюдать за шарахающимися рыбами. Аквариум посолили, поперчили и полили комбижиром. Вдобавок, завскладом по кличке Чингиз–Хан, решив, что рыбкам скучновато, насыпал туда рыбных же костей и поместил между водорослями две разинувшие рот, безглазые головы.

Видимо, в тоске по съеденным сородичам, рыбки дружно перевернулись на спину.

Разочарованные такой нестойкостью, справедливо полагая, что им приходится жить в более тяжелых условиях, солдаты разошлись. Вечером, последним с кухни уходил повар. Выполняя наказ командира полка, не обращая внимания на состояние подопечных, таджик выставил температуру воды.

Он поставил семдесят градусов, видимо перепутав шкалу Цельсия с Кельвином, Фаренгейтом или Реомюром. И, уже почившие, рыбки сварились.

На следующий день подполковник Смерть первым делом побежал на кухню навестить аквариум, о котором он мечтал в детстве. Солдатская столовая встретила его запахом свежесваренной, уже посоленной и поперченной ухи. Разноцветные маленькие рыбки плавали кверху брюхом в янтарных кругах масла. В наказание повар хоронил каждую рыбку в индивидуальной могиле размером метр на метр на метр.

Однако на этом попытки Смерти сделать что–то хорошее солдатам не закончились. На пустыре, находящимся между командным пунктом и казармой, командир полка решил посадить помидоры.

Надо сказать, что эта идея была всеми воспринята с восторгом. Подполковник понимал, что помидоры будут вороваться солдатами по ночам. Его это нисколько не смущало. Для них все и делалось. Кто бы мог предположить, что не все захотят воровать овощи при свете луны? Нерусский менталитет и погубил благое дело.

Добровольцами, вызвавшимися посадить и впоследствии ухаживать за рассадой, вызвались литовец Арунас Сберчаючас и еврей из Белоруссии Максим Яцкевич. Макс с радостью согласился на предложение Аруноса заняться несвойственной его национальности сельскохозяйственной деятельностью. Главной причиной было будущее сотрудничество со Сберчаючусом. Литовец был странным человеком. Одно слово — нерусский. Статус «деда советской армии» позволял ему беззаботно прожить последние несколько месяцев службы. Но безделье было не в его натуре. Окончивший школу машинистов тепловозов Арунос физически не мог находиться в покойном состоянии. Он всегда искал, и, естественно, находил работу. Еще одна странная, но высоко ценимая Максимом черта его характера заключалась в том, что относившийся с презрением к «духам» литовец никогда их не унижал или избивал. Забавно, что, будучи убежденным антисемитом, литовец с симпатией относился к отслужившему на целый год меньше него, Яцкевичу.

Вскоре, на пустыре, впоследствии ставшим «минном полем», появились первые ростки.

Арунос старательно поливал и пропалывал будущие витамины. Максим помогал ему в этом по мере своих сил, изумляясь и восхищаясь чуду рождения новой жизни. Так, как в этом была и его заслуга, то после распития со Сберкавичусом трехсот грамм спирта, Максим решил, что он, в некотором роде, соавтор Господа Бога.

Так, на радость солдатам роты связи, в рационе которых не было ни одного, даже консервированного овоща, помидорная рассада росла и крепла под скудным воронежским солнцем.

Вскоре появилась завязь, а потом и первые маленькие зеленые помидорчики. Постепенно они увеличивались в размерах, краснели, и в начале лета стали пригодны к употреблению.

Наверное, впервые в истории советской армии, на солдатском столе появились живые овощи.

Помидоров выросло так много, что украсть их все, не было под силу ни солдатам, ни прапорщикам.

Весьма вероятно, что владевшие автотранспортом сверхсрочники вполне могли бы опустошить огород с целью дальнейшей перепродажи томатов, но частое присутствие в этом месте солдат делало операцию по сбору урожая чрезвычайно рискованной, а то и вовсе невозможной. Короче, все были довольны.

У солдат начали зарубцовываться незаживающие язвы на ногах, возникающие осенью в результате полного отсутствия витаминов в питании. Соли и серого хлеба было в достатке, поэтому ночная смена была сыта. Кроме того, помидоры были прекрасной закуской даже к одеколону.

Но, как известно, счастье не может длиться долго. Губителем помидорного рая стал его же создатель, действовавший по принципу — «я тебя породил, я тебя и убью». Дело в том, что Арунас Сберкавичус был не только антисемитом. Он также ненавидел советскую власть и русский народ, лишивших его родину независимости. Но черта, погубившая помидорное поле — была гордость.

Интернациональная компания, в составе грузина–мингрела Мамуки Самушия, хохла Кости Кучмы, и самого литовца собралась на радиорелейной станции «Циклоида», чтобы отметить удачный обмен сходившего в самоволку Кости общевойскового защитного комплекта, более известного как «ОЗК», на литр самогона. В качестве главного составляющего предстоящей вечеринки и был предмет яростной купли–продажи. «ОЗК» ценился окрестными крестьянами за способность не пропускать воду при вхождении в реку до пояса. Стандартная цена этой экипировке была бутылка водки.

За закуской был отправлен главный смотритель помидорного огорода, который и был застигнут замполитом в момент, когда Арунос выбирал самый красивый помидор.

Всему личному составу стало известно, что Сберкавичус был обвинен люто ненавидимым им Мамыркой в хищении. Оправдание, что литовец сам создал этот огород, было проигнорировано. Замполит сказал, что в Советской армии — демократия, и что все равны при распределении выросшегона территории воинской части урожая. Потерявшему от возмущения способность говорить по–русски литовцу он заметил, что Сберкавичус, как и остальные, может получить помидор в столовой. Взбешенный «дед» вернулся на «Циклоиду», долго ругался на своем языке, и пообещал друзьям скосить помидоры. Уговоры не помогли. Единственное, на что Арунос согласился, было выслушать причастного к созданию огорода Яцкевича. Максим был срочно вызван, чем придал компании еще большую интернациональность, напоен самогоном и введен в суть проблемы.

От возможности насолить замполиту, пусть даже и ценой собственного благополучия Макс пришел в восторг. Его не остудили даже грузино–украинские убеждения, что от этого демарша пострадают все, кроме замполита. Что никто не мешает Сберкавичусу брать сколько угодно помидоров ночью. Секретный телефонист считал, что литовец имеет полное право не воровать созданное его трудом, а брать его с достоинством. В конце концов, когда вторая бутылка опустела, был достигнут компромисс. Арунос еще раз сорвет помидор в присутствии Мамырки, и если тот не промолчит — литовец волен делать все, что считает нужным. На коммуниста никто не надеялся, поэтому все тайники на командном пункте были наполнены остро и приятно пахнущими овощами. В огороде был оставлен только один помидор, с помощью которого и предполагалось произвести эксперимент.

Долго ждать не пришлось, и уже на следующий день трудолюбивый «дед», получивший два наряда вне очереди, стоял на тумбочке. Сам факт «деда» — дневального был вопиющ. В сравнение можно было только вообразить камердинера Его Величества, подметающего Красную площадь.

Однако Арунас не унывал. Он доблестно отдавал честь входящим офицерам, прикладывая к виску неуставные два пальца. При этом наказанный преехиднейше улыбался. Не было никакого сомнения в ответной реакции. Стоило Сберкавичусу смениться, как на следующее утро помидорная ботва лежала на земле, скошенная честолюбивым литовцем.

Реакция солдат была различна. Молодые переживали потерю такой добавки к уже вызывавшему спазмы пищевода меню. Однако их мнение никого не интересовало. Самая важная часть роты — отслужившие год и больше, аплодировали Аруносу в душе. Никто не возмущался подобному варварству. Солдаты были в восхищении.

Третья, и оставившая самый заметный след в жизни воинской части номер 51052 попытка сделать добро, активно не желающим его принимать солдатам была произведена подполковником по кличке Смерть уже осенью. На месте помидорного огорода он попытался посадить яблони. Что и привело к возникновению аттракциона, который приводил людей, не знавших историю происхождения «минного поля» в изумление.

4

Улыбаясь воспоминаниям Максим перепрыгивал через ямы. Он торопился предупредить единственного человека, среди встреченных им офицеров советской армии.

Кабина радиорелейной станции находилась недалеко от входа в подземный командный пункт связи. Больше всего она напоминала поставленный на автомобильные колеса вагон, возле которого упиралась в небо тридцатиметровая антенна. Большую часть внутреннего пространства занимала аппаратура, но для удобства оператора, в заднем отсеке станции имелась кровать. «Циклоида» являлась излюбленным местом отдыха утомившихся от глотательных движений офицеров и прапорщиков.

Проблем было две: первая — нужно было договориться с дежурившим на станции солдатом, а вторая и самая главная — эта «малина» была всем известна. Прежде всего, начальство, ищущее пропавшего офицера, проверяло, не сопит ли безвольное тело среди конденсаторов, ламп и прочей электронной мишуры, сложенной в месте отдыха сменившегося связиста.

Судьба старшего лейтенанта Старовойтова была небезразлична Максу. Как и все, более–менее приличные с точки зрения солдат командиры, он был пьяницей. Но самое приятное было в том, что Старовойтов не наслаждался своей безграничной властью над рядовыми и никого без причины не обижал. Максим, не то, чтобы с ним дружил, это было немыслимо, но относился к старшему лейтенанту с симпатией. С ним можно было посоветоваться, пожаловаться на жизнь, и, если от него зависел какой–нибудь связанный с Яцкевичем вопрос, старлей всегда решал его в пользу Максима. Поэтому Макс торопился предупредить командира своего взвода.

Поднявшись по железным ступенькам, он открыл окантованную мягкой резиной дверь. В нос ударил кислый запах блевотины. Окон в станции не было. Кабина закрывалась герметично, чтобы в случае химической атаки связисты успели сжечь, или, в крайнем случае, съесть секретные документы. Но в данный момент, угроза задохнуться происходила изнутри. Смена уволенного в запас Аруноса так и не пришла, поэтому на «Циклоиде» бессменно дежурил маленький грузино–мингрел Мамука Самушиа. Согласно боевому расписанию на время принятия пищи, а также для отправления естественных надобностей за радиорелейной связью присматривал командир радиовзвода, старший лейтенант Старовойтов. В теории, во время отсутствия офицера, Мамука должен был терпеть или поливать жухлую траву окружавшую кабину переработанным мутным чаем. Но это в теории. На самом деле на отсутствие оператора начальство закрывало глаза, чем часто пользовался грузин.

Максим оставил дверь открытой, но все равно, пока он не свыкся с запахом, дышал ртом и через хлопчатобумажную ткань подола гимнастерки. На железном кресле оператора сидя спал Старовойтов. Он уперся лбом в тумблеры и похрапывал. Казалось, сам процесс дыхания отнимает у тяжелобольного старшего лейтенанта последние силы. Фуражка лежала на полу. Прихода Яцкевича он не заметил. Как и не заметил бы начала ядерной войны, затопления «Циклоиды» кипящей водой или собственной смерти.

- Товарищ старший лейтенант! Товарищ старший лейтенант! — Макс опустил ладонь на погон бесчувственного командира и потряс его безвольное тело. Когда голова оторвалась от пульта управления, офицер испуганно хрюкнул и открыл красные глаза. На лбу виднелись два углубления. Следы от неподходящих для упора головы тумблеров.

- Максим? — Старовойтов с трудом шевелил сухим языком. — Что ты здесь делаешь?

- Меня старшина послал. Вас предупредить. — Макс сочувственно смотрел на приходящего в себя капитана. — Вас начштаба ищет. Скоро сюда придти должен.

- Начштаба или Смерть? — Офицер несколько раз моргнул и передернулся.

- По–моему, начштаба. А не все ли равно кому залетать?

- Нет. Смерть может выгнать меня из этой гребаной армии, а начштаба будет только мозги трахать. Принеси–ка воды, Яцкевич, а то что–то трубы горят.

Макс еще раз оценивающе посмотрел на старшего лейтенанта и решился:

- Товарищ капитан! Хотите лекарства?

Старовойтов поднял затуманенные глаза.

- Правда? Пиво?

- Ух! — Максим уже забыл о таком желанном похмельному человеку веществу, как пиво. — А одеколона не хотите?

- Хочу. — признался Старовойтов. — Но мне потом домой надо. В автобусе неудобно будет. Да и дома — кошмарики. У меня как–то жена учуяла парфюмерию… Ой, что было… Не женись Макс, гиблое это дело.

- Так что было, товарищ капитан?

- А… — Старовойтов скривился и махнул рукой. — Последнее, что видел я в тот день, был черный диск чугунной сковородки… — Язык его заплетался.

Максим хмыкнул:

- Да пошутил я. Сейчас сто грамм самогона принесу. Только не говорите никому. Главное, Мамуке. Я вам, как боевому товарищу…

- Неси быстрее! Не скажу, не бойся! — Капитан оживился, предчувствуя скорое избавление от тяжелого похмелья.

Макс взял эмалированную кружку и зашел в задний отсек, где в нижней части стеллажа с аппаратурой, за трансформатором находился тайник. Из бутылки заткнутой свернутым куском газеты он налил грамм сто мутной, неповторимо пахнущей жидкости. При виде солдата Старовойтов подался вперед, протягивая правую руку к заветной кружке. Максим понимал нетерпение офицера и протянул ему самогон.

- Х–ху! — Старовойтов сделал глоток и откинулся назад.

- Товарищ старший лейтенант… — Позвал Яцкевич, но тот поднял руку, останавливая желающего что–то спросить рядового. Офицер зажмурился, прислушиваясь, как в его теле утихает вызванный вчерашней пьянкой ураган. Некоторое время Старовойтов не двигался. Максим, даже подумал, что тот заснул, но офицер вздрогнул и открыл глаза.

- Ну, спасибо, Яцек, век не забуду…

Макс сел на табуретку, упер локти в колени и положил подбородок на ладони.

- Да незачто. Как же не помочь русскому человеку? Все в таком положении бываем.

Старовойтов блаженно щурился. Некоторое время он молчал, но затем вдруг начал откровенничать.

- Эх, Яцкевич, Яцкевич… — Капитан с сочувствием посмотрел на Макса. — А ты знаешь, за что нас ненавидят?

- Никак нет, товарищ старший лейтенант. — Максим поразился вопросу. Что могло объединять рядового и офицера? Они были из разных сословий. Капитан был другой, благородной породы.

- Оставь этот армейский жаргон. Я говорю с тобой не как солдатом, а как с человеком.

- Ну ладно, товарищ капитан. — Яцкевич не понимал, как можно общаться на равных с военнослужащим, неизмеримо старшим его по званию. Конечно, в таком состоянии, в каком Старовойтов находился в данный момент, Максим мог разрешить себе некоторое нарушение субординации, хотя и не любил панибратства как со старшими, так и с младшими. Капитан это позволял и, как казалось Максу, сам был доволен, что иногда всепроникающая армейская реальность исчезает, и он может по–дружески поговорить с солдатом, которого он уважал за ученость и, какой–то, невоенный вид. Это выделяло Яцкевича из зеленой толпы. Несмотря на то, что Максиму это льстило, злоупотреблять капитанской милостью он не собирался. Он снял пилотку и сказал:

- Меня, понятно, почему ненавидят, я ведь еврей, Христа распял. Но кто же вас ненавидит? Честное слово, солдаты вас любят. А это — редкость.

- Да причем здесь солдаты? — Старовойтов поморщился. — Кому интересно их мнение? А… — Он махнул рукой. — понимаешь, отличаемся мы от быдла. Я вот, например, не то бы что не согласен с линией партии… Мне вообще наплевать на эту линию. И даже на социалистическую Родину. А ты… Как бы это сказать… — Офицер замялся. — Еврей, студент, поставь себя на место, например, старшины. — Капитан плюнул на железный пол вагончика радиорелейной станции. — Вот он живет в дерьме, и, кроме дерьма, он никогда, ничего не увидит. А ты, отслужишь, вернешься в институт, а потом уедешь в Израиль. Или Америку… — Старовойтов снова заглянул в кружку, в которой еще плескалось немного нацеженной Яцкевичем самогонки, и, пожелав Максу здоровья, выпил. — А ты понимаешь, что это значит для усатого прапорщика?

- Нет, — Максим мечтательно улыбнулся далекой перспективе.

- А то, что представляет, как ты будешь жить на берегу Средиземного моря, есть экзотические фрукты, любить прекрасных иностранок и ездить на американских машинах…

- Ух ты! — Макс представил это волшебное будущее, и глаза его расширились. На фоне моря и пальм играли в волейбол условно одетые мулатки.

- Понял? — спросил Старовойтов, и хлопнул Яцкевича по плечу. — Напиши мне оттуда. Но эти два года ты в полной власти прапорщика Рубцова, капитана Мамырко и других уродов. А они ведь проведут всю жизнь в краю вечнозеленых помидоров. Весь свой век будут копить на изделие Волжского автозавода, пересчитывая портянки и патроны, со страхом ожидая, что какой–нибудь молодой идиот застрелится, потеряет автомат, или убежит домой к невесте.

- Ну ладно, товарищ капитан. Вы тут все понятно разъяснили. Они в дерьме, а мы все в шоколаде. Только я, что–то этого шоколада не замечаю. По–моему, мы все в одной большой заднице…

Старовойтов почесал нос и поднял фуражку.

- А ты, Максим, не морщи попу. Мы тоже в дерьме, но у тебя–то есть шанс свалить. Это мне здесь сгнить придется. Уволят меня на гражданку, или нет, а все одно — сопьюсь я скоро.

Яцкевич с сожалением посмотрел на офицера.

- А если не пить? Сможете?

- Уже, наверное, нет. А, кроме того, на эти рожи трезвому смотреть муторно. Включи–ка вентилятор, солдат.

- Точно. Запах здесь плохой.

Капитан кисло улыбнулся.

- Это я пукнул.

- А, по моему, наблевали.

- Неправда. Наблевал я еще по дороге. И нéчего мне! Молод еще!

Макс подошел к стене и включил железный вентилятор. По ступенькам быстро застучали сапоги и в «Циклоиду» ворвался вечно куда–то бежавший Самушией.

- Вай, вай, вай! Чито за запах?! Яскевыш! А почэму ты здэс?

Максим рассмеялся. Ему было приятно видеть маленького мингрела.

Мамука был всегда весел. И это была не идиотская веселость узбекского «духа» Ибрагимова, который с несвойственным психически здоровым людям смехом подбегал к старшине и, протягивая руки, кричал: «Хачу работать!». Очевидно, грузин получил от родителей избыточное количество генов, отвечающих за хорошее настроение и, видимо на почве жизнелюбия, так сдружился с уволившимся недавно Аруносом. Их обоих отличало отсутствие жалоб на жизнь и твердая уверенность, что все идет хорошо, а дальше будет только лучше. Правда, если Самушиа был, как говорится, душа нараспашку, то литовец, при всем своем благодушии сурово мстил своим обидчикам, которые часто не понимали, чем это вызвано.

Мамука не был мстителен. Он был готов признать, что у других людей могут быть свои национальные особенности и, как не парадоксально, считал, что находится среди друзей, к которым он относил даже замполита и старшину. И, если они, каким–то образом делают ему в физическом, или моральном виде больно, то очевидно по недоумению, а не специально. Естественно, маленького грузина любили все, включая офицеров.

Максим завидовал такому отношению к жизни. Мамука был ярко выраженный холерик. Кроме этого, его отличал громкий голос, огромный нос и любовь к перцу. Его присылали из далекой Мингрелии, и поджаренную Мамукой картошку было невозможно есть без огнетушителя или большого количества воды. Самое обидное было то, что готовил он вкусно.

- А почему бы мне и не быть здесь, Мамука? — Яцкевич широко улыбнулся. Мамукина жизнирадостность была заразительна. — Вот, зашел. А что там на завтрак?

- Вай! Нэ ходы совсэм. Очен плохой еда. Каша камбынырованый, ложку всунэш, и поднымаеш с тарэлкой. Вай. И риби трюпи.

Грузин всплеснул руками и состроил гримасу. Комбинированную, пшенно–гороховую кашу есть было невозможно не только из–за ее омерзительных вкусовых качеств, но и благодаря повышенной клейкости. Но вторую часть Макс не понял

- Так что там рыбное, Мамука?

- Трюпи, трюпи. — Быстро проговорил он.

- Не понял.

- Вай! Что? Я тебя должен рюсски язык учит? Риби. Савсем мертвый.

- Рыбьи трупы?

- Трюпи, трюпи. Пуст тебе Дюбков масла принэсет. А на завтрак нэ ходы совсэм.

- Ну ладно. Пора мне на ЗАС. Но скорее, это я за его маслом пойду. — Макс похлопал Мамуку по плечу.

- Самушия! — Подал голос Старовойтов. — Ты пришел, а я ушел. Сейчас за мной начальство заявится. Не хочу с утра пораньше жизнь портить.

- Здравя желаю, товариш капитан. — Полчаса назад Мамука видел его возле казармы в другом состоянии, и теперь искренне желал ему здравия. — А куда сказать, что ви ушол? — Старлей задумался. Отуманенный алкоголем мозг никак не мог переварить последнюю фразу. Потом дошло.

- Скажи, что меня смыло за борт.

- За борт чего? — Удивился Яцкевич.

- За борт судна. — Старовойтов выпил оставшиеся граммы и занюхал внутренней стороной фуражки. — Не дергайся, грузин, это я с собой принес.

- Какого судна? — Макс не успевал за потоком сознания командира взвода.

- Медицинского. — Офицер крякнул и передернулся. — В которое инвалиды писают и какают. — Он тяжело поднялся, нахлобучил фуражку и начал неуверенно спускаться по ступенькам.

- Ну ладно, Мамука, пойду и я. Дюбкова надо на завтрак подменить. — Максим потрепал маленького грузина по щеке. Тот фыркнул, толкнул Макса к выходу и рассмеялся, крикнув что–то на своем гортанном языке.

5

Солнце поднялось и стало заметно теплее. И, хотя воздух был еще холоден, в шинели было жарко. От недавно сгоревшего деревянного туалета несло гарью. Яцкевич взглянул на головешки и достал буро–белую пачку «Астры». До смены сержанта нужно было зайти в другую точку для отправления естественных надобностей, а, значит, придется делать крюк, выходить с территории части и навестить туалет, оставленный строителями–колхозниками. Но время еще было, можно не спешить.

Он подошел к деревянной кабинке сельского сортира.

«Хорошо, что весна» — думал Макс. — «Летом из–за мух дышать было бы опасно. Скоро они проснутся, и ходить в туалет будет неприятно». Он хмыкнул. В армии понятия приятно — неприятно, вредно — полезно, морально — аморально и даже вкусно — невкусно теряли всякий смысл. Он открыл скрипящую дверь. В нос ударил тошнотворный, приторно сладкий запах сгоревших нечистот. Внутри обгорелые обрывки газет. Газеты жгли ночью, чтобы не оступиться. Так и сожгли туалет, находившийся рядом с КП. И все–таки хорошо, что не зима. Зимой — особая специфика самого обычного для человека действия. Зимний антураж выглядел так:

Перед загаженным отверстием высился острый желтый конус.

Попавшая на конус моча замерзала, увеличивая диаметр основания пирамиды и ее высоту. Когда ледяная фигура достигала размера несовместимого, по мнению «дедов» с понятием о комфорте, высылался дух с ломом и отвратительный сталагмит на некоторое время исчезал. «Да…» — усмехнулся Макс. — «Самый благородный и брезгливый английский лорд, из романа 19 века, после недели службы в Советской Армии, с удовольствием пользовался бы этим заведением, если припрет. И сам, каждый раз, добавлял бы к конусу пару миллиметров». Сейчас, по крайней мере, не было сталактита и мух. И это хорошо. Он вышел и выбросил сигарету. Пора.

Как Максим и предполагал, Дюбков отказался покидать уютную комнатушку ЗАСа и отправил Яцкевича завтракать с дежурной сменой, которая кучковалась у выхода в КП.

Появился старшина, и связистам пришлось идти строем и по дороге.

Солдаты понуро шли не в ногу. Старослужащие засунули руки в карманы, бравируя своим привилегированным положением. Никто не ожидал от повара–узбека изысканного завтрака. Но действительность превзошла худшие ожидания.

Из столовой доносился стук. Стучала заканчивающая прием пищи авторота. Недоуменно переглядываясь, связисты зашли в помещение и выстроились в очередь перед цинковым столом, на который повар в грязно–белом, надетом на шинель халате, вышвыривал тарелки с кашей комбинированной и «рыбими трупами».

- Бэрите тарелки и идите стучать! — Подгонял их узбек.

- Зачем стучать? — Поинтересовался усталый Федотов. Радист Сергей Федотов был другом Максима. Это был высокий белокурый славянин, внешность которого портил выбитый передний зуб. Но и здесь Федотов находил утешение в том, что ему было удобно плевать. Служилось ему легко, как и всем неунывающим, легким людям. Дома его ждалa невестa, два младших брата и мотоцикл «Восход».

- Хлеба нэт! Есть сухари. Их надо стучать. — Объяснил повар, но ясности не добавил.

Все разъяснилось, стоило сесть за стол и взять в руки сухарь. Так назывался обычный армейский хлеб, но высушенный и пролежавший на складе неизвестно сколько лет. Сухари были червивы. При каждом ударе по столу из куска хлеба выпадали белые трубочки. Иногда они двигались, иногда нет, но их было много. В начале или в конце белого, маленького червячка виднелась черная точка. Макс с тоской посмотрел на столы с тарелками полными нетронутой пищи. Такую еду могли есть только новобранцы. Салаги ели все, и в первые месяцы службы прибавляли несколько килограмм. Некоторые, даже, к собственному удивлению жирели. Потом наступало равнодушие, а затем и отвращение к армейскому рациону. Среди сменившейся смены «молодых» не было, поэтому никто не дотронулся до каши. Каждый выбил от червяков два кусочка хлеба, чтобы намазать их маслом и съесть с чаем. Так поступил и Максим, и вышел из столовой не очень разочарованный. Все–таки что–то он сьел.

Солдат понуро поплелся из столовой. Надежды на то, что старшина его не заметит, и Макс незаметно проберется в казарму, было мало. Но, надежда умирает последней. Если бы он добрался до помещения, то там смешался бы с отдыхающей сменой, и снова лег спать.

В принципе можно сослаться на какой–нибудь, внеочередной регламент и вернуться на ЗАС.

Максим задумался. Очень уж заманчиво поспать пару часов, уткнувшись лбом в коммутатор.

Нет. Он встряхнулся и поправил пилотку, недавно сменившую плюшевую шапку–ушанку.

Ладно. Надо идти в казарму. Рубцов может проверить у командира роты, и тогда… Максим представил себе рыжеусого прапорщика, с иезуитской улыбкой показывающего ему два растопыренных пальца:

«Ты понял, сколько нарядов получаешь за обман командира?! Два?» — На этом месте старшина должен счастливо, заразительно рассмеяться. — «Не–е–ет! Это римская пять!».

Шутка была старая, но прапорщику она никогда не надоедала.

Яцкевич вдохнул и засунул в сапог вылезший оттуда грязно–белый угол портянки. Брел он медленно, подфутболивая встречавшиеся на дороге камни. Очень уж не хотелось идти запрягаться. Придется, наверное, плац подметать, или что–нибудь красить. А, может быть, чего–нибудь разгружать, или, наоборот, нагружать.

На кухню помогать несчастным «духам» мыть посуду или чистить картошку его не пошлют. Уже год отслужил. Не молодой солдат. Мойка посуды была самым ненавистным Максиму занятием. Наряд на кухню назывался «Дискотека». Около тысячи тарелок, полных недоеденной каши надо очистить и отмыть от жира. Жир, на кухне был везде. Даже пол был покрыт им так, что можно было проехаться, как по льду. Отмыть посуду начисто можно было только щелочью, но пластмассовые банки с белым порошком повар держал под замком и доставал только после окончания мойки посуды, для того чтобы очистить пол. Щелочь была ядовита.

Так он и брел, заставляя себя думать о том, что все–таки он — счастливый человек. Самая тяжелая часть службы позади, а разгрузка — погрузка — ерунда. К тому же весна…

Внезапно Максим услышал хрюканье. Оно доносилось со стороны казармы и быстро приближалось. Вскоре из–за угла вылетело и понеслось на него небольшое стадо свиней. Свиньи бежали стремительно и, как–то сосредоточенно. Они напоминали свору охотничьих собак, взявших след и настигавших обреченного зверя. Хрюшки прижали уши и изредка повизгивали. Когда столкновение казалось неизбежным, и Макс приготовился пасть негеройской смертью от удара свиного копыта, стая изменила направление и помчалась в сторону радиорелейной станции «Циклоида». Яцкевич выдохнул с облегчением и решил продолжить путь, но тут на него выскочил свинарь Абдул Джабаров.

Джабаров был местной достопримечательностью. Он был старше всех солдат роты и носил неположенный военнослужащим срочной службы офицерский кожаный ремень. За такую вольность узбек заплатил лишним годом армейской службы.

Несколько лет назад Джабаров учился в хозяйственном военном училище и даже закончил один курс. Но ушел, видимо не осилив интегралов и логарифмов, используемых при подсчете портянок и зимних кальсон. Уйдя из училища, Абдул вернулся в родной кишлак, где попал под влияние местного муллы. Несмотря на разницу в возрасте, белобородый старик сумел подружиться с молодым человеком. Долгие неспешные беседы, народные предания, рассказанные под перебирание струн местного длиногрифого аналога балалайки и бесчисленное количество выпитых пиал с зеленым чаем принесли свои плоды. Абдул близко к сердцу принял увещевания местного муллы и стал правоверным мусульманином. Правоверными были все мужчины аула, но Абдул поверил искренне, истово, соблюдая все многочисленные религиозные предписания, и собрался учиться в медресе. Но не тут–то было. Через некоторое время Советская армия вспомнила о нем, и бывший курсант вновь надел кирзовые сапоги. К его несчастью, он призвался в часть, где замполитом был капитан Мамырко, который не мог упустить шанс повоевать со средневековым мракобесием и религиозным фанатизмом. И, хотя воинский путь узбека, в любом случае, скорее всего, пролегал бы через свинарник, замполит с гордостью считал, что это — его заслуга в том, что полтора года твердолобый мусульманин провел в обществе нечистых животных.

Как правило, у «чурок» были «приблатненные» должности: кочегар, кладовщик, повар и тому подобные. Другие специальности — телеграфиста, планшетиста, оператора радиорелейной, телеграфной или телефонной станции требовали, как минимум, восьмилетнего образования, способности учиться и хорошего знания русского языка. Нельзя сказать, что среди связистов не было выходцев из Средней Азии. Было. И немало. Но большинство узбеков, таджиков и казахов, призвавшихся из сельской местности, были неграмотны и обычно использовались командирами на хозяйственных должностях.

К тому времени, когда Джабаров был признан негодным к «интилигентной» работе, из вакантных хозяйственных мест оставался только свинарник. Абдул заявил старшине, что его религия не позволяет иметь дело с нечистыми животными и быть свинарем он категорически не согласен. Решающим аргументом старшины было пять нарядов вне очереди и угроза отправить бывшего курсанта военного хозяйственного училища на бессрочную отсидку на гауптвахте. В запале прапорщик даже угрожал расстрелять непокорного солдата за неисполнение приказа. Однако коса нашла на камень. Перспектива пострадать во имя Аллаха была встречена Абдулом с восторгом. Сломило его упорство только решение кладовщика Джамиля Навазова, он же Чингиз–Хан, являвшегося в глазах Джабарова религиозным авторитетом и издавшем специально для него частную фетву, разрешающую выполнять в армии «неверных» любую работу в случае, если мусульманин будет вовремя молиться пять раз в день.

Судьба несчастных хрюшек была решена. Несмотря на то, что ислам велел проявлять милосердие к любым животным, даже к свиньям, Джабаров не мог побороть омерзение и приходил в свинарник только для того, чтобы поспать или попить чаю с обрезанными друзьями. Возле хлева было помещение для животновода, стараниями молодых солдат вычищенное и вымытое. Так что о близости свиней напоминал только запах и похрюкивание. Многочисленные объедки и несьеденная пища из армейской столовой, вместо того, чтобы быть скормленными свиньям, под угрозой расправы выливались дежурящими на кухне духами в помойку.

Есть будущим шкваркам было нечего. С голодухи они прорыли ход под забором свинарника и бегали по части в поисках съестного. Именно поэтому «подопечные» Джабарова были столь мускулисты и резвы. На них не было ни грамма лишнего жира, только мышцы. Прозвище этих животных — «свиньи олимпийской породы» было дано старшиной, с изумление наблюдавшим, как поджарые свиньи прыгали на невероятную высоту.

Секрет великолепной физической подготовки был прост. Голод. Свиньи питались молодыми листьями и почками. Естественно, когда они обьели доступную им поросль, для того, чтобы поесть, нужно было прыгать. И чем дальше, тем выше. Вначале хрюшки кормились подальше от штаба и казармы. Любой проходящий мимо солдат считал своим долгом пнуть зазевавшуюся хавронью. Удары кирзовых сапог и латунных блях быстро приучили животных, что места обитания короткостриженых извергов нужно обходить подальше. Жестокость солдат объяснялась тем, что были найдены существа более бесправные и беззащитные, чем они сами. «Духи» отводили на них душу после побоев старослужащих, а для «дедов» это было просто развлечением. Почему бы кого–то не ударить, если за это ничего не будет? Но сами свиньи, очевидно, никогда не задумывались о жестокой несправедливости жизни. Они просто хотели есть. Однако, когда зелень кончилась в отдалении от казармы, животным пришлось выбирать между голодом и физической болью. Голод победил, и свиньи подошли ближе к жилым помещениям. Таким образом, старшина впервые увидел потрясающие прыжки хрюшек, только когда свиньи были хорошенько тренированы.

По мнению старшего прапорщика Рубцова, подобное зрелище он лицезрел только в Москве, где дельфины выскакивали из воды за протянутым дрессировщиком сахаром.

Джабаров, как ответственный за подсобное хозяйство, получил нагоняй и — смешно сказать — выговор.

В результате выволочки свиньи были избиты правоверным мусульманином, что, в общем–то их ни в чем не убедило. Но забор со стороны части был укреплен. Тогда свиньи прорыли лаз в другом месте и стали уходить в лес. Результат этих походов сильно пошатнул авторитет Джабарова как верующего человека. Дело в том, что все свиньи были самками, и вдруг некоторые из них забеременели. Естественно, подозрение пала на свинаря. Больше всех усердствовал в издевательствах над узбеком замполит Мамырко. Его коммунистическая душа не могла смириться с самоотверженностью упертого мусульманина. По мнению капитана, с религиозным фанатизмом нужно было бороться всеми возможными средствами. Кроме того, ему было очень приятно унизить человека, считавшего, что безбожник не может как–то ранить искренне верующего.

Несчастный Джабаров безумно страдал. Каждому желающему он с пеной у рта доказывал, что для него не только был невозможен сексуальный контакт с его хрюкающими подопечными, но он до них даже не дотрагивался, несмотря на служебные обязанности. Ситуация усугублялась тем, что солдаты были жестоки и часто интересовались самочувствием его беременных наложниц. Попытки Абдула оправдаться только усугубляли язвительность сослуживцев. Свиньям, в свою очередь, постоянно приходилось терпеть побои от свирепого свинаря. Эрудированный Яцкевич где–то вычитал, что у них оргазм длится тридцать минут, и теперь все интересовались у Джабарова — правда ли это.

И вот вконец озверевшие животные вырвались из ненавистного загона, где они влачили голодное существование среди собственного навоза. Абдул бросился за ними с единственной целью: истребить ненавистных тварей. В его опустошенной и обугленной бесконечными намеками, а то и прямыми оскорблениями душе не осталось ничего, кроме лютой ненависти. И ненависть эта излилась на в общем–то неповинных животных.

К моменту встречи с Яцкевичем Джабаров уже устал. Физическая форма свиней олимпийской породы была на порядок выше, чем у Абдула. Бегали они намного быстрее. Над головой узбек крутил ремень с тяжелой медной бляхой на конце.

- Кутынге сэке! Аминге сэке, джалаб! — задыхаясь кричал он вслед удаляющимся свиньям. — Ну, ты это видел? — обратился он к Максиму. — Даже с брюхом бегают, как сайгаки.

- Так ведь нет у них брюх. Твои свиньи поджарые, как борзые. — Яцкевич улыбнулся свинарю. Ни для кого не было секретом попытки замполита заставить Абдула отказаться от веры. Симпатии личного состава роты были не столько на стороне свинаря, сколько направлены против официального носителя прогрессивных идей. Кроме того, упорное сопротивление узбека не могло не вызвать уважения.

- Да я про брюхатых говорю. Беременных. Это же не свиньи, это же, это же… — И видимо не найдя оскорбления кардинальнее, чем «свинья» он замолчал. Абдул уперся ладонями в колени и тяжело дышал. Он плюнул и вытер пилоткой мокрый от пота лоб.

- А что ты, собственно, против свиней имеешь? — Спросил Макс меланхолично. — Вполне приличные животные. Поприличней некоторых двуногих будут.

- Дерьмо они. В дерьме живут и дерьмо едят. — Джабаров выругался по–узбекски.

- А мы, по–твоему, не в дерьме живем? Не дерьмо едим? — Яцкевич был настроен на философский лад.

- Ты, Яцек, за меня не говори. За себя говори. Я дерьмо не ем! Я свиней никогда не ем. А ты свиней ешь. А они едят дерьмо. Значит, и ты ешь дерьмо.

Яцкевич грустно улыбнулся и похлопал узбека по плечу.

- Наверное, — столкнуть Максима с философствования было тяжело. А уж свинарю и вообще невозможно. — Свиньи едят дерьмо, мы едим свиней и вырабатываем дерьмо, которое едят свиньи, которых мы едим, и так далее. Круг замкнулся. Упрощенная модель жизни. Ладно, Абдул, чеши к «Циклоиде». Они туда побежали. Узбек снова сплюнул, и побрел, бормоча что–то непонятное, но явно недоброе.

6

Максиму повезло. Он сумел незаметно для старшины пробраться в казарму. Среди полуодетых, снующих между туалетом и Ленинской комнаты солдат отдыхающей смены он увидел сержанта с красной повязкой на руке. Что бы не выделяться из толпы, Яцкевич снял гимнастерку и пройдя мимо пахнувшей поджаренными портянками сушилки подошел к дежурному по роте.

- Тимур! — Удивленно спросил он. — Ты почему не сменился? У тебя что, вечный наряд?

Рустамов тяжело вздохнул и выругался по–казахски. Среди длинной тирады Макс понял только одно слово — «старшина». Но тон не оставлял сомнений. Сержант «залетел» именно ему.

Непонятно было только то, что дежурный стоял «на тумбочке». От усталости его узкие глаза еще больше окосели. Повязка с белой надписью «Дежурный по роте» была надета вверх ногами.

Мимо них, довольно улыбаясь, прошел лютый «дед», ефрейтор Носко. Он скручивал в морковку намоченное вафельное полотенце.

- Пошел «духов» учить. — пояснил Рустамов. — Видишь, неймется ему. Ночует он на КП, хочет, чтобы ему «сказку» рассказали. А то на дембель скоро. Кто ему дома расскажет? Все работать ушли, так он моих дневальных взял.

Ничто в спальном помещении не напоминало разгром, устроенный утром Максимом. Кровати и подушки были выровнены по нитке, пол тщательно вымыт, портрет Ленина протерт, что свидетельствовало об усердии дневальных, которые стояли возле кровати Носко в томительном ожидании. В руках Ибрагимов и Большаков держали березовые ветви. Непременный атрибут «дембельского поезда». Яцкевич хмыкнул, взял зубной порошок и пошел еще раз умываться. Постепенно, «броуновское движение» стихло. Все сменившиеся заняли свои кровати и неторопливо беседовали.

- Сказку! Сказку рассказывайте, духи поганые! — голосил ефрейтор. — Ишь, распустились. — Он привстал под одеялом и покосился на Яцкевича, желая, чтобы тот тоже возмутился. Максим прошел к своей кровати. Он равнодушно относился к проблеме «дедовщины». В свое время Макс очень радовался, что попал к интеллигентным связистам, а не в страшную для «молодых» автороту. Однако и среди бойцов телеграфа и телефона попадались люди, желавшие насладиться абсолютной властью над беззащитными салагами, хотя сами, скорее всего, этого избежали. Макс сторонился жестоких «дедов», но и вставать на защиту бесправных, которые с большой долей вероятности через некоторое время и сами станут такими же беспощадными, он не собирался.

- Ибрагимов! — закричал «дед» с нижней кровати и, размахнувшись, ударил смуглого солдата «морковкой» по лицу. Удар не получился. Полотенце зацепило панцирь верхней койки, и шмякнулось в грудь «духа». Это не помешало Ибрагимову согнутся и завизжать от «боли».

- Не ври! Не больно! Если будешь кричать, то скоро будешь вопить за дело! — Носко рычал страшным голосом. Узбек разогнулся и молча хлопал глазами. — Большаков!

- Слушаю, товарищ дедушка! — «дух» подбежал к изголовью, всем своим видом изображая услужливость.

- Принеси мне пачку «Мальборо» и чашку кофе. Молоко не добавляй. — повелел ефрейтор и отослал салагу ленивым жестом.

- Товарищ дедушка, товарищ дедушка! — запричитал Большаков. — Где же я возьму «Мальборо» и кофе?

- Твои проблемы. — «Дед» устало зевнул. — Приказ ты слышал. Даю три минуты. Пшел!

На соседних койках зашевелились, и начали возбужденно переговариваться. Задание Большаков получил невозможное. Пачки «Мальборо» не было в радиусе пятисот километров от воронежского полка ПВО, да и за кофе пришлось бы ехать в Москву.

«Дух» сел на табуретку и удрученно задумался над своей участью. Очевидно, что через три минуты ему будет очень больно.

- Большаков, Ибрагимов! — Снова позвал их Носко. — Духи! День прошел!

- Слава Богу не убили! — С готовностью, но без радости отрапортовали те.

- Не понял! А че так уныло? — Удивился кто–то из старослужащих.

- СЛАВАБОГУНЕУБИЛИ!!! — Заорали «молодые».

- Большако–ов. — Прогнусавил ефрейтор. — Ну, где же мое ко–офе?

Ожидающий казни встал, выдохнул, оправил гимнастерку и четким строевым шагом подошел к кровати Носко. Там он вытянулся по стойке смирно и, отдавая честь, пролаял:

- Товарищ дедушка! За выделенное вами время обнаружить искомое не удалось! Здесь чувствуются происки коварного вероятного противника! То есть, империалисты все заныкали от трудового народа. Прошу дать мне дополнительное время!

Максим лег на свою кровать и с интересом наблюдал спектакль. Результат игры кошки с мышкой ясен для всех. Однако Большаков держался молодцом. Поможет ли ему это?

Рядом одобрительно захмыкали другие зрители.

- Отставить поиски. — Объявил свой вердикт Носко. — Задание ты, душара, провалил. Надо бы тебя наказать. Но лень вставать. Иди ударься сам. Лицом! — Закричал он, видя, что Большаков стукнулся плечом о спинку кровати. — Сильнее, а то я сам!

«Дух» ударился головой, и вздувающаяся на его брови шишка удовлетворила ефрейтора.

- Сказку расскажешь? — Задал он риторический вопрос.

- Так точно. — со сжатыми зубами промычал Большаков.

- Вот и чудненько. А ты, Ибрагимов, станцуй.

- Как? — завизжал нервный азиат. — Я не умею!

- А ты постарайся. — зевая сказал Носко и успокоил. — Не волнуйся. Как сумеешь — так сумеешь. Мы же не в филармонии.

«Сказку» молодые солдаты обычно рассказывали после отбоя, но в это время ефрейтор, как правило, проводил на своей телеграфной станции, так что приходилось удовлетворяться много раз слышанными корявыми стихами в дневное время. Для полноценного ублажения старослужащего требовалось, как минимум, четыре человека.

Один — для того, чтобы сымитировать движение по железной дороге раскачивал кровать и приговаривал — «тудух ту дух, тудух ту дух…». Двое, с обеих сторон проходили мимо возлежащего «деда», подняв веточки. Это должно быть похожим на прохождение поезда через лес. И, собственно, еще один рассказывал «сказку». Однако… как говаривали в доблестной советской армии — «на безрыбье и сам раком станешь». Людей не хватает, время неподходящее. Носко поморщился и стал слушать.

- Масло сьели, день прошел. — Большаков прокашлялся. Рядом приседал, поднимая и широко расставляя руки, Ибрагимов. Он не очень хорошо понимал, как нужно танцевать, но раз уж приказали танцевать, он старался.

- Громче! — потребовал «дед».

Большаков осекся, крепко зажмурился и поднял к потолку лицо. По его щекам катились слезы. Молодой солдат тихонько скулил.

«Уже получше». — Подумал Максим. — «Может плакать, значит, не повесится. Хотя, наверное, служится ему тяжело».

- Изящнее! — потребовал Носко у танцора. — А то ты танцуешь, словно хлопок пропалываешь!

Ибрагимов заприседал энергичнее, вкладывая в свои движения все изящество, свойственное солдату азиатского происхождения. По соседству с Яцкевичем засмеялись.

Вдруг между рядами, переворачиваясь, пролетел сапог и ударил Большакова в грудь.

- Сказку, душара! — Потребовал кто–то. — Плакать мы все умеем! А когда я «сказку» рассказывал ты девок на гражданке трахал! Масквач хренов!

- Масло сьели, день прошел. — вздрагивающим голосом продолжил Большаков. — Старшина домой ушел. Дембель стал на день короче, всем дедам спокойной ночи….

- Ибрагимов! — скомандовал ефрейтор. — Иди кровать покачай или с веточками походи. А то на поезд непохоже. Один рыдает, другой приседает… Дурдом какой–то…

- Так точно! — обрадовался солдат прекращению не свойственного, и даже противоестественного жителю пустыни занятия.

- Подожди, дух! — Крикнул один из радистов. — Окно открой, а то душно!

Узбек ринулся к окну, но был остановлен приказом ефрейтора:

- Стоять! Холодно.

Солдат остановился, не зная, что ему делать.

- Открой, сказал. — Требовал сосед Максима, и Ибрагимов снова повернулся к окну.

- Не открывай! — в голосе ефрейтора зазвенела ярость. — Короче, Ибрагимов, сам выбирай, кто тебя бить будет!

Солдат растерянно переводил взгляд с ефрейтора на другого деда. Ему хотелось услужить всем, но никак не получалось.

- Всем дедам спокойной ночи! — закричал Большаков, пытаясь отвлечь внимания от приговоренного к избиению Ибрагимова. — Пусть приснится в этот час море водки, пива таз! Увольнение в запас и Язова приказ. Мама, папа, дом родной, баба с мокрую звяздой!…

- Большаков! Ибрагимов! — В дверях спального помещения стоял дежурный по роте, с красной повязкой на рукаве и штык–ножом на поясе. Духи с надеждой посмотрели на Рустамова, который мог их спасти от самодуров. — Хватит отдыхать! Идите пол мыть, а то в казарме бардак!

Солдаты побежали за ведром и шваброй.

- Ну вот… — Огорчился кровожадный Носко. — Как же я теперь засну без сказки?…

Максим повернулся на бок, и в очередной раз поблагодарил Бога за то, что ему в све время не пришлось рассказывать «сказки». А уж теперь и не придется. Хотя…. Он вздохнул. От тюрьмы зарекаться нельзя.

Спать не хотелось, но стоило попытаться. Солдат ведь спит, а служба идет.

На плацу раздался топот сапог и старшина закричал:

- Раз, раз, раз два три. Раз, раз, раз два три. Выше ногу! Носок тянуть! Алисов! Почему сапоги не блестят? Где молодцеватость?! Что вы бредете, как немцы под Сталинградом?! Песню–ю запе–е–ВАЙ!

И унылый хор грянул:

- У солдата выходной!…

- Хер стоит трубой… — Зевая продолжил Носко.

Макс стащил с соседней кровати подушку и положил ее на голову. Звуки строевой подготовки, которую он так счастливо избежал, стали тише и вскоре он провалился в черный омут солдатского сна.

7

Обед был немногим лучше завтрака. Главным его достоинством было присутствие свежего хлеба и отсутствие комбинированной каши. Ее заменило пюре из сушеной картошки. Как обычно, пюре было водянистым и изрядно сдобренным комбижиром. Но в принципе, если поперчить и хорошенько посолить — есть можно. Тем более, что на пережаренных «рыбих трюпях» находились съедобные куски плоти. Нормально. Пообедав, Макс вышел из столовой. На заасфальтированном пятачке возле входа курили солдаты. Последним вышел дежурный по роте, и, увидев старшину, скомандовал:

- Строиться в две шеренги!

Яцкевич встал во второй ряд, рядом с Федотовым.

- Молодец из молодцов — старший прапорщик Рубцов. — недовольно буркнул тот.

Старшина подошел, но в строю не хватало еще двоих, особенно медленно жующих.

- Вот тех, кто из Москвы, называют москвичами… — Максим толкнул друга плечом.

- Масквачами. — Поправил Серега.

- Неважно. — Отмахнулся Макс. — А, если кто из Пскова? Псюками?

- Гэ! Наверно! — Развеселился радист.

- А вот ты из Пензы…

- Из области.

Двое последних побежали занимать свое место в строю.

- Ну а как вас называют? — Максим подмигнул. — Пензюками? Да?

- Вот ептать! — Федотов начал хохотать, но его прервал доклад Рустамова:

- Товарищ старший прапорщик! — Было видно, как Тимур устал. Второй наряд подряд измотал казахского «интеллигента». — Рота связи после приема пиши построена!

- Вольно! — Старшина козырнул. — Отдыхающая смена сменяет дежурную. Остальные — пятнадцать минут — перекур. Затем сержант Бухайло проводит строевую подготовку. — Строй дружно вздохнул. Рубцов посмотрел на часы. — До пятнадцати ноль ноль. В пятнадцать ноль ноль — политзанятия в Ленинской комнате. Разойдись!

8

С толпой других связистов Максим брел через «минное поле» сменять Дюбкова. Федотов что–то говорил о кулачных боях сохранившихся до сих пор в сердце деревенской России. Как рассказывал сам участник беспричинного мордобоя, раз в год, после сбора урожая, на веками облюбованном драчунами поле, собирались представители соседних деревень. Приходили абсолютно все жители родной федотовской деревни Большие Кижучки и враждебной — Красноперской.

Там были и жены «спортсменов», и дети, и, сожалевшие о неспособности принять участие в ежегодном развлечении, старики. Как правило, выпив заготовленного для излечения будущих травм самогона, они рассказывали о прошедших битвах, в которых принимали участие сами. Недостатка в восторженных слушателях не было.

В кулачном бою существовали незыблемые правила, за нарушение которых виновник избивался своими же земляками. Были запрещены удары ногами и ниже пояса. Драка, в которой обычно участвовало по сто человек с каждой стороны, была чисто кулачная. Она так и называлась — «кулàчки». Любой нежелающий или неспособный продолжать «меситься» мог выйти из боя просто подняв руку.

Бойцы раздевались до пояса и сходились «стенка на стенку» под улюлюканье болельщиков.

Как заканчивается битва и кто в ней победил — не оговаривалось. Каждый считал себя победителем, а драка завершалась сама собой. После боя начинался совместный пир окровавленных участников и зрителей. Пьянка и братание недавних врагов, но, на самом деле, старых знакомых и собутыльников, была не менее важна, чем само состязание, приводившее к потере десятков зубов. Как утверждал Федотов, на его памяти дважды случались «смертные» случаи, но ни к каким последствиям это не привело, так как среди «спортсменов» были местные милиционеры и высокопоставленные комсомольцы, а среди зрителей — председатели колхозов, райкомов и другие важные дядьки.

Максим был равнодушен к столь активному времяпрепровождению, и это огорчало Сергея. Многие их сослуживцы, наслушавшиеся рассказов Федотова, горели желанием поехать в пензенскую область и принять участие в крушении челюстей заранее ненавидимых ими красноперцев.

Но Серега считал своим главным другом Максима и он никак не мог понять, почему Макс не жаждет сражаться бок о бок с ним. Однако Яцкевич не любил насилие, что не мешало ему частенько ввязываться в драки. Об этом свидетельствовало отсутствие половины переднего зуба и многажды сломанный нос. В последний раз его сломали чуть больше полугода назад в этой же части, из–за категорического отказа унижаться. Самое смешное было то, что «противник насилия» ударил первым в случае, когда ситуацию можно было решить мирным путем.

Дело в том, что Максим слишком много думал. Он думал о «дедовщине» и о своей незавидной роли «духа» в неуставных взаимоотношениях. Он думал, как ему быть, когда придет его черед прогибаться. Опций было несколько, но он принял самое тяжелое решение. Теория была такова: например его заставляют стирать чужие портянки. Вариантов его ответных действий — три.

Первый: он подчиняется. В этом случае Максим временно избегает побоев, но на полгода остается «зачмореным духом» — самой бесправной и унижаемой категорией в советско–армейской иерархии.

Этого он не хотел. Второй: он отказывается, его принуждают, побив. В этом случае он остается обычным «духом», не потеряв самоуважения и не упав в «общественном мнении». Такой вариант развития событий устраивал его намного больше, но наилучшим он считал третий: При первом же проявлении «дедовщины» он сам должен ударить «деда», причем желательно не один раз, нанеся тому максимальный ущерб. Конечно, в результате этого демарша он будет смертельно избит всеми находящимися рядом старослужащими, но Макс надеялся, что его не забьют до смерти и не нанесут ему серьезных повреждений. Ведь и «деды» помнили о военной прокуратуре, а близость свободы усиливала страх перед дисбатом. Зато потом, помня о возможных последствиях, его никто никогда не тронет.

В результате этих размышлений Макс выбил зуб первому же «деду», который вежливо попросил почесать ему пятку. Ударил без предупреждения, даже не объяснив, почему он не хочет делать такую мелочь. Естественно, Яцкевич был зверский избит, после чего попал в санчасть, о которой оставил самые ужасные воспоминания. К нему приходил следователь и вкрадчиво просил Макса назвать имена нападавших, но «дух» упорно повторял, что он несколько раз упал с потемкинской лестницы. Этим он заслужил общее уважение, что было очень важно для салаги–еврея. Впоследствии Макс понял, что эта теория хороша для любого вида конфликтов, будь то дворовые, семейные или межгосударственные.

Если ты не боишься, если готов на эскалацию — вовсе не нужно лезть в драку. Достаточно дать понять, что ты готов к бою и не отступишь. И тебя больше никогда не будут трогать.

Максим прервал разглагольствования Федотова о прелести «кулàчек» и вкратце рассказал ему о своем опыте противостояния со старослужащими. После того, как их на время разделила одна из воронок, которую они обогнули с разных сторон, друзья снова сошлись. Сергей заговорил не сразу. Некоторое время он думал, кривился и сплевывал через выбитый зуб. Потом толкнул Яцкевича плечом и нехотя сказал:

- Хорошо тебе, Макс, говорить. — Сергей зажал одну ноздрю и выдул соплю на подсохшую землю. — Ты только полтора месяца по–настоящему был «духом», а ведь в «учебке» все равны, все «духи». «Дедов» немного, только сержанты. Уставщина для духов лучше дедовщины. Хотя и тоже, ептать, не сахер.

- Так–то оно так, Серега, но и там были свои заморочки. Знаешь, что такое шесть часов строевой подготовки в день? Или еще была фишка: каждый вечер отбивались на «три скрипа». Ужас!

- Какие три скрипа? А это еще что такое?

Яцкевич ухмыльнулся. «Три скрипа» было излюбленное развлечение сержанта, который, с одной стороны, был старослужащим, но никак не мог использовать свой статус без опасения быть «сосланным» в строевую часть.

- Кровати ведь скрипят, если на них двигаться. — Максим снова ухмыльнулся.

- Конечно.

- Ну так вот, этот гад после отбоя проверит, что одежду ровно сложили и говорит: «Первый взвод — всем спать! На три скрипа — подъем». А сам подойдет к ближайшей койке, нажмет два раза и отсчитывает: «Один скрип, два скрипа… Я вижу, вы духи спать не хотите, ворочаетесь. Еще раз кто–то шевельнется — подъем». А сам сядет и ждет. И вот пятьдесят человек лежат и боятся дышать, чтобы не скрипнуть. Никому неохота быть виноватым. А самое гадкое, что очень скоро начинаешь понимать, что ты лежишь в очень неудобной позе, и надо срочно ее поменять, иначе — просто невозможно.

- Ну?

- Ну что — ну? Кто–нибудь, естественно, шевельнется. И… «Взвод, подъем! Сорок пять секунд, выходи строиться! Время на отлично вышло!..» И вот так вот часок отбиваемся.

- Ну и что? — Федотов презрительно скривился. — Зато тебя никто не бьет…

- Даже не знаю. — Максим положил руку Сергею на плечо. — Когда бьют, оно, конечно, неприятно, но и «учебка» — не санаторий. Максим задумался, где хуже и чуть не провалился в яму. Сергей вовремя подхватил его под руку.

- Уф, спасибо. — Выдохнул Яцкевич.

- Какое спасибо! Зачем спасибо? — Обиделся радист. — Мы ведь друзья!

Максим помотал головой, соображая, что именно он сказал не так, но осознать противоречие между дружбой и благодарностью не успел.

- Ну что, свинопас! Всех свиней оттрахал? Скоро роды? — закричал, непонятно как затесавшийся в ряды заступающей смены, кочегар Рахмет Айбеков. Он был необычного для «чурки» высокого роста и черняв. Все лицо кочегара было испещерено оспинами так, что непонятно, как он брился. Электробритв в армии не было. Всем было очевидно, что, нападая на своего религиозного сородича, Айбеков пытается вызвать симпатию связистов и показать, что он — не такой «чурбан», как тот. Но солдаты даже не улыбнулись. Шутки про беременных свиней уже надоели. Неудавшийся офицер интендантской службы тоже реагировал не так эмоционально, как раньше, но, тем не менее, ему нужно было как–то отвечать на оскорбление.

- Я твою маму топтал! — устало промычал свинарь. Своих подопечных он так и не догнал, и теперь шел на склад, чтобы попить чаю с правоверным Чингиз–Ханом.

- А я твою папу и маму топтал! — закричал Рахмет и оглянулся на солдат, для которых он так старался.

- А я вся твоя семья топтал! — повысил голос Джабаров и плюнул под ноги агрессивного соплеменника.

Айбеков психанул. Губы задрожали. В их уголках запузырилась слюна. Он мычал, не зная, чтобы такого сказать ненавистному Абдулу, которого, несмотря на все старания замполита, уважали. Задира не мог позволить, чтобы последнее слово оставалось за противником. Связисты начали усмехаться, что повысило напряжение затянувшейся паузы. Айбеков часто задышал и в результате тяжелого мыслительного процесса выдал кое–что новое, что развеселило публику:

- А я твой душа топтал!!

Джабаров задумался. Думал он недолго и ответил глобальным оскорблением:

- А я твое все топтал!

Рахмет завизжал и, бросившись вперед, вцепился в не по возрасту морщинистое лицо свинаря. Джабаров ударил коленом в пах. Противники разлетелись, но через мгновение, крича, снова сошлись в ближнем бою.

Вокруг дерущихся мгновенно образовался круг. Солдаты, пританцовывая, пассивно участвовали в схватке. Со всех сторон неслись советы.

- Коленом яйца прикрывай!

- В морду ему, в морду!

- За уши хватай! И вниз, и вниз!

- Давай Джабаров! Убей козла, Аллах его дери!

Максим стал проталкиваться сквозь толпу. Достигнув сцепившихся узбеков, он закричал:

- Шухер! Смерть сюда идет!

Наступила тишина. С окровавленными лицами, тяжело дыша, расходились драчуны.

- Где Смерть? Смерть в командировке! Что, жид, свинаря пожалел?

Ефрейтор Носко был только на полгода старше Максима по призыву, и промолчать без ущерба для репутации Максу было никак нельзя. Все это понимали, и вокруг Максима и Носко снова образовался круг солдат, разочарованных досрочным окончанием предыдущей драки. Максим расстегнул ремень, снял бушлат и кинул его Федотову. Ремень он обмотал вокруг кисти так, что бляха лежала на костяшках.

- Ну что, Носок. Иди сюда. Разомнемся.

- Давай, бульбаш пархатый, вижу зубов у тебя многовато.

Вокруг заулюлюкали, подбадривая новую пару. Драки в армии возникали часто и недостатка в зрителях никогда не было. Такое вот развлечение.

Яцкевич чуть пригнулся и выставил вперед сжатую в кулаке левую руку. Правую он держал возле груди. Когда доведется ударить, правый кулак усиленный бляхой должен нокаутировать Носко. Если попадет удачно, конечно.

Ефрейтор, однако, тоже не был новичком. Свой ремень он вертел над головой, а сам перемещался подпрыгивая. Макс понимал, что его противник рассчитывает не на мощь, а на скорость. Это устраивало Максима. В прошлом он был фехтовальщиком и знал, что его реакция — лучше средней.

Наконец Носко изогнулся и ударил ремнем. Максим увернулся от мелькнувшей бляхи и бросился. Как он и предвидел, ефрейтор бил навстречу, в ухо, левой рукой. Удар пришелся в вовремя поднятое плечо. То, что Носко будет бить коленом в пах, Макс не ждал, но инстинктивно, сближаясь с противником, он повернулся чуть боком, и этим избежал мучительной травмы. Яцкевич почувствовал острую боль в бедре, левой саданул в челюсть, а затем, со всей силы вмазал утяжеленным бляхой кулаком в грудь ефрейтора. От удара Носко отлетел на полметра и упал. Макс подскочил, и два раза ударил поверженного ногой. В бешенстве он мог бы изувечить ефрейтора, но на Максима накинулись и оттащили. В поднятом галдеже раздался чей–то крик — «Шухер, Мамырка!», и внезапно наступила тишина. Замполит как всегда, был подтянут и свеж.

- Алисов! Ты хотел сказать — «Смирно!»? Что здесь происходит? Драка?

- Никак нет, товарищ капитан… — Максим прерывисто дышал.

- А ты помолчи, Яцкевич. Почему там Носко лежит?

- Упал. Товарищ…

- Носко! Иди–ка сюда!

Ефрейтор поднялся и стал отряхиваться, выигрывая секунды для придумывания правдоподобного объяснения.

- Пвшему пркзнию явился! — Скороговоркой буркнул тот прикладывая руку к стриженной голове. — Провалился в яму, упал. Виноват. Осознал. Больше не повторится.

- А где твой ремень?

- Вон лежит. Снял. Жарко.

- Да? — Офицер прекрасно знал, что солдаты будут врать даже под пытками. Даже если им нечего скрывать. Просто по привычке.

- А что у тебя, Носко, с ухом? Яцкевич! Покажи–ка костяшки! О! А это кто? — замполит заметил прячущихся за спинами узбеков. — Джабаров! Айбеков! И у вас рожи в крови? Что здесь было? Побоище?

Солдаты молчали, потупив взоры.

- Айбеков! Что произошло?

- Тынга… Мунга… — Промямлил кочегар, моментально разучившийся говорить по–русски.

Офицер вздохнул

- Федотов! Ты врать не умеешь. Так что тут было?

- Не могу знать, товарищ капитан. Я в сторону смотрел. — Серега мгновенно научился врать.

- В какую?

- На забор. — Солдат кивнул.

- Шел по «минному полю» и смотрел на забор?

- Так точно. — Солдат пожал плечами. — У меня ведь косоглазие.

Максим пырскнул.

- Яцкевич! Ты хочешь что–то сказать?

- Так точно. — Макс отдышался и говорил ровно. — Два дня назад был День Спорта. Но мы не участвовали, потому что были на боевом дежурстве. Но занятий физической культурой нам не хватает. Поэтому я, Носко, Джабаров и Айбеков устроили соревнования. Кто первый добежит до командного пункта. Вначале лидировал Носко, но он споткнулся, и упав, ударился ухом о камень. Затем Айбеков провалился в яму. На него наскочил Джабаров, стукнулся головой о его лоб и сам случайно заехал ему рукой в нос. Я бежал последний, когда все попадали, думал победю, но споткнулся о корень и тоже упал. С досады ударил рукой по земле, а там камень лежал. Поэтому у меня костяшки и разбиты. Ну… Так мы все и вымазались, в глине и крови… Больше не повторится, товарищ капитан.

Кто–то восхищенно присвистнул.

Мамырко поджал губы и раздумывал.

- Ладно. — Замполит поморщился. Общение с жуликоватыми солдатами не доставляло удовольствия, но так, как его должность пропагандиста и агитатора включала в себя контакт с массами, приходилось терпеть.

- Кто–нибудь хочет что–то добавить? Пожаловаться? — Мамырко не поверил ни единому слову. Но подобная сказка устраивала всех, и его в том числе.

Никто не ответил коммунисту.

- Дежурная смена! — солдаты подтянулись. Максим застегнул ремень. — Ефрейтор Носко!

- Я!

- Как старшему по званию доверяю вам довести смену до командного пункта без происшествий и соревнований.

- Есть!

- Шагом марш!

Солдаты пошли, осторожно обходя ямы.

- Я тебя, жидяра, придушу. — Прошипел Носко.

- Ты, говноед, до дембеля не доживешь. — Пообещал Макс и сплюнул.

Ефрейтор сделал вид, что не услышал и повернулся к замыкающему Айбекову:

- А ты что здесь, чурбан, делаешь? Ты что на КП забыл? Вали в свою кочегарку!

Узбек хмыкнул, сделал лицо, будто оскорбления к нему не относятся, и побрел назад.

- Эх, гады, и подраться не дадут… — Начал Федотов, намекая на то, что Максим победил в короткой драке, но тот не ответил. Ушибленная нога болела и Макс прихрамывал. Победа не принесла радости.

9

ЗАС встретил Максима тихим гулом аппаратуры и пощелкиванием реле доносившихся из задней комнаты. Он кинул на коммутатор пилотку и позвал Дюбкова:

- Витька! Иди хавать, моя очередь на столе лежать!

В ответ Макс услышал жалобный стон. Войдя в аппаратную, он увидел возлежащего в неестественной позе сержанта. От него доносился слабый химический запах.

- Витек, что случилось? Тебе плохо?

Дюбков перевернулся, и мученическим взором уставился на сменщика.

- Ты же видишь — плохо. А обещали, что будет хорошо. Все! Больше не буду слушать этих знатоков… — Сержант снова отвернулся к стене. — Вечером у Кузи день рождения. — Пробормотал он. — Вот одеколоном всю эту холеру и сожгу…

Видимо компания готовящихся к увольнению из армии связистов употребили вовнутрь что–то химическое. То, что вечеринка состоялась утром, Макса не удивило. В подземном КП солнца не увидишь, и время — субъективно. Но эксперименты с опьяняющими химическими веществами могли плохо кончиться.

- Витька! Что же вы пили такое? Может врачам сдашься?

Дюбков поднял к Максиму позеленевшее лицо и отрицательно затряс головой.

- Знаю я этих врачей. Я лучше сам умру. А что пили?… Не знаю… — Он поморщился. — Мы пьем, все что горит. А трахаем, все что шевелится…

- М–да… — Яцкевич думал, нужно ли позвонить Ваньке–рыжему? Может, он настоит, и «дед» поедет в санчасть на промывание желудка?

- А если не шевелиться, то расшевелим и трахнем! Не дрейфь, бульбаш! Русскому человеку выпивка повредить не может. Ой! — Сержант схватился за живот. — Только цвет у нее был какой–то синий… Ой, худо мне. Не пойду я на обед. Сходи за меня еще раз.

- Ладно. — Максим вернулся в коммутаторную и сел на стул. — Никуда я не пойду. Посижу здесь, а в три дня — политзанятия. Дай книжку свою почитать. — попросил он и снял ремень.

- Бери. — Разрешил пострадавший от дегустации неизвестной жидкости. — Только неинтересная. Сильно умная… Ну да ты умные книжки любишь…

10

Возле выхода Максим столкнулся с Федотовым, которого тоже выгнали из комнаты радистов на политзанятия. Макс обрадовался компании друга. Уже полгода вместе, да еще год впереди…

С первого взгляда, никто бы не подумал, что между этими солдатами может возникнуть товарищеская привязанность. Очень уж они были разными. Один еврей, другой русский. Один городской, другой — деревенский. Кроме того, сильна была разница в образовании. Максим был студентом, а Сергей с трудом закончил сельское профессиональное училище. Однако они были друзьями. И не просто друзьями, а лучшими друзьями…

Сергей Федотов призвался в то же время, что и Макс. Свои первые восемнадцать лет он провел на среднерусских равнинах, занимаясь физическим трудом и не утруждаясь размышлением над абстрактными вещами. Он был голубоглаз, кучеряв и белокур. Серега выглядел как классический русский мужик из летописей, былин и рассказов Бунина. Он еще не заматерел, но Яцкевич был уверен, что через пять лет его смело можно будет приглашать на съемки фильма о жизни крепостных или бурлаков. Как это часто бывает, сдружила их совместная работа. Работать Максим не любил, и всячески пытался отвертеться от этого унылого занятия. Но не всегда это удавалась.

В тот раз Максу и Сергею пришлось очищать бобину кабеля от пластмассовой изоляции. Зачем командованию понадобилось триста метров толстого медного провода, никого не интересовало. Не факт, что и само начальство знало. О бессмысленной работе в советской армии ходили тысячи шуток.

Было холодно. Работать приходилось ночью при свете фар стучавшего двигателем грузовика «Урал». Иногда Максиму казалось, что он находится в центре какой–то сюрреалистической картины. Падавший снег был подсвечен мертвенно синим светом. Где–то лаяли собаки и, казалось, что кроме него и пыхтящего Сергея, на планете людей не существует. Временами они залезали в кабину отогреться. Водитель, щуплый и незаметный в повседневной армейской жизни «дед» из Башкирии курить не разрешал. Приходилось глотать вонючий дым на морозе, зажав сигарету между большим и указательным пальцем.

Трехпалые рукавицы после этого нестерпимо воняли, но время от времени курить было необходимо. Иначе невозможно было оправдать перед самим собой и партнером по ночной работе десятиминутные перерывы. Спальный зал, наполненный выделенным сотней усталых солдатских тел газом, полученным в результате переваривания комбинированной пшенно–гороховой каши и вечным запахом портянок мнился Максу островком отдохновения. А заправленная колючим серым одеялом кровать — всегалактическим центром блаженства и неги. От этого места их отделяло еще двести метров неочищенного кабеля.

Работали они по большей части молча. Через некоторое время Макс устал до изнеможения, но продолжал трудиться на «автопилоте». Резал пластик, часто промахиваясь, и даже не ругался по этому поводу. Он не хотел подводить деревенского парня, которому очевидно все было нипочем.

Сергей видел, что Максиму несладко, но тот пытается не уступать и из последних сил тащит задубевшую на морозе изоляцию. Федотов решил, что идти в разведку с этим жидом можно. Хоть и городской, но не подведет. Душу из себя вытянет, но не плюнет, не сдастся, не опустит руки. Видно же, что ему невмоготу, однако работает. Сергей и сам был таким. За друга, даже просто товарища был готов на все. Яцкевич понравился ему. Не по–городски серьезный мужик. Понятие имеет. Максим уже отчаялся, но к пяти утра бобина закончилась.

Потом были совместные наряды, пьянки, залеты и увольнения. Было невероятно, но образованный еврей и будущий комбайнер подружились. Они часто выручали друг друга, никогда не ссорились и были готовы поделится последним.

И Яцкевич, и Федотов прекрасно понимали, что у другого есть то, что недоступно ему самому, и, скорее всего, подобного товарища в нормальной жизни они не встретят. Оба гордились друг другом, оба ценили и дорожили дружбой с человеком из абсолютно другого мира.

- Покурим, Максим? Еще двадцать минут, не опоздаем. — предложил Федотов, когда они вышли из командного пункта. Макс взглянул на часы и молча кивнул. Курилка походила на беседку, которую помнил Максим из детсадовского прошлого. Но с небольшим дополнением. Посреди огражденного с трех сторон скамейками квадрата была вкопана бочка, до середины наполненная желтым песком.

В отличие от детского сада, скамейки, собственно, скамейками не были. К торчащим из земли бревнам были прибиты плохо очищенные наждаком доски.

- Максимка — начал закуривший свою «Астру» Федотов. — А как кончилась та история? Ну та, что ты рассказывал…

- Какая история? — Максим размял сигарету без фильтра и чиркнул спичкой по коробке. — Я тебе много историй рассказывал.

- Ну, когда ты фельдшеру все деньги отдал. Что курил? Бычки собирал?

Яцкевич рассмеялся.

- Твое счастье. Ты тогда в дивизион уехал, а то тоже бы мне пачку сигарет отдал.

- Почему? — Сергей пожал плечами. — То есть пачку дал бы, мне не жалко, но что значит «тоже»?

Максим улыбнулся и покачал головой.

- Все мне отдавали. Четырнадцать пачек «Астры» я собрал.

- А почему отдавали? — Федотов недоумевал, — Что ты им сделал?

- Спорил. На пачку сигарет. Я спор знаю, никто выиграть не может.

- Что за спор такой? Обманывал, что ли?

- Зачем обманывал, Серега. Я ведь еврей. Я не подлый. Я хитрый. — Макс прищурился. Он был уверен, что Сергей не сможет устоять и тоже забьет с ним. — Я просто спорил, что человек не сможет промолчать минуту.

- А что тут такого? Хочешь, я промолчу три минуты?

- Нет. Молчать просто так не надо. Нужно спорить, и обязательно на что–то. Иначе — неинтересно. А тебя, Серега, жалко. Очень уж ты болтливый. Не промолчишь.

- Я?! Да, ептать, ты за базар отвечаешь?! — Сергей даже подскочил от возмущения. — Вот прямо сейчас начинаю и до политзанятий ни слова не скажу! На пачку «Астры» спорим? Даже на две!

- Ну давай… — протянул Макс равнодушно. — На пачку. Одна минута. Нужен судья, но я думаю, мы — друзья, разберемся. Условия такие — ты можешь кричать, драться, смеяться. Если сильно захочешь, можешь меня даже ударить, но не должен за минуту произнести ни одного членораздельного слова.

- Какого слова?

- Никакого. Я говорю «Пошли», ты отвечаешь «Поехали» и после этого молчишь минуту. Я могу говорить все что угодно. Без ограничений. Хорошо?

Серега кивнул.

- Ну ладно. Пошли! — Азартно крикнул Макс. Федотов сжал зубы и улыбался.

- Эй! Ты чего? Спорить будем?

Сергей молча кивнул и улыбаясь постучал по часам. Он понял, что таким образом Макс хочет заставить его нарушить молчание и гордился своей сообразительностью. Однако уроженец пензенской области недооценивал коварство своего еврейского друга.

- Нет, Серега. Мы ведь еще спорить не начали. «Пошли–Поехали» и означает начало. — Федотов недоверчиво посмотрел Максу в глаза. — Я правду говорю. Мы ведь друзья. Ты должен молчать после «Поехали». Да ну тебя. Отморозок.

Максим махнул рукой.

- Так что? Мы еще не спорим? — Сказал Сергей и плюнул во вкопанную бочку. — Вот ептать.

- Я же объяснил тебе! Пошли–Поехали! Чего тормозишь? Давай быстрее, к Мамырке опаздывать опасно. Коммунист он.

- Ну, ладно. Пошли.

- Я говорю «Пошли»! Ты — «Поехали»! Что так сложно?

- Ну так говори! Ептать.

- Пошли.

- Поехали.

Максим залился смехом. Лицо Федотова вытянулось. Казалось, он получил удар ниже пояса от своего лучшего друга. Максим гыкнул еще несколько раз и успокоившись, сказал деловым тоном:

- Хорошо. Сигареты после получки отдашь.

Федотов презрительно скривился,

- Все таки ты Макс, пидарас.

- Неправда.

- Козел ты гребаный. Вот и дружи потом с жидами.

Максим нахмурился. Оскорблений и шуток по поводу своей национальности он не терпел.

- Фильтруй базар, пензюк. В чем твои проблемы?

- Ты же сказал, что «Поехали» не считается!

- Не считается. Я и сейчас так говорю.

- Тогда почему я проиграл?! — Сергей нервно тискал пилотку.

- Потому что после «Поехали» ты должен был минуту молчать! А ты ведь не просто говоришь! Ты поешь как соловей! Заткнуть тебя невозможно!

У Федотова, внезапно перехватило дыхание. Он открыл рот и выпученными глазами уставился на Максима. Тот был готов поклясться, что слышит как хлопают белесые ресницы его деревенского друга. Через секунду Федотов захохотал. Он хохотал так, что из его глаз текли слезы. Серега размахнулся и сильно ударил Макса по плечу. Яцкевич тоже смеялся. Шутить над Сергеем было приятно…

- Ладно, Серега, не нужны мне твои сигареты. Просто надо было, чтобы ты нервничал…

- Нет. Проиграл, значит отдам. Ты честно заработал.

- Ладно. — Яцкевич выкинул окурок и поднялся. — Дело хозяйское, хочешь — отдашь, не хочешь — не обязан. Подорвались! Четыре минуты!

Они вбежали в Ленинскую комнату за секунду до того, как капитан Мамырко начал политзанятия. Макс перевел дух — наказания они избежали.

Замполит считал, что любой солдат жаждет почерпнуть бриллиантовые россыпи партийной мудрости и припасть к студеному роднику ленинского учения. Так высокопарно выражался молодой коммунист, что очень веселило приземленных «духов», «карасей» и «черпаков». «Деды» на политзанятия не ходили.

Опоздание на этот пир разума могло быть следствием лени, нерасторопности, или, боже упаси, несознательности. Любой из этих пороков следовало искоренять непримиримо, самым действенным, а, следовательно, самым беспощадным образом. И, хотя антиалкогольная компания подорвала в глазах солдат авторитет партии и правительства, единственным противовесом ненавистному капитализму оставался блок СЭВ. Защитники отечества должны быть нравственно чисты и сознательны.

Офицер посмотрел на часы и недовольно оглядел собравшихся.

- Жду еще минуту. — пробурчал он и задал вопрос, который его беспокоил уже два дня: — Кто заклеил мягкий знак на названии концерта «Играй, гармонь!»?

Не ожидавший такого веселого начала Максим с шумом выдохнул, но, опомнившись, он зажал рот обеими руками и стукнувшись лбом в стол, беззвучно захохотал. Сбоку кто–то захихикал. Сдерживаемый смех напоминал плач. Остальные не поняли — в чем собственно проблема.

- Вам смешно?! — повысил голос замполит. — Правильно! Для этого стада похотливых баранов концерт «Играй, гормон!» в самый раз! Но кто посмел поднять руку на наглядную агитацию?!

Запыхавшись, вбежали дневальные. Ибрагимов и Большаков были присланы для того, чтобы заполнить пустующие места и создать видимость массовости. Вставший вместо них «на тумбочку» сержант Рустамов осоловел от недосыпа и ругался, поминая замполита, его маму, политзанятия, коммунистическую партию, советскую армию и недоумевал, как это Аллах устроил такой бардак в отдельно взятой стране.

Мамырко походил еще немножко и с сожалением посмотрел на незаполненные стулья ленинской комнаты. Пустые места зияли, словно выбитые зубы. Концерт «Играй, гормон!» был на время забыт. Ждали более важные дела. Замполит с сожалением подумал о том, что больше никто не придет, что молодых, податливых к восприятию марксизма–ленинизма мозгов только четырнадцать, и опечалился. Если бы была такая возможность — он убедил бы всех на земном шаре. Да! А несогласных — уничтожил. И по всей земле наступил бы мир. Со всех сторон раздавались счастливые песни рабочего класса, целыми городами танцевали бы освобожденные народы и отовсюду бы доносился детский смех…

Мамырко представил себе эту огромную массу черно–желто–красно–белых людей и снова поразился. Как прогрессивное человечество не скинет с себя непосильное ярмо угнетателей и эксплуататоров? Почему до сих пор существуют религиозные предрассудки? Как в эти сказки могут верить люди? Например, тот же Джабаров. Или Навазов. Ну да ладно, темные людишки. Для них все ответы в Коране. Но как быть с Яцкевичем? Этот же умный. В Бога не верит. Но до чего мерзкий. Вечно у него вопросики. И лезет же гад своими лапами к гению! Фраза «Диктатура пролетариата есть высшая форма демократии», видишь ли, содержит внутреннее противоречие! Вот ведь жидовская морда!

Капитан был уверен, что дело не в национальности. Все люди равны. Ведь есть же славные евреи! Доктор Левин, например. Вылечил его от нехорошей болезни и никому не сказал. Но Яцкевич…

Однажды Мамырко услышал, как тот спрашивал у хохочущего Федотова: «А почему всем хорошим людям не собраться, и не убить всех плохих людей?». Губит ведь чистую душу, сионист проклятый.

Однако даже у замполита в последнее время стали возникать сомнения. Нет! Не дай бог, не в идеях Ленина — Маркса. Вся теория была великолепна, и имена их — святы, но… Но что–то происходило неправильно. Генеральный секретарь, человек, который в принципе не мог ошибаться, затеял слишком уж крутые реформы. Зачем перестраивать то, что хорошо работает? И если антиалкогольную компанию и ускорение Мамырко поддерживал абсолютно, то гласность его пугала. Как можно давать возможность говорить тем, у кого нет ничего святого? Но если ЦК решил, то у него, простого коммуниста сомнений возникать не должно. Он — простой винтик гигантской машины. И он — хороший винтик. Не его дело решать, куда машине ехать, не его право советовать водителю.

Капитан сделал еще несколько шагов и резко развернулся на каблуках.

- Учение Маркса вечно! Почему, Яцкевич?! — Он указал на него пальцем и пристально посмотрел в глаза. Максим вскочил и диким голосом заорал:

- Потому что оно верно!

- А почему оно верно? — Палец теперь указывал на Федотова. Тот встал, и, подумав секунду, ответил:

- Потому что оно вечно!

- У попа была собака… — тихонько промычал Максим, не разжимая зубов.

- Садитесь. — разрешил капитан, и начал политзанятия. — Как вы знаете, товарищи солдаты, живем мы в тяжелое время. — замполит прокашлялся и обвел взглядом притихших военнослужащих. — На вооружении военно–воздушных сил Швеции поступил бомбардировщик «SR–71». «Черный дрозд» по классификации НАТО. Как известно, это очень коварный самолет. Его скорость составляет… составляет… — Мамырко оглядел солдат, ожидая подсказки. Максим поднял руку.

- Говорите, Яцкевич.

- Максимальная скорость «черного дрозда» в три раза выше скорости звука. — сказал он поднявшись.

- Да? — Удивился капитан. — Это значит, что если из Копенгагена крикнут, то «SR–71» три раза прилетит, прежде чем мы услышим. Садись, Яцкевич, стараешься.

- Служу Советскому Союзу!

Вызванный в Ленинскую комнату для массовости, дневальный Ибрагимов заснул, убаюканный мерным замполитовским голосом. Его лысая голова со стуком упала на стол. Солдат проснулся, вскочил и, не соображая, что происходит, закричал:

- Так точно!

Мамырко видел все потуги дневального не поддаться призывам Морфея, замечал, как все ниже и ниже клонится голова, и решил не наказывать узбека.

- Стой, если тебе невмоготу.

Благодарный замполиту и злейшему врагу всех коммунистов — Аллаху, за то, что не последовало наказание в виде дополнительных нарядов, Ибрагимов остался стоять

- Хорошо. — Мамырко посмотрел на часы. До конца занятий оставалось еще сорок минут, а говорить, по большому счету было нечего. Он решил опросить солдат. — Рядовой Федотов!

- Я! — Серега встал и, переминаясь, улыбнулся. Со стороны казалось, что капитан чем–то его обрадовал.

Замполит с удовольствием осмотрел большое тело рядового и подумал, что этот, исконно русский человек ласков к друзьям, но не дай Бог, оказаться его врагом. Враг его, естественно, должен быть нерусским. Однако Сергей улыбался, вспомнив анекдот рассказанный нерусским Яцкевичем.

- Федотов. — Мамырко решил задать несложный вопрос. — Что такое Бенелюкс?

- Бенелюкс? — Переспросил солдат и задумался. — Бенелюкс — это такая штука… — неуверенно сказал он, толкая Максима коленом.

- Какая?

- Ну… лекарство…

- Бельгия. — шептал Макс.

- Бельгийское лекарство. — уточнил Сергей.

Замполит расстроился.

- Кто знает, что такое Бенелюкс? Ибрагимов?! — Изумился офицер, увидев поднятую руку стоящего узбека.

- Разрешите!!!! — кричал солдат, пританцовывая. — Выйти нада! В туалет нада! На клапан давит очэн!

- Иди — разрешил капитан, и, когда за дневальным захлопнулась дверь, пояснил:

- Это капиталистическая пропаганда рисует советских офицеров этакими зверями. А ведь это полная неправда и клевета. Вот сейчас, например… — Он обвел взором внимательные, вдумчивые лица защитников отечества, и порадовался представившейся возможности проиллюстрировать потуги наемных журналистов–стервятников очернить героическую советскую армию. — А я ведь мог не отпустить… Пусть бы мучился. В штаны бы себе надул. Но ничто человеческое мне не чуждо.

Он жестом посадил Федотова, и, решив не рисковать, обратился к Максиму:

- Рядовой Яцкевич. Вы знаете, что такое Бенелюкс?

- Так точно, товарищ капитан. — Максим поднялся. — Это блок капиталистических стран. Бельгия, Голландия и Люксембург. Эти страны, хоть и входят в блок НАТО, но непосредственной угрозы…

- Садись! Неправильно! Это Бельгия, Нидерланды и Люксембург! — Макс прикусил губу, чтобы не расхохотаться. — Ладно. Кто является потенциальным противником Советского Союза номер один?

- США! — Мгновенно ответили сзади.

- Молодец, Большаков. А номер два?

- Израиль!

- Правильно! — Мамырко пригладил пальцем усы. — Яцкевич! Что ты хмуришься? Не доволен, что твой любимый ИзраИль — наш враг?

- Никак нет, товарищ капитан. Государство Израиль — капиталистическое государство–агрессор. Оно захватило в неправедной шестидневной войне Палестину и продолжает оккупировать и эксплуатировать мирный палестинский народ. Но…

- Что но?

- Ведь в Израиле двадцать процентов населения — арабы…

- Ну и что? Угнетаемое меньшинство.

- Да! Но ведь в Советской Армии пять миллионов человек! А в Израиле все население — пять миллионов. Включая женщин детей и стариков. Включая арабов. Включая арабских женщин, детей и стариков. Какой же это противник? Смех один…

С Мамырко мгновенно слетело благодушие. Его лицо закаменело. Губы сжались. На скулах выступили желваки. Он молчал, и в Ленинской комнате наступила грозная тишина. Никто не шевелился. Максим испугался. Он мгновенно раскаялся в своем вопросе, который мог быть истолкован, как сионистский выпад. Однако, слово — не воробей…

- Я всей душой осуждаю Израиль! — Попытался он оправдаться. — Я за советский народ готов жизнь отдать…

- Не свою конечно… — Прошептал Федотов. Сзади захихикали, что взбесило замполита окончательно, и тот взорвался.

- Яцкевич!! — Закричал офицер. — Что? Что? Родина предков зовет?!!

Плечи Максима поникли. Он потупился. Хорошо Старовойтову говорить о загранице! Где эти полуголые мулатки? Мамырко — вот он. А где Средиземное море? Где пальмы?

- Ты с Гитлером целовался!! — ревел Мамырко в праведном гневе. Максим зажмурился, ожидая страшного наказания. — Израиль, по–твоему, белый и пушистый?! Думаешь, он млекопитающийся?! Не–е–ет! Он хоть и маленький, но хищник! Бешеная крыса! Ты что? — вопил замполит. — Правительству не веришь? Министру обороны маршалу Язову не веришь?

- Никак нет — прошептал Максим, что можно было истолковать двояко.

- Завтра! Завтра же! — капитан больше не кричал. Он шипел, брызгая слюной. — Июльский пленум ЦК КПСС. Выучить. Законспектировать. Объяснить Ибрагимову и доложить! Садись! — и прошептал в сторону, но так, что все услышали. — Вот ведь жидовская морда. А сало русское едят…

Макс сел и задумался. С одной стороны хорошо, что не два наряда вне очереди. Хотя дисциплины он не нарушал, нарядами наказывать за политическую незрелость как–то неправильно. Но зубрить тезисы июльского пленума — тоже не сахар.

Однажды, еще в школе, он пытался понять, что же говорят на 25 съезде партии. Макс всерьез вчитывался в речь Леонида Ильича Брежнева, но больше пяти минут казенных оборотов и смутных обещаний генсека не выдержал. Ясно только то, что экономика должна быть экономной, а социализм обязательно победит капитализм. Потом. Когда–нибудь. Максим сильно напрягал извилины, в попытке осознать смысл часовой речи. Не получалось. Ничего не понятно. Каждое слово в отдельности понятно, а вместе — какая–то тяжелая муть. Кроме головной боли, попытка выяснить, о чем же говорят на самом центральном форуме страны, он не унес. Яцкевич был разочарован и зол. Должна же была быть какая–то идея! Невероятно, что семьдесят лет самая большая в мире страна живет ведомая голым королем!

В ту пору ему было шестнадцать лет и он не считал себя дураком. Значит, дурак был не он…

И вот теперь, вместо того чтобы спать, играть в карты или заниматься французским языком, его ждет вечер политического мазохизма… Еще узбека инструктировать о линии партии… Вот блин…

Хотя почему он должен это делать?! Большаков в наряде! Пусть конспектирует и втюхивает все это Ибрагимову. А он потом чего–нибудь расскажет Мамырке об уборке озимых и надоях молока. Отлично!

План созрел. Будущий отличник политической подготовки вернулся из туалета. Макс благосклонно слушал, как замполит рассказывает о том, что в жизни всегда есть место подвигу. Сначала он поведал о неком трактористе, который при пахоте выковырял из земли неразорвавшийся снаряд времен Великой Отечественной. Молодой механизатор хотел уберечь колхозное добро и отнес снаряд подальше от трактора, на край поля. Там он и взорвался. Вторая история была еще печальнее. Она тоже напоминала детские страшилки по типу: «маленький мальчик нашел пулемет». Два пионера пытались потушить загоревшееся пшеничное поле. Ну и понятно: «напрасно старушка ждет сына домой».

Яцкевича разморило. Он даже успел увидеть какой–то сон, но со стола соскочила рука, и он проснулся. Максим помотал головой, сладкое ощущение того, что он безнаказанно поспал на политзанятиях, а значит, одурачил капитана Мамырко, и поимел коммунистическую партию и советскую армию грело душу. Потянуться, или зевнуть он опасался, поэтому сжал зубы и напряг руки. За последние сутки Максим спал три раза. Удачный день. Для полного счастья захотелось попеть русские народные песни. Затянуть бы с Серегой про калину или малину?

Максим огорченно вздохнул. Невозможно. Ладно. Вечером споют. Но замполит что–то разошелся. Какие–то страшилки рассказывает. Максим сомневался в целесообразности гибели молодых людей во имя спасения железного коня или даже урожая, но что–то вякать не осмеливался. Даже соседу. Хватит с него июльского пленума.

Серега разобрал ручку, сжевал из бумаги шарик и выстрелил его в шею спящего стоя как лошадь, Ибрагимова.

- Ай–яй–яй!!! — Заверещал узбек, хлопая себя ладонью по затылку.

- Федотов! Пятьдесят отжиманий! — Мгновенно вынес приговор замполит. — Лоб здоровенный! У тебя уже дети в яйцах пищат, а ты как маленький. Где уважение к боевому товарищу?

Наконец политзанятия закончились. В Ленинскую комнату вошел дежурный и скомандовал:

- Рота встать!

Простоявший полчаса Ибрагимов понял команду неправильно и сел. Офицер покосился на него, но ничего не сказал и вышел быстрым шагом.

11

Нужно было поскорее дойти до командного пункта, минуя старшину и прочих работодателей, однако на выходе из Ленинской комнаты их подстерег рыжеусый прапорщик.

- Яцкевич, Федотов! — Старшина обрадовался друзьям, как будто они вернулись из фашистского плена. — Мне нужны ваши руки!

Максим недовольно поморщился.

- Нам они самим нужны. — буркнул он.

- Вот, ептать. — Сергей тоже не ожидал ничего хорошего от этой встречи. Он скривился.

- Мы не можем! — Максим лихорадочно искал причину, по которой они не смогут быть задействованы в хозработах. — У нас приказ!

Старшина решил, что сейчас выловленные им солдаты сошлются на какую–нибудь срочную работу на своих загадочных станциях и развел руками:

- Мне уже все настоебло! Помочь мне не хотите? Не в службу… — он говорил непривычным, просительным тоном. — всего–то делов на пять минут…

- Ну что вы! — сердце у Сереги было мягким. — все сделаем!

- Ой, как славненько! — сверхсрочник довольно потирал руки. — Тут машину цемента привезли! Для автороты. Они ее сейчас разгружают, так вы, под шумок, пару мешков снимите и на склад отнесите.

Он посмотрел на недовольное лицо Яцкевича, и, видимо понимая, что деяние предстоит не совсем законное, добавил:

- А завскладу Навазову скажите, что я приказал выдать вам две буханки хлеба и пачку маргарина. — Старший прапорщик знал, что путь к сердцу солдата лежит через желудок.

- Скомуниздим. — пообещал Сергей.

Машину разгружали четыре «духа» из автороты. Невдалеке покуривал наблюдающий за ними «дед», который на счастье связистов оказался земляком Федотова.

- Слышь, зема! — лениво протянул Серега и сплюнул, — скажи духам, пусть отнесут два мешка на наш склад, Навазову. Я тебе за это дам буханку хлеба и полпачки маргарина. Идет?

- Идет. — Зема улыбнулся, показывая прореженные благодаря стараниям военных дантистов зубы. Он свистнул, подзывая молодого солдата.

Довольные взаимовыгодной сделкой друзья продолжили путь.

- Ты, Макс, это зря… — Заговорил Федотов.

- Чего?

- Ну, про Израиль твой, про сионизм…

- Да не мой это Израиль! А про сионизм я вообще ничего не говорил!

- Да не залупайся ты с замполитом, ептать! Он нормальный мужик, только непьющий. А то, что он мозги трахает, так это работа у него такая.

- А что я ему, по–твоему, говорить должен?

- Ну, расскажи ему что–нибудь про рабочий класс. Он это любит. Или про кенийских детей. Я, как–то в газете видел. Такие маленькие и черные. Только животы и глаза большие.

- Ага, про рабочий класс! Может ему еще пролетарскую лирику выдать на концерте «Играй, гормон!»?

- Чего выдать?

- Ну, про любовь. Типа: «И он пожал в тени завода ее мозолистую грудь». Знаешь песню такую?

- Макс! Что ты такой вредный? Мамырко — он же несчастный человек…

- А я счастливый?

- Он же суворовец! У него же детства не было! Представь, что ты с двенадцати лет в армии! Игрушки — только автомат Калашникова и граната Ф–1!

- Серега! Ну, что ты от меня хочешь? Чтобы я Мамырку любил? Я скорее Гитлера полюблю. Замполит ведь говорил, что я с ним целовался. Оставь ты эту армию. Лучше про свою Катю расскажи.

Максим перепрыгнул через яму.

- О! Котенок мой! — Сергей вдруг сделал несчастное лицо. Обычно радист был беззаботно весел. Очень редко Макс видел друга без широкой, идиотской улыбки.

- Уже две недели не пишет. Сука! Стерва! Ненавижу! — Федотов открыл рот, чтобы продолжить изъясняться в любви к далекой Кате, но его прервали. Над «минным полем» разнесся безумный крик Джабарова. В первые секунды это был вопль ужаса, но затем Абдул захлебнулся и начал выть. Вой перемежался плачем и заунывными словами молитвы. Изредка удавалось разобрать слово «Аллла–а–а». Все услышавшие бросились к свинарнику, в который Джабаров загнал разбежавшихся в поисках пищи животных.

Увиденное поразило даже видавших виды. В стороне от сорвавшего пилотку и бившего себя по голове Абдула одна свинья забралась на другую. Всем было известно, что в попечении у Джабарова самцов не было. И если сексуальные игры двух хряков еще можно было истолковать свинской половой распущенностью, то поведение самки взобравшейся на свою подругу объяснению не поддавалось.

Брошенный кем–то булыжник, с хлюпающим звуком врезался в бок верхнего участника сексуальных забав. С криком «Уи! Уи! Уи!» свинья соскочила, и все с веселым изумлением заметили у предполагаемой девушки здоровенный мужской орган. Под хохот связистов Джабаров повалился на землю и заверещал. Его можно было понять.

Свиней как было восемь, так восемь и осталось. Только одна хрюшка загадочным образом превратилась в самца. Оказывается, свиньи Абдула не только отличались сверхъестественной скоростью и невероятными достижениями в прыжках в высоту и беге, но и без всяких хирургических операций, гормональных препаратов и прочих буржуйских штучек с необъяснимой легкостью меняли пол. О происшествии было доложено командиру полка. Тот провел расследование, которое не принесло никаких результатов. Новоявленного хряка объявили загадкой природы и забили на холодец для приезжающего командира корпуса. Однако солдат подобное чудо не удовлетворило, и они провели собственное расследование. Собственно расследованием это не было. Все рассказал пщяный прапорщик Прилуцкий.

Технология воровства свинины была отработана годами и на взгляд Максима отличалясь несвойственным армии изяществом. Надо сказать, что по мнению абсолютно всех военнослужащих пропорщики могут даже луну с неба украсть, если будет покупатель. Воровство свинины наилучшим образом иллюстрировало воровскую изобретательность зеленопогонных полуофицеров.

Когда в какой–либо части поросилась свинья, докладывалось и записывалось о рождении на одного поросенка меньше. Прапорщик, ответственный за свинарник, грузил неучтенного, как правило, самого крупного, на свободный грузовик и они отправлялись в путешествие. Ехали в ближайшую часть, где меняли новорожденного поросенка на чуть более крупного. Затем в следующую часть, на еще более крупного. И так далее. Учет в промежуточных свинарниках не нарушался, а хрюкающий пассажир становился все тяжелее. Через десять — пятнадцать остановок новорожденный поросенок магическим образом превращался в стокилограммовую свинью. На тихой полянке, вдали от чужих глаз, свинья забивалась и разделывалась. На обратном пути все причастные к мгновенному взрослению и набору веса поросенка вознаграждались куском свежего мяса.

Прилуцкий долго смеялся над свинарем. Прапор объяснял сержанту Дюбкову, что не виноват в душевной драме рядового Джабарова. Он «был выпимши» и не заметил, что привезли хряка, а увезли свинью женского пола. Так как воронежский полк ПВО был предпоследней станцией в свинской метаморфозе, то животное было уже взрослым. Заматеревшему хряку, неожиданно попавшему в общество соскучившихся по общению с противоположным полом свиней, невероятно повезло. Правда, счастье было недолгим. Вскоре улыбающаяся свиная голова украсила блюдо на попойке высшего офицерского состава. Генерал остался доволен.

Оставив надрывающих животы связистов и бьющегося в истерике Джабарова, друзья пошли к командному пункту. Им навстречу бежал молоденький офицер. Сергей лениво козырнул. Максим снял пилотку. Бегущий продолжил путь, не обратив никакого внимания на солдат. Яцкевич снова надел головной убор. Этот маневр был предназначен для того, чтобы не козырять всем подряд. Дело в том, что согласно уставу военнослужащие, при встрече должны отдавать друг другу честь. И хотя офицеры редко отвечали на приветствие рядового, в некозырянии они видели неуважение, и часто наказывали нарядами вне очереди. Максим нашел способ не приветствовать офицерьё.

По уставу, одетый не по форме военнослужащий не только не должен, но и не имеет права отдавать честь. Самым легким было снять пилотку или зимой — шапку. В принципе, за нарушение формы одежды надо было бы тоже наказывать, но офицеры не видели в этом выпад против них лично и, как правило, не обращали внимания.

- Максим! Ты чего пилотку снял? Жарко, что ли?

- Это, Серега, чтобы не козырять впустую. Вот ты ему козырнул, а он тебе — фиг.

Федотов рассмеялся.

- Ну, ты даешь! А я–то думаю, чего ты перед офицерами шапку ломишь! Как крепостной перед барином!

- Вот, ептать! — Максим повторил любимое серегино выражение и плюнул. — а как же быть?

- Не расстраивайся, жизня у нас такая. Ну, ничего. Зато мы люди. А Джабаровским свиньям каково? Или собачкам. Вон, Прилуцкий Дембеля сжег.

- Дембель? Это собачка такая беленькая? Как же он ее сжег? Зачем?

- Бензином облил и сжег. Пьяный был, а Дембеля недолюбливал.

- Господи. Вот придурок–то.

- Ага. Так что есть те, кому тяжелее нас.

Однако Максима не успокоила это история. Он брел молча, и с тоской посматривал на колючую проволоку забора. Вскоре они дошли до КП и синхронно достали сигареты.

- Лежит на плацу боец ПВО. Не пулей убит — задолбали его. — Федотов затянулся, и подмигнул Максу.

- Старо. — Яцкевич зажмурился. — Как домой хочется! Сил уже нет! Невмоготу мне уже!

- Эй, Макс, ты чего?! — Радист удивился внезапной слабости своего друга.

- Серега! Задрали меня уже! Есть же люди, которые в армии не служат!

- Ну что ты нюни распустил? Будь мужиком! Самое тяжелое позади. Давай. Не хнычь. — Сергей приобнял Яцкевича. — Ну, нормалек?

- Все в порядке. — Максим плюнул. — Все ерунда. — Он вымученно улыбнулся Сергею. — Где я на гражданке такого кореша найду?

Серега смутился и наступил Максу на ногу, тот охнул и несильно ударил Федотову под ребра.

- Ну, вот и хорошо, Максимка, пойдем ко мне. Ты же хотел морзянку учить. Офицеры еще не ушли, Дюбков у себя. Что тебе еще делать? — Федотов подтянулся и зевнул, открыв пасть, в которой тоже не хватало зубов.

- Попозже. — Максим держал догорающую сигарету без фильтра ногтями большого и указательного пальцев. Он попытался затянуться в последний раз, но обжегся и уронил коротенький окурок, растер его ногой и сплюнул прилипшую к нижней губе крошку табака. Затем посмотрел на заходящее солнце и втянул ноздрями воздух. Пахло чем–то кислым. Происхождение этого вечного запаха выяснить не удавалось.

- Надо Дюбу проведать. Выпил он чего–то не того. Может, уже посинел, и его крысы обгладывают.

- Бр–р — Передернулся радист, представив себе эту картину. — Ну, ладно. Потом приходи. Тебя интересно учить. Ты толковый.

- Хе… — Улыбнулся польщенный Яцкевич и пообещал. — Возьму тетрадку и приду.

Железную дверь он открыл своим ключом. На ЗАСе было прохладно. В аппаратной храпел Витька. Макс решил не тревожить готовящегося к продолжению утренней вечеринки и, взяв тетрадь тихонько ушел. У радистов привычно пищали динамики. В черных наушниках сидел командир радиовзвода. Из–за присутствия в комнате офицера все были одеты. По степени застегнутости можно определить стаж армейской службы. «Духи» застегнуты наглухо. У «карасей» и «черпаков» раскрыт душивший крючок. У «дедов» — крючок и верхняя пуговица. Солдаты, приказ об увольнении в запас которых уже вышел, но «дембель» которых тормозился начальством, назывались «дембелями» или «гражданами». Ожидание освобождения было самым суровым наказанием, но таким терять было нечего, и они были расстегнуты «до пупа».

Максим приложил руку к виску и обратился к ничего не слышащему, благодаря наушникам, офицеру:

- Товарищ лейтенант! Ты дурак, и меня не слышишь, но я делаю вид, что прошу разрешения войти!

Солдаты засмеялись, а лейтенант разрешающе махнул рукой.

Максим подвинул стул и подсел к Федотову.

- Ну, что, Серега, поехали? — он открыл тетрадку, и увидел:

Etre:

Je suis

Tu es

Ill, Elle — est

Nous sommes

Vous etes

Ills, ells — sont

Макс перевернул тетрадку. Там было:

Б — ба–ки–те–кут -> _…

Сергей зевнул, и спросил:

- Я объяснял? Чтобы запомнить букву, надо выучить слово, которое начинается с этой буквы?

- Да.

- Так вот — он проигнорировал ответ Макса — «А» и «О» — произносятся долго. Это тире. Остальные гласные это точки. Например — «Л» — ли–моон–чи–ки. Точка, тире, точка, точка.

- Знаю, ты уже говорил.

- Да? А че сразу не сказал? Ну ладно. В морзянке говорят группами по три буквы. Между буквами перерыв размером с два тире.

- Понял. Три буквы означает слово. Например?

- Например — «пошел». Это «ПШЛ». Если хочешь кого–то оскорбить, пишешь ему: та–а та да, та да–а та да, та–а та та да. Переведи!

- Не–е, я на слух еще не воспринимаю.

- Ну, давай, Максимка, это же просто! Что за буква: таа та да?

- Ну, не знаю. А–й да?

- Нет же! — Серега всплеснул руками, удивляясь бестолковости Максима. — Аай да — это тире точка, а тут тире, точка, точка. Доо ми ки!

- Точно!

- Вот ты и есть: Доо–ми–ки, Ли–моон–чи–ки, Баа–ки–те–кут!

- ДЛБ? — Макс записал, как поется морзянка новых букв. — А что у вас значит ДЛБ?

- Это ты! — Раздраженно закричал Сергей. — Долбофизик!

Максим огорченно вздохнул. День близится к концу и, в общем–то, можно назвать его удачным. Однако Макса нервировала недоступность морзянки. Ему хотелось слышать в пиканье буквы, как это доступно настоящим радистам. Зачем телефонисту ЗАС надо было знать азбуку морзе — Макс не имел понятия. Ему просто нравилось учиться.

Командир радиовзвода снял наушники и встал.

- Ну что ж, — он сцепил ладони над головой и, крякнув, потянулся. — Я ухожу домой. Через пять минут чтоб лишних здесь не было. Это я тебе говорю, Федотов. Через пару месяцев заступишь на дежурство и проклянешь еще эту комнату. Яцкевич! Тебе тоже здесь делать нечего. Сергазин! — Офицер позвал раскосого, расстегнутого «деда». — Проследи!

«Дед» молча кивнул. Лейтенант ушел. До вечерней поверки оставалось еще полчаса.

- Макс, а ты вообще, в деревне был когда–нибудь? — начал Сергей, но Сергазин не дал Максу ответить.

- Вы тоже идите, да? — приказал он. Последнее «да», хоть и было сказано вопросительным тоном, но Макс знал, что у этого казаха оно просто заменяет русской неопределенный артикль «бля», то есть не несет никакого смысла. Сергазин продолжил:

- Мамырко сегодня дежурный, да? Не опоздайте, да? — И когда Сергей стал смотреть в тетрадь на записи Макса, повысил голос. — Я кому сказал?! А ну валите отсюда на хер, да? Мухой!

Максим за Федотовым начал подниматься к выходу из подземелья. Сергей вышел первым и тут же закурил.

- Пошли в курилку, побазарим. Надо до поверки время убить.

Они курили молча. Максим прищурился на заходящее солнце. Было хорошо. Не жарко, не холодно. Птички поют. Весна. Скоро уволится Дюбков, и он будет выходить с ЗАСа только поесть и покурить. Здорово! Федотов прочитал его мысли.

- Лепота! — Он глубоко вздохнул и харкнул в проходящую собаку. Пес на всякий случай взвизгнул и убежал.

- А ты знаешь, Серега, что я однажды спал в трех метрах от командира корпуса, генерал–лейтенента Ефремова?

- Ну да?

- Правда, зуб даю. Месяц назад было дело. Возле плаца стоял грузовик. Газ–66, «шишига». Я, как обычно шел куда–то с молотком, смотрю, старшина куда–то пилит. Ну, думаю, сейчас припашет. Хоть я и с молотком, да вид у него больно озабоченный. Но он меня не заметил, стал с кем–то разговаривать. Тогда я быстро в кузов залез, притаился. Смотрю — матрас лежит. Видно не я первый такой умный. Я на него лег, ну и понятно — заснул. — Максим выкинул окурок и расстегнул пуговицу.

- Ну а генерал–то где?

- Ну вот. А проснулся, сразу и не понял в чем дело. Поют. И ногами топают. Я думал — строевая. Башку высунул — а там… Мать честная — лампасы! И звезды на погонах! Генерал и куча полковников. Начальство приехало и строевой смотр устроило.

- Вот ептать! Ну, блин… ептать! Влетел!

- Ага. Старовойтов меня увидел, сделал страшную рожу, мол, прячься… — Максим довольно улыбнулся приятным воспоминаниям.

- Старовойтов — мужик. Этот не вложет. Даром, что офицер.

- Вот. Ну, я, блин, снова на матрас. Лежу. Не дышу. Генерал — руку протяни. Курить охота, а нельзя…

- Курить?! Ну, ты даешь! Ты б еще бабу притащил!

- Хорошо бы. Ну, вот… Я лежу, а ощущение дурацкое. Могу генералу в ухо дать. Или плюнуть.

- Зря сдержался. О тебе бы в «Красной Звезде» написали.

- Это вряд ли. А в дисбат — запросто…

- Да… Дела…

Они помолчали. Поплевали в бочку. Максим посмотрел на часы.

- Ну что, Серега, пойдем в казарму? Мне еще подшиться надо.

- Ты что, подворотнички и иголку в тумбочке держишь?

- Смеешься? Украдут в первую же ночь! У меня в тумбочке только устав ВС СССР и фотография Горбачева. Для смеха. Это добро никому не надо. А подворотничек одолжу у кого–нибудь.

- Да ладно тебе. Не спеши. Успеем еще. Так говоришь, в деревне был? Ну и как, понравилось?

- Нет. В городе лучше. Я еще маленький был. С братом нас на неделю отправили. К знакомым.

- Так что тебе не понравилось? Молоко пил?

- Пил. А что интересного в молоке? Молоко и в городе есть. В треугольных пакетах.

- Ну а на рыбалку ходил?

- Ходил. Скучно. Сидишь, на поплавок смотришь. Не клюет. Правда, после рыбалки, блин, лажа случилась полная…

- Ну?

- Пришли мы, поставили удочки к стенке. А я, дурак, червя не снял.

- Ха!

- Ага. А там курицы ходили, цыплята всякие. Один цыпленок и прыгнул за червяком. Червяка–то он сьел, но заодно и крючок проглотил. Потом хозяйка это дело увидела, как начала кричать! Мы с братом выскочили, смотрим, цыпленок на удочке качается. Уже мертвый. Я не сразу и понял, что этот труп на моей совести.

- Ой, Максимка, вот дуралей–то! — Сергей хлопнул Яцкевича по плечу, еще раз плюнул во вкопанную бочку и поднялся. — Пойдем в роту. Посмотрим, кого сейчас Носок угнетает.

Солдаты побрели, засунув руки в карманы, шаркая ногами и пиная встречающиеся камни. Носки кирзовых сапог позволяли наносить удары любой силы по любой твердой поверхности.

Только они вошли в казарму, как на связистов налетел дежурный по роте. Рустамов схватил Макса за плечо и возбужденно закричал ему прямо в ухо:

- Яцек! Тут твой Дюбков пришел! Непонятно, как пересек «минное поле». Пьяный в сиську. Лежит на кровати. На ЗАСе никого. Бегом туда! У вас, через десять минут выход на связь! Я что ли должен беспокоиться?

- Блин! Мне же в караул с утра! — В наряд Максиму не хотелось, но не в силах сержанта изменять расписание. — Я же записан в боевом листке!

- Бегом я сказал! Прикроем. И тебя и его. Я в караул пойду. Давай! — Казах тоже был возбужден. Дело предстояло непростое,

- Ну ладно. Если что — звони.

- Расслабься, Яцек. Все. Ты уже на боевом дежурстве, если кто проверит, так это ты, а не он отсутствуешь.

- Ну ладно, привет. Вот елки… — Макс выскочил за дверь и побежал к командному пункту связи.

Рустамов зашел за двухэтажный ряд кроватей. На нижней койке лежал Дюбков. Лицо его было помято, нижняя губа отвалилась. Он сопел, и временами что–то бормотал.

- Дюба, эй, Дюба, вставай. Сейчас вечерняя поверка. Я ее провожу, но замполит придет… Дюба, Дюба…

Но тормошить старшего сержанта было бесполезно. После тычков и попыток перевернуть Витьку его тело поддавалось, но в сознание не приходило, а затем, словно студень, принимало прежнее положение.

Дежурный по роте повернулся к двум «духам», его бывшим дневальным и сказал:

- Большаков, Ибрагимов. Берите Дюбкова. На поверке становитесь во второй ряд, он между вами. Стоять он не может, поэтому прижмите бедолагу плечами. Когда я назову его фамилию — Большаков отвечает — «Я!». Все ясно?

- Так точно!

«Духи» продолжили подшивать подворотнички. В наряд заступили старослужащие, и после отбоя Большаков и Ибрагимов должны вымыть казарму вместо них. Но старшина завтра утром проверит белоснежность подворотничков. Так что нужно все успеть. Солдаты что–то делали, о чем–то говорили, но подошло время и Тимур, раздавая подзатыльники и грозя карами, восстановил порядок в спальном помещении. Все оделись, поправили кровати, застегнулись и приготовились к последнему за сегодняшний день армейскому мероприятию. Все было готово к появлению замполита.

Kогда Рустамов закричал: «Рота, для вечерней поверки — становись!» из канцелярии быстро вышел капитан Мамырко. Две шеренги уже были построены. Дежурный по роте с беспокойством смотрел на находящегося в нирване Дюбкова. Голова склонилась к плечу, глаза закрыты, «Духи» тесно прижимали его с боков.

«В общем–то, может не заметить». — молился Тимур. — «только бы Витек не захрапел».

- Товарищ капитан! Рота связи для проведения вечерней поверки построена! Разрешите начинать?

- Начинайте. — Козырнул Мамырко и начал осматривать койки.

- Алисов!

- Я!

- Аху…, Аху… Уф. Акутомнобеков!

- Я!

- Дюбков!

- Я!

Некоторые кровати были заправлены неидеально, и, хотя кантики на них отбивались табуретками, не все были ровными, а на одной вообще виднелись не три полоски, как на остальных, а две.

«Что за свинарник?» — недоумевал замполит. Душу бывшего суворовца коробило подобное. — «Как в таком бардаке жить можно? Русским языком ведь было сказано — койки заправляются единообразно».

- Федотов!

- Я!

- Яцкевич!

- На боевом дежурстве!

Рустамов вытер пот со лба, и повернулся к офицеру.

- Товарищ капитан! Вечерняя поверка закончена! Сто процентов, кроме дежурной смены, присутствуют! Разрешите отбивать?

- Действуйте!

- Рота! Для отбоя — разойдись!

«Духи», следуя вбитой в них привычке, бросились к кроватям, на ходу яростно сдирая с себя одежду.

Никакой, самый пылкий, охваченный безумной страстью и близостью желанной женщины любовник не разденется быстрее молодого солдата, которому нужно уложиться в тридцать секунд для отхода ко сну! А скорости и точности движений складывающего на прикроватном табурете свою амуницию молодого бойца мог бы позавидовать японский робот.

Лишенное внешней поддержки, с трудом контролируемое рефлексами прямоходящего тело старшего сержанта Дюбкова качнулось вперед. Остановилось. Качнулось назад. Амплитуда увеличилась. Снова качнулось вперед и, пройдя критическую точку, рухнуло к ногам замполита.

- Что это? — Изумленный непредусмотренным уставом пируэтом капитан недоуменно смотрел на сержанта. От удара Дюбков очнулся и громко кряхтя, встал на четвереньки. Затем неловко, пошатываясь и что–то бормоча, поднялся на ноги. Ясным, его взгляд назвать было никак нельзя. Даже с большой натяжкой.

- Ви… виноват, трищ каптан, о… оступился. — Старший сержант отворачивал лицо, стремясь, чтобы парфюмерный запах не был уловлен офицером.

- Ты почему шатаешься? — Бывший суворовец был трезвенником. О симптомах алкогольной интоксикации знал больше в теории. И хотя сержант был явно пьян, замполит отчаянно надеялся, что этот пережиток прошлого, бичуемый всеми органами массовой информации, и, осуждаемый лично Генеральным Секретарем, не коснулся его подчиненных.

Старший сержант снова качнулся, и оперся на спинку ближайшей кровати.

- От у… усталости, трищ…

- А ну–ка дыхни!

Дюбков попытался сымитировать выдох и резко вдохнул, но несколько раз икнул и отрыгнул воздух. В аромате лосьона «Свежесть» из его рта вылетел маленький, абсолютно целый маринованный грибок, присланный старослужащему заботливой мамой из горпоселка Глубокое, Могилевской области.

С грацией присущей только очень пьяным людям, старший сержант поймал его на лету.

Совершенно не обращая внимание на замполита он поднес грибок к глазам, внимательно рассмотрел и, убедившись в девственной цельности продукта съел его вторично.

Мамырко схватил себя за горло и, издав утробный звук, побежал в туалет.

- Ибрагимов, Большаков! — Быстро распоряжался Тимур. — Бросайте швабры, и волочите Дюбкова на КП. На обратном пути зайдите в автопарк, возьмите там пол–литра солярки и кисти. Если встретите Мамырку, скажите, что я приказал. Бегом!

Из туалета раздавались звуки мучительного исторжения пищи. Рустамов схватил телефон и закрутил диск, подталкивая пальцем на обратном пути, чтобы быстрее набиралось.

- Яцек, слушай! Мамырко чуть Дюбкова не замел. Я отправил Витька на ЗАС. Если замполит позвонит, скажи, что у тебя какая–нибудь поломка, один, типа, не починишь. Выручай, братан. Отвезет ведь на губу пацана, суворовец хренов.

Из туалета, вытирая мокрое, желто–зеленое лицо, вышел усатый офицер.

- Рустамов! — Он прокашлялся и сплюнул на еще не вымытый пол.

- Я!

- Поднимай дежурного водителя и звони в автопарк, пусть готовят «УАЗик». Повезу Дюбкова на гауптвахту.

- Никак не возможно, товарищ капитан! С ЗАСа звонил Яцкевич, у него какая–то проблема с инверсией спектра… По–моему… Короче, что–то секретное. Сказал, что один справиться не может. Дюбков туда побежал.

Ни один мускул не дрогнул на лице дежурного по роте. Полуторагодичный опыт выживания в экстремальных условиях, помноженный на азиатскую хитрость потомка воинов Чингиз — Хана, плюс обязанность защитить пьяного товарища противостояли желанию офицера советской армии наказать, искоренить, выявить и… чтоб другим неповадно было.

- Побежал, говоришь? Ну–ну. Пойду я посмотрю на этого бравого оператора станции «Эльбрус». Он же вилкой в розетку попасть не сможет! Не вызывай пока машину.

Через пятнадцать минут после того, как пылающий праведным гневом капитан закрыл за собой дверь казармы, туда вошли два понурых «духа», перемазанные глиной, с литровой банкой солярки и кисточками в руках.

- Ну что, отвели? — устало спросил дежурный по роте.

- Никак нет. — Ответил свободно говоривший по–русски рядовой Большаков.

- Почему? — Рустамову очень хотелось закончить эту историю и поспать хотя бы пару часов.

- Потеряли, — Большаков развел руками.

- Это как — потеряли?! — Изумился Тимур.

- Зашли на «минное поле». — Оправдывался «дух». — Ибрагимов справа в яму провалился, меня налево повело, и я тоже в яму упал. А Дюбков прямо пошел, но непонятно, куда. Потому что исчез. Мы потом искали–искали, но не нашли и пошли в автопарк, за соляркой. — Большаков виновато вздохнул и снова развел руками. — А разрешите спросить, товарищ сержант?

- Ну?

- А зачем «минное поле» сделали? — поинтересовался будущий член коммунистической партии Советского Союза. Ибрагимов не страдал излишней любознательностью. Он молча хлопал раскосыми глазами. Сержант вспомнил о «секретном» приказе слегка трезвого старшего лейтенанта Старовойтова, о последующих попытках облагородить территорию, которые и привели к возникновению теперешнего «минного поля». Измученный многодневным нарядом сержант ухмыльнулся. Так класть мины мог бы, разве что какой–нибудь сапер–анархист под воздействием анаши из Чуйской долины.

- Это чтобы служба медом не казалась. — Тимур протяжно зевнул. — Ладно. Благодарю за службу, которая не кажется медом. Идите, отбивайтесь. Хотя… Ибрагимов. Ты с двух до четырех на тумбочке постоишь, вместо Алисова. Он в «самовол» собрался. Если не вернется, то с четырех до утра ты, Большаков. Ладно, валите спать, пока не передумал.

- Есть! — «молодые» побежали к койкам.

«Пока все хорошо», — думал Рустамов. — «Яцкевич Дюбу от Мамырки отмажет, у них ведь комната секретная, а у замполита допуска нет. Рассветет за час до подъема, Витька проснется и пойдет на ЗАС, Яцека сменит. Тот вернется в роту и после завтрака заступит в караул. А я, наконец, сменюсь».

- Алисов! — Тимур зевал беспрестанно. Его протяжные подвывания напоминали стоны роженицы в миниатюре. — Иди, тащи службу. Я — отдыхаю. Первая кровать слева.

12

Замполит забарабанил в железную дверь ЗАСа. Через короткое время, достаточное для принятия Максом вертикального положения дверь скрипнула и отворилась на ширину короткой цепочки. В узкой щели Мамырко увидел заспанное лицо Яцкевича. Довольный удачным днем Максим, первым делом по прибытии на место несения боевого дежурства рухнул на стол, подложив под голову свернутые ватные штаны. Они были нечисты и пахли бензином. Но на подобные мелочи никто не обращал внимания.

- Да? — Макс мог позволить себе по–граждански вольное обращение к оторвавшему его от, якобы, важного дела, офицеру.

- Дюбков здесь?

- Да. Он сейчас занят. Мы проводим срочный ремонт и профилактику оборудования.

- Пусти–ка меня в коммутаторную.

Коммутаторная комната была несекретной. Она примыкала к секретной аппаратной и была настолько мала, что ее площадь не превышала площади туалета в «хрущевке».

- Никак не могу, товарищ капитан. Я здесь чищу шифровальные доски. — Туман короткого сна покинул голову солдата, и он уверено врал.

- Спиртом чистишь?

- Так точно.

- Ага! — Замполит торжествовал, хотя еще не понимал, что собственно он может вчинить в вину этому неприятному солдату.

- Что «ага»? — Шифровальные доски следовало чистить спиртом, но эта дефицитная жидкость никогда не доходила до ЗАСа, хотя Макс и регулярно расписывался в ее получении.

- Позови Дюбкова.

Максим повернулся к аппаратной и позвал:

- Витя! Выдь на минутку, капитан Мамырко тебя видеть хочет. — И после короткой паузы. — Что? Что ты сказал? Да пошел ты сам, козел! — Он снова повернулся к замполиту. — Он не может, товарищ капитан, занят очень.

- Дюбков!! — заревел замполит. — Иди сюда! Это приказ! — В ответ он услышал только тихий гул аппаратуры. — Яцкевич! Ну–ка пусти меня в коммутаторную!

- Не могу, товарищ капитан, — сказал Максим и тихо, угрожающе добавил: — Это нарушение режима секретности. Если будете настаивать, придется доложить оперуполномоченному КГБ майору Телегину.

Мамырко заскрипел зубами. Связываться с Телегиным было самоубийственно. Он развернулся на каблуках и быстро пошел к лестнице, по которой спустился в подземный командный пункт.

Макс зевнул, но от мысли лечь спать отказался. События развивались стремительно и он был уверен, что в ближайшее время ему поспать не дадут. Он запер дверь и поднял третью от коммутатора половицу. В тайнике, известном ему одному лежали книжка и маленький словарь.

Максим открыл «самоучитель французского языка» пройденный почти до середины.

Яцкевич не торопился. Норма его была 15 слов в день и один урок в неделю. Книжки прочитывались быстро, а убивать время — занятие мучительное. «Спасибо тебе, Попова–Казакова». Макс с нежностью смотрел на изображение Эйфелевой башни. «У а тю, ла тур Ефель? Еске тю маттан?* Нет, наверно, м'аттанд. Черт, спросить не у кого. Разве что у старшины». — Максим усмехнулся предположению, что прапор знает французский язык, но по каким–то причинам это тщательно скрывает. Настолько тщательно, что и сам не догадывается. — «Ладно, где я был? Пассе композе?** Поехали…»

13

Капитан Мамырко вышел на свежий воздух. Как обычно, пахло чем–то кислым, но легкое дуновение ветерка, стрекот цикад и внезапно появляющийся из–за облаков голубой серп луны наполнили его душу радостью. Жить на поверхности земли явно лучше, чем под ней.

«Черт, как они живут в этом подземелье? Крысы». Вскоре луна снова скрылась за тучами. Но, ни темень, ни сознание того, что пьяный сержант каким–то чудом ускользнул от правосудия, не опечалили его. Он — наверху. Скоро он вернется в канцелярию и ляжет спать. Утром сменится, и два дня — выходной.

В темноте офицер медленно пошел к казарме. Он прошел полпути, как его правая нога провалилась в пустоту. Мамырко вскрикнул, взмахнул руками и полетел вниз. Ударившись плечом, капитан зачертыхался. «Блин! Зачем я поперся через «минное поле»? Ай! Нога! Твою мать!»

Дурацкая курсантская привычка ходить напрямик. В его звании и при его статусе нельзя уподобляться солдатам. Замполит встал. Верхний край ямы был на метр выше головы. Выбраться отсюда без посторонней помощи не было никакой возможности. Мамырко вдохнул ноздрями земляной запах и потряс головой. Происходило нечто невероятное. В его родной части подобных ловушек, насколько он знал, не было.

«Что же это за яма такая?» — гадал провалившийся. Насколько он помнил историю с посадкой яблонь и последующие попытки привести пустырь к идеально ровной поверхности, максимальная глубина ям была по колено. Ну, может быть, по пояс. Но он угодил в какую–то гигантскую воронку. «А может, какой идиот решил здесь посадить здесь баобаб?». Ответа на этот вопрос не было. Хотя, если бы капитан интересовался хозяйственной жизнью своего подразделения, он знал бы, что находится на дне задуманного старшиной нового туалета типа сортир.

Неожиданно где–то рядом захрапели. «Свят, свят, свят» — от неожиданности коммунист вздрогнул и инстинктивно перекрестился. Нога болела все сильнее. Мамырко ухватился за торчащий над его головой корень и подтянулся на руках. Но при первой же попытке оттолкнуться правой ногой и вытащить тело капитан вскрикнул и осел на дно земляное дно. Сверху зазмеилсь струйка песка. «Кто же это может быть?» — думал офицер, растирая ногу. — «Вряд ли кто–то из солдат предпочел ночевать здесь, а не в казарме или на КП. Наверное, какой–нибудь пьяный тракторист забрел». И хотя периметр военной части был огорожен колючей проволокой, замполит знал, что это не мешало солдатам регулярно ходить в самовольные отлучки. Оттуда они обычно возвращались пьяными. Отлов и наказание пытавшихся подышать «воздухом свободы» и встретиться с распутными женщинами солдат Мамырко считал своей основной обязанностью. К его огорчению, никому среди выполняющих двухгодичную святую обязанность защищать родину, доверять было нельзя. А комсорг роты не просто нарушил воинскую дисциплину, но даже заболел венерической болезнью.

Храп по соседству прекращался, сменялся бормотанием, кашлем и возобновлялся снова.

Капитан провел в яме несколько часов. Однажды, в поисках съестного, к яме подбежали свиньи. Они шумно, как собаки втягивали воздух своими пятачками. Мамырко передернулся от омерзения и бросил камень в первое же рыло. Он не попал, но чушки, похрюкивая, удалились.

Было грустно, нога болела. Хотелось в туалет. На некоторое время помогли приседания и подпрыгивания, но, в конце концов, капитан сдался и помочился на пол ямы, в которой находился.

Вскоре занялся рассвет и капитан запел. Сначала он пел строевые песни, затем его понесло на старую советскую лирику. Этим он разбудил спящего неподалеку сержанта Дюбкова.

Виктору жутко хотелось пить. Он поморщился и вытер лоб грязной рукой. Внезапно, к своему изумлению, он услышал голос замполита. Дюбков сел, затем вылез из ямы. Голова раскалывалась. Он вспомнил, как вчера залетел поющему капитану, но почему он сам оказался на минном поле, а не на гауптвахте — понять было абсолютно невозможно.

- От Москвы до самых до окраин,

С южных гор, до северных морей…

Голос доносился из–под земли. Сержанта передернуло. Его знобило, во рту было сухо и противно. Сержант безуспешно попытался сплюнуть, проклял Горбачева с его антиалкогольной компанией и пошел искать замполита.

- Человек проходит как хозяин.

Если он, конечно не еврей…

Искать пришлось недолго. Возле ямы, над которой предполагалось построить туалет, он рухнул на колени, затем лег на живот и отдал честь.

- Здравия желаю, товарищ капитан. С добрым утром. — Отдавать честь лежа было необыкновенно удобно.

- Дюбков?! — Мамырко резко обернулся. — Тебя–то я искал! Это ты рядом храпел?

- Никак нет! — Обиделся сержант. — Я на ЗАСе все ночь. С Яцкевичем проводил месячный регламент. Перебирали аппаратуру и чистили шифровальные доски. — Дюбков попал в точку.

- Врешь! Ты вчера был абсолютно пьян! Ну–ка неси сюда лестницу. Поедем на гауптвахту.

Виктор поднялся на ноги и отряхнул штаны.

- Виноват, товарищ капитан. — Голову прострелило, и он ойкнул — Мне нужно Яцкевича менять. Ему в караул. Через час–другой придет старшина, он вас вытащит.

Час–другой означало катастрофу. Мамырко не мог позволить, чтобы заступающая и сменяющаяся смены увидели его в таком состоянии.

- Стой, Дюбков! — позвал он. — Ладно. Ты был трезв и чистил шифровальные доски.

- Так точно! — обрадовался сержант.

- Неси же лестницу! Урод… — замполит заскрежетал зубами.

- Так точно! — Дюбков провел шершавым языком по пересохшим губам и решил задать мучавший его вопрос:

- Разрешите обратиться, товарищ капитан?

- Ну? — Мамырко облокотился на земляную стену своей ловушки. Сверху зашуршали новуе струйки песка.

- А зачем вы в яму запрыгнули? Акробат вы этакий.

Капитан сплюнул и мрачно выругался.

- А какого хера вы здесь метро строите? — Он простил сержанту развязность. — Тут же яблоневый сад планировали посадить. Что, старшина решил баобаб вырастить?

Дюбков хрюкнул. Мамырко был не первым, кто попал в главную западню минного поля.

- Это яма для туалета. «Смерти» надоело, что зимой снег вокруг КП желтый.

- Это почему же желтый?

- Дежурной смене лень ночью в казарму идти оправляться по малому. Вот и мочатся возле входа. Я бы сказал — преступно сцут. А поймать нет никакой возможности. Кому охота ночью по минному полю путешествовать? Нету дураков. Вот если бы вы сюда грохнулись через месяц, то стояли бы по пояс сами знаете в чем.

- Ясно. — Замполит снова выругался, вспомнив тяжелую ночь. Больше на минное поле ни ногой. Да и вообще: солдат ловить — себе дороже. — Лестницу, Дюбков! — Закричал он. — Бегом!

14

Было уже пол — шестого, когда дверь казармы отворилась и туда, пошатываясь, вошел измазанный глиной, в разорванном кителе, измученный прохождением через минное поле капитан Мамырко.

Ибрагимов к тому времени, до блеска отгондурасил туалет, вымыл коридор, и теперь, облокотясь на тумбочку, дремал. Никто его так и не сменил. Узбек кемарил, как говорили в его новой жизни, так сильно отличавшейся от всего, что он видел за свои восемнадцать лет. Фархат прижал к виску ладонь и округлил рот, не зная, что нужно делать: то ли поднять дежурного по роте, то ли объявить общий подъем. Замполит остановил его жестом, прохрипев непонятное, короткое слово:

- Нах.

Он вошел в канцелярию и не выходил оттуда до завтрака, и только после того, как старшина привез ему новую форму, ушел домой.

В ту ночь Максиму снова ничего не приснилось… (с) ArtOfWar, 1998–2011

Content

Свиньи олимпийской породы.

1.

2.

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14