Борхес Хорхе Луис

Железная монета

Хорхе Луис Борхес

Железная монета

Предисловие / Prólogo

Elegía del recuerdo imposible

Полковник Суарес / Coronel Suárez

Кошмар / La pesadilla

Канун / La víspera

Ключ из Ист-Лэнсинга / Una llave en East Lansing

Элегия о родине / Elegía de la patria

Hilario Ascasubi (1807–1875)

México

El Perú

A Manuel Mujica Láinez

El inquisidor

El conquistador

Герман Мелвилл / Herman Melville

El ingenuo

La luna

A Johannes Brahms

Конец / El fin

A mi padre

Удел Клинка / La suerte de la espada

Укор / El remordimiento

991 A. D.

Einar Tambarskelver

En Islandia el alba

Олав Магнус / Olaus Magnus (1490–1558)

Los ecos

Unas monedas

Génesis, 9, 13

Mateo, 27, 9

Un soldado de Oribe

Baruch Spinoza

Episodio del enemigo (1968)

За чтением «Ицзин» / Para una versión del I King

Ein Traum

Хуан Крисостомо Лафинур / Juan Crisóstomo Lafinur (1797–1824)

Гераклит / Heráclito

Клепсидра / La clepsidra

Удел другого / No eres los otros

Надпись / Signos

La moneda de hierro

Notas

Предисловие

Давно перешагнув за семьдесят лет, отпущенных человеку божественным Духом, даже самый бестолковый писатель начинает что-то понимать. Прежде всего, собственные границы. Он с умеренной надеждой осознает, за что ему стоит браться, а что — и это гораздо важней — для него заказано. Подобный, может быть, не слишком приятный вывод распространяется как на поколения, так и на отдельного человека. Я уверен, что время пиндарических од, трудоемких исторических романов и рифмованных прокламаций прошло; вместе с тем, я столь же чистосердечно верю, что беспредельные возможности протеи-ческого сонета или уитменовского верлибра по-прежнему не исчерпаны. И ровно так же уверен, что универсальная эстетика на все случаи жизни — не более чем пустая иллюзия, благодарный предмет полуночных кружковых бдений или источник беспрерывных самоослеплений и помех. Будь она единой, единым было бы и искусство. А это явно не так: мы одинаково радуемся Гюго и Вергилию, Браунингу и Суинберну, скандинавам и персам. Железная музыка саксов притягивает нас не меньше, чем зыбкие красоты символизма. Каждый, самый случайный и малозначительный сюжет требует своей эстетики. Каждое, самое нагруженное столетиями слово начинает новую страницу и диктует иное будущее.

Что до меня, то я осознаю, что следующая ниже разнородная книга, которую судьба день за днем дарила мне весь 1976 год в университетском запустении Ист-Лэнсинга и в моей, снова обретенной потом, родной стране, вряд ли будет намного лучше или намного хуже своих предшественниц. Это скромное предвидение по-своему развязывает мне руки. Я могу позволить себе некоторые прихоти, ведь судить меня все равно будут не по тому, что я здесь написал, а по довольно неопределенному, но достаточно точному образу, который обо мне составили.

Поэтому я могу перенести на бумагу темные слова, которые услышал во сне и назвать их "Ein Traum". Могу переписать и, вероятней всего, испортить сонет о Спинозе. Могу попытаться, сместив ритмические акценты, расшевелить классический испанский одиннадцатисложник. Могу, наконец, предаться культу предков и другому культу, озарившему мой закат: германским корням Англии и Исландии.

Не зря я родился в 1899 году: все мои привычки — из прошлого века и еще более давних времен, я всегда старался не забывать роды своих далеких и уже полустертых временем предшественников. Жанр предисловия терпим к признаниям, так вот: я безнадежный собеседник, но внимательный слушатель. Никогда не забуду разговоров с отцом, с Маседонио Фернандесом, Альфонсо Рейесом и Рафаэлем Кансиносом-Ассенсом. Знаю, что о политических материях мне высказываться неуместно, но, может быть, позволительно добавить, что я не верю в демократию, диковинное извращение статистики.

X. Л. Б. Буэнос-Айрес, 27 июля 1976 г.

Полковник Суарес

Чеканенный из скорбного металла,

Он возвышается над кромкой мрака.

По тротуару юркнула собака.

Ночь истекла, а утро не настало.

Он видит город свой над бесконечной

Равниною в усадьбах и загонах —

Простор, посильный разве что для конных,

Уснувший мир, исконный и навечный.

Ты брезжишься за вековою тенью,

Мой юный вождь, рапорядитель боя,

Что стал твоей и общею судьбою, —

В Хунине, блещущем как сновиденье.

Над Южной ширью снова, как в начале,

Ты высишься в безвыходной печали.

Кошмар

Король мне снился. Он вставал из мрака

В венце железном, с помертвелым взглядом.

Я лиц таких не видел. Жался рядом

Жестокий меч, как верная собака.

Кто он — норвежец, нортумбриец? Точно

Не знаю — северянин. Бородою

Грудь полускрыта, рыжей и густою,

И безответен взгляд его полночный.

Из зеркала и с корабля какого

Каких морей, что жизнь его качали,

Принес он, поседелый и суровый,

Свое былое и свои печали?

Он грезит мной и смотрит с осужденьем.

Ночь. Он стоит все тем же наважденьем.

Канун

Песок, бегущий струйкою сухою,

Неутомимое теченье рек,

Воздушней тени падающий снег,

Тень от листвы, застывшие в покое

Моря, валы с неверным гребешком,

Старинные дороги мастодонта

И верных стрел, полоска горизонта

(Точнее — круг), туман над табаком,

Высокогорья, дремлющие руды,

Глушь Ориноко, хитрые труды

Огня и ветра, суши и воды

И скакунов пустынные маршруты

Тебя отгородили от меня —

И все мгновенья ночи, утра, дня…

Ключ в Ист-Лэнсинге

Худит Мачадо

Кусочек стали с выточенным краем,

Завороженный смутною дремотой,

Вишу я у безвестного комода,

На связке до поры незамечаем.

Но есть на свете скважина в стеклянной

Двери с железной кованою рамой — —

Единственная. А за ней — тот самый

Дом, и неведомый, и долгожданный.

Там зеркала сизеют в пыльной дымке,

И чуть маячат за всегдашней мглою

Ушедших смеркшиеся фотоснимки

И фотоснимков тусклое былое.

Рука однажды той двери коснется,

И наконец бородка повернется.

Элегия о Родине

Восход поблескивал стальным чеканом.

Его ковали хутора, пустыни,

пять-шесть семейств и — в прошлом и поныне

недвижный мир в покое первозданном.

Потом бразильцы, тирания. Длинный

реестр геройства и великолепья.

История, сорвавшаяся с цепи,

став всем для всех на краткий миг единый,

Растраченное попусту наследье,

высокий цоколь, праздничные даты,

высокий слог, декреты и дебаты,

столетья и полуторастолетья, —

лишь уголек, подернутый лиловой

золою, отсвет пламени былого.

Герман Мелвилл

Он был по крови связал с морем предков

стихией саксов, кликавших моря

"дорогами китов", объединяя

две разные безмерности — кита

и бороздимого китами моря.

Он породнен был с морем. И когда

он эту хлябь воочию увидел,

он вмиг узнал ее: он ей владел,

входя в моря Священного Писанья

и катакомбы вечных архетипов.

Он, человек, вручил себя морям

и — дни за днями — их преодоленью,

узнал гарпун, дымящийся в крови

Левиафана, дюнные узоры

песка, и запахи ночей и зорь,

и горизонт, где караулит случай,

и радость безбоязненного шага,

и долгожданный вид своей Итаки.

Завоеватель моря, он ступил

на сушу, подпирающую горы,

куда привел его туманный курс

и ненадолго задремавший компас.

Обходит Мелвилл свой наследный сад,

новоанглийский вечер коротая,

но он — во власти моря. Перед ним —

бесчестие калеки-капитана,

неведомая хлябь, нежданный шквал

и леденящий душу белый призрак.

Бездонный том. Изменчивый Протей.

Конец

Сын книгочей с бесцветною судьбою,

На склоне жизни ставший сиротой,

Пытается бороться с пустотой.

(Здесь двое были, и сегодня двое:

Он с памятью.) Раздавленный своей

Тоскою, он упрямо ищет всюду

Ее умолкший голос, веря в чудо,

Которое окажется щедрей,

Чем смерть. В уме всплывают то и дело

Избитые святые пустяки — —

Неисследимые материки

Погибельного нашего удела.

Кто б ни был Он, прошу я у Творца

Не утешенья, а ее лица.

Удел клинка

Оружье предка, позабыла сталь

Бои с их голубым Монтевидео

В надежном окружении Орибе,

Великими Полками, долгожданной

И легкою победой при Касерос,

Запутанным, как время, Парагваем,

Свинцом двух пуль, вошедших прямо

В грудь, Водой, порозовевшею от крови,

Отрядами повстанцев Энтре-Риос,

Комендатурой между трех границ,

Конем и пиками дремучих дебрей,

Сан-Карлосом, Хунином и концом…

Бог дал той стали блеск. Она незряча.

Бог дал ей героизм. Она мертва.

Спокойна, как трава, она не помнит

Мужской ладони, ратного огня,

Источенной годами рукояти

И меченного родиной клинка.

Простая вещь среди других вещей,

Задвинутых в музейную витрину,

Всего лишь символ, тень и силуэт — —

Кривой, нещадный и забытый всеми

Не хуже, думаю, чем ты и я.

Укор

Мой грех таков, что на земле другого

нет тяжелее. Я не знал мгновенья

счастливого. Пусть навсегда забвенье

меня сотрет лавиной ледниковой.

Я предками был создан для горнила

судьбы с ее грозой и красотою — —

для ветра и земли, воды и пыла.

Но я несчастлив и надежд не стою.

Я обманул их. Жизненная схватка

не для меня, ушедшего в повторы

стиха, из дыма ткущего узоры.

Геройский род, я робкого десятка.

И не спастись: за мною в мире целом —

все та же тень с несбывшимся уделом.

Олав Магнус (1490–1558)

Создатель этой книги — Олав Магнус,

Священник, верный Риму в грозный век,

Когда весь Север обратился к Гусу,

Уиклифу и Лютеру. Расставшись

С Большой Медведицей, по вечерам,

В Италии, он находил отраду,

Пиша историю своих краев

И дополняя россказнями даты.

Однажды — лишь однажды! — я держал

В руках ту книжицу. Года не стерли

Пергаментный старинный переплет,

Курсив, неотразимые гравюры

На меди и добротные столбцы

Латыни. Помню то прикосновенье.

О непрочтенный и бесценный том,

Твоя недосягаемая вечность

Тем вечером ступила в Гераклитов

Поток, опять смывающий меня.

За чтением "И Цзин"

Грядущее вовеки нерушимо,

Как прожитое. Все, что ни случится, —

Лишь потайная буква на странице,

Заговоренной и неразрешимой,

А книга — время. Вышедший из двери

Давно вернулся. Бытие земное —

Все в будущем, лежащем за спиною.

Находки в мире нет. И нет потери.

Но не сдавайся. Мрак в застенке этом.

Плотна его стальная паутина.

Но в лабиринте есть проход единый

С нечаянным, чуть видимым просветом.

Путь неуклонен, как стрела тугая.

Но Бог в щели застыл, подстерегая.

Хуан Крисостомо Лафинур (1797–1824)

Трактаты Локка, полки книгочея,

Двор, выложенный шахматной доскою,

И возникающее под рукою:

"Меж вечных лавров — бледная лилея".

Когда клонюсь над чередой ночною

Своих теней, мне видятся порядки

Разбитые и яростные схватки.

С тобою, Лафинур, встает иное.

Ты подбираешь аргументы к фразам,

С моим отцом продолжив спор старинный

И защищаясь ложною доктриной

О вечных формах, что хранит наш разум.

И правишь черновик — вот этот самый! —

С той стороны зеркальной амальгамы.

Гераклит

Неверным шагом мерит Гераклит

Эфесский вечер, старика заставший,

Желаниям его наперекор,

На берегу беззвучного потока,

Чье русло и названье он забыл.

Двуликий Янус. Тополиный шелест.

Он смотрится в бегущее зерцало

И ловит и в уме шлифует мысль,

Которую людские поколенья

Не позабудут. Голос произносит:

"Никто не ступит дважды в воды той же

Реки". Он умолкает, понимая

В священном трепете, что он и сам — —

Река в безостановочном теченье.

Он пробует припомнить это утро

И ночь и вечер перед ней. Нет сил.

Он вновь роняет фразу, различая

Ее отчетливый грядущий шрифт

На развороте Бернетова тома.

Он в греческом беспомощен, и Янус,

Властитель входов, это римский бог.

Ни прошлого, ни нынешнего дня

Нет у него, придуманного неким

Седым прохожим возле Красных Кедров,

А тот прохожий ткет свой пятистопник,

Чтобы не думать о родных краях

И лицах. Одного из них не стало.

Ист-Лэнсинг, 1976

Клепсидра

Последнею в клепсидре будет капля

Медовой сладости. На миг один

Она блеснет и скроется во мраке,

А с нею — мир, что красному Адаму

Сулил когда-то Он (или Оно):

Твоя любовь, твое благоуханье;

Мысль, проникающая в суть вещей

(Скорей всего, напрасно); та минута,

Когда к Вергилию пришла строка;

Вода изжаждавшихся, хлеб голодных;

Незримый снег, ласкающий лицо;

Пропавший том, нащупанный в потемках

Пылящихся в забросе стеллажей;

Восторг клинка в кровопролитной схватке;

Распаханные бриттами моря;

Отрада вдруг раздавшихся в безмолвье

Любимых нот; одно воспоминанье,

Бесценное и стертое; усталость

И миг, когда нас разнимает сон.

Удел другого

Нет, не спасут писанья всех, чье имя

Сегодня в страхе повторяешь снова;

Тебе не выпадет удел другого:

Ты в лабиринте, сотканном твоими

Следами. Что тебе конец Сократа

Или Христа? Что Будда златолицый,

Который с миром пожелал проститься

В садовой зелени порой заката?

Роняй или чекань ты слово это,

Но, прах от праха, слово тоже тленно.

И, как не знает жалости геенна,

Так Божья ночь не ведает просвета.

Ты — время по своей текучей сути

И будешь им в любой его минуте.

Надпись

Сусане Еомбаль

Году в 1915-м, в Женеве, увидел в музейной витрине высокий колокольчик с китайскими иероглифами. В 1976-м пишу эти строки:

Одна, загадочная, я могу

быть в этом полумраке колокольной

молитвой, фразой, где схоронен смысл

всей жизни или целого заката,

сном Чжуанцзы, который знаешь сам,

обычной датой и бездонной притчей,

царем всего, теперь — строкой письмен,

вселенной, тайным именем твоим,

загадкой, над которой бьешься втуне

за часом час уже который год.

Могу быть всем. Оставь меня во мраке.

Content

Борхес Хорхе Луис Железная монета

Хорхе Луис Борхес Железная монета

Предисловие

Полковник Суарес

Кошмар

Канун

Ключ в Ист-Лэнсинге

Элегия о Родине

Герман Мелвилл

Конец

Удел клинка

Укор

Олав Магнус (1490–1558)

За чтением "И Цзин"

Хуан Крисостомо Лафинур (1797–1824)

Гераклит

Клепсидра

Удел другого

Надпись