Ольга Новикова

Гуру и зомби

1

В Москве бывает одиноче, чем в поле без конца и края. В зимнем поле, припорошенном снегом. На замерзшей терке пашни – без иллюзий: бездельная поземка не поможет сдвинуться с места, не подтолкнет в спину. Куда идти? Надейся только на себя.

Мегаполис в графитовое время суток, когда умирает очередной день, вроде бы так и кишит людьми. Но мы друг для друга не реальнее Летучего голландца, которого, по легенде, видят заблудившиеся моряки. Скорее слабый зимний дождь начнет перешептываться с чисто вымытым окном и проситься в гости, чем мы вспомним о тех, кому без нас – плохо.

О том или той…

Ну а с незнакомыми… На «скажите, пожалуйста, где тут…» хмуримся – и мимо, не замедлив шага. Может, плечом чиркнем – вот и весь контакт. Даже если на Малой Дмитровке растерянно спрашивают, как попасть на улицу Чехова. Некогда нам остановиться, обдумать и хотя бы сфокусировать старое и новое названия одной и той же улицы. Тем более обогнем, не притормаживая, того неопрятного старика, что беспомощно осел у темного зева подворотни.

Подумаешь, вонючий бомж.

Кто бы ни был, но человек же.

Старика зовут Вадим. Отчество редко кто добавлял. Разве что в официальных инстанциях – в поликлинике, в паспортном столе… Прописывая в комнату к молодой жене, с издевкой обозвали гражданином Васильчиковым Вадимом Константиновичем.

Да еще его вежливо и чуть брезгливо именовала по полной форме теща, совсем не вредная. При первой – надо же, не забытой им – встрече, с намеком покашливая, дернула дочь за рукав: «Вера! Кх-кх… Да Вадим Константинович старше даже меня выглядит!» В голосе – и стыдная грязнотца, и женское кокетство. Дотерпела бы, пока зять куда-нибудь отлучится, – в коммуналке-то негде уединиться. Провинциальная импульсивность сработала. Слышным ему шепотом запричитала: «Пусть хоть бороду сбреет свою седую! Стыдно кому сказать! Вдруг у нас в городе узнают… Ради кого ты сына бросила… Бедный Герочка… как он без матери-то?»

Вадим тогда невиновато и необидчиво улыбнулся. Им с Верой, отчаянным новобрачным, было все равно. Богема. Возрастная дистанция в четверть века их нисколечко не напрягала.

Вадим Васильчиков – акварелист, пишущий «по-мокрому», когда уверенные мазки кистью должны дать краске растечься по бумаге, оставляя пустое пространство листа. Техника не допускает переделок, и если работа не получилась с одного раза, то – на выброс. Мир в каждый раз, в каждое мгновение заново творится. Ни заранее продуманных композиций, ни предварительных эскизов.

Художник кое-где и кое-кем был признан гением.

И Вера – как начала писать гуашью на втором курсе искусствоведческого, так не оторвать. Акварель, акрил, масло – все освоила.

Гера? Нормально живет уже больше десяти лет с заботливым и хозяйственным отцом. Да с ним мальчику даже лучше, чем с фанатичной и безалаберной Верой…

Но это все в прошлом. Прошло. Закончилось.

Веру старик не удержал. Что ж, живая женщина… Теперь она в Нольдебурге. С Вадимовой княжеской фамилией и с тамошним новым мужем-помощником. И по жизни, и по искусству.

Недавно навестили они в Москве бывшего родственника. В самом начале зимы. Белизна снега еще не разбавила, не подсветила серый уличный фон. Сыра привезли. Сегодня, когда вытащил из холодильника одинокую, как он сам, жестянку с чем-то охряного цвета, обнаружил за ней бело-желтый кусок в глубоких морщинах. Застрял в алюминиевой решетке. Понюхал, откусил и не заметил, как с голодухи все съел. Теперь что-то подташнивает.

Остаться на диване? Сумерки вот-вот… Может, получится заснуть… Надвинул веки на глаза, но мысли же так просто не занавесишь. Старость учит рачительно распределять еду, время… Хуже нет – проснуться среди ночи. В полной темноте так и жжет: зачем жил?

Нет, сейчас лучше не спать. Да и дела есть. Вдруг завтра еще больше поплохеет? Если встать не смогу…

Вадим кропотливо выпростал правую ступню из-под ватного одеяла, ни во что не одетого (нет постельного белья – нет лишней проблемы). Опустил скрюченную конечность на пол и, бормотанием заглушая неновую боль в суставах, вынул себя с лежбища, потом из комнаты, потом из квартиры…

Ноги двигались сами собой, и голова пока работала: сухари кончились, на свежую буханку без скидки, положенной пенсионерам, вряд ли хватит. Может, где и завалялась неучтенная рублевая заначка, но ведь карту, «социальную карту москвича», все равно надо восстанавливать. Потерял… Герочка бы, конечно, помог – принес бы и еды, и денег, и в собес с ним сподручнее… Но он к Вере улетел и вернется… Когда? Где-то было записано…

Старческие мышцы часто подчиняются инстинктам, не успев согласовать свои сокращения с мнением головного мозга. Непроизвольно пукают пожилые люди, мочатся, движение стопорят, замирая посреди дороги…

Вадим останавливается, и тут же кто-то, молодой, торопливый, подталкивает его. Несильно задел. Когда такое случилось впервые, он обозлился – поковылял за невоспитанной девицей, прокричал ей вслед – не помнит что. А она даже не оглянулась. С тех пор поумнел. Сердишься – значит, еще пожить хочешь. А ему уже вроде все равно.

Все равно…

Зачем тогда в непогоду потащился? В постели сподручнее ждать смерти. Но нет же. Смирившийся мозг еще не продвинул, не продавил свое решение, не довел его до мышц. Тело жить хочет.

Толкнули, но не уронили – и слава богу. Надо отойти в сторонку. Вон – арка в длинном доме…

Вадим ступает из света в тень, раздвигает на груди полы широкого зимнего пальто, подпоясанного ремнем (чтобы не поддувало). Левой рукой – как будто сам себе делает операцию на сердце – забирается во внутренний карман пиджака, тоже великоватого. Все, что на нем, теща привезла после смерти своего солидного мужа. Дерматиновый, старомодный чемодан со старомодной верхней и нижней одежей с чужого плеча… Хорошие еще вещи, ноские.

Нащупывает бумажку, но доставать не торопится – ладонь без какой-либо команды из головного мозга припадает к задергавшейся мышце, а живот вдруг так скручивает, что он не успевает даже наклониться – выташнивает его прямо на добротный ратин. Но в угасающем сознании уже нет места для досады. Зато память, как вышколенный дворецкий, заботливо подает Вадиму на прощальный ужин цветную вкусную картину. В жанре фламандского натюрморта…

Солнце, добравшись до зенита, расщедрилось и залило ярким светом их коммунальную комнату. Удача. Не единственная. Сперва прибыли к ним краски. Воспользовавшись связями, теща добыла у себя в провинции дефицитные тюбики с разноцветным маслом и коробку с сорока восемью конфетками акварели. Вчера поездом переслала их дочери, расположив к себе незнакомую проводницу. Умаслила не столько премиальной шоколадкой, сколько соучастным разговором на деревенские темы. Вера утром съездила на вокзал, вернулась нагруженная.

Пир.

Полутораспальный диван разложен, на нем – толстая чертежная доска из хорошо просушенного дуба и стул. Самодельный помост для полноватой ню, стесняющейся своей наготы. Новая натурщица. И они с Верой, каждый у своего мольберта. Напряжение, необходимое, чтобы схватить силуэт модели и закрепить его на холсте и бумаге, уже прошло. Мазок, другой – кожа на груди почти готовой фигуры начинает светиться, а когда тонкая колонковая кисть с киноварью касается вишенного соска…

От острого воспоминания каждая жилка задрожала, и тело Вадима, прикопьенное экстазом, оседает на скользкий тротуар.

2

За невысоким, бесформенным стариканом Нестор наблюдает издалека. Сам он без какой-либо цели идет по Малой Дмитровке из храма Рождества Пресвятой Богородицы в Путинках в сторону Садового кольца. Специально пару раз в месяц отпускает шофера и отправляется по делам на своих двоих, при необходимости ускоряясь только общественным транспортом.

Чтобы не потерять ориентацию в московском пространстве.

Чтобы сохранить автономность. Нисколько не раздражался, когда вдруг самому приходилось пришить пуговицу, поджарить бифштекс, выстирать трусы-носки…

Чтобы уловить неожиданное.

Человек в летах – единственный из толпы, кто идет медленно, распробывая вкус каждого шага. Возможность двигаться в старости – спасение, как кусок хлеба в голодный год. Этим он и обратил на себя внимание. Торопливые же люди похожи друг на друга. Спешка нивелирует самобытность.

Любопытный гомо сапиенс. Все запланированное на сегодня сделано, почему бы не понаблюдать…

Как не уверенный в своей машине водитель держится крайнего правого ряда, так и этот странник, не полагающийся на свою физическую оболочку, идет рядом с домами. Стен не касается, но словно подпитывается их стойкостью.

Со спины чувствуется человек из другого измерения – не сиюминутного, бытового, а философского. Таких презирают гламурщики. Но бывает, что такими старцами интересуются красивые женщины. Не просто привлекательные, а умные и в чем-то талантливые.

Никаких суетливых, ненужных желаний не приобрел незнакомец за длинную жизнь?

Потянуло проверить, заглянуть ему в глаза: наверняка в этом зеркале не увидишь мелочного беспокойства, пустяковых проблем, которые нам регулярно поставляются нашим собственным горизонтальным сознанием.

Увлекшись процессом наблюдения, Нестор ступает на мостовую, чтобы перебраться на противоположный тротуар. Хорошо хоть, что срабатывает защитный автоматизм: голова поворачивается налево, тело само шарахается с проезжей части и не напарывается на несущийся куда-то черный джип. Но сознание так быстро не переключить. Перед глазами, как въяве, обливается кровью собственная стопа, раздробленная шипованными шинами, которым наплевать на гололед. Сколько-то времени понадобилось, чтобы вытащить эту фантомную занозу.

Пока Нестор долетел до перехода, охраняющего бесстыжие машины от застенчивых пешеходов, пока дождался зеленого светового человечка, разрешающего идти туда, куда надо, старик пропал.

Охотник пробегает вперед целый квартал – нет дичи.

Ускользнула?

Вряд ли… Наверное, в своей настырной спешке просто обогнал старика.

Назад Нестор возвращается медленно, глядя под ноги. У первой же арки и обнаруживает объект своего наблюдения. Старик сидит в позе Будды, привалившись к стене. И добротный сталинский дом удерживает его от падения.

– Вам плохо? – громко спрашивает Нестор, наклонившись к уху, из которого торчит кустик черных волос.

Никакого ответа. В нос ударяет безобразно-кислый запах рвоты, застрявшей в неухоженной бороде.

Всего-навсего обыкновенный пьянчужка? Не может быть. На всякий случай Нестор принюхивается, не несет ли от бедняги алкоголем. Конечно, ни молекулы!

Не простым пьяницей он заинтересовался. Понравилось, что не обманулся.

Нестор разгибает спину, поднимается на ноги. Смотрит вокруг. Даже из любопытства никто не остановился.

Тогда он снова приседает и подбирает тяжелую, безвольную руку. Остывающую, но не окоченевшую. Мизинец бедняги, попав в извержения желудка, испачкался, а в остальном – это крепкая пятерня без изъянов. Длинные ровные пальцы, ни мозолей, ни утолщенных подагрой суставов. Только старческая гречка кое-где посыпала тыльную сторону неширокой ладони.

Есть ли пульс?

Жилка под синей, вытаращенной веной не подает признаков жизни.

Нестор отгибает испачканную полу и опускает руку на чистое колено… мертвеца?

Не поднимаясь с корточек, взглянул на небо – хмурое, словно накрытое грязноватым пуховым одеялом из ночлежки. Что оно может посоветовать… Думай сам.

Прежде всего – как у меня со временем?

Нестор оголяет левое запястье. Пусто. А-а, часы отдал Леле. Прилипчивая подружка однажды стала гладить его пальцы, разлегшиеся на черной ленте эскалаторных поручней. Лицом к ней стоял. Стекло выпало, когда он отдернул левую руку, сердито буркнув: «Не люблю прилюдных нежностей!» Скатилось оно в оттопыренный карман старой куртки, но не разбилось. Барышня от испуга забыла обидеться и сама вызвалась отдать в ремонт его брегет.

Есть же другой счетчик минут…

Вынув из брючного кармана мобильник, Нестор оживляет экран. Шестнадцать сорок. Леля ждет звонка. Обещал повидаться. В ответ на слезу в ее голосе. Но что ему-то сулит еще одно свидание? Вряд ли она удивит чем-нибудь… Нет, не сообразит придумать новое. Не понимают милые наши дамы, что их пылкость быстро приедается. Лет пять сумела рядом с ним держаться… Пора, пожалуй, начинать отходной маневр. Тем более что муж есть. Сдам на его руки.

А вот этого, как будто уже ставшего знакомым старикана жаль отдавать в руки государства. Равнодушные руки… Тем более сейчас, в сочельник. Праздничный раж подошел к апогею. Словно на крутой горке разгоняются люди от католического Рождества к православному, не упустив и светское, советское первое января. Неистово празднуют, не обращая внимания на религиозные оттенки. Экуменизм. Хотя вообще-то идея неплохая.

Столько лет народ учили, что бога нет. Бога с маленькой буквы. Делай что хочешь: жри, пей, сношайся без всяких заповедей и постов. И жили – не тужили. Только когда затужит кто – муж-кормилец от жены уйдет, ребенок у матери неизлечимо заболеет, – от отчаяния поворачивались к вере…

Православие теперь восстановили в правах, но оно оказалось пожестче коммунистического кодекса. Буквально. Начать с того, что в здешней церкви надо стоять на ногах. А экуменизм позволяет хотя бы присесть на католически-протестантскую скамью.

Но Нестор сообразил – взболтал духовный коктейль собственного изобретения. К христианству без границ добавил восточной самоуглубленности. Говоря языком простых людей – сосредоточенности на собственном пупке. «Бог один», – услышит человек, и самому захочется попробовать духовного напитка… Их пьянит.

А сейчас-то что делать? Чем декабрьско-январская вакханалия обернется для ничейного, беспризорного тела? Продержат сколько-то в холодильнике, потом засунут в полиэтилен и закопают в общей яме.

Наскоро шепча молитвенную формулу по поводу усопшего, Нестор небрезгливо обследует внешние карманы его пальто. Может, найдется какая зацепка за его близких.

Пыльные катышки, хлебные крошки, не успевшие просыпаться в дырки… Подкладочная ткань не порвалась, а износилась. Зато внутренний пиджачный карман цел и в нем – мятая четвертушка тетрадного листа с красными полями. На разлинованной бумаге расплылась какая-то чернильная запись.

Нестор встал, потопал затекшими ногами, чтобы оживить ток своей крови, потом не спеша надел очки. Сосредоточившись, разобрал, что какой-то Гера возвращается шестого января. Сегодня. И номер телефона. Тут же набрал его на своем мобильнике.

– Гера будет позже. Кто его спрашивает? – отозвался мужской баритон. Не слишком учтиво. Напуган звонком чужака? Или повседневно невежлив? Да нет, вроде бы не из простых… Те говорят отрывисто, односложно. – Нет его! – и бряк трубку.

Не разобравшись, сразу убивают возможную связь. Хотя редко кто теперь добавляет: «Что передать? Чем могу помочь?» Плавная, длящаяся речь – это течение, которое может увлечь и незнакомца. И даже противника. Разговаривать надо.

Бестолково пообъяснялись. Нестор все-таки сумел вычислить, что он вмешался в ситуацию между двумя бывшими мужьями какой-то Веры. Первый, Алексей, отец Геры, ответил ему по телефону, второй, Вадим, – тут, на тротуаре.

Условились, что Алексей позвонит похоронщикам и сам сразу приедет. Пока Нестор дожидался сменщика, чтобы сдать дежурство у тела, вспомнил своих Вер.

Верой назвала одногруппница-искусствоведка двадцать три года тому назад их общую дочь…

Началось все с того, что на третьем курсе он был приглашен на день рождения. Обыкновенная, если не считать роскошной черной гривы, именинница и гораздо более эффектная мамаша. Чтобы по-хлестаковски подклеиться к маменьке, Нестор погусарил: потребовал водки, лихо налил себе полный фужер из зеленого хрусталя с вензелем и залпом его выпил. Увы, хозяйки разбирались только в винах. Сорокаградусное пойло оказалось паленым. Неудивительно: следов мужчины не просматривалось ни в ванной комнате, ни в спальне. Не с кем посоветоваться, что покупать, и продегустировать перед подачей на стол некому.

Пригласив даму на танец, кавалер внезапно занедужил.

И не вспомнить, успел ли он проверить на упругость немолодую выдающуюся грудь перед тем, как его вырвало на многоцветный ковровый орнамент.

Через неделю примерно: «Мама зовет посмотреть, что ты сделал с нашим персом». Ковер-то у них знатный оказался, настоящий персидский. Пришел, виноватый. Но старшая хозяйка была в дипломатической командировке…

В общем, Нестор пожил там до окончания универа. Гражданская теща старательно маскировала свое великолепие: жара или холод, днем в столовой или ночью возле уборной – она в брюках и в чем-то под горло. Стеснила Нестора этим. В трусах при ней не походишь. Одно из многочисленных неудобств. Но ни разу не нудила насчет официального оформления непростых отношений. Видела, что дочь рубит сук не по себе. Но очень обрадовалась, что внучка будет. «Вам, Нестор, лучше сейчас исчезнуть, – безобидно посоветовала она перед родами. – Девочек я беру на себя». Он внял.

Регулярно посылал им деньги. Максимально – больше, чем мог. На третий год перевод вернулся обратно. Уехали, не известив. Мстили?

Окольными путями удалось узнать, что бабушка вышла замуж за американца и они все улетели за океан. Не с Интерполом же их разыскивать. Да и женский выбор он всегда уважал.

Но была же еще одна Вера. Верка… Без году ровесница. Тоже из прошлой, но, оказывается, не забытой советской жизни.

Русоволосая девица пришла на практику к ним, в научный отдел Манежа, и осталась на несколько лет. Не знающая пока про свою красоту, очень живая… Водила все знатные иностранные экскурсии. Чаушеску с супругой, американский госсекретарь, немецкий канцлер… Выставочный зал в самом центре, возле Кремля – витрина советского искусства, а Верка – Вергилий в этом почти кромешном аду. По-английски – свободно, на любой вопрос – без запинки. А чтобы как надо отвечала, ее загнали в партию. Но она и не сопротивлялась. «Я – художник, – говорила, когда вместе распивали чаи. – Можно все, что угодно, использовать, чтобы заявить о себе». Цинизм молодости.

Прошел он у нее?

В разговоре с ней же забрезжила мысль о возможности иметь свою паству. Не лучше ли собрать всех женщин вместе, чем вдохновлять их поодиночке?

Шли вдвоем по Никитскому бульвару. Она, возбужденная ночной встречей, тараторила о своих картинах. Любопытно было. Обычно женщины после первой близости начинают исповедоваться про прежних партнеров. Этим очищаются. Вроде как восстанавливают невинность. Веруя, что ты – их единственный. А Вера ни слова про мужа-сына. Только про искусство. Прервал. И самого понесло. Увлекла мысль о фундаментальной разделенности жизненного времени. О его дискретности.

Сумбурные мысли наматывались друг на друга. Если я что-то понимаю сейчас, это не причина того, что я пойму что-то в следующий момент времени. Парадокс. У нас есть глаза и желание видеть, но этого недостаточно, чтобы мы увидели и поняли, поскольку результат не вытекает из того, что мы хотим этого сейчас. Мы должны принять постулат, что мир в каждый раз, в каждое мгновение заново творится. И единственный способ, каким можно соединить разрозненные моменты, – это нанизать их на духовную вертикаль…

Художник рисовал, рисовал, а где паузы, когда он ел-пил, ходил в туалет, сексом занимался? Найти бы форму, которая даст возможность художнику все время быть художником. Не отлучаться ни на мгновение.

Она нашла ее?

Вопросы в никуда… Задал и забыл. Но мнемосферу потревожили. Отозвалась… Ответом от Веры.

3

Прилетела.

Упитанный «боинг» приземлился в Шереметьеве не в семь пятнадцать, а ровно в семь. На четверть часа раньше расписания. Попутный вечерний ветер. Казалось бы – бонус.

Вера убеждала себя, что теперь-то можно не торопиться. Нужно. Это же удовольствие – медленно идти по круговой прозрачной галерее… Не в толпе… Слева за стеклом – забетонированное поле, зовущее в путешествие, справа – то пустующие, то полные накопители, собирающие пассажиров перед посадкой.

Удовольствие…

А шаг сам собой убыстряется. Густав отстал. Ничего, тут одна дорога – муж не заблудится. На верхней ступеньке широкой лестницы, ниспадающей к залу паспортного контроля, Вера стала высматривать-вычислять, какая змейка короче и тоньше… Глупо. Как угадаешь, не подвалит ли к стоящей перед тобой спине бесцеремонная толпа путешествующих вместе сослуживцев…

И снова повезло. Очередь подтаивала так быстро, что Густаву пришлось подтолкнуть жену к окошку, только-только она успела оглядеться и встретиться с парой-тройкой внимательных глаз.

Незнакомых?

Да откуда тут взяться знакомцам…

Вместо того чтобы сосредоточиться и припомнить, где она встречалась с одним из направленных на нее взглядов, Верина мысль упорхнула в неэмпирические, вроде бы бесполезные дали. Непредсказуемая мысль художника…

Что значит – знать? Даже она сама не так уж разбирается в своем внутреннем устройстве. Часто, очень часто не может себе объяснить, почему сказала или сделала то, а не это. Непонятность лишает спокойствия, раздражает, как «хор.» в зачетке отличницы.

И когда у мольберта стоит, тоже не знает. Пишет, чтобы узнать…

Но по внешности может ее кто-то опознать? Вряд ли… Почти два года не была в России. За меньший срок забывают человека. Даже того, кого когда-то страшно, самозабвенно любили…

А то, что посматривают… Ну, заприметили ее найковскую бейсболку. Кто там, в малиновом кепоне… то есть берете. Для того и надеваем. Головной убор летом – самый простой способ не слиться с массой никому не знакомых людей. Зачем выделяться? Чтобы подзаправиться чужой энергией. Всякий взгляд – питание.

Сложнее, когда толпа состоит в основном из знакомцев. В арт-тусовке надежнее действует элегантность. Она организует все пространство вокруг. Силовые линии постороннего внимания, направленного на тебя, как бы поднимают над полом. Взмываешь. Но тогда приходится заботиться о весе. Тушу от земли не оторвать…

Смотрят… Может, кто-нибудь из женщин заметил ее почти девичью худобу, за которую она борется каждодневно, начиная с первого курса истфака… Четверть века ведет сражение, а победа никак не закрепляется. Чуток расслабишься, и наутро весы обязательно испортят настроение.

– Снимите головной убор! – отрывает от размышлений приказ суровой тети-моти.

Одета в защитного цвета рубашку, пуговички еле-еле удерживают набухающую опару ее телес. На мужской вкус – очень даже аппетитно, а на женский – фу, противно…

– Цель приезда? – полоснула контролерша военным взглядом по открытому теперь лицу Веры.

От меня защищают мою же страну, блин!

Мелькнуло негодование и пропало, не успев повысить градус обычного дорожного напряжения. Рутинный вопрос вроде бы перестал вызывать у Веры какие-либо чувства. Домой я прилетела, домой! – хотелось возмущенно выкрикнуть только в первые разы, когда паспорт с немецким гражданством еще не ощущался как бронежилет, который защищает основные органы ее… черт, как это по-русски? Органы ее личности. Уязвимых мест все равно остается предостаточно.

– У меня персональная выставка в галерее «Ривендж», – прозвучало и хвастливо, и надменно. – Приходите, приглашаю, – суетливо добавляет Вера, растянув в улыбке тонкие губы.

Получилось заискивающе. Робеет советский человек перед властью. Бывший советский перед любой властью.

Вера чертыхается про себя, когда багажная змейка никак не хочет вытащить из аэропортовского чрева тугой рулон с десятью полотнами, развеской которых придется заниматься всю ночь.

Прилетели раньше, но выигрыш во времени оборачивается дополнительной нервотрепкой. Герки возле табло, естественно, нет. Хотя теплилось: а вдруг? Вдруг он подумал о попутном ветре, предусмотрел досрочное приземление и приехал пораньше? Нелогичная надежда – сын в пику пунктуальному отцу давно сделался раззвездяем. Еще до того, как родители развелись.

Но чем больше времени Вера не виделась с сыном, тем сильнее реальный Георгий с его хмурой молчаливостью и вспышками гнева преображался в ее сознании: понурые плечи расправлялись, лицо светлело, а сам он становился добрым, внимательным рыцарем, в заботе о матери обретающим и свое счастье.

Как легко изменять мир человеку с воображением!

Но ведь ничего тут несбыточного нет. Вот Густав посвятил ей свою жизнь – и ничуть же не жалеет…

– Вера… Вы – Вера, – слышит она из-за спины.

Знакомый вроде бы голос. Не спрашивает, а вслух рассуждает. Обернулась. Мгновенно охватила фигуру.

Высокий мужчина в серых фланелевых брюках и глухо застегнутом сером пиджаке-кителе. Похожие носят католические священники и офицеры высших рангов. Небольшая сумка из хорошей, мягкой кожи с длинным ремнем ничуть не оттягивает плечо, не портит выправку. Пропорциональное тело. Стоит спокойно. Сильная мужская харизма… Похож на статую Давида, только бородатого, похудевшего и заматеревшего.

– Нестик! Господи, Нестик! – Вера кидается на шею опознанному приятелю. – Узнал! Значит, я не изменилась! – Обнимает, ощутив под пальцами напрягшиеся мускулы предплечья и притягивающий запах свежести. – Как ты тут очутился? Где живешь? Чем занимаешься? У меня завтра выставка открывается. Придешь?

Вопросы набегают один на другой. Как волны, смывающие друг друга.

Нестор сразу улавливает, что Веру совсем не занимает типичная женская заморочка насчет «постарела – не постарела». Понятно, что она обрадовалась встрече, ухватилась за возможность отвлечься от дорожной нервотрепки, от неприкаянности первых минут на новом месте… Но какой она стала? Получится ли с ней контакт?

– Веду занятия по духовному совершенствованию… – Многоточием в конце фразы Нестор прощупывает собеседницу. И привлекает, конечно. Незаконченность – она всегда притягивает. – Курс начинается послезавтра…

– Ой! Как интересно! А кто к тебе приходит? Как народ собираешь?

Нестор не успевает ответить – Вера уже отвернулась от него и лобызает высокого сутуловатого парня лет двадцати, точно так же засыпая его вопросами.

– Мам, я попал в пробку, – отстраняется он сердито. – Авария. Байкер на «харлее» подрезал синий «форд». Смылся, конечно. А двухдверная «букашка» шарахнулась от него. Естественно, впечаталась в автобус. – Отрывистые, короткие фразы, как нервные мазки, рисуют подробную и четкую картину. Хотя говорится, чтобы освободиться от испуга. Чужая трагедия притягивает и ужасает. – В мой автобус. Сбоку. За рулем разбитой машины – женщина… От удара ее голова мотнулась и пробила боковое окно… Рот открыт, глаза распахнуты. Ноль движения… После скрежета – полная тишина. Вдруг бряк – заколка выпала на асфальт. Серебристый лев… И волосы… Длинные, белые… рассыпались… Как живые…

Парень воспроизвел то, что описывал. Жестами. Непроизвольно. Так тряхнул головой, что с волос, стянутых в хвост, слетела аптекарская резинка.

«Форд», лев, блондинка… Нестор где-то на периферии сознания отмечает знакомые детали. Тропинка, обозначенная ими, отчетливо ведет к… Леля? Погибла Леля? Но ум его давно и настойчиво отучен от мысленного достраивания вероятных несчастий.

Да и Вера тут же отвлекает:

– Господи, Герочка, выкинь ты из головы этот кошмар! Лучше познакомься. Мой старый друг Нестор… Нестик, как тебя по отчеству? Да ладно, давай по-европейски, без этих причиндалов. Сынуля мой, Георгий. Победоносец. Экономист. Будущий. – Она снова приобнимает юношу, который насупился и уставился вниз, на свои ботинки. – Ты институт-то, надеюсь, не бросил?

Последний вопрос явно риторический. В материнской голове не нашлось бы места такой неприятности. Да и все остальное – вопросы, советы – она роняет так просто, для разговора. Художник слишком много времени проводит, одушевляя безмолвие бумаги, картона, холста. Услышать другого, вступить в диалог – это умение нужно поддерживать, развивать, а без должного ухода оно вянет и исчезает.

Нестор протягивает руку парнишке, сжимает его пальцы и не отпускает до тех пор, пока вялая ладошка не встрепенулась и карий взгляд не вырвался из угрюмости. Когда глаза посмотрели в глаза – только это называется встречей, знакомством.

– Приходите ко мне… – Из грудного кармана кителя Нестор несуетливо достает пару афишек, извещающих о его выступлениях, и, протягивая одну сыну, другую – матери, уже чувствует, знает: Георгий придет. Не спугнул юношу.

Это умение – не просить, по-булгаковски никогда ничего ни у кого не просить, а лишь информировать, поджидая или даже собственными руками создавая подходящий момент, – очень пригодилось Нестору в новой жизни. Собственно, благодаря ему он и нащупал теперешнюю свою стезю.

Сперва-то, как те редкие интеллигенты советского рождения, которым претило жаловаться на новые перестроечные времена с их усохшими зарплатами, он всего лишь озаботился приработком. Исходя из того, что нормальный мужик должен иметь средства на нормальную жизнь. (Тоталитарное постсоветское кредо.)

Искал и нашел факультатив в частном лицее. Сразу усек: если мало или вовсе нет желающих послушать о происхождении искусства – нет и денег. Сумел использовать родительские собрания в старших группах. Агитировал, завлекал…

Поработал и получил результат: молодые ухоженные мамаши привозили великовозрастных сынков и дочек на его лекции и сами оставались в аудитории.

Мировая культура, мировые религии…

Появилась практическая цель – и он врубился в Хайдеггера, Делёза, Мамардашвили. Не читал урывками, а отвлекался от книг, только чтобы физиологически обеспечить функции мозга. Изучал философов с потребительским азартом даже в метро – и на эскалаторе, и стоя, если женщинам не хватало сидячих мест.

Несколько красавиц, скучающих в своих золотых клетках, объединились и предложили продолжить штудии уже не с детьми, а с ними. Сами арендовали заброшенную контору в Крылатском, отремонтировали и так обставили, что хотелось бывать там почаще и подольше. И ему, и им. Получилось что-то вроде аристократического прихода…

Нестора потянуло дать этой элитной массе опору, соединив изысканное образование и не всем доступную веру… Тайная светская религия. Без устаревших ритуалов. В любом месте и в любое время – контакт с высшей силой.

Нестор – всего лишь проводник.

– Могу подвезти, – предложил он Вере с мужем и сыном, заметив через прозрачную вертушку, как шофер, которого он держал на зарплате, вылезает на тротуар из черного джипа и, профессионально цепким взглядом окинув суетящихся вокруг пассажиров, пружинисто двигается к входу в аэропорт.

Пока троица пристраивает свои саквояжи, рулоны и тела на заднее сиденье, Нестор расслабленно вытягивает ноги, пристегнувшись ремнем на своем переднем. В сознании промелькнул перечень приятных и нужных дел, ради которых он прилетел из Парижа. Но какая-то неясность, как рытвина на ровной дороге, портит спокойную, гармоничную картину.

Блондинка в «букашке»… Дорожная трагедия что-то не выходит из головы.

– Ну-с, куда вам? – с лукаво-ласковой улыбкой (ширма для посторонних, то есть для всех) оборачивается он к своим пассажирам.

Завтра надо будет позвонить Леле, если сама не объявится. А пока… пока будем наслаждаться…

4

Леля… О ней думал и муж. В то же самое время.

Мысли Василия были заняты ею. Охапка белых пионов в руках – для нее. Цветы пришлось держать на отлете – с кончиков стеблей капало, сколько ни тряси.

Букет Василий купил на коротком пути от гаража к дому: в неожиданном месте, рядом с беспризорной клумбой заметил аккуратно причесанную седовласую даму. Напряженно переминается с ноги на ногу возле цинкового ведра с шапкой из белых, свежепроклюнувшихся бутонов.

Прах к праху, цветы к цветам…

Явно не ворованное продает.

Застенчивость молодит.

Разрозненные клочки мыслей, наблюдений наслаивались один на другой, покрывая незнамо откуда появившееся неспокойствие.

Бывшая учительница или врачиха борется с пенсионерской нищетой.

В начале девяностых похожая на нее химичка, доктор наук, нанялась уборщицей к нему в офис. Никогда не опаздывает, работает в желтых резиновых перчатках и так чисто моет полы, что по утрам, особенно в дождь и слякоть, так и тянет снять следящие ботинки и в носках пробежать по коридору в свой кабинет.

И эта продает без обмана. Ни одного пиона-пенсионера, который по дороге из ведра в вазу терял бы свое оперение.

Купил всю тугую свежесть и получил вдобавок такую благодарную и незаискивающую улыбку…

Есть русская интеллигенция, есть…

Тротуар возле дома забит припаркованными машинами.

Нет синей Лелиной «букашки»…

Но это же ничего не значит. Ей тут просто не нашлось места. Наверное, поставила авто с другой стороны. Хочет постоянно видеть из окна мужнин подарок. Надо поторопиться с гаражным пристанищем…

Подъездная дверь открыта и приперта толстым томом. Голубой коленкор, стертое золото букв…

Василий наклоняется – потянуло разглядеть автора. На глаза налезают волосы. Светлые, но не прозрачные же.

Руки заняты портфелем и цветами. Тряхнул головой и, прежде чем прядь снова застила взор, успел прочитать: Алексей Константинович Толстой.

Чтобы купить по талону «Князя Серебряного», Вася, тогда восьмиклассник, сдавал двадцать килограммов макулатуры, а теперь самого князя Толстого в мусор отправляют… И дом ведь у них не простонародный, а кооперативный: в восемьдесят пятом в него въезжали не самые темные москвичи.

Пешком прошагал в свой «бельэтаж» – так они с Лелей прозвали вытянутый по жребию второй этаж. Элегантное слово помогало не комплексовать, а радоваться близости к земле, к палисаднику под окном, к прохожим, похожим на людей, а не на тараканов. С более престижной верхотуры все кажется черно-белым, и человеческие пропорции неразличимы.

Василий коленом толкает незапертую створку двери в общий холл. Оказавшись перед родной малиново-кожаной дверью, ленится лезть за ключами. Все пальцы заняты, выставился только мизинец. Вдавливает его в кнопку звонка. Молчание. Нажимает снова и вздрагивает, услышав, как к пронзительной трели присоединяется щебет домашнего телефона из недр их просторной квартиры.

Ни на одну мелодию никто не отзывается.

Где Лелька?

Куда подевалась?

Раз не предупредила, когда завтракали, и за весь день даже эсэмэски не скинула, то наверняка бросила на коврик записку. Нужно только поскорее достать ключи и открыть дверь, чтобы дикие мысли не успели червоточиной проесть сознание.

Черт, куда же связка задевалась!

Посеял?

Стоп, стоп!

Почему так паникую?

Так… Портфель на пол. Пионы к ногам. Выпрямился. Руки по швам, глаза прикрыты… Глубоко вдохнул и задержал выдох.

Несколько секунд ни о чем не думает – хватило, чтобы успокоиться. Прогнал ревнивое видение, в котором его Леля голышом прижимается к одетому, застегнутому на все пуговицы Нестору.

Ни разу не задал ей прямого вопроса…

Прошлой весной Леля в очередной раз обиделась на своего гуру. Страдала оттого, что Нестор давно не звонил. Дней десять молчал ее мобильник, купленный на следующий месяц после их знакомства. Бытовой аппарат словно превратился в капельницу, по которой каждую минуту в Лелину кровь поступал яд тишины.

Из гордости первой не звонила и так извела своим молчаливым страданием, что Василий предложил себя как бы в бодигарды – сопроводил жену на публичное камлание. Запер свои эмоции на замок и еще повесил табличку с заклинанием: ей будет хорошо, значит, и мне тоже.

Слушал Нестора, не слишком вникая, наблюдал. Сперва только за гуру, не за Лелей.

Ну, начитанный он человек…

Умный…

Не один же он такой…

Внимали солисту в основном женщины. Девяносто процентов зала мест на триста – разновозрастные, но не старые еще бабы. Парами, тройками и поодиночке пришли они на эзотерическую акцию. Пришли, чтобы заслониться от жесткой непредсказуемости жизни. Набор в группу начинающих.

С какого-то момента речь Нестора начала ввинчиваться в сознание.

– …Многое в мироздании можно ухватить точечно. Многое, но не все. Жизнь как таковую – нельзя ухватить, никак не получится. Скажем, вы видите жизнь в точке «А», и, пока фиксируете ее в этой точке, она уже добралась до следующей точки «В». Если она жива. – Нестор неспешно пошел в глубь рядов, продолжая говорить. Манера эстрадных певцов. Но они собирают букеты, а он – только любовную энергию. – А жива она, vita nostra, по определению. Всегда. Вдумаемся в простые слова: «Человек хочет жить». Что они, собственно, означают? Не просто существование белковых тел, не элементарные функции дыхания, кровообращения… Хотеть жить – это желание занять множество новых точек пространства и времени. Восполнять, дополнять себя тем, чем мы сами не обладаем. Допустим, я люблю Лолу…

Сказано было нейтрально. Произнесено с той же интонацией, с какой чуть раньше говорилось: «Допустим, я встал с этого стула». Но лектор помедлил возле Лелиного кресла. Задержался на долю секунды, незаметную для других. И очень явную для нее. Она заалела и как будто вознеслась.

Василий почти физически ощутил, что ее нет рядом. Он испуганно развернулся и схватил Лелину руку.

Она никак не отреагировала.

Она не заметила.

Она была не с ним.

А Нестор уже отсоединился от Лели. Вернулся в первый ряд и, глядя на немолодую мымристую тетку-щепку, ревновать к которой никому не придет в голову, продолжил:

– Люблю существо, наделенное некими качествами и в силу этих качеств пробудившее во мне любовное стремление. Так? Вроде бы так. А на самом деле мое стремление продуцируется расширительной силой жизни. Расширительная сила жизни! Вот оно, то самое заветное пространство, где уместно начать мыслить. Спрашиваю себя: ты любишь Лолу потому, что у нее голубые глаза, или ты любишь ее потому, что ты расширяешься во вселенной? От ответа зависит многое. Линия жизни сдвинется – пусть на градус, на минуту, на секунду, но бесповоротно. Так-то. – Нестор подпитал зал своим взглядом. Каждому, кажется, в глаза посмотрел, даже и Василию. Помолчал и продолжил: – Уловим существенное различие. Лола любима мной потому, что у нее голубые глаза, и потому, что она верх совершенства – это пред-став-ле-ние. Реальность же – причем та, которая скажет решающее слово в моей судьбе и начертает контур наших дальнейших взаимоотношений, – это нечто другое.

Ну, это уже просто хамство, успокоился Василий.

Лелины серо-зеленые глаза может назвать голубыми только дальтоник. Или тот, кому все равно.

Для этого пророка Леля – не верх совершенства. А для меня – верх! И она это ценит. Не может не ценить. Отряхнет морок и опомнится. Леля – умная.

А, не буду больше слушать этого краснобая!

Оглядывая ряды, Василий кололся о потаенное женское отчаяние – одинокое, беспросветное. Бедняжки… Одеты-причесаны не абы как – старательно. Нет-нет и сверкнет бриллиантик в ухе, высвобожденном от волос, или на шее, удлиненной глубоко расстегнутой кофтой. Брови выщипаны как надо, ресницы удлинены специальной тушью… Как невидимым покрывалом, соседки окутаны запахом неприторных духов. Смешиваясь с едва слышным ароматом чистых, непотных тел, он не отталкивает, а притягивает. Столько вкуса и труда. Напрасного… Никак же не замакияжишь ищущий взгляд.

Слева через проход торчит высокая брюнетка. Челка, аккуратная короткая стрижка… Слишком аккуратная… Парик, что ли? Напялила дымчатые очки, так сжатые губы выдают ее неспокойствие, нервозность. Длинные тонкие пальцы по подлокотнику постукивают – суетятся. Не тянется к лектору. Чужачка…

Василий не углядел ни одного лица, подрумяненного публичной известностью. Вначале несколько пар глаз готовы были ухватиться и за него (тоже мне, нашли соломинку…), но уже через четверть часа силовые линии почти осязаемо стали перестраиваться, соединяя слушательниц чувством сопричастности…

Нестор заканчивает, и дамы торопятся на сцену, обступают своего героя. Лишь брюнетка осталась на месте, а когда проход освободился, резко поднимается и энергично топает к выходу. Одна. Спина прямая, шаг от бедра, задница на выразительном отлете. Скорее гневается, чем обижается. Был бы Василий один…

Но…

Леля хватает его за рукав – мол, надо попрощаться с гуру.

Подходят к Нестору с тыла. Он окружен дамами с еще не врученными цветами. Ценой букета удостаиваются аудиенции?

Гуру оборачивается. Встретившись глазами с Василием, кивает ему – познакомился-поздоровался, и через плечо, негромко: «Подождите, вместе пойдем». Контролирует ситуацию…

Окормив метафизической харизмой всех и каждого, растворив толпящихся в своей вкрадчивой ауре, маг разворачивается. Несуетливо огибает сухопарую тетку, которая забрала с кафедры единственный разрешенный диктофон, – не споткнулся о ее ждущий, ревнивый взгляд – и передает Леле все целлофановые кульки с навороченными букетами. Одаривая? Скорее – освобождая руки.

Соглашается не вызывать свою машину. Открывает переднюю дверцу «бумера», на котором ездит Василий, садится справа от шофера. Правой рукой по-хозяйски, а не по-гостевому подкручивает винт, чтобы отодвинуть сиденье назад, и вытягивает длинные ноги. Лелю там, на галерке чуть не прищемил.

Соглашается выпить в ресторанчике неподалеку от своего дома, соглашается со всем, что изредка говорит пьющий только воду Василий, и не поощряет румяную разболтавшуюся Лелю… Вроде как мужская солидарность.

Расставаясь, Нестор предлагает в неопределенном будущем повторить такую встречу – он, мол, приглашает. Так что ревность Василия ничем не подпитывается.

Но в вареве их семейной жизни завелась плесень тревоги… Василий несколько раз снимал отравляющую пленку – вызывая жену на откровенный разговор, доказывал на ее же языке, что она нарушает заповедь. Нет, не седьмую, а вторую.

Не делай себе кумира…

По ее глазам видел: понимает. Даже соглашается.

Но, черт возьми, как это у них, у женщин, трезвые мысли капсулируются в голове и нисколько не влияют на эмоции.

Нисколько…

Все это было. Уже прошло. А сейчас, перед запертой дверью в собственное жилище, на него находит ступор. Связку все же нашаривает в портфеле, так теперь замок никак не поддается.

Василий нервно тыкает в скважину ключ. Не сразу соображает, что не тот. Выбирая нужный, топчется, наступает на букет, и только хруст раздавленных стеблей приводит его в чувство.

Как в омут, ныряет он в темень квартиры.

На половичке не белеет спасительный островок – записки нет…

И телефон уже замолк, не оставив никаких улик: уходя, Леля забыла включить автоответчик.

Потянувшись к выключателю над зеркалом, Василий нечаянно толкает коленом этажерку. Глухой стук. На пол упала деревянная расческа. Наклоняется – поднять, и видит длинный светлый волос, вырванный неострыми зубьями.

Лелин волос…

5

В это же самое время молодой старлей в дежурке районного ОВД считает минуты, оставшиеся до отпуска. У него уже начал вырабатываться желудочный сок: общежитие в десяти минутах езды на отремонтированной «девятке», а там…

Да он прямо видит, как закипает вода для пельмешек. Не покупных – его благоверная сама их налепила.

Там – запотелая бутылка: «Путинку» он еще утром предусмотрительно поставил в холодильник.

Там – последняя банка рыжиков…

Завтра спозаранку погрузимся и – в родненькое Бекасово. Если пофартит с погодой, то закатаем батарею свежих засолок. А нет – у матери по сусекам поскребем.

В девятнадцать ноль две, когда поступает вызов, старлей формально уже в отпуске. Формально… Не может он уйти, не сдав дежурство. Обещали квартиру дать. К рождению сына. Ну, или в конце года, пусть и только что начавшегося… Нельзя ему нарушать!

Черт, сменщик, московский разгильдяй, как всегда, опаздывает. Ему что, он тут ненадолго – пристроили родичи, чтобы не болтался перед поступлением в академию. Мобильник новичка, естественно, отключен. Записку бы оставить…

Старлей вырывает листок из блокнота и сосредоточивается. Первые слова катятся как по маслу: «Авария на пересечении Беломорской и Ленинградского шоссе…» А что дальше?

Он слизывает капельку пота, выступившую над верхней губой, и представляет, как напарник обсмеивает каждую фразу. Любую… В телевизор ему надо, раз такой остроумный!

И, скомкав листок, страж порядка сует его себе в карман, отмечается у дежурного и убывает на происшествие. Остывшие пельмени можно поджарить, тоже вкусно.

А меньше чем через час он уже выбирает слова, чтобы не напугать беременную жену. Со вкусом поедает поджаристые пельмешки, описывая погибшую блондинку.

Дамочка, наверное, недавно села за руль. Иначе бы не выехала без документов и не вляпалась в «Газель». Простой случай… Спешат они все куда-то! Без сумки, без мобильника эта фря выскочила из дома. По машине как-нибудь опознают. Не его забота…

Старуха местная, правда, что-то прошамкала насчет мотоциклиста в коже и в шлеме, который подрезал «букашку». Держит карга за рукав и бормочет: «Не человек, а дьявол!» Но он кино смотрит – научен, как с такими управляться. Раскрыл блокнот и строго так: «Ваша фамилия? Адрес?» Свидетельница прыткая оказалась: дулю ему под нос и шмыг в толпу.

Сама как черт.

Да мало ли что костлявая придумает…

6

Уже на следующий день Вера пожалела, что прилетела в Москву.

Чем муторнее было у нее на душе, тем сильнее раздвигала она губы. Следила, чтобы копящаяся злость не выплеснулась наружу и не смахнула так нужную ей сейчас американскую улыбку. Пришлось изображать радость. Как иначе просигнализировать тем, кто пришел на вернисаж, что у нее все в полном порядке.

Порядок…

Галерейщица хренова!

С каталогом прошляпила, об оплате дороги даже не заикнулась, а нольдебургский грант весь заглотила – не подавилась.

Ни одного сотрудника не обеспечила…

Рамок для картин не хватило. Геру сгоняла в магазин – до Цветного бульвара двадцать минут, на метро с пересадкой – полчаса. В одну сторону.

Когда он к ночи припер деревяшки нужного размера, Вера сама степлером натягивала холсты на подрамники. Потом дрель, пыль – в бетонную стену пришлось прибивать гвоздями фанерные подошвы, на которых наследили ее авангардные цайтструктуры…

Развеска в незнакомом помещении – это же так трудно.

Обычно Вера недели за две осматривала зал – и в Париж специально Густав возил ее, и в Варшаву, и в Цюрих. Надо же почувствовать пространство, освоить его, прежде чем вживлять в него свои детища.

Черт, столько сил разбазарила здесь на физическую работу!

Поужинали тут же, в подвальном кафе. Цены… О них лучше не думать. Переведешь рубли на евро, и самым элементарным салатом подавишься.

На сон времени не выкроилось, хорошо хоть, успела принять душ, пусть и холодный: плановое отключение горячей воды. Пришлось вспомнить здешние порядки. Все тут осталось по-советски. Поселили их в том же доме, в мансарде.

Шесть часов вечера, а народу – никого… Не считать же однокурсницу сына, страшненькую Софу с восторженной мамашей-танцоркой. В углу жмется отец Геры с ужас как постаревшей женой.

И я?! И я старая?

Вера взбежала под крышу, чтобы принести им всем подарки…

Подарки… Именно сейчас потребовалось взглянуть на себя в зеркало и убедиться: она-то не меняется.

Что хотела, то и увидела. Как будто разглядывала свое фото двадцатилетней давности. Желание первенствовать чуть подретушировало реальность, но не кардинально же. Неглубокие морщинки на лбу имеют две степени защиты: челку и беретку, надвинутую на правую бровь. Помада цвета спелой брусники отвлекает внимание от едва заметных носогубных складок, которые у Алексеевой жены – кстати, ровесницы – смотрятся как щипцы, схватившие лицо.

Вера успокаивается. Спускается в зал. Сходит с небес на землю.

Увы, ее равновесие тут же шуганули. У галерейщицы через два часа самолет – в Ниццу летит, там без нее никак. «Да не волнуйся, Веруш, мы сейчас торжественную часть проведем, а народ будет. Богема, она всегда, блин, опаздывает».

Но первыми явились юркие такие бабки и дедки. Не без внешнего эстетизма. Одна в выцветшей соломенной шляпе с пластмассовыми вишенками, другая в сношенных замшевых туфлях цвета электрик, предполагающего наличие в гардеробе обуви всех оттенков, что вряд ли… Подпоясанная таким же ремешком. Еще прямо-таки лубочный дед с окладистой седой бородой в льняной косоворотке навыпуск…

Вадим воскрес? Вырядился для смеху? – промелькнуло у Веры, но она быстро прогнала отвлекающее воспоминание.

Незнакомые старики честно прошлись вдоль стен, бросая непонимающие, но хотя бы не осуждающие взгляды на полотна. Отработали и равномерно распределились по периметру большого стола с обычным вернисажевским угощением: чипсы, крекеры, недорогие орешки и несколько пакетов с соками и холодным белым вином. Что смогли – схрумкали-сшамкали. Под недолгие приветственные речи кое-что ловко запихнули кто в ридикюль, потертый до потери цвета, кто в холщовую сумку, а кто и пластиковый пакет достал из кармана. Видела Вера такое и в Гренобле, и в Ганновере. Старость везде одинаково сообразительна…

Вскоре народу и правда прибавляется, но каждый все еще на виду.

В дальнем зале возле самой многолюдной картины, сложенной из сотни квадратов с международными лицами Вериных знакомых и Геркиной насупленной рожицей, маячит тонкая высокая фигурка. Свободный пшеничный пиджак, васильковый шейный платок с ярко-красной искрой и зеленая бейсболка, надвинутая на глаза. С пониманием смотрит: Вера чувствует нити, которые тянутся от ее полотна к незнакомцу. Или незнакомке? Пластика позы – женская, одежда… пожалуй, мужская. А сочетание красного с зеленым и бежевым – смелое, эстетское… Наш брат художник?

– Вам нравится? – на правах хозяйки спрашивает Вера.

Неопознанная фигура, не поворачивая лица, сиплым голосом шепчет «да» и юрк в сторону. Странно…

– Ты бы хоть по мылу нас известила! – подлетает Сашка. Приятель из прошлой жизни. – Мы же совершенно случайно узнали, что ты приехала.

– По мылу?.. – громко переспрашивает Вера, обнимая коренастого длинноволосого крепыша в серой хламиде.

Сашка сам назвался другом после того, как она тиснула несколько статеек про его пышнотелых безголовых ню, распластанных на полотнах как освежеванные туши. Вроде как раздетая кустодиевская купчиха на голландском натюрморте. Тогда это казалось и смелым, и концептуальным. Фронда какая-никакая. В те времена Вера напечатала рецензии, когда сама отчаялась пробиться со своими картинами и попробовала раздвоиться на художника и искусствоведа.

– Кес ке се – «по мылу»? – не без кокетства повторяет Вера.

Зарумянилась. Мол, не знаю я ваших новшеств.

Ей, как многим уехавшим, казалось, что в Москве жизнь законсервировалась. Хотелось, чтобы так и осталось, как было в советские годы: из села все в город стремятся, из областного центра – в столицу, и любая заграница лучше, чем Россия. То есть свысока говорила с неуехавшими.

– Ну, мать… – Художник картинно разводит руки, высвобождаясь таким образом из объятий. Верина худоба для него явно неаппетитна. – Совсем от жизни отстала в своей провинции. Может, еще и не знаешь, с какого бока подходить к компьютеру?

– Так я же давала галерейщице все ваши адреса… – Вера покрывается быстрым румянцем.

Рассвирепела, но тут же одернула себя. Нельзя гнев обнаруживать. Даже если Сашка поймет, что он тут ни при чем, осадок у него останется. Все мы люди личные. Всё на свой счет принимаем.

Сама виновата. Надо было продублировать приглашения. Но и себя поздно ругать за то, что не сделала рутинную работу. Перед каждой выставкой рассылала обычно до сотни зазывалок всем, чьи адреса могла разыскать. Независимо от личного знакомства. Но то в чужой Европе. А в родной Москве… Где-то в глубине была спесивая надежда, что и без ее собственных усилий должны все узнать о выставке и явиться сюда…

Глупо…

Галерейщица никого не известила… Дрянь баба! Вот почему и прессы нет, и художников так мало…

Большое отчаяние обычно скрывается за экзальтированными восторгами. Вера начинает кидаться на каждого вновь появившегося. Неумеренно благодарить за то, что пришел, расспрашивать про жизнь, не замечая, что путает бывших и нынешних жен, у бездетных интересуется учебой и судьбой несуществующих отпрысков, задает вопросы и не слушает ответов…

Натыкается на невысокого блондина. Хорошо подстриженный и хорошо обутый господин в синей куртке с крокодильчиком. Напрягает память. Но нет, абсолютно незнаком. Странно. От него совсем не пахнет амбициозным искусством, и на журналиста не похож… Возможный спонсор? И это нет – отшатнулся от нее и одиноко забился в угол. Между «Голубым иконостасом», законченным в ночь перед вылетом, и инсталляцией «Путь» шестого года.

Что же он тут делает? Как будто ищет кого-то…

Кто он?

– Привет, Вера… Хочешь, сведу тебя с милым корреспондентом радио «Культура»? – слышит она со спины неторопливый баритон.

Резко оборачивается. Нестик с бабой.

Черт, кто она ему? Вцепляется взглядом. Коренастая, бесформенная клуша. Редкие седые волосики неопрятно торчат во все стороны… Из тех, кто в старости держится за работу крепче, чем иные в молодости – за мужика. Сутулая, коротконогая. Широкая коричневая юбка позапрошлогодней моды, а сверху – майка цвета выгоревшего на солнце василька и синтетический платочек на шее. Желтый. Сочетание холодного и теплых оттенков так же нестерпимо, как скрежет железа по стеклу…

– Где тут можно уединиться? – Нестор помолчал, явно наслаждаясь Вериной ревностью. Улыбнулся и приобнял васильковые плечи: – Я здесь назначил встречу Светочке. А она, пока меня ждала, заинтересовалась картинами. – Нестор подмигнул Вере, мол, без меня не обошлось. – У тебя тоже хочет взять интервью.

Господи, хоть что-то… Хоть какой-то пиар.

Спасибо, дорогой…

Злость сработала вхолостую. Суровый приговор замухрышке мгновенно отменен, Вера уже готова опекать несчастную, помогать ей…

Но это потом, а пока она обнимает журналистку за то место, где должна быть талия, и тащит ее с Нестором под крышу, в свою комнату. Мгновенно наводит там порядок – сдергивает с кресла пропыленные брюки и тишотку, порванную в рабочем раже.

– Чаю? – бросает в пространство и, не дождавшись хотя бы кивка, хватает электрический чайник, с ним – в ванную, набирает воду, возвращается в комнату, дожидается, пока он закипит, заливает плюющимся кипятком два пакетика и выскакивает, чтобы не мешать.

Спускаясь по лестнице, замедляет шаг и в выставочную залу входит, вплывает степенно, не без самодовольства оглядывая свои временные владения.

Черт, опять этот блондин… Неприятно все же, что молодой мужчина отворачивается от нее… Чары уже не действуют?

7

Но Василий не был разочарован. Во всяком случае, не Верой. Он ее не знал и знать не собирался.

Василий сердился. На себя. За то, что упустил Нестора из вида. Хотя… Не из-за того же этот хлыщ остался наверху со странной дамочкой, чтобы смыться по крышам… Надо дождаться – он вернется…

Зачем ждать? Никакого плана действий в голове не было. Надо – и все…

Бессилие накрыло Василия с головой, так надавило, что ноги с трудом сдерживали тяжесть тела и горя. Сесть бы…

Он оглядывается. Единственная лавка стоит в смежной зале, но оттуда совсем не виден вход…

Как вынести это ожидание?

Взгляд натыкается на высокую башню, на манер детских кубиков составленную из картонных ящиков. Каждая грань сплошь покрыта тонкими штрихами, радиально расходящимися от середины к краям. Получились разноцветные солнца – синие, зеленые, пшеничные, красные… Их лучи нейтрализуют гнев, гасят отчаяние, которое завладело, потопило Василия этой ночью.

Леля все не возвращалась и не возвращалась.

Дом как будто был начинен ею. Чтобы не взорваться от ужаса, от предчувствия самого страшного, пришлось обезвреживать кресло, в котором валялись спицы с ее вязанием. Убрал с глаз долой то, что слишком кололо глаза.

Как флаг, обещающий перемирие, на кровати раскинулись белые шерстяные рейтузы. Весной и осенью отопление всегда отключают по графику, никак не согласованному с природным своеволием. И хотя на улице уже потеплело, в их бетонной коробке обосновался холод. Не уходил, держался, как в хорошем холодильнике. Леля мерзла…

И Василий как будто закоченел. Вдруг все чувства пропали. В сомнамбулическом бреду набирал и набирал длинные номера по записной книжке, потом перешел на короткие и страшные. Ноль один, ноль два…

Там – ничего. Ноль информации.

Организм подал сигнал о неудобстве, и ноги сами пошли в нужное место.

Василий положил трубку на пол возле унитаза, расстегнул брюки и вздрогнул от громкого щебета.

– Аллё! – судорожно крикнул он в трубку, но та не ответила, продолжала звонить. А, забыл нажать зеленую кнопку. Ткнул пальцем наугад. Телефон замолчал.

Василий замер со спущенными штанами, не решаясь делать то, за чем сюда пришел.

Почти сразу перезвонили. Мужской голос с елейно-участливой интонацией говорил как по писаному:

– Мы окажем помощь в организации проведения похорон, поможем организовать панихиду в лучших траурных залах, отпевание в любом храме, в том числе и в храме Христа Спасителя, поминальную трапезу в любом районе Москвы. Наши консультанты в кратчайшие сроки помогут вам связаться со всеми необходимыми ритуальными службами и организациями, занятыми в сфере похоронных услуг. Обеспечат точной и исчерпывающей информацией о качестве и ценах на ритуальные услуги…

Громкая струя забилась об унитаз. Не заглушила официальный текст, не помешала говорившему.

По имейлу пришлют вопросник.

Василий нажал на рычаг. Водопад. Но и ему не смыть дошедший наконец до ума смысл известия.

Может, ошибка?

Откуда они узнали?

Агент терпеливо уверил, что они пользуются надежными источниками. И в обмен на согласие сотрудничать именно с его агентством описал аварию, дал адрес морга, в котором утром будет официальное опознание, назначил дату похорон.

Лели больше нет… Как это?

Опыт был. Мама не проснулась восьмого октября восемьдесят восьмого. Отец впал в прострацию, и первокурсник Василий трое суток постигал особенности ухода из жизни в советскую эпоху. Чтобы добиться нужного результата – подхоронить маму к ее родителям на Троекуровском, – ему пришлось заморозить свое горе. А когда на поминках оно оттаяло, уже потеряло часть своей разрушительной силы.

Теперь же никаких хлопот. От родственника покойной потребовалось только ответить на множество ритуальных вопросов, выбрать в Лелином шкафу лучшую одежду для ее последнего выхода в свет и дождаться послезавтрашних похорон.

Ждать…

Только не бездействие.

Судорожные ночные звонки не могли, конечно, спасти Лелю, но зато получилось восстановить последний час ее жизни…

Какая-то стерва из этих, окормленных Нестором, настучала бедняжке, что у их общего гуру появилась новая приближенная. Настолько близкая, что он возил ее в Черногорию, на паломничество христиан экуменического толка. И что через час они возвращаются. Якобы вдвоем.

Как же Лелька рвалась на ту гору… Бедная моя, бедная Лелечка… Нестор не взял ее с собой ни в одну поездку. Никуда. А без его одобрения… Не решилась даже присоединиться к общей группе.

А я-то сам? Не было б проклятой «букашки», Леля не смогла бы помчаться в Шереметьево… Подарил жене гильотину.

Винить только себя – прямая дорога к самоубийству. Инстинкт самосохранения сработал, и весь копящийся гнев Василий направил на Нестора. Он, он в ответе за ту, которую приручил…

Чудом узнал, где сейчас же найти негодяя. Включил радио, чтобы не оставаться наедине с таким депрессивным человеком – и отчаявшимся, и злобным одновременно. С самим собой.

«В следующем часе вы услышите интервью с известным гуманитарием, специалистом по духовным практикам Нестором, который редко снисходит до средств массовой информации. Наш корреспондент договорился встретиться с ним на выставке Веры Васильчиковой в галерее «Ривендж». Вскоре мы узнаем, удалось ли…»

И вот теперь опять ждать…

8

Конечно, Нестор еще с порога заметил знакомую блондинистую голову на сутуловатых плечах. Тогда, в ресторане понял, что осанка Лелиного мужа деформирована скорее пренебрежением к физической стороне бытия, чем постепенной сдачей властных позиций.

Власть… Над чем? Над кем?

Не важно, как там у Василия с карьерой, но гораздо существеннее то, что человек сам рулит своей жизнью.

Непризрачная, неотменяемая власть…

Острый глаз опытного охотника за всеми сюрпризами, преподносимыми как конкретными человеками, так и абстрактной судьбой, всегда помогал Нестору схватить суть того, что происходит вокруг.

Перед тем как войти в Атлантический океан возле своего дома-дачи, он всегда смотрел расписание приливов-отливов, босой ногой пробовал температуру, оценивал высоту и силу волны.

Людское сборище, от двух и больше – тоже стихия, в которой можно и нужно правильно себя вести. Действовать результативно для своих жизненных целей. Самому следить за накалом страстей, управлять ими. Поэтому он и отказывался от телохранителей, сколько их ни навязывало ему заботливое окружение.

Помощнички… Лучше бы сами поменьше болтали! Кто-то же растрепал, где он сегодня будет…

Подумал так и усмехнулся: бесплодный ход мысли. Вини самого себя. Сам еще можешь поднапрячься и учесть ошибку, а люди… Их трудно, даже невозможно контролировать. Особенно тех, кто предан до самозабвения.

Ладно, об охране надо хотя бы подумать, а пока хорошо бы оттянуть столкновение. Может, охолонет вдовец… Жаль, конечно, и его, и Лелю, но я-то тут при чем?

Почти не напрягаясь, Нестор обратил в свою веру (точнее сказать – веру в себя) радиожурналистку, ответил на все вопросы, слишком ожиданные. Заскучал. Особенно когда она отключилась от прямого эфира, расслабилась и начала исповедоваться, то есть рассказывать типичную историю невезучей дурнушки.

Подумывал, как оборвать, не обозлив…

Не поторопился и был вознагражден за терпение: в комнату вбежал Верин сын. Громко дышит после быстрого подъема на верхотуру. Извиняется: мол, мама просит узнать, когда они закончат.

– Мы уже! – Нестор с удовольствием встает с низкого кресла, соединяет клешни рук за спиной и пару раз сводит вместе лопатки, что всегда делает после сколько-нибудь продолжительного сидения. Подходит к парню, кладет ладонь на его разгоряченное предплечье – мускулы напряглись… Объединившись с ним, поворачивается к журналистке: – Светочка, пожалуйста, поговорите с Верой внизу, в естественной для художника обстановке, а мы с Герой… – Он разворачивает парня к себе лицом, смотрит ему прямо в испуганную черноту зрачка и успокаивающе улыбается: – Мы скоро к вам присоединимся…

Оттягивая свою встречу с Василием, а может быть (есть и такая вероятность), вообще ее отменяя, Нестор разговорился с Вериным сыном.

То есть, как обычно, он молчал, но это умение – неравнодушно слушать – самый подходящий ключ к любому человеку. Почти автоматически пользовался им Нестор всякий раз, когда оказывался с кем-нибудь наедине. И в очень малой степени из любопытства. Ведь чаще всего открываешь чужое нутро – а там нагромождены тривиальные, неинтересные события.

Хлам…

Приходится разбирать завалы, чтобы потом самому обосноваться на чистом месте. Самые преданные адепты выходили из тех, кто исповедовался перед ним. Добровольно.

Говоря о себе, Гера сдвигается с края стула – настороженно присел на него только по просьбе Нестора, – наконец-то опирается на спинку и удобно, широко разводит ноги.

Похоже, парня ни разу никто по-настоящему не выслушал. При живых-то родителях…

А, вот в чем дело: Вера с Алексеем разъехались, когда их единственный сын пошел во второй класс. Стадия криков, битья посуды – оба совсем не заботились о том, чтобы оградить ребенка, – закончилась, когда отец хлестнул маму по щеке.

– Заспанный, я плелся в ванную – умываться. Вдруг входная дверь стала на меня надвигаться. Воры? – вскрикивает Гера и обхватывает себя руками. – Я испугался, замер на месте. Из лестничной темноты – мамино лицо. Видит меня и… Бордовый ноготь вжимается в алые губы. – Гера повторяет мизансцену. – Бантик виноватой улыбки. Не выдавай, мол… Я молчу. Но как только зашуршал ее плащ, в коридоре возникает отец. Тихо, обреченно спрашивает: «Где ты была? Я в морги звонил…» Срывается, услышав бодрое и нагло-победное: «На Никитском соловьи поют. Мы с приятелем заговорились. О моем искусстве! Я найду форму, чтобы все время быть художником».

Гера мотает головой, как будто именно его сейчас ударили, а не маму. В забытом ею куске жизни.

Пареньку и в голову не приходит, что «приятель» – это тот, перед кем он сейчас обнажается.

Ну и отлично, решает про себя Нестор. А ведь правда, было… Соловьев не помню, а ее негромкое «пение»… Совсем бесстыдное… И повлажневшую спину…

Он отворачивает лицо к окну – самодовольную мужскую улыбку сдерживать что-то не захотелось, а демонстрировать ее тут незачем. Спасибо малышу – раскрыл альбом памяти на забавной картинке.

Но Нестор мог бы и не отворачиваться – Гера все глубже и самозабвеннее погружался в свое прошлое. Причем не описывал его как более-менее объективный хроникер, а показывал с позиции ушлого материнского адвоката. Фактов в пользу Веры было маловато, так он подтасовывал оценки:

– Отец – типичный мещанин, ему бы только о здоровье, о еде-одежде заботиться, маме с ним тошно было, я понимаю… Она несколько раз брала меня с собой летом – отец доставал путевки… – Гера медлит и, чтобы снизить заслуги отца, делает негромкую, но внятную сноску: – Ему однокурсница доставала билеты. Тогда это был страшный дефицит. – И позвончевшим голосом продолжает: – Мы плыли до Астрахани и обратно… Каждый день она учила меня искусству. Свет и тень, сочетание красок, композиция картины… Говорит, у меня талант есть… – Тут он замолкает и напряженно смотрит в глаза Нестору: верит ли тот?

Да разве можно застать врасплох профессионального ловца человеков?

На лице Нестора пристроена маска внимания, сочувствия и веры в каждое выслушанное слово. Маска не в расхожем смысле слова. Ничего подобного неуклюжему повторению в допотопном папье-маше форм высокого лба, небольшого носа и бледноватых щек. То точная, пластичная копия, слепленная по последнему слову психологической науки из самых современных биоматериалов. Притягивает и раскрывает неискушенного человека…

А что под ней?

Свой клубок мыслей, нисколько не оскорбительный для визави. Такое раздвоение – не ложь, не клиника. Всего лишь один из способов уйти от скуки и не погрязнуть в одиночестве, если уж тебе, как Набокову, интереснее всего беседовать с самим собой.

Если фон картины – грунтованный холст, фон романа – второй, не выговоренный автором план, то фон общительной Несторовой жизни – разговор с самим собой. Никогда не прекращающаяся беседа, неведомая посторонним. Не ведомая никому.

9

– Ребята! Что это вы! Застряли! Все – к Сашке! – Вера влетает под крышу к Нестору с Герой.

Ее дыхания хватает только на короткие словесные перебежки. Запыхалась. На бледном лице, которое совсем теряется, если надеть что-нибудь яркое (Вера таких ошибок не совершает), выступает легкий, невульгарный румянец. Пастельные краски заиграли, как от света восходящего солнца. Если б голос не звучал так громко, приказно, то вспомнились бы женщины Борисова-Мусатова. Но в пластике Веры нет и капли того отрешенного спокойствия, которое разлито в его картинах.

– Я в уборную, а вы спускайтесь! Нас ждут! – выкрикивает она уже из ванной, неплотно прикрыв за собой тонкую, звукопроницаемую дверь. – Сашка тут совсем рядом поселился. Оформляет хоромы… кого-то из ваших нуворишей!

Гера краснеет, когда начинает журчать сильная, нетерпеливая струя. Громко кашляет и – в коридор.

А Нестор медлит. Хм, бесстыдство в ней осталось… Интересно…

Спускаются медленно, гуськом.

Старший – позади, вспоминая намеченные звонки и сравнивая их более-менее предсказуемый результат с непредсказуемым богемным времяпрепровождением.

Младший забегает вперед. Он ничего не оценивает – он чувствует, что хочет быть там, где Нестор. Столько, сколько получится.

Внизу, в просторном фойе, уже притушен свет. Полутьма недвусмысленно намекает, что пора и честь знать. Пора освободить помещение.

Образовался неприкаянный беспорядок. Люди стоят кучками и поодиночке – как посуда на большом столе после попойки. Вяловато гудят, устало посматривают по сторонам.

И вдруг из темного жерла, за которым остались картины и объекты, выскакивает растрепанный бледный блондин, втискивается между Нестором и Герой, не задев ни того ни другого, и хрипло, но внятно произносит, как будто констатирует:

– Убийца.

Всем слышно.

Намечается немая сцена.

– Нестик, кто этот сумасшедший?! – орет Вера, перепрыгивая через две ступеньки. Третью не заметила.

Кожаная подошва ее туфли по инерции скользит вниз, и художница рухнула бы носом в пол, если б не Нестор. Он как раз отвернулся, чтобы не стоять на линии огня, который рвется из глаз Василия, и поэтому успевает подхватить нетяжелое падающее тело.

Все ахают, окружают потерпевшую и ее спасителя. Одно событие вытесняет, уничтожает другое. Закон жизни.

Кто и почему обозвал Нестора страшным словом – гадать не стали.

Никто даже и не заметил, как Василий выбрался из людской кучи на загазованную Сретенку.

10

«Да что же он делает? С ума сошел!» – сердилась на телевизор Леля, когда благородный герой сообщал злодею – вору там или убийце, – что знает о его преступлении. Василий посмеивался над киношными перипетиями и умилялся непосредственности своей взрослой жены.

А теперь, когда сам зачем-то выдохнул обвинение в лицо преступнику, теперь-то над кем будешь возвышаться?

И легче не стало…

Предупредил мерзавца…

Тот даже бровью не повел. Либо не виноват, либо…

Василий не знал, что и думать.

Бежал.

Куда?

Зачем?

Улица длинная… И вдруг:

– А доказательства?

Незнакомый голос – глубокий, тревожный – толкает его в спину. Мелькнуло: мужской или женский? Оглядывается, не притормаживая. Наверное, будь догонявший мужчиной, Василий бы понесся дальше. Совсем не из-за боязни. Хотя… Пусто. Темно. Не трусость, а разумная осторожность…

Но ему в глаза смотрит отчаяние. Явно женское. Высокая девушка в мешковатом пиджаке срывает с головы зеленую бейсболку и выпускает на волю длинные русые волосы.

Закрепляет призрачные шансы на чужое внимание.

– Доказательства у вас есть? – строго повторяет она дрожащим от спешки голосом.

Один вопрос, один человеческий контакт – и собственный ужас как будто отделился и спрятался в отсеке подводной лодки, а сознание выныривает на поверхность. Чтобы существовать, чтобы жить дальше.

– Я так и знала! Нет. Ничего мы доказать не можем… – Кисти рук незнакомки, как вспугнутые бабочки, взлетают вверх. Пальцы затрепыхались, ловко скручивая волосы и пряча их под бейсболку.

Расстроилась, но руки не опустила.

Сейчас повернется и уйдет…

Упущенные возможности – самый незаметный яд, который не только отравляет, убивает любое живое дело, но и жизнь делает скучной, бессмысленной.

Нельзя ее отпускать.

– Что вы знаете? – Василий несильно хватает девушку за предплечье, чуть трясет ее, чтобы вывести из ступора, и подталкивает к двери маленького ресторанчика. В центре Москвы теперь как в обустроенной гостиной с креслами и диванами – в любом месте найдешь где присесть.

С полутемной улицы – в тускло подсвеченный зал… Взгляд сразу находит свободные столики. Несколько в разных углах. Надо выбирать.

Из динамиков хрипит Джо Кокер. В другое время Василий бы не имел ничего против громких звуков. Отгороженный от мира, сидел бы и слушал, проникаясь и соглашаясь с тем, что сердце превыше разума.

«Heart over mind».

Но сейчас лучше бы место потише: музыка должна быть как занавес, который защищает разговор от подслушивания. Ограждает, но не встревает.

Заведение среднего класса, отмечает про себя Василий. То, что сейчас и нужно. Обстановка роскошных ресторанов сама собой заставляет думать о внешнем – об осанке, о том, как звучит твоя речь. Смотреть на себя со стороны… Подтягивает это, улучшает манеры… и мешает сосредоточиться на деле.

Устраиваются не рядом, а друг против друга. Без обсуждения. Василий называет себя и через стол протягивает руку своей визави, как сделал бы с мужчиной. Себе подчеркнул, что встреча деловая, что ради Лели сидит он сейчас наедине с молодой женщиной.

Только ради нее…

– Юна. – Глядя в глаза Василия, она крепко сжимает его ладонь и сразу отнимает свою руку. Но взгляд не отводит.

И пусть, назвавшись, она как-то автоматически взяла сочный финик с глиняной плошки, принесенной официантом без заказа, целиком положила его в рот, проглотила мякоть и твердую косточку не выплюнула, а, не осознавая, что делает, принялась ласкать ее языком. Совсем как Леля…

Свободная поза, твердость, с которой Юна произнесла свое имя, – все это явный знак для умелого, успешного бизнесмена: можно сотрудничать. Хотя бы попробовать.

Она как бы выносит за скобки свою женскость.

Не ищет, как большинство из них, на кого повесить свои проблемы, а сама кропотливо трудится.

В то же время открыта любой помощи.

Такие партнеры встречались Василию очень редко, и только среди мужчин.

Рассеянные наблюдения были пока из области интуиции, которую к делу не пришьешь. Информации – никакой. Надо понять, насколько она откровенна?

– Вижу, вы про мою трагедию знаете… – начинает Василий, выдержав долгое молчание, которое прервали короткие переговоры с официантом, высоким черноволосым парнем в тюбетейке и шелковых шароварах.

– Знаю. – Юна кивает и опять замолкает. Ничего не добавив.

Придется самому формулировать следующий вопрос. Жестокий.

– У вас тоже кто-то погиб?

– Сестра. Восьмого марта выпала из университетской высотки. – Голос дрогнул, и, явно чтобы не разнюниться, Юна добавляет сердито, на себя гневаясь, а не на собеседника: – Мы близнецы, однояйцевые.

Василий дергается. Физиологические термины в женских устах всегда звучат как приглашение к интиму.

– Очень похожи, – поспешно поясняет Юна. – Были. Поэтому приходится маскироваться. Иначе он слежку заметит.

– Сочувствую вашему горю, – как можно нейтральнее произносит Василий. Так ему велит простая учтивость. Эмоциональный нажим всегда отдает фальшью. – Помянем обеих?

И не медля выпивает. Юна поспела за ним.

Равенство в горе – доброкачественный фундамент для постройки отношений. Если, конечно, умело строить. Иначе две волны спарятся и, вместо того чтобы нейтрализовать несчастье, усилят его до разрушительного тайфуна.

Инъекция алкоголя попадает туда, куда надо. Обезболивает на время.

Помогает и рассказ Юны, вынувший Василия из окружающей нормальности, где люди вопиюще спокойно едят-пьют, хихикают над неумными шутками. Не умерли, а живут…

– На третьем году аспирантуры мы разлучились. Первый раз в жизни. Юлечка осталась на кафедре, а я на целых три месяца улетела в Гамбургский университет. По обмену. Сперва мы каждую ночь сидели в чате, а потом меня закрутило… Но это не важно.

Юна бледнеет, резко вскидывает голову.

Слезы не хочет выпускать наружу, понимает Василий. Макияжа на лице нет, значит, не бережется – тушь не потечет. От меня скрывает свою слабость.

Надо же, скрывает… Другие, наоборот, притворяются, что плачут. Разжалобить норовят…

Юна сосредоточенно поморгала. Одна слезинка все же быстро выкатилась из левого глаза. Она слизнула ее, свела брови вместе. Гладкий лоб перерезали две неглубокие морщины. Сосредоточилась, чтобы вводить Василия в курс не закрытого ею дела. Вернулась к самому началу.

Всего через десять минут после одной сестры появилась на свет вторая, и это запоздание сделало Юлю младшей, нуждающейся в поводыре.

– О чем бы ни спросили нас обеих, я первая отвечала. За обеих. Даже когда про меня одну спрашивали, я говорила «мы». А Юленька… Юля всегда соглашалась. Так и привыкла. Была со мной и за мной. Мне бы сдержаться, ее выслушать, понять… – винила себя Юна. – Освободить ее от своей власти. Знаете…

Юна придвигается к столу, грудь ложится на столешницу, притянув взгляд Василия… Но Юна не успевает его заметить. Садится поглубже, скрещенные руки прижимаются к груди, и, глядя куда-то внутрь себя, она доверяется Василию:

– Мы плакали, когда родители купили нам разные кофты. Послушные были – надевали. И рыдали…

Все-таки заплачет?

Нет, Юна сцепляет пальцы в замок и сжимает их до побеления.

– Она настояла, чтобы я не отказывалась от стажировки. А сама тут… Тосковала, металась… Пока не попала на лекцию к Нестору. Послушала она его один раз и пропала. «У него глаза такие голубые! Каких не бывает!» – с не своей восторженностью процитировала Юна. Не иронизируя, а сокрушаясь.

Не притворяется ли она? – мелькнуло у Василия. Боль управляет ее осанкой, взглядом, речью… Он по себе знал, что организм физически не выдерживает постоянного скорбного напряжения. То и дело переключается…

А Юна, не замечая его подозрений, все глубже ввинчивалась в свою трагедию.

– «Мы с Нестором…» – говорит она не своим голосом. – Раньше «мы» означало только нас с ней, обеих. В автобиографиях обе одинаково писали: «Мы родились…»

Так вот в чем дело… Василий пристукнул себя рукой по бедру. Теперь понятно. У близнецов, значит, по-другому. Пусть Юна с Юлей и не сиамские. Не тела, так их души были слиты.

Все люди начинают свой путь от «я», некоторые к «мы» так и не приходят. А они шли наоборот: от «мы» к «я».

Младшая на эту дорогу даже не ступила. Не успела. Оставшись одна, искала и нашла того, кого смогла подставить в свое «мы».

Старшей придется торопиться, коли она хочет выжить. А если никто ей не поможет…

– В один миг Юлька поверила, что обрела и опору, и любовь. И то и другое. Если б хоть что-то одно… А так все это свилось в крепкие, невидимые миру путы. Я и не подозревала. Я не знала! Звала ее к себе. Хотели ведь вместе Европу обсмотреть. Всегда отказывалась. Дурацкие предлоги… Теперь-то понимаю – она боялась пропустить свидание. Дорожила любыми встречами с Нестором, а их возможность чаще всего сама и намечтывала. Сменила номер на мобильнике – чтобы связывал ее только с ним. Не аппарат, а привязь. Все время прислушивалась, вздрагивала от любой мелодии. В телевизоре у какого-нибудь киношного персонажа пиликнет, на улице или в метро – она выхватывает свою дощечку и проверяет, не он ли звонит… – Юна прерывается на несуетливый глоток водки. Заправляется, как машина бензином.

Бедная… – жалеет ее Василий. Те же самые симптомы наблюдал он весь последний год и у своей жены. Та, правда, купила второй мобильник и держала его у сердца – в кармашке на своей маленькой, девичьей груди. Секретный номер дала Нестору, а Василия просила использовать его только в экстренных случаях. Но дергалась от звонков на оба. Устроила себе пытку не одним, а двумя электротоками.

– Это уже при мне было, когда я вернулась. – Юна выпрямляет спину и придвигается к спинке стула – без поддержки ей слишком трудно держать осанку. – Юля ни за что не хотела, чтобы я пошла на его лекцию. Ему, кажется, так и не сказала, что у нее есть сестра… Но это не важно, – уже знакомой присказкой обрывает себя Юна. И про самое страшное говорит нахмуренно, как посторонняя: – Милиционеры осмотрели закуток во дворе университетской высотки. Куда она упала. Где ее нашли. В само здание даже не поднимались, не вычисляли келью или лестничный пролет, откуда она выпала. Сказали, что это обязанность следователей прокуратуры. А те тоже не сделали. Восьмое марта, праздник…

Меня потерпевшей не признали, поэтому прав на расследование – никаких. И все сведения, то есть их отсутствие, – тайна следствия. Улик, мол, нет. Якобы на теле следов насилия не обнаружено. Списали на самоубийство. И все. Дело закрыто. Я не верю. Это он ее вытолкнул. И из своей жизни, и из окна. Он виноват.

Виноват…

Виноват!

И в Лелиной смерти тоже.

Василий одернул себя, как только до него дошло, что он согласен с выводом Юны. Абсолютно согласен.

Нет, так нельзя. Это тупик.

Бизнес научил: рассматривай противоположную точку зрения. Сколь угодно неприятную.

Но пока у него слишком мало информации…

Ясно, что обе смерти случились вблизи Нестора. Если и правда Юля сама убилась, если Леля погибла из-за несчастного случая, то человеческому суду нечего предъявить. Но есть другой суд, и в его компетенцию им с Юной не надо бы вмешиваться.

И что тогда? Ничего не делать? Бездействие?

Нет, невозможно.

Значит, надо принять версию убийства. Расследовать хотя бы для того, чтобы ее исключить. Непроясненная боль – нарыв. Может кончиться сепсисом. То есть отравить всю жизнь.

С чего начать? За что зацепиться?

Знает Юна, были ли у ее сестры враги?

В лоб не спросишь после уже вынесенного ею приговора.

Конечно, только эмоционального.

Иначе зачем бы ей догонять Василия, зачем выпытывать про доказательства…

Юна поставила локти на край стола и всю тяжесть – и своего горя, и своего уставшего от рассказа тела – поместила в лунку соединившихся ладоней.

Стол не выдержал. Хлипкое одноногое сооружение опрокинулось. Смешались в кучу ложки-вилки-стекляшки…

Белая плошка с дымящимся лагманом, который только что принесли Василию, мчится по наклонной плоскости и приземляется на колени Юны. Она мгновенно раздвигает бедра. Горячее варево льется на пол, но несколько толстых белых макаронин червяками повисают на ее брюках.

– Не обожглась?! – От неожиданности Василий перескакивает на «ты».

Не небрежное, а сближающее. Даже такой ничтожный стресс – момент истины. Проясняет.

Преграда между Василием и Юной падает. Как будто раздетыми они оказываются друг против друга.

Василий кидается к ногам пострадавшей и смахивает разваренные скользкие трубки, которые липнут к его пальцам, а чуть надавишь – расплющиваются, оставляя пятна на материи. Подбегают официанты, поднимают стол, споро собирают железо и стекляшки…

А Юна замирает. Безмолвствует.

Вроде бы по ее вине суматоха… Женщины в таких случаях охают-ахают, громко рыдают, чтобы своими звуками, как крысолов дудочкой, увести всех подальше от мыслей о том, кто виноват. Если их не ранило, если ничего не повредили – придумают урон. Ущерб слишком маленький? Преувеличат.

– Пустяки, – только и говорит Юна, промокая бумажной салфеткой жирные пятна на пиджаке и брюках. – Лишила вас ужина… – рассуждает она вслух.

«Вас», – отмечает про себя Василий.

– Пустяки, – повторяет он за Юной. Улыбается. Сошло бы за немудреную шутку, но сказалось-то серьезно… – Сменим диспозицию? Отправимся в ночь, где улица, фонарь… Аптека нам не нужна?

– Нет, не повторится все, как встарь… – Юна без напряжения подхватывает простенькую цитату.

Оба будто оголили подкладку одежды в том месте, где фирмы пришивают свои ярлыки. Одинаковость вкусов сближает…

Юна чуть-чуть, но расслабилась.

Девушка из параллельного мира. В мире Василия сверяют только социальное равенство – по марке машины, по месту и рангу жилища… Какой фирмы часы, галстук, ботинки, где отдыхаешь – это выясняют мгновенно и заранее, чтобы не попасть впросак, вступив в деловые контакты. Лейблы Блока и даже Есенина мало кто распознает. И к статусу они не имеют никакого отношения.

Может быть, пока не имеют…

Думая о своем, Василий упустил момент, когда официант из-за его спины протянул узкую кожаную папку со счетом. Юна раскрывает ее и, повернувшись боком, лезет в сумку за кошельком. Но когда Василий подтащил папку к себе, она не борется за равноправие. Даже в ритуальную перебранку не вступает. Никаких «я сама заплачу… – нет, я…».

Женщина кротко подчинилась мужчине…

Василий заметил, что в счет включили разбитую посуду, оцененную так, как будто это был хрусталь и музейный фарфор. Моментально решился на трату, сопоставив сумму, которую можно было бы выторговать, и неудобство от спора, от потери времени… Времени, а не нервов: свои права он всегда отстаивал довольно хладнокровно.

Из вестибюля Юна направляется к двери с латинскими буквами WC, бросив через плечо: «Я на минуту». Василий отступает за кадку с живой развесистой пальмой.

В одиночестве становится труднее держать оборону от болезненных, неконструктивных мыслей. Кажется, это Леля ушла в туалет и сейчас вернется, как всегда винясь за долгое отсутствие…

Отвлекают. Из зала выскакивает высокая худая мымра, за ней – девица в шароварах и фартуке. Официантка визжит: «Сука! Платить за тебя я буду?» Круглое, почти детское личико перекосилось от злости. Видимо, слишком уж напрягалась, изображая восточную покорность и европейскую вежливость, которых требует колорит заведения. Прорвало.

Посетительница на ходу, чуть притормозив, вынимает кошелек из кармана кожаной куртки, сует официантке бумажную купюру и несется дальше. Прочь отсюда. Она всего лишь забыла про оплату. Что-то срочное сорвало ее с места. И ведь какая прыть у немолодой женщины…

Где-то он ее видел.

Ее или ей подобную.

То и дело попадаются бабы, знающие одной лишь думы страсть. Леди эти опасны. Особенно осторожным надо быть с немолодыми тетями. Уже накопившими капитал житейской мудрости и еще не потерявшими бойцовского азарта.

11

Не ведая о самочинном расследовании, затеянном Юной и Василием, подуставший Нестор раздумывал: не пора ли подышать свежим воздухом? Слишком уж много дымят сидящие вокруг пьяненькие художники. Для здоровья неполезно. Хотя его совсем не раздражали ни запах, ни никотиновый дымок над старинным дубовым столом, для сохранности покрытым прозрачной пленкой. Наоборот, приятно было вспомнить последнюю сигарету, выкуренную лет десять тому назад.

Он чуть отъезжает от столешницы, вытягивает ноги и отключается от галдящих соседей по столу.

Бросить курить оказалось не так уж и трудно. Резоны сошлись убедительные. На пастве сказывалось то беспокойство, которое он испытывал после каждой лекции. Тянуло подымить, а нужно было терпеливо выслушивать восторги, отвечать на вопросы, давать советы. Да еще подкашливать стал… Пошел к врачу. Пульмонолог из Кремлевки продемонстрировал темное пятнышко на целлулоидном черно-белом портрете Несторовых легких…

Вскоре после этого он согласился на свидание с одной из своих умных и красивых подруг. Ему казалось, что они оба понимают: так больше не встретятся. Слишком уж ясно было все случившееся с ними. Нет тайны – нет будущего. Перед финалом Тина так тесно сдвинула свои голые бедра, что он даже усмехнулся: «Да ты и без меня можешь обойтись». На что она с отчаянной гордостью прошептала: «Выучишься, если мужика удается заполучить раз в пять лет». Преувеличение, конечно. Или преуменьшение… Но пронзает такая откровенность. Откровенность последнего свидания…

В последней их постели он и затянулся с незнакомым удовольствием, а выходя из ее подъезда, сунул в урну почти целую пачку «Мальборо»…

– Нестик, ты не с нами! – погрозила голосом Вера. – Куда улетел? – Усердно играя роль хозяйки, она не в первый раз дергает своего гостя. Впрочем, забыв его представить присутствующим.

Нестор автоматически разводит уголки губ – изобразил улыбку и небрежно помахал ладонью слева направо: мол, все в порядке.

Ритуальный жест. Вспомнились руководящие стариканы на трибуне Мавзолея. Тоже играли по правилам. Что у них на душе было?..

Нестор снова уходит в свои мысли.

Что у кого на душе… Эту тайну можно узнать по спонтанным реакциям человека. Правдивы только нерассудочные, заранее не отрепетированные движения.

Но житейская мудрость в том, чтобы эту правду скрывать.

Сперва родители, потом обстоятельства учили его набору приемов, которые помогают прятать то, что у тебя на душе. По лицу умельцы читают сокровенное? Значит, прежде всего – работа над мимикой. Обиду и злость быстро сумел укротить, не выпускать наружу. Труднее было совладать с радостью и победным чувством. Азарт охотника, схватившего дичь, долго прорывался. Выдавал… А в России любят несчастненьких, всем недовольных.

Ничего, и эту задачу Нестор решил. Фасад стал непроницаемым.

Вроде бы удобная маска.

Проблема в том, что процесс не останавливается сам по себе. Нечувствительность идет все глубже и глубже. Эмоции отмирают. Неинтересно становится жить. И что в итоге получил? Старался скрыть себя истинного от людей, а вышло, что именно себя самого от себя скрыл.

Нестору это совсем не годилось. Лучше уж рисковать, чем бесцветно жить. С собой быстро управился. Освоил баланс. Небольшое умственное напряжение – и понятно, где можно расслабиться, открыться, а где – нет. Ошибался. Ну и что? Любой ляп поправим. Зато от жизни добился взаимности.

И сразу применил свои новые умения. Рассуждал просто: открытость – это и природная необходимость, и удовольствие. Дорогое удовольствие. Роскошь. Чтобы ее иметь, каждый устраивается по-своему. Предложение огромно. Исповедники, проповедники, психологи…

Он нашел нишу. Вычислил место, где ее выдолбить. Чтобы туда вмещался и нервный Христос, и нирванный Будда. Молитва и медитация (каждому – свое), которым учатся на его занятиях, помогают стать свободными, независимыми. Должны помогать.

– Можно я вас провожу? – Опрокинув табуретку, Гера рванулся к Нестору.

Тот только еще собирался встать со стула. Отодвинул тарелку, свесившийся край пленки подогнул под столешницу, чтобы не зацепиться и ненароком не сдернуть ее со стола.

Еще один «независимый», усмехается про себя Нестор. А вслух спрашивает порывистого и наблюдательного юношу, знает ли тот что-нибудь про жилище, где они столько времени пили-ели-говорили. Раз уж занесло в незнакомую компанию, то изучим все, что можно…

В выборе Вергилия по этому китчеватому аду Нестор не ошибся. Гера, полпред своей матери в России, знал не только всех собравшихся тут художников, но и эпопею того, как четыре коммуналки на двух этажах крепкого доходного дома превращались в хоромы для…

– Богатенького буратины… – Хозяин застолья перебивает добросовестного рассказчика. – Александр Панкратов, – четко артикулирует он свое имя, приподнимается на цыпочки, со стуком соединив пятки, одновременно резко наклоняет голову и сразу подбородок – вверх.

Якобы офицер… Вон как вымахал, а все играется… Нестор пожимает протянутую руку, называет себя.

– О! Сам Нестор! – Высокий, широкоплечий богатырь, мало похожий на художника, кладет руку на Герино плечо. Жест близости, под прикрытием которой легко отодвинуть человека в сторону. Что он и делает.

Черная облегающая майка со срезанными рукавами выставляет на обзор рельефные, накачанные мышцы. Длинные русые волосы схвачены аптекарской резинкой. Фигура, прическа – эффектная, запоминающаяся рама, а вот лицо…

Правильные пропорции, ускользающий взгляд. Сменит одежду, пострижется – не узнаешь.

И говорит как человек физического – не умственного – труда. Информирует как-то уж чересчур бесстыже, без ритуального сочувствия-соучастия униженным и оскорбленным. По-современному. Выгоднее быть на стороне начальника, работодателя. Нынче это даже заурядно. Ценится успех, власть, деньги… А интеллигентность, честь… Ау, где вы? Ни один из здешних не отзовется.

– Не шибко церемонились, когда в двадцатые уплотняли живших тут интеллигентов. Как аукнется, так и откликнется, – констатирует Панкратов.

Вроде бы – элементарная формула справедливости. Но сколько жизней такая простота сломала…

Сперва расселяли жителей. По сути – выселяли.

Двое стариков, дети тех, уплотненных, муж и жена – прямо Филемон и Бавкида – умерли в грузовике, который перевозил их со скарбом в новостройку где-то возле Кольцевой. Ехали в пятницу. Солнце, пробки. Какое ж сердце выдержит…

Два алкаша с разных этажей взяли деньгами и испарились. Сгинули.

В общем, с основной массой жильцов уладили за полгода. Только одна тетка держалась до последнего. Ведьма. С мотоциклом вместо помела. Правда, кто-то ее очень грамотно консультировал. Старая дева ни разу даже не повысила голос. Нет – вот и весь ответ. Не получилось взять ее на понт, как других. Пришлось раскошелиться на однокомнатную квартирку в соседнем переулке.

Как только Нестор услышал слово «мотоцикл», сразу вспомнил ту осаду. И героиню битвы. Молодец, Капитолина!

К тому времени плоская, тощая соратница была уже заслуженным ветераном среди его последователей. Всегда под рукой. Просить не надо – угадывает желания. Когда разрешил ей бесплатно посещать любые занятия, тихо выдохнула: «Я все для вас сделаю. Все». Помнится, прозвучало как-то угрожающе. Если б не смешная одежка Капитолины – вечная коричневая юбка до полу с блестящей тесьмой по подолу, кружевная кофта, обтягивающая отсутствующие формы, и много деревянных висюлек на плоской груди – он бы задумался, насторожился, а так…

Чем она может ему навредить? Все женщины преувеличивают свои возможности. Только улыбнулся про себя…

А Панкратов уже перешел к своим временным владениям. Поселился тут и руководит переделкой помещения. Самодеятельность, то есть всякие там дизайнерские решения, заказчик отметал сразу. Понимание красоты абсолютно индивидуальное у бывшего бандита. Впрочем, кто знает, бывают ли они бывшими…

Мясистые женские и мужские телеса сплелись в хоровод на свежеоштукатуренной двухэтажной стене. Фигур больше, они покучнее, чем в знаменитом матиссовском «Танце», но композиция по сути та же. Фреска…

Нестор вспомнил недавнюю Италию. Слушательница из первого его набора, узнав, что он будет в Пизе, позвала на концерт. Камерный оркестр, которым руководит ее муж, исполняет редкого Баха. Получил удовольствие. Ужинать поехали к ней за город.

Семья живет в палаццо XVII века с восстановленными фресками. На них – голубизна, обрамленная витиеватым коричневым узором. Деньги на то, чтобы открыть настенную живопись, дает государство. Всех оделяет, у кого в доме обнаруживается раритетная старость. В обмен на сохранность…

Ну а о здешней мазне вряд ли кто позаботится. Скорее всего, уже дети бандита, выученные в той же Италии, замажут сдобный китч, заказанный папашей.

А если дом простоит еще сто лет?

– Теперь – на второй этаж. – Производитель работ подхватывает Нестора под левую руку.

– Да, да, поднимись! – подает голос Вера. – Оттуда блик замечательный на всю нашу компашку.

– Вид, мама, а никакой не блик! – не слишком вежливо одергивает ее Гера.

– Черт, забываю русский! – Задев лицо рядом сидящего мужа, Вера машет рукой. – Ой-ой! Прости! – Она тут же гладит ударенного по щеке.

– Да у меня державинский вопрос, – отговаривается Нестор, высвобождаясь из объятий хозяина.

– Какой-какой? – с беззаботным непониманием переспрашивает Панкратов.

– Где тут нужник, любезный? – назидательно цитирует Нестор, не боясь обидеть неуча. Раньше каждый мало-мальски культурный человек с пушкинской подачи знал, что это был первый вопрос сановного старика по приезде в Лицей.

Художник растерянно подхихикивает и машет рукой в сторону выхода. Сам не проводил гостя, и Гера не догадался.

В темном коридоре Нестор запинается о ведро. На грохот никто не появился. Наверное, не слышат. Трет ушибленное место и топает дальше. Толкает белую дверь. В пустой комнате горит свет. Справа, лицом к стене, словно наказанные, стоят несколько полотен на подрамниках.

А, здесь у Панкратова, наверно, нетленка, заветное.

Нестор разворачивает крайнюю картину лицом к себе.

На него уставилась девчушка с джокондовской почти улыбкой… В короткой синей юбке, в белых гольфиках… Топлес. Красный галстук на шее, концы которого спускаются в ложбинку между набухающими грудками. Бутон. Шелковый галстук, шелковая кожа… В правом нижнем углу – название: «Весна пионерки». И четкое имя художника под ним.

Фишку Александр Панкратов сумел придумать. И не такую лобовую, как на стенах. Впрочем, во взгляде пионерки, если присмотреться, никакой загадки нет. Ни боттичеллиевой, ни леонардовой. Один «еб в глазах», как говаривал дед.

Оборачивать следующие картины Нестору расхотелось. Ясно, что они как детективные романчики: пока не угадал преступника-фишку – более или менее интересно. Но после – закрыл книгу и забыл.

Может, правда, панкратовская халтура – всего лишь пародия. Художник шутит… Имеет право. Пишут же образованные писатели сентиментальную, бандитскую или псевдоюмористическую лабуду. Не стесняются выставлять на всеобщее обозрение свою макулатуру, а тут кто увидит?

Выходит, видят.

В постмодернизме и так уже есть доза цинизма. Но только доза. Чужое, конечно, присваивают, но тем самым и продлевают его жизнь. А когда на потребу рынку малюют распаренные телеса с намеком на Матисса – это двойной цинизм. Это уже цианид.

По себе Нестор чувствовал, что невозможно работать на два фронта, духовный и рыночный. Только на полной свободе получается всякий раз разогнаться и проникнуть туда, куда не ступала еще его мысль. А иногда и ничья не ступала. Почти каждая лекция – прорыв или хотя бы подступ к непознанному. А стоит запомнить свои приемы и начать ими торговать, как сразу ускользнет чувство полета. Его потом ни за какие деньги не купишь.

И пусть то и дело ушлые люди предлагают расшириться, сделать по-настоящему крупный бизнес. Собирать тысячную паству во дворцах спорта, на велотреке. Открыть филиалы в провинции, в Америке, наплодить своих клонов…

Не хочу.

12

Напиться бы, мелькает у Веры, когда она расцеловывает на прощание Нестора и увязавшегося за ним сына. Пыталась чмокнуть воздух возле бороды Нестора, но пошатнулась и угодила в рот. Смутилась, хотела отпрянуть. И вдруг… Мягкие губы Нестора прижимаются к ее рту и выманивают Верин язык к себе. И все. Никакого объяснения.

– До встречи! – машет Нестор честной компании и исчезает.

Геркин отец со своей приветливо-молчаливой женой ушел еще раньше, так что остались свои, художники.

Свои…

Панкратов, Валентинов, Горин…

Каждый, по Вериным понятиям, ей чем-то обязан.

Сашка Панкратов месяц жил у нее в Париже. В девяносто первом русские были в моде, и после небольшой коллективной выставки французские тузы решили помочь бедной художнице перезимовать. Буквально думали, что если Вера вернется в холодную Москву, то там либо умрет с голоду, либо насмерть замерзнет. Наивняки.

Хозяин ресторана, которому понравилось, как весело распоясались краски на огромных Вериных полотнах, поселил ее в крохотной каморке на верхотуре и без лифта. Кормил-поил за пару картин, написанных специально для большого обеденного зала.

Кровать в одиночной камере-студии днем убиралась в стену, а ночью занимала все жилое пространство. На широком лежбище спали с Сашкой рядом. Он предлагал полежать более тесно, не как брат с сестрой, но Вера сама не захотела, хотя в тот момент никакого Густава еще и в помине не было.

Когда объявился немецкий искусствовед – поклонник ее живописи, когда предложил персональную выставку в своем Нольдебурге, для которой надо было еще написать много картин, то Вера на работу согласилась, но с пролетарской прямотой предупредила: «Имейте в виду, меня интересует только замужество».

И уже после женитьбы Густав организовал приезд всей троицы Вериных приятелей. Естественно, с ее подачи. Потом уже по своей инициативе сделал персональную выставку Вали Валентинова. На вернисаже сказал вступительное слово, организовал прессу… А тот вон сидит молчком. Терпеливый, как рыбак. Оживился, только когда его личная удочка дернулась: Густав упомянул о галерее, которую он курирует на паях с французским искусствоведом. Оказывается, Валюнчик довольно сносно уже говорит и по-французски, и по-немецки…

А Вере ни один из должников ничего конкретного в России не предложил. Неопределенные проекты, что-то в далеком будущем. Посулы, советы…

Да и до ее отъезда так называемые дружки всегда только присоединялись к ней. На последнем этапе. Она придумывала идею, она и доводила ее до ума. На своей собственной энергии. С чего бы им, сибаритам, измениться…

Юзают во все места…

И тогда, и теперь Вера не сознавалась себе: ей все время приходится платить за то, чтобы не быть одинокой. Не чувствовать себя изгоем.

Только подумаешь об этом, удавиться хочется. Бросала это мазохистское занятие на полпути.

А додумала бы до конца, встала бы на их позицию… Когда услуга сама падает в руки, кто ж ее не подхватит. А если твоя помощь платная, то сперва надо ознакомить человека с ценником за услуги. У каждого должно быть право выбора – пользоваться или нет.

А совесть?

Ну, на чужую совесть рассчитывать…

А Густав на твою может?

Так он муж.

Муж тоже человек…

Поговорила бы так сама с собой, глядишь, длинная мысль смогла бы вытащить занозы обиды, горечи. Но нет… Они застревали в сердце и, как яд, отравляли ее организм.

Напиться, что ли…

Выпить столько, сколько нужно, чтобы мир показался добрым, теплым, у Веры никогда не получалось. Ни разу в жизни. С удовольствием посмакует рюмку-другую, желательно приличного белого вина, и чем холоднее, тем лучше. А больше просто в глотку не лезет. Хорошо хоть, еды тут немного – не объешься до ненависти к себе. И ничего сладкого на столе нет.

Зато есть в мансарде под крышей. Облизнулась, представив, как во рту растворяется сахарный песок, облепивший лимонную дольку, потом полукружье подтаивает в слюне, становится прозрачным, тонким… Картонная банка, подаренная сыном, явно не доживет до Германии. Попрошу Герку купить еще одну…

Завтра – домой!

Уф, придется перед отъездом встречаться с Алексеем. Господи, как же не хочется! Но надо. Больше нечем отплатить за то, что он возится с оставшимися здесь картинами. Или пусть их? Пропадут, и ладно? Все равно почти половина промокла, отсырела…

Случайно потоп обнаружился. Герка тогда в очередной раз поссорился с отцом и отправился ночевать в еще не проданную материнскую халупу. Перед тем как лечь спать, спустился в подвал – проверить, цело ли Верино наследие. Нашел протечку в водопроводной трубе, испугался, позвонил маме – как будто она из Германии может прилететь с бухты-барахты… Да и спасать было уже нечего – неизвестно, сколько тухли тугие рулоны в горячей воде… Реставрация нужна. Такая же, как Данае, которую какой-то псих облил соляной кислотой.

– И мне даже их нисколько не жалко, – пробормотала Вера. Вслух.

Все засмеялись.

– И давно ты, мать, стала такой кровожадной? – погрозил пальцем Валентинов.

Оказалось, компания только что перемывала косточки двум свежим покойникам. Обоим по сорок пять. Первый мужской критический возраст. Диагноз у обоих один и тот же. Алкоголь, женщины – в изобилии, успеха – ноль.

13

– Здесь занято, – в который раз произносит Алексей, отбиваясь от желающих позавтракать именно в этом «Кишмише».

Претенденты на свободное место раздраженно уходили. Чтобы не сердить и официанта, он выбрал вегетарианский салат для Веры и по шашлыку из осетрины для себя, для Геры и Густава. Быстро принесли.

Кушанья стынут. Алексей нервничает – ведь сам заказал на полдень такси для улетающих. Цейтнот. Уже ясно, что спокойно посидеть и поговорить не удастся.

– Ой, извини! Мы с Геркой заскочили в Третьяковку на Крымском. В экспозиции актуального искусства все мои дружки есть… А я… – растерянно, щемяще-беззащитно выкрикивает Вера, чмокает Алексея и тут же пальцем размазывает помадный след на его щеке, не дав бывшему мужу ответить на поцелуй. Пока пробирается в дальний угол стола, длинный зеленый шарф, непонятным, но эффектным узлом завязанный вокруг шеи, цепляется за стул. Вера нервно поддергивает его, и шелковые кисти проезжают по тарелке с салатом. – Черт! Черт! Ну как же не везет! – На ее глаза наворачиваются слезы, горькие и злые.

От жалости к ней Алексей сразу перестроился и аннулировал в памяти ультиматум, который собирался ей предъявить. Но все-таки подробно, с ненужными деталями повторяет то, что Вера и так знает. С добавлением новых, ничего не значащих событий. Рассказывает, ни на что не надеясь и даже без скрытого намека-укола – смирился с тем, что Вера все равно не оценит его труды.

Ее картины и их сын… Чтобы всех их сохранить, он уже столько лет надрывается, сам того не замечая.

Сразу после развода Вера разменяла их трехкомнатную квартиру в Свиблове. На двухкомнатную для Геры с Алексеем и на комнату в коммуналке с тараканами, стойкими к отраве, и склочными соседями – для себя. Согласилась на первое, что предложили.

«Пусть помучается», – мстительно решил тогда Алексей. Мучаться, правда, пришлось ему самому. Вера фанатично работала, совсем не парясь из-за разрухи.

Ящики с тюбиками красок, холсты – и исписанные, и пока еще чистые, вязанки белых реек для подрамников потихоньку начали занимать все жизненное пространство ее двадцатиметровой комнаты. Чтобы попасть на кухню или в сортир (туалетом назвать гулкую клетушку с засохшими какашками на стенах не поворачивается язык), ее новому мужу, старому и больному, приходилось переставлять полотна – иначе он покачнется на узкой тропке и непременно смажет свеженаписанное.

Алкоголик-сосед, блюющий в местах общего пользования и избивающий беременную жену, всякий раз, когда просыхал, писал кляузы в жилищную контору. Жаловался на ядовитый запах из Вериной комнаты. Домоуправ за небольшую мзду предложил богемным жильцам арендовать пустующий подвал.

Гера с Алексеем полдня снимали с подрамников холсты, указанные Верой, скатывали их по три в рулон и относили в преисподнюю… Парилка и зимой, и летом, крысы, а потом еще и прорыв трубы… Почти все погибло.

Но это было уже после Вериного отъезда и смерти Вадима, а до этого она еще много чего натворила, насоздавала, и несколько десятков ее полотен даже разобрали по выставкам.

Не насовсем.

Когда они начали возвращаться домой, Алексей бросился к начальнику Речного вокзала, с которым его свела бывшая однокурсница. Уговорил троюродного знакомого подержать на складе сотню Вериных картин. Расплачивался своими услугами, деньгами, но небольшими, а вот теперь, когда все научились считать и когда квадратный метр стал стоить тысячи независимо от того, кто там обитает – люди или рулоны, начальник дал только месяц на передислокацию. Надо выметаться со склада.

А комнаты в коммуналке уже не было – Алексей сумел продать ее и, добавив своих денег, купить Гере квартиру возле Измайловского парка. Это тоже была эпопея.

Сосед-алкоголик уперся и ни за что, ни за какую сумму не хотел подписывать разрешение на торговую операцию с недвижимостью, без которого любую сделку могли аннулировать. «Пролетарии, блин, не продаются!» – брызгал он слюной.

Но тут, стыдно сказать, повезло. Жена не давала бедолаге денег на опохмелку. «Тогда я повешусь», – пригрозил он. «Вешайся!» – крикнула выведенная из себя молодая баба, сунула сына в коляску и укатила с ним на прогулку. Вернулась часа через три, пошла в уборную, а там, в вечно гудящей клетухе, муж уже начал остывать. Повесился. Табуретку поставил на унитаз, перекинул ремень через трубу под потолком, обмотал вокруг своей шеи и застегнул…

«Он газетку подложил на сиденье, чтобы не испачкать! Мы всегда за бачок газету затыкаем, чтобы не бегать, если посрать захочется», – пояснила свежая вдова.

За то, что Алексей сочувственно выслушал ее подробный слезливый рассказ с ритуальными причитаниями «на кого ты нас покинул! На какие шиши мы с ребеночком жить-то будем!» – и за добавку в сотню долларов баба расписалась где надо.

Когда теперешняя абсолютно безвыходная ситуация была полностью обрисована, Вера как раз доела свой салат. Никак не откомментировала услышанное. Обидно, что даже ни о чем не попросила.

– Мы на самолет не опоздаем? Густав, шнель, шнель, – дотронулась она до руки мужа, а потом резво обернулась к сыну: – Герочка, дай, пожалуйста, свой мобильник, я с Панкратовым попрощаюсь. Его картина с подводной лодкой в Третьяковке так меня инспирировала!

– Мама, по-русски говорят: вдохновила! – раздраженно поправил Гера. За отца обиделся?..

14

Пятьсот двадцать пять суток прошло. То есть год, пять месяцев, девять дней, подсчитал Гера.

Уже!

Сбегая по лестнице с седьмого этажа, он посмаковал красивую цифру, которой измеряется промежуток от первой шереметьевской встречи с Нестором до предстоящей, сегодняшней. Не опоздать бы.

На крыльце замер. Черт, накрапывает…

Он задрал голову. Какое небо?

Ранние сумерки и низкие облака скрывают бездонность, обычно пугающую его.

Вернуться, что ли, за зонтом? Да ладно, до метро добегу…

Гера поднимает воротник утепленной куртки, втягивает голову в плечи… Ссутуливается – как будто, сгруппировавшись, можно защититься от воды, и выскакивает из-под козырька своего подъезда под осеннюю морось.

Очень торопится: и так вышел впритык. Подружка Софа задержала со своими нежностями… Говорит, что понимает его, и молчать с ней можно, и сцен бабьих не устраивает, но все равно… Напрягает… Зря, наверное, разрешил ей пожить у себя. Пожалел. А вот теперь вдруг опоздаю? Ехать-то на совершенно незнакомую «Щукинскую» – с двумя пересадками, там на трамвае четыре остановки…

Гера еще раз прикидывает хронометраж и прибавляет прыти. Лишиться первого быстро-ласкового, ободряющего взгляда Нестора… Ни за что!

Но любая спешка наносит ущерб – мнет или даже разрывает материю, которую ткут твои думы. Эх, а мог бы с удовольствием предвкушать свидание – вместо того чтобы все время смотреть на часы, нервничать…

И все-таки когда Гера, привычно лавируя в часпиковской толпе, перелетает с кольцевой «Краснопресненской» на радиальную «Баррикадную», да в поезде прибивается к закрытой двери между вагонами – спина защищена, никто не толкает, – то и в тесноте мысли вырываются на простор. На двух длинных перегонах от «Полежаевской» до «Щукинской» он успевает пересмотреть любимые картинки из прошлого. Фильм, отлакированный памятью. Отнюдь не документальный.

На посторонний взгляд – ничего уж такого не произошло. А для Геры – от кадра к кадру росло напряжение, усиливалась его тяга к главному герою.

За пятьсот двадцать пять дней столько всего случилось в Гериной душе, столько раз обмирал он от отчаяния, что некоторые сцены теперь не может вспоминать без дрожи, без страха.

Ту, например, прошлогоднюю, когда Нестор вдруг исчез. Куда уехал? На сколько? Вернется ли? Не у кого было даже спросить. Ужас… И сейчас трясет. Неизвестность длилась целых три недели… Снова почувствовал себя брошенным.

В детстве мама, теперь Нестор…

Вот почему он никогда не затевает просмотр движущихся картинок ab ovo, то есть с самого начала своей жизни. Тем более что он и не мог помнить, как сверзился с письменного стола. Так и не знал бы ничего, если б случайно не услышал ночью, как отец по телефону обстоятельно, со стыдными подробностями рассказывает о нем кому-то… Негромко, почти шепчет. Со своим обычным занудством. Если б не промелькнуло имя матери, Гера плюнул бы, не стал прислушиваться.

«Вера любит сына, – говорил отец. – Но она такой человек – не может на чем-то одном сосредоточиться. Полная противоположность Наташе Ростовой. Вере в голову не пришло бы продемонстрировать пеленку с творением сына. Наоборот. Зажмет орущего малыша под мышкой и зовет меня к мольберту, чтобы продемонстрировать свое творение».

Перед кем это он так откровенничает? – начал сердиться тогда Гера.

«И вот взялась она перепеленать ребенка, положила его на письменный стол, а сама отвернулась к окну – небо у нее, видите ли, необычно позолотилось на рассвете. В борьбе за мамино внимание, за ее любовь трехмесячный младенец засучил ножками, первый раз в своей жизни повернулся на бок и… Падая, стукнулся головкой. Черепно-мозговая травма, операция… Вроде бы обошлось. И наш развод, и размен трехкомнатной квартиры, и разъезд в противоположные концы красной линии – все это ребенок перенес без видимых сбоев».

«Обошлось»? «Без сбоев»? Это когда у меня внутри все перекручено было… Маму винит. Лучше на себя бы посмотрел!

Так и потянуло тогда вдарить отца чем-нибудь по голове. Сдержался, дослушал. По ответам понял, что это консультация с врачом. Близкий друг близких друзей. Посторонний, чужой человек оборвал бы эту ахинею.

«До поступления в институт не было никаких последствий, – тем же спокойным тоном продолжал отец. – Нормальный угрюмый мальчик. А на втором курсе начались депрессии. Я сперва ругал его, наказывал за распущенность. Только усилил беду своей строгостью. Потом, конечно, одумался, к медицине кинулся… Но уже требовалась госпитализация, уколы, таблетки. Полгода академического отпуска – и он выбрался из черной ямы. Правда, переложил на меня заботу о своем душевном равновесии. Я слежу за ним, а он прямо сатанеет, стоит только заикнуться о его болезни. Орет: «Я нормальный! Нормальный!»

«Конечно, нормальный», – бормочет Гера, обрывая видение из прошлого.

– Что-что? Вы выходите? – Аккуратная старушка повернулась боком, вжалась в дверь, освобождая проход.

– Нет! – рявкнул Гера. Напугал невинную, и она зашустрила в другой угол вагона от греха подальше.

А Гера отвернулся от всех, прижался лбом к стеклу.

Нестор же ничего этого не знает.

А вдруг кто-нибудь его просветит?

Страшнее всего было в те месяцы, когда маму занесло в Москву.

Какой-то нераскрученный русский банкир влюбился в ее искусство – случайно попал на вернисаж в парижской галерее. Мама его разговорила – это она умеет. И на прямой вопрос: чем он может помочь? – дала прямой ответ: нужна выставка в ЦДХ. Концепция: возвращение художника. То есть все картины и инсталляции – новые, взращенные на родной земле. Полгода жила Вера в студии на Малой Никитской, арендованной банкиром. Без Густава. Писала картины и общалась с Нестором…

Только бы она все не испортила! До самого ее отъезда боялся. Неделю назад только и отпустило.

Приязнь единственного гуру, разлитая на все человечество, медленно, но верно – и не в ущерб другим – фокусировалась на Гере. Он прямо физически ощущал, как теплее стало жить. Удивлялся сам себе: как же раньше обходился без этого?

А что, если Нестор охладеет?

А если вообще исчезнет?

Тогда и мне не жить, успокоил себя Гера. Сегодня выяснится, говорила ли обо мне Вера. Первая встреча с Нестором после ее отбытия в Германию.

«Щукинская», – очень кстати объявил женский голос, безразличный к пассажирским эмоциям.

Теперь соображай, куда идти, чтобы оказаться на поверхности – в хвост поезда или в начало. Нужно отключиться от линии всегдашнего напряжения и думать только о маршруте, пусть это и слишком простые, бытовые мысли, на которые вообще-то жаль тратить время. Но придется на них сосредоточиться, иначе не доберешься до места, заблудишься. Бывало такое, и не раз.

Украдкой от себя Гера на сколько-то времени выбирался из-под тяжести, которая увеличивалась в процессе медитаций, необходимых для самоуглубления и духовного роста, и которая становилась нестерпимой от страха потерять Нестора. Может, без таких передышек он опять бы загремел в больницу…

Не опоздал.

Вход в незнакомый зал загораживает сухопарый седой бородач, напустивший на себя строгость. Или наконец-то высвободивший свою ненависть к людям… Лет восемьдесят старикану, но ничего у него не трясется. Ни руки, ни голос. «Ваш билет!» звучит как «стой, стрелять буду!». Из таких, с маленькими бегающими глазами, с лицом, закамуфлированным бородой и усами, формировались, наверное, заградительные отряды в главную войну прошлого века. Кто-то же стрелял по своим…

Гера хлопает себя по карманам, снимает с плеча сумку, нервно роется в ней – кошелька нигде нет. Наверно, оставил в пиджаке. Что делать?

Сослаться на Нестора – первая мысль. Как? Не скажешь же: он мой друг, я без него жить не могу.

Гера краснеет. (Обычная ситуация, в которую попадают фанаты, да в общем-то все влюбленные. Любящие без взаимности.)

А если просто позвать Нестора? Сразу решает – нет. Просить? Ни за что! Как-то невзначай попасться бы гуру на глаза – он, конечно, проведет в зал, но унижаться перед мерзким воякой не стану.

Что делать?

– Ты чего тут топчешься? – Из переполненного зала выглянула вездесущая Капитолина, подошла, приобняла Геру за плечи и повела к крайнему сиденью у стены, зарезервированному для своих.

Охранник взял под виртуальный козырек. Наверное, она и была его нанимательницей: проза бизнеса Нестора не касалась.

Гера безотчетно ссутуливается, ослабляя хватку Капитолины, но не вырываясь из ее делового объятья. Уже не первый раз она его выручает. И взамен пока ничего не требует.

Сперва он не выделял несуразную тетку из роя, жужжащего вокруг Нестора. Геру раздражало само количество людей, которые запросто могут подойти к обожаемому гуру, дотронуться до него, спросить о чем-то совсем пустяковом и получить ответ. Каждый внимательный, доброжелательный взгляд Нестора на этих теток и мужиков – все на одно лицо – казался Гере незаслуженным, расточительным…

Со временем человеческое месиво как бы структурировалось. Стало очевидно, что всякий контакт измеряется даже не в минутах, а в секундах, и у измерителя есть физическая оболочка. Капитолина регулирует доступ к гуру. Незаметно, по мере возможности необидно, но жестко.

– Пора, пожалуй, выписать тебе постоянный пропуск, – почти задевая Герино ухо сухими губами, шепчет Капитолина. – Подойди-ка ко мне потом, после всего… – Она смотрит в обалдевшее лицо юноши и на всякий случай уточняет: – Когда Нестор закончит.

Наверное, такая же радость бывает у тех, кто неожиданно получает премию или повышение по службе… Отец, во всяком случае, даже ерундовую удачу всегда отмечает. Ликует, вкусности домой приносит. Примитив…

Гера теряется. Ему предложили то, в чем он больше всего нуждался. Конечно, счастье. Впервые чужой человек делает ему такой большой подарок. Когда отец покупал мобильник, когда мать привозила новую куртку или ботинки, когда они сложились ему на квартиру, Гера бурчал «спасибо», и все. С детства считал – откупаются, и до сих пор безэмоционально принимал родительскую заботу.

А как сейчас быть? Даже поблагодарить не успел – Капитолина уже хлопочет в другом конце зала.

Гера никак не может сосредоточиться на словах, которые произносит Нестор. И тут пришло в голову: не без ведома же самого гуру поступило предложение. Это знак, знак близости! Значит, мама ничего ему про меня не рассказала.

В обнимку с этой удобной, приятной мыслью он отключается от реальности и сосредотачивается на мелодии, которую не спеша и не громча выводит бархатистый голос Нестора.

– …О намерениях. Каждому из нас кажется, что нашими поступками руководит добро, справедливость, честность. К этим благим намерениям сводятся все наши действия. И это правда, это очевидно, когда мы взыскуем взаимности, жаждем от другого приязни, любви. Но даже когда мы хотим отомстить, то оправдываем свои действия принципом справедливости. И вот здесь очень стоит помыслить, поотличать собственное намерение от реальности. Перечитайте Достоевского. Писатель наглядно показывает, в какое зло могут превратиться добрые намерения, если они остаются всего лишь естественными, порожденными нашей психикой. Эпитет «бедный» не гарантирует наличие у человека чувства социальной справедливости, сколько бы ни настаивали на этом те, кто воспевает деревенских Матрен и чудиков.

«Матрен и чудиков…» До этого места Гера понимал каждое слово Нестора. Понимал и принимал. Тут – споткнулся. Кто такие? Надо будет в Интернете набрать. Но как не забыть?

Не отнимая взгляда от гуру, внимая каждому его слову, Гера обеими руками шарит по карманам – на чем бы записать? Правая наткнулась на пачку бумажных носовых платков. Стараясь не шуршать, вынимает один. А чем писать? У себя искать бесполезно – не носит он карандашей-ручек… Смотрит налево, потом оглядывается. Затылок в зеленой бейсболке склонился над блокнотом с железной пружинкой.

– Одолжите, пожалуйста, ручку. На минуту, – шепчет Гера.

15

«Достоевский, Солженицын, Шукшин», – записала Юна и отдала свое стило. Ждала, когда вернут, и думала: «Бедняки у этих классиков такие разные… Как их там – тех, что пришли раскулачивать князя Мышкина? Явились, узнав про его наследство. Антип Бурдовский, Ипполит Терентьев, Чубаров, Келлер, Докторенко, племянник Лебедева – кажется, даже без имени. – Юна с удовольствием поперекатывала в памяти без напряжения вспомненную номенклатуру. Восьмой том болотного цвета с академическим текстом «Идиота», обернутый в полупрозрачный пергамент, лежал у нее на прикроватной тумбочке – там, где в европейских гостиницах кладут Евангелие. Вообще-то вся настоящая литература – в своем роде ремейк главной книги, из которой мы помним каждого персонажа. – И чудики у Макарыча неоднозначны. А Матрена как раз идеализирована… Плоская и малореальная. Как икона».

Получив ручку, Юна слушает еще внимательнее.

– Присмотритесь к современным беднякам… – Нестор говорит и сразу для всех, кто собрался, и с каждым беседует как будто один на один. – Разве за нищетой не могут скрываться злоба, эгоизм, ненависть ко всем без разбора? И к богатым, и к таким же бедным. Соблазнительно третировать окружающих, демонстрируя свою обделенность. Не услышали мы Федора Михайловича… Желание добра – даже у добрых в психологическом смысле людей – порождает вокруг них такое зло, какое едва ли приснится отъявленным злодеям.

«Как он прав! – мелькает у Юны. – Я тоже Юленции добра хотела, а получилось…» Растравила бы себя, но не хотелось пропустить, что же дальше.

– Повторю: недостаточно психологически испытывать доброе намерение. Есть еще что-то, и мой шаг к нему можно назвать шагом мысленным. Намерение добра есть у всех. Самый разболтанный человек испытывает порыв к добру. Любой трус время от времени переживает храбрость или желание быть храбрым. Вспомните, как подлый Лебезятников защитил Соню Мармеладову от клеветы. Но добро возникает потенциально тогда, когда я начинаю с недоверия к самому факту переживания мною добра. То есть начинаю понимать, что для человека не существует раз и навсегда данного естественного добра, естественной справедливости, естественной честности. По этому признаку различаются целые исторические эпохи в развитии многообразных культур. Язык религии был нужен для того, чтобы отличить человека, стремящегося к добру, от человека действительно доброго…

Голос Нестора и то, что он говорит, – все привораживает. Как по физическому облику человека – здоровая кожа, подтянутое, упругое тело – можно понять, что он ест, так по интонации, модуляциям, звуковой наполненности Несторовой речи Юна догадывается, что он – меломан. Питается хорошей музыкой. Наверняка джаз слушает…

И какие глубокие знания!

Знания, но не вера…

Чтобы и ее не засосало в ту воронку, которая уже через пару минут превращала в зомби весь зал, то есть всех, кто обманываться рад, – Юна заставляет себя наклониться к ботинкам: якобы завязать шнурок, а на самом деле украдкой засовывает в уши желтоватые поролоновые цилиндрики, заранее купленные в аптеке. Приспособление придумано было в начале прошлого века, чтобы защищать сон, но она-то сейчас как раз намерена сосредоточенно бодрствовать. Надеется, что беруши оградят ее от звуковой радиации.

Увы…

Не только голосом Нестор завораживает публику.

Юна вспомнила, как они с Юлькой проверяли качество старых, когда-то знаменитых советских фильмов: отключали звук, и если без слов, без старомодной, скоропортящейся риторики обе чувствуют волну, переносящую в другое измерение, сдвигающую хоть на микрон эмоции и вслед за ними мысли – констатируют: «Пациент жив». Забавно, что в «Зеркале» все-таки захотелось услышать тарковское «свиданий наших каждое мгновенье…», а в «Заставе Ильича» на сцене в Политехническом палец не нажал кнопку, освобождающую звук. Хватило вытянутой длинной шеи Ахмадулиной, вскинутой руки долговязого Евтушенко и цыплячьей вылупленности Вознесенского. Немые, они выглядели более индивидуально.

Юля, Юля…

Изо всех сил зажмурившись, указательным пальцем Юна размазывает в углу правого глаза просочившуюся слезинку и заставляет себя продолжить наблюдение.

Совсем неизощренная пластика у Нестора: встал-сел, прошел между рядами, сцепив руки за спиной, на долю секунды вздернул голову вверх и задержал взгляд, будто над ним не оштукатуренный потолок, а прозрачное небо, и с кем-то там он перемолвился. Все эти движения создают неодолимое впечатление, что главное богатство у него внутри и что если сумеешь удержаться рядом, то он поделится им с тобой…

Юна инстинктивно дернулась, мотнула головой, чтобы сбросить с себя мешающий, вредный морок. Чуть не слетела бейсболка, напяленная на черный парик – ненадежное сооружение начало съезжать… «Ой!» – всхлипнулось вслух. Впереди сидящий парень снова обернулся, соседка шикнула, Нестор, не прерывая проповеди, двинулся в ее сторону…

«Вдруг узнает!» – пугается разведчица.

Обхватив голову обеими руками, она вскакивает со своего крайнего места и на цыпочках, согнувшись, почти бежит к ближайшему боковому выходу, задрапированному синей бархатной занавеской.

Очутившись в пыльной тесноте и темноте, Юна переводит дыхание. Тихонько толкает дверь плечом – не поддается. Схватилась за ручку, подергала ее, всем корпусом нажала на преграду… Не шелохнется.

Что делать? Вернуться в зал? Под буровящими взглядами сесть на свое место или поискать незапертую дверь…

Ноги не двигаются, и мозг как будто онемел – не дает телу никакого приказа. Страшно выходить из укромности темноты на свет.

Весь камуфляж слетел на пол. Осторожно, чтобы не задеть шторку, Юна присаживается на корточки и нашаривает свои защитные атрибуты. С непривычки без зеркала их на себя не напялить.

Показаться сейчас в зале – без кепки, в русой растрепанности… Это значит – конец расследованию. Финиш.

Нет, не имеет она права сдаваться.

И не только из-за Юли. Что о ней Василий подумает?

Как будто в кровь впрыснули адреналина – ничего же пока не испорчено! Свет из-под занавески не пробивается – значит, штора доходит до пола и ног ее никто не видит. Дверная ниша довольна широкая – можно сесть на попу и переждать, пока все не кончится.

Беруши приходится вынуть: надо же хоть как-то контролировать ситуацию. Но оказывается, что если не видеть Нестора, то его голый глуховатый голос легко становится фоном, на котором думается. Хорошо и деловито.

Странно, первые мысли совсем не о мести… Хотя Юна и раньше о ней не думала. Просто с того момента, когда невнятный звонок из милиции прояснился самым ужасным образом, каждая ее жилочка хотела только одного: понять, как же так случилось?

Винила себя. Всегда считала, что грех самоубийства лежит на близких покойного. Приняла на себя вину.

Но…

Юля, ее сестра, ее вторая половина – и слово «суицид»… Ну никак не составляли они одного целого!

Официальную версию отбросила. Стала искать, кто и зачем убил сестру?

Ни разу за это время Юна не сочиняла никакого плана расследования, не продумывала дальнейшие свои шаги.

Автоматически пила-ела, готовилась к лекциям – полставки на журфаке и полная в частном колледже. Рассказывала студентам о пиарных моделях, выпадая на это время в другую реальность. А во все остальные часы равновесие обретала лишь тогда, когда хоть что-нибудь делала для разгадки Юлиной жизни.

Был момент – показалось, что, только повторив путь сестры, получишь ответ. Записалась на лекции Нестора.

Вскоре он уже перестал быть первым в списке подозреваемых, и начали убеждать его доказательства того, что мы все встретимся в том месте, где ничто не рождается и не умирает… Что все мы равны в этом мире непостоянства: постоянно приближаемся к смерти.

И ей тоже понравилась эта странная художница, построившая башню из разноцветных солнц…

Если б не Василий…

Выкрикни он запальчиво, громко свое «убийца!» или ударь Нестора – она бы не опомнилась. Но уверенность, прозвучавшая в его хриплом шепоте, срезонировала с ее самым первым чувством, еще не зараженным Несторовой радиацией, и это помогло ей вернуться к началу. То есть к разбитому корыту: у Василия, кроме внутренней убежденности, не было никаких улик, ни одной зацепки. Так что вместе решили: если не выпускать Нестора из поля зрения, то что-нибудь прояснится. Не может не обнаружиться.

Но уже почти полтора года прошло…

Ну и пусть. Надо продолжать. В мире гораздо больше людей сдавшихся, чем побежденных.

«Я там, где и должна сейчас быть…»

Согнутые ноги выпрямились, ботинки уперлись в стену, спина сама собой чуть откинулась, и оказалось, что дверной проем как будто специально подогнан под ее рост – удобно тут сидеть. Глаза закрылись, и в расслабленном сознании обосновалась живая Юлька.

Зареванная пятилетняя девочка. Плакала Юля потому, что родители почему-то купили им разные шерстяные кофты: одна сплошь васильковая, другая – бежевая с синим узором и с кармашками. Первый раз неодинаковые обновки. Обе расстроились, но ни одна не крикнула: ни за что не надену! Воспитанные были.

Юна, старшая (родилась раньше сестры на десять минут, которые ощущались ею как несколько лет), сама молча вынесла горе, утешила Юлю: «Возьми ту, которая больше нравится». И за обеих спасибо сказала.

Младшую было не узнать, когда второй курс вернулся с картошки. Близнецы разлучились первый раз в жизни: Юна вынимала клубни из грязи, пережидала в огромной брезентовой палатке сентябрьские нудные дожди, вместе с одногруппниками каждый день весело лопала макароны с хлебом, а Юле, переболевшей в детстве ревматизмом сердца, даровали московскую тишь библиотек: пристроили в абонемент, книжки расставлять по местам. От тоски по сестре у нее пропал аппетит. Кефир утром и вечером, без обеда.

Их даже путать перестали: одна была теперь румяная, тугая, кровь с молоком, а другая – руки-спички, сквозь тонкую кожу просвечивает дорога, по которой сердце перегоняет кровь, на расческе остаются волосы – русая грива так поредела, что с тех пор Юлька стала коротко стричься. Но ей шло…

А первого раза, когда одна другой про свою влюбленность ну хотя бы намекнула, – не было. Не уславливаясь, наложили табу на эту тему. Когда в школе девчонки сплетничали про реальные и придуманные амуры – было странно. Не то чтобы осуждали… Удивлялись.

Насколько же интереснее было сравнивать домовитых Наташу Ростову и Наташу Прозорову, невестку трех сестер. Лиз-бедняжек у Карамзина и у Достоевского. Или Маргариту гетевскую с булгаковской, по-разному зомбированных своей любовью…

Себя Юна отождествляла только с Татьяной, той, которая «без взора наглого для всех, без притязаний на успех…».

Думала, что они с Юлькой обе хотят патриархальной гармонии, ждут единственного, надеются быть за мужем как за каменной стеной… И что никогда ни за кем бегать не будут. Никогда и ни за что не напишут первыми письма своему Онегину.

Она думала…

– Завтра тебе выдадут банковскую карточку. Без моего ведома – ни копейки не трать! Обманешь – я сразу узнаю. Смотри!

На «ты»?

Какой неприятный голос…

Мужской или женский?

В воровстве меня подозревают?! Да кто это?!

Резко откинув голову, Юна стукнулась затылком о стену. Распахнула глаза, но темнота никуда не делась…

– Хорошо, Капитолина Порфирьевна, я все сделаю, – отвечает юношеский бас. Слишком что-то покорный.

Трудно подниматься из глубины воспоминаний. Но надо возвращаться в явь.

Кого эта ведьма так третирует? Сделать щелочку и подсмотреть? Заметят…

– Вот тебе мобильник. Я оплачиваю. Номера никому не давай! Всегда держи включенным. И ночью и днем. Можешь понадобиться. Нестору о наших с тобой делах знать ничего не надо. Так мы лучше сможем оберегать его и…

И… Что «и»? Голоса удаляются, за шторкой устанавливается странная немота. Сжав губы, чтобы не ойкнуть, Юна помассировала затекшие ноги, подтянула их, оперлась обеими руками о пол и медленно встала.

Тишина.

Прижавшись горящей щекой к холодной штукатурке, она чуть-чуть отодвигает край занавески. Та же темень. Неужели все уже разошлись? Я что, заснула? Который час?

Рука нащупывает мобильник в заднем кармане джинсов, достает его, пальцы сами включают аппарат и набирают код. Маленький экран загорается зеленым, пробивая мрак. Двадцать два сорок. Дощечка завибрировала: пропущенный звонок.

Нажав на «ответить», левой рукой Юна прижимает трубку к уху, правой, как слепая, держится за стену, чтобы по ней добраться до выхода.

Но незашторенная дверь тоже заперта.

Юна не успевает испугаться – помощь уже подоспела, лаская слух голосом Василия:

– Вы там еще живы? Я подъезжаю…

16

И Нестор уже подъехал к своему дому.

– Значит, утром в девять? – притормозив возле корпуса «А» котельнической высотки, уточнил хорошо оплачиваемый шофер.

На приближенных лучше не экономить.

– Так рано? – хмурится Нестор.

– Если б не пробки… Иначе можем опоздать на рейс, а следующий вам не подходит – выступление-то прямо вечером, в семь, – оправдывается шофер, как будто он в чем-то виноват.

– Да, Капитолина у нас что-то развернулась… – Нестор заставляет себя улыбнуться, следуя правилу: никогда не переносить недовольство кем-нибудь или чем-нибудь на своих работников. – Как дома, Петрович? Все здоровы?

Вполуха слушая обычное мужское брюзжание, слишком подробное, Нестор напрягается на слове «бессонница». Невысыпающийся водитель опасен для жизни. Пришлось включиться. А-а, речь всего лишь о жене… Посоветовал регулярную ложку липового меда перед сном, мягко толкнул дверцу джипа, дождался тихого чмока и пешком пошел на свой девятый этаж. Доступной зарядкой лучше не пренебрегать. Пока все отлично – никакой одышки.

Сегодня почему-то заметилось, как Гера его слушает. Сосредоточенно и открыто, не нахмуренно. Глаза сверкают, взгляд, как прожектор в театре, всегда держит своего героя в круге света. Нестор специально уходил в задние ряды, чтобы проверить. Юноша так вывернул шею, что лицо оказалось над сутуловатой спиной. Прямо цирковой номер…

Нестор нарочно замешкался на задах: интересно было, сколько можно вытерпеть в такой неестественной позе? А Гере хоть бы хны… Дома, что ли, тренируется? Пожалел мальчонку – затечет ведь шея, вернулся на кафедру, под почти осязаемое тепло прямого взгляда. Сколько ему лет? Похоже, ровесник моей Веры… Как она там, в Америке?

Надо будет как-нибудь позвать мальца к себе… Да хоть прямо сейчас…

Но окружившие дамы слишком долго не отлипали от своего гуру, а когда он освободился – Капитолина о чем-то шепталась с Герой. Не первый раз секретничают. Подключает его к их общим делам? Это хорошо. Подождать, что ли, когда они закончат?

Проходя мимо, Нестор притормозил, но Гера его не видел – стоял спиной, а Капитолина отвлеклась на секунду от инструктажа, подняла голову и глазами сказала: мол, всё – как договорились. Рот ее раскрылся в улыбке, обнажив верхние и нижние десны. Боже, как все-таки она некрасива. И дело тут не в физическом недостатке. Фернандель с таким же оскалом необидно смешон, а зубастик Роналдо – добр и прекрасен…

В дороге Нестор лениво так поприкидывал, не расслабиться ли в женской компании… Перебирал в уме тех, кто подойдет для этой цели… Как гурман в ресторане попредставлял блюда из своего виртуального меню. Но ни одно не возбудило аппетит. Ни одна. О выбывших из списка Юле и Леле он и не вспоминал – не был любителем портить себе настроение.

Ну, раз так – поработаю головой. Пора, пожалуй, провести очередную житейскую ревизию. Что-то жмет, а что – непонятно…

Не за тем, чтобы терпеть малейшее неудобство, он держится особняком, отказывается даже ступать на карьерную лестницу, не то что взбираться по ней на вершину…

Вовлекали. И не только на родине. Русская и мировая элиты теперь почти никак не разделены. Раздвинулся занавес. Не столько железный, то есть из оружия, сколько из капиталов. Капитальный. Бывало, Нестор прямо физически ощущал разметку общества на касты. Стоит только ступить в это силовое поле, как воленс-ноленс теряешь свободу.

Нет, никто не отравит ему каждодневно ощущаемую радость бытия. Только в этом гармоничном состоянии стопроцентно работает интуиция. Прислушивайся к ней, и спасешься.

Не задумываясь, свободный от суеты человек вдруг прерывает карточную игру и идет к своей машине. Своим неожиданным появлением вспугивает террористов, которые не успевают как следует настроить взрывное устройство. Он едет домой, но по пути, опять бездумно, подчиняясь внутренней команде, сворачивает к лугу, на котором пасутся кони. Выходит из авто, чтобы поближе на них посмотреть, и за его спиной – взрыв. Увернулся от смерти.

Ясновидение?

Предчувствие?

Награда тому, кто правильно эксплуатирует свой организм.

Зло опутывает землю черными, холодными силовыми линиями, добро – белыми и теплыми. Настраивай себя правильно и будешь цел и согрет.

Понятно, что приходится напрягаться не только тогда, когда это в удовольствие… Что ж, так и было рассчитано: здесь, в России – работа, а полное отключение и отдых либо в Париже, где живет и работает преданная ему жена, либо на берегу Атлантики в Амели-сюр-Мер. Особенно вне сезона, во время отлива, когда можно часами идти по мокрой песчаной кромке, ровной и твердой, и не встретить ни одного двуногого. Разве что всадники на лошадях пронесутся мимо тебя. А так, Океан и Ты – одни во всей вселенной…

Чтобы безболезненно вернуться из виртуального путешествия, Нестор идет к холодильнику, достает початую бутылку односолодового «Бомо». Виски соком не разбавляет. Бросает в стакан кубик льда и стоя делает большой глоток. Отлично, настроение вмиг поправилось. Ну, где устроиться?

С лоджии вид вдохновляющий, но, пожалуй, прохладно будет. Остаться на кухне? Нет, тут мыслям не взлететь… Попробую кабинет.

Не торопясь, Нестор берет тяжелый серебряный поднос и размещает на нем выпивку, блюдце с гроздью синей изабеллы, круглую вертлявую деревяшку с французскими сырами и расплющенным квадратом чиабаты, свежей – забота домработницы.

Итак, еду на письменный стол, кресло под зад, мягкая скамейка под вытянутые ноги, тихий джаз из динамиков… Что еще человеку надо… Подождать, пока реблошон нальется вкусом. Мягкий сыр не спеша согревается, можно и подумать…

Так в чем же дело? В чем неудобство?

Капитолина раскомандовалась? Но он в любой момент может сказать ей «нет», можно и прогнать. Заменить – не проблема, желающие ему помогать выстроятся в очередь, только кликни. Правда, она довольно ловко справляется со всем и всеми.

Ни разу не вошел в зал с пустыми местами.

Отчетность подробная, любое расширение деятельности тут же сказывается на доходах.

Объяснил ей: никаких стадионов! Вроде бы поняла. Лишних вопросов не задает, предугадывает его желания и в то же время держится в тени…

Влюблена, конечно. Пусть. И ей что-то перепадает. Ласковый взгляд подарить нетрудно. Но она же умная тетка, изредка хотя бы смотрится в зеркало…

Нет, пусть остается. Зачем лишние телодвижения? Новичка вводить в курс дела, присматриваться к нему, притираться… В свое время он даже жену не сменил, когда страсть прошла. Не пошел общим, тривиальным путем. И новая, вторая страсть ведь прошла, и новая третья – тоже… Разводы, браки – бессмысленные хлопоты, результат вполне предсказуем. В результате он имеет преданную, заботливую женщину, которая не задает неловких вопросов. Вымуштрованная супруга, благодарная за то, что он позволяет ей быть рядом с собой.

Ни у кого на него нет прав – за этим и он сам следит, и любой договор проходит через засекреченного для русских парижского адвоката.

Мысль стала пробуксовывать. Глупо, когда мозг работает вхолостую. Надо либо смириться с тем, что ничего нового не надумал – пока… Либо привлечь свежую информацию…

Нестор перемещается на кухню. Включает чайник, подходит к окну. Огни, разбросанные внизу, в темноте, напоминают перепутанные ожерелья на женской груди. Голова сама освобождается от будоражных мыслей.

С фаянсовой кружкой, над которой вьется терпкий, возбуждающий пар, он не спеша возвращается в кабинет, к компьютеру. Подключается к Сети – там всегда что-нибудь да происходит. Открывает свою почту.

Так, три приглашения поработать… Их сразу – Капитолине: пусть выясняет, когда, где и за сколько.

Несколько практических вопросов от жены. Четкая женщина, молодец. И себя снова похвалил: не ошибся и когда ее выбрал, и когда не сменил на очередную, более молодую соискательницу…

Нестор оторвал взгляд от экрана, крутанулся на сто восемьдесят градусов и, остановившись, с хрустом потянулся. Зафиксировал момент радости. И такой крошечный камешек-витаминчик сгодится для укрепления жизненного фундамента, который то и дело подмывается потоками чужих воль, случайно или целенаправленно пересекающимися с твоей волей.

Вымуштрованные мысли уже давненько не забредали в неженатое прошлое, и сейчас это совсем ни к чему. Быльем порос тот студенческий роман с однокурсницей с Фрунзенской набережной. Даже родила, чтобы его удержать, но он тогда предпочел эмигрировать из Москвы на свою малую родину. Целых пять лет преподавал в отцовском педе, кандидатскую защитил и только после вернулся в столицу.

Стоп, стоп!

Нестор поворачивается лицом к нетерпеливому экрану, которому уже надоела неподвижность хозяина. Компьютер сперва потемнел лицом, а потом мгновенно переключился на спящий режим, в котором из разных углов экрана медленно наплывали и сменялись одна другой любимые женщины Нестора.

Свернувшаяся калачиком рыжая климтовская Даная, которую профаны путают с кустодиевскими Венерами.

Спящая сидя брюнетка, обнаженная Модильяни.

Русоголовая пышка с поднятыми руками. Из одежды – только светло-сиреневые мешковатые панталоны на резинках. В советские шестидесятые какой-то европейский дурак, ничего не смыслящий в эротике, накупил похожих и выставил у себя на посмешище.

Эх, не носят сейчас такое белье… Ничего люди не понимают в настоящей эротике. Хотя… Одно дело – картина…

Нестор менял компьютерную экспозицию, как только поближе сходился с женщиной, пусть лишь отдаленно напоминающей кого-то из его виртуальной галереи. Разделял жизнь и искусство.

Так, перед тем как Юля переступила порог этой квартиры, с экрана была удалена нервная тонкая задумчивость кисти Виктора Эльпидифоровича Борисова-Мусатова.

Чуть позже пришлось пожертвовать самохваловской девушкой в футболке с широкими черно-белыми продольными полосами – Леля была точной ее копией. Крепость, сбитость своего тела скрывала под платьями с вертикальным геометрическим рисунком. Это потом она похудела, отрастила волосы и стала похожа на модельную блондинку, каких сотни…

А Вера со своей низкой челкой, сжатыми губами и острыми ключицами, выступающими из любого выреза, напоминала Ахматову, написанную в двадцатых годах Петровым-Водкиным. Но тот зацитированный портрет никогда не входил в число его дезидератов. То есть желанных объектов.

Да что говорить о красотках! Капитолина как-то явилась в черных леггинсах и узких ботинках с длинными носами. На лекцию, которую проводили в спортзале, набилось столько народу, что ей пришлось устроиться на низкой скамейке под шведской стенкой. Она забылась и так широко расставила ноги, а руки так угловато сцепила в замок в самом низу впалого живота, что по позе – вылитая Ша Ю Као с картинок Тулуз-Лотрека. И хотя пока ни разу не подпускал Капитолину к своему компьютеру, все равно безжалостно удалил клоунессу: вдруг понадобится участие помощницы…

В доме не должно быть ничего, стесняющего свободу. Как-то давно пару недель с удовольствием наблюдал, как одна молоденькая любовница из простых крадет у него то серебряную ложку, то хрустальную пепельницу стибрит. Даже несколько лишних раз встретился, чтобы понаблюдать ее искусство, хотя женские ее стати уже наскучили.

Не держит в квартире ничего такого, что жалко было бы испортить или потерять. Все дорогое хранится в парижском доме под приглядом жены. У европейцев в крови уважение к личной собственности, не то что у наших.

Нестор дождался, когда женские фигуры и лица сменятся темнотой, нажал на мышку, чтобы вернуть на экран заданные женой вопросы. Ответы лучше не откладывать. Непрерываемый контакт с какими угодно длинными промежутками, но в постоянном ритме – и любую женщину держишь в уверенности, что ее первенству в твоей душе ничто не угрожает.

Только закончил с делами – пришло еще какое-то письмо. А, опять эта Вера… Упорная… И все-таки ей придется смириться с тем, что не отзываюсь.

Первая строчка, которую сразу показывает компьютер, не сулит ничего интересного: «Дорогой Нестор, проходит время, отпадают обиды…»

Бабы… Ну хоть бы одна достойно приняла отставку… Сколько раз надо промолчать, чтобы бывшая милая усвоила: все, больше тебя не хочу? Правда, эта хотя бы не звонит и не дышит в трубку – не пришлось менять номер мобильника, как бывало с другими. И злобой ее послания вроде не дышат…

Но откуда-то неудобство же появилось?

И как врач, не умея с ходу поставить диагноз, назначает наугад обследование внутренних органов, так Нестор решает прочитать все послание – просто чтобы исключить ненужные опасения.

«…Отпадают обиды, и проступает причина того, что случилось… Конфликт личностей. Но я не вижу в нем ничего непоправимого. Если смотреть с точки зрения вечности – то все шероховатости не так уж значимы. А для Вас – в чем наш конфликт? Как это узнать?..»

«Вы»…

Черт, неожиданно… Нестор отводит взгляд от экрана.

У него-то не только «вы», но и «ты» – это отстояние от собеседника, пусть совсем небольшое, важно, что неизменное. В самой своей глубине Нестор не соединял ни с чьим собственное «я». Даже когда его тело плотно прилегало к какому-нибудь женскому телу, все равно не сливалось его эго ни с кем.

Он живет не в лобачевском, а в евклидовом пространстве – в том, где параллельные прямые не пересекаются.

А эта вдруг сама отдаляется, «выкать» начинает. Впрочем, дистанцию верно обозначила. А почему пропасть между ними разверзлась – неужели не понимает?

Говорил же ей: не хочу быть моделью, не пиши меня! Особенно обнаженным. Куда девался ее фирменный авангард, все эти ее лучи в круге и разноцветные столбики из мелких горизонтальных штрихов… Говорила: пытаюсь овладеть временем и пространством.

Но не мной же!

Когда увидел свой первый портрет – аж отпрянул! Даже родинка на пенисе в точности изображена. И цвет, и место. Улика… Ни одна из его женщин не сдержала порыва, так и тянет их лизнуть это пятнышко…

Нестор отъехал в кресле от стола, раздвинул ноги…

Нет, не время разнеживаться.

Назад, к Вере. Не послушалась художница. Продолжала писать обнаженку. Еще и объяснила: никакой, мол, измены себе. «У меня всегда был луч. Без ханжеских фиговых листков».

Дальше – больше. Как будто его тело – это карта, и она воспроизводит ее все в более и более мелком масштабе…

Неуправляемо…

И ведь ни разу во время свиданий не брала в руку карандаш, фотографий своих ей ни одной не дал… Впрочем, что толку, в Интернете столько разных его изображений. На билетах каждого строго предупреждают, чтоб не фотографировал и телефонами не пользовался, да разве уследишь…

Вчера, за пару дней до закрытия ее выставки, он заставил себя пойти туда – нужно знать то, что известно другим. Информирован – значит предупрежден. Выделил вечерний час на осмотр. Поехал на троллейбусе. Ни перед кем не хотелось светиться, даже перед шофером. Только узнают, что он был в ЦДХ, все туда помчатся.

Поднялся на третий этаж, вошел в первый зал – и взгляд сразу уперся в собственную вертикаль и родинку на ней… Грамотно. Современную публику проще всего голым мужиком привлечь. Она и набежала. Нестор повернулся и заставил себя медленно спуститься с лестницы.

А хотелось бежать. Смыться отсюда, пока никто из знакомых не застукал. Конечно, можно прийти утром, к открытию, когда все потенциальные зрители еще спят.

Украдкой смотреть, что еще она там натворила? Увольте!

Нестор давно уже так не гневался.

Мужа бы постеснялась. Хотя, что муж… Старый мудрый немец, наверное, решил, что все новые ню – результат творческой командировки в Москву. Которая закончилась.

Да она, как говорится, не первый раз замужем. Старикана-акварелиста, который ее ввел в искусство, на ржавые гвозди бросила. Умер – и все.

Все.

И через меня перешагнула бы, если…

«Но главное – надеюсь, что Вы и Ваши близкие бодры и здоровы», – дочитал Нестор. Похоже, Вера все-таки унялась.

Нет, сквознячок явно не отсюда.

Успокоился.

Сработал инстинкт самосохранения. Если не хочешь себя растравлять, то в любом, самом злобном тексте можно найти пару слов, льстящих твоему самолюбию. В ехидной рецензии выделишь из придаточного предложения эпитет типа «умный» или «талантливый», а всякими там но можно пренебречь. Так и Нестор оперся на последнюю фразу, похожую на доброе прощание-прощение.

Откинувшись на спинку кресла, он поднимает над головой переплетенные в замок пальцы, потягивается…

Отставленные женщины никогда его не забывают… Не в силах забыть… Даже такие «личности»… Хм…

Он самодовольно ухмыляется и выключает компьютер.

Засыпает сразу – как чистый ребенок, у которого на совести нет ни одной вмятины. Ни одной. Ввиду отсутствия проступков или потому, что он еще не научился различать добро и зло…

17

«…Вы и Ваши близкие бодры и здоровы».

Письмо вырвалось из сумбура в Верином нутре, без участия разума. Она не успела даже подумать, чего хочет от своего адресата. Ну ладно бы – высказалась и успокойся. Подумай, надо ли посылать написанное. Но рука сама нажимает на плашку «отправить».

Что теперь?

Ждите ответа?

А если придет какая-нибудь грубость? И попенять не на кого – сама напросилась! Не трожь лавину чужой жизни – на тебя может обрушиться…

От испуга Вера вскакивает со стула.

Где-то в самой глубине она догадывается, она понимает, что Нестор сложен из крепкой скальной породы и ей не удастся отколоть от него даже мелкий камушек, не то что вызвать целый камнепад.

Теперь страшно от безнадежности – вдруг и эха не будет в ответ…

Прочь от компьютера!

Вера отключает почту и, не меняя рабочий, заляпанный краской свитер на что-нибудь чистое, накидывает на плечи черный плащ, обматывает горло широким зеленым шарфом и выбегает по лестнице из дома на Херренштрассе.

Куда себя деть?

Часа три-четыре до возвращения Густава. Зря с ним не поехала. Глянула на запястье – как раз сейчас он открывает выставку богатенького акварелиста в двухстах километрах от дома. Его декоративные поделки пользуются у провинциальных мещан большим спросом. Это не Верины философские замысловатости…

У нее – новое искусство. Оно возникает только из себя. Когда следуешь традиции – получается не творчество, а исполнение.

Искусство есть создание такой формы, благодаря которой – и только через нее – может случиться новое событие, которое есть результат моего опыта, моего знания, моего понимания, моего чувства или переживания.

Муж зарабатывает на то, чтобы я писала, не оглядываясь на рынок. Но удачные продажи – это же не только деньги, это и отклик, это почти физическое ощущение неодиночества…

От немецкой изоляции вот уже сколько лет мечется она по маленькой Европе, пару раз в Африку занесло – во всех выставках участвует, на все приглашения откликается. Посылает свое быстро удлиняющееся резюме на самые разные конкурсы.

Выиграла двухмесячную поездку в Нью-Йорк – дали студио на Шестой авеню, небольшие суточные и итоговый вернисаж со свежими работами. Сперва хотела лететь в Америку вместе с Густавом: привыкла везде быть с ним, боялась разлучиться, да и в выделенной ей квартирке в Бронксе места на двоих вполне хватило бы. Но мужу подвернулись на это время несколько очень выгодных контрактов, а за проживание гостя американцы потребовали несуразную плату. Нерентабельно выходило. Ничего, по-мучалась в одиночестве, но выжила же. Поняла – могу.

И в Москве полгода смогла.

Там ее и прислонило к Нестору. Случайно.

Ноги шли по прямой бесконечной улице в сторону от центра, к безлюдству, а мысли проделывали совсем другой путь. Как въяве рассматривала Вера только что прожитые месяцы.

По приезде пришлось приноравливаться к московской толкотне. Когда первый раз входила в «Баррикадную», то оторопела: война, что ли, началась? Все такие нахмуренные, сердито-сосредоточенные – будто обдумывают, что делать, как спастись… Вопрос жизни и смерти. Никакие другие, более мелкие мысли вроде не могут положить такую скорбную печать на чело.

Но вскоре уже сама чертыхалась, натыкаясь на какую-нибудь провинциалку из Европы, которая останавливалась посреди зала, задирала голову, чтобы рассмотреть дейнековские «Сутки советского неба» на высоком потолке «Маяковской».

Хамелеонистое существо – человек. Ко всему приспособится, подо что угодно подделается…

Обретенный спонсор был – с русским размахом. Для будущей выставки арендовал три огромных зала в ЦДХ на Крымском. В каждом – по четыре высоких стены. Чтобы пространство было свободным, но не нищенски-пустым, надо как минимум пять десятков картин. На все – полгода.

Чтобы не осрамиться, Вера попробовала работать как в молодости: писала до изнеможения, не различая день-ночь, в одежде валилась на кровать, отключалась и, как только глаза открывались – в душ и снова к мольберту. Но первая жила быстро истощилась, повторяться не хотелось, а новое под кистью не рождалось. Надобно время, чтобы думать, сочинять… Только полноценная, калорийная жизнь способна подпитать креатив.

Позвонила Сашке Панкратову. Нет в Москве. Его жена сказала, что улетел в Лаос. Валюня Валентинов в Германии, Горин в Китай махнул.

Ребята мир завоевывают, а я…

Но чтобы врасти в московскую жизнь, хоть на несколько месяцев корешки в нее пустить, хорошо бы обзавестись каким-нибудь Вергилием. То есть понадобился гид, ориентирующийся в столичном аду. Май был ужасно жаркий.

Вера набрала Герочкин мобильный. Отключен. По домашнему телефону вежливая Софа пообещала передать, что его мама разыскивает.

И тут вспомнилось: Герка, скорее всего, сейчас в Доме архитектора. Нестора слушает.

Это недалеко, заодно и прогуляюсь.

Так начался ее роман… И в нем растворились ее подавленные обиды, ее многочисленные претензии к миру и к конкретным людям. Все стало не больно и не важно…

Нестор часто уезжал, поэтому в первую же разлуку захотелось его написать. Ну а потом как-то само собой его тело стало ее темой. А он – музой…

Вера думала – обрадуется… Надеялась, что укрепляет их связь. Любить так сильно, как она, сможет, наверное, еще какая-нибудь женщина. Хотя вряд ли… Но уж писать портреты возлюбленного точно ни у одной не получится. Уверена была: такие отношения важнее и крепче брачных уз.

Понимала, конечно, что он – особенный. Он – отдельный. Он отгорожен от всех.

Но и она ведь тоже…

Граница между индивидуальностями – такими, как они, – преодолевается на уровне духа. Тот, кто на эту высоту поднялся, уже не отречется ни от одного, там встреченного. Не отвернется. Не скажет, как чужой: «При чем тут я?»

Женские ожидания…

Нестор, рассматривая первую графическую серию своих торсов, поусмехался, похвалил технику, рисунок, точность деталей и попросил больше его не трогать. «Не хочу быть моделью, – ласково сказал, обнимая. – А то, что уже сделано, оставь в архиве – пусть потомки разбираются.

После моей и твоей смерти. Получится интрига… Даже интересно, что они домыслят…»

Никакой угрозы в его словах Вера тогда не услышала. Насчет обеих смертей – это он, конечно, пошутил. Никто умирать не собирается. Ни он, ни она. А не выставлять работы она не может. И он отлично знает, что ей каждая картина нужна, что у нее цейтнот.

Еще и самодовольно подумала: так высоко ставит мое искусство! Считает, что мои работы будут долго жить!

А потом уже ни одного полотна без Нестора у нее просто не получалось. Показывать их ему больше не стала. Да и не могла: он как раз укрылся от московского пекла в прохладных швейцарских Альпах, потом еще куда-то улетел, уже не отдыхать, а по делам. Вернулся в день открытия выставки, но не пришел на вернисаж. Не захотел поддержать… Даже на одну единицу не увеличил число пришедших. В то время как ей нужна была толпа, ведь количество народу – одно из мерил успеха…

Надеясь только на себя, за неделю до открытия Вера принялась рассылать по электронной почте приглашения – раньше бессмысленно: забудут. Текст получился каким-то униженно-официальным, и тогда она всем, без разбору стала добавлять мазохистское: «Если у вас найдется пара ядовитых слов об авторе, буду рада их выслушать».

Галерейщица из «Ривенджа» мгновенно ответила, что придет с радостью, чтобы сказать несколько завистливых слов. И не явилась.

Журналистка Светлана дала анонс по «Маяку», чем очень помогла, хотя саму ее Вера в толпе не видела.

Сашка Панкратов отозвался не сразу: «С удовольствием бы пришел, но я все еще в Лаосе. Сейчас тусуюсь во Вьентьяне – это их столица, большая деревня, в которой просторы – море, точнее Меконг. А потом еду в Луанг-Пробанг, это тоже столица, но древняя и в горах и упраздненная к тому же полтыщи лет назад, кажется. Удачи, старушка!» Теплое письмо, Вера его наизусть запомнила, особенно приятно было перекатывать во рту такой правдивый, настоящий «Луанг-Пробанг».

И еще один ответ запал, как говорится, в душу. От пожилой искусствоведши, бывшей коллеги по работе в Манеже.

В приглашательном раже кого только не вспомнишь…

Начало было вежливое и слишком подробное для их полузабытого знакомства: «Большое спасибо за приглашение. К сожалению, я сейчас пасу четырехлетнюю внучку (дочка уехала в трехнедельную командировку), так что быть на вернисаже никак не смогу – не с кем оставить ребенка». Ну и ладно бы, но старушка не удержалась, добавила: «Что же касается ядовитых слов, то ни ядовитых, ни каких других у меня нет, потому что Ваших картин я не только не видела, но и не знала, что Вы заделались художницей. Теперь, по крайней мере, знаю, что их надо посмотреть».

Вера даже хлопнула в ладоши от восторга: не меняются люди!

Ничего бы не дали Верины любительские потуги, если б не спонсор. Он расшевелил своих помощников – те пригнали и телевизионщиков со всех мыслимых каналов, и пишущую братию. Официанты с подносами лавировали в толпе, как циркачи, и все равно раскокали несколько рюмок и стаканов. Посуда была не пластиковая, а чуть ли не хрустальная. Уровень!

Когда журналисты спрашивали, кто изображен на картинах, Вера отвечала: вымышленный человек, собирательный образ. А если знакомые в лоб называли имя Нестора, то она, чтобы не врать, всегда меняла тему.

Так и осталось невыясненным, был он хотя бы потом на ее выставке, не был…

Видел себя?

Когда перед самым отъездом она наконец застала его по московскому телефону, сказал, что сейчас у него такой период, что ни с кем не хочется разговаривать.

– Что же мне делать? – в отчаянии спросила Вера.

– Переждать…

Даже прощания внятного не получилось.

– Черт, куда это меня принесло? – вырвалось у Веры вслух и по-русски.

Огляделась – никого вокруг. Городская улица незаметно для нее превратилась в неширокую мощеную дорогу, по обеим сторонам которой нетесно стоят двух– и трехэтажные кирпичные особняки, окруженные ухоженной растительностью. Она не помнила, когда свернула со столбовой Офенерштрассе…

Первая мысль – позвонить Густаву. Пошарила по карманам – пусто. Не взяла ни мобильник, ни деньги… Беспомощна и одинока. От чего бежала, то и получила.

Вера топает правой ногой, чтобы привести себя в чувство.

Столько лет прожила в Нольдебурге, а представление о его топографии так и осталось смутным. Госпожа Простакова, не видящая смысла в изучении географии, раз есть извозчики.

А есть-то у нее всего один-единственный шофер – Густав. По-хозяйски плюхается всегда на сиденье справа от мужа и не думает о дороге.

Шесть, восемь часов в пути – обычное дело, ведь почти всегда в багажнике и на заднем сиденье напиханы Верины работы, которые неудобно грузить в поезд или в самолет. Так мотались на персональную выставку в Париж, в Цюрих, в Краков… на биеннале в Венецию… Если ехать долго, то всегда в бардачке заготовлен нечитаный английский, немецкий детектив. Или русский – чтобы язык не забывался. Об этом всегда заботится. Густав не умеет болтать по-русски – речь, конечно, не только о языке. Тут дальше слова «мороженое» он так и не продвинулся. Познакомились они на английском, первый год на нем только общались, а потом Вера стала брать в библиотеке немецкие аудиокниги и слушать их во время работы. Сперва были «Будденброки», потом «Иосиф и его братья», «Феноменология духа»… Так и сама заговорила.

Густав немеет, когда она начинает бесцельный русский треп. Когда заводит свое «бла-бла», на которое и Герка уже сердится: «Мама, опять! Я повешу трубку! И когда ты перестанешь коверкать русский язык!»

С сыном то и дело забывается, а с мужем Вера выучилась говорить только о деле. Посоветоваться насчет концепции очередной выставки, новую работу показать, с компьютером помочь – пожалуйста, в любое время, хоть ночью разбуди. И никогда они не занимают время тем, что составляет протоплазму любой болтовни: не сплетничают о коллегах, что купить, что поесть – не обсуждают… Насчет «поесть», правда, и обсуждать нечего. Для Веры утром кофе и яблоко. Днем, если дома, она делает салат из всего, что под рукой, и снова яблоко, а вечером – самые разные сухофрукты и мармелад с чаем. Это ей, вегетарианке. Густав о себе заботится сам.

О себе и о Вере. Делает все, о чем она заикнется. Не раздумывая. Иногда кажется: лучше бы подумал. От скольких глупых, бессмысленных и даже вредных шагов мог бы ее предостеречь!

Вера топнула теперь левой ногой и двинулась. Куда? Вроде бы обратно, в город пошла, но быстро уперлась в распаханное поле. И спросить некого – темнота кругом, дождь накрапывает…

Вдруг откуда-то на нее налетает огромная серая собака, тычется в ногу и прорывает вязкую тишину. Лает или воет?

Животные голоса Вера не различает. Секунды наедине с псиной хватает, чтобы ее обуял какой-то первобытный страх: как будто волк зовет всю стаю, которая сейчас же накинется на нее и растерзает.

Сказалось то, что, прислушиваясь к мирозданию, она исключает из него соседствующую природу: в лес ее не тянет, луга, поля пугают своей бескрайностью. Горы… Насчет гор неясно. Они ей пока не попадались.

Вся ее природа – вода в бассейне. Каждый божий день, если не в поездке, а дома, плавает минут по сорок: лечебное движение необходимо, чтобы не болела спина и не немела правая, рабочая рука.

Пейзажей никогда не пишет, гораздо больше ее манят городские джунгли…

В оцепенелом ужасе простояла Вера совсем недолго: почти сразу появляется запыхавшийся хозяин животины, мигом сажает своего не такого уж страшного пса на привязь, а перед дамой так виноватится, что она от жалости к себе расплакалась.

В общем, ведет он ее сперва к своему особняку – благо не так уж и далеко, собаке приказывает: «Домой!», а сам выводит из гаража синий мерс и везет пошмыгивающую носом незнакомку куда ей надо – адрес свой она помнит.

Оказавшись на привычном месте справа от водителя, Вера не сразу, но возвращается в рабочее состояние. Любая встреча – дар, который она всегда старается, как умеет, поставить на службу своему главному делу.

Избавитель оказывается славистом из местного университета.

– Мы можем говорить по-русски! – Вера вскрикивает так громко, что господин профессор тормозит у обочины, поворачивает к пассажирке свое бородатое лицо и испуганно переспрашивает:

– Was? Что случается?

Отлично, промелькнуло у Веры, он явно нуждается в практике. Есть почва для взаимовыгодного сотрудничества. Если, конечно, он хоть что-то понимает в живописи.

Оказалось, доктор Колер не только интересуется изобразительным искусством, он еще и более-менее регулярно читает колонку Густава в нольдебургской «Вечерке».

И он знает Верино имя!

От горделивой радости ее лицо подрумянилось, глаза заблестели – именно в таком чуть вздернутом состоянии у женщин обычно получается все, что им хочется. А требовалось-то всего лишь поднять гостя на второй этаж, чтобы он, потягивая прохладное шабли, непредвзято рассмотрел картины, которые художница выносила из забитой ими темной комнаты.

Может быть, что-то из этой встречи и выйдет…

18

Обуючивая свою жизнь, человек частенько хотя бы мысленно отбрасывает все, что причиняет боль или угрожает неприятностями. Ему, например, комфортно делить людей на знакомых и незнакомых. С последними можно совсем не миндальничать, хоть плюй на них из уходящего трамвая, как сделал зощенковский артист драмы. Но, между прочим, выяснилось: бесцеремонное арифметическое деление на знакомых и незнакомых для жизни не годится – вечером персонажи новеллки снова пересеклись. Трамвайный сосед оказался любовником жены артиста. Какой уж тут уют…

Гораздо адекватнее (человечнее и благороднее) предположить, что все со всеми как-то связаны. Буквально к каждому жителю планеты приводит виртуально выстроенная цепочка из родственников и знакомых. Пусть и очень длинная. И если твой организм способен улавливать энергию, которую излучает каждая такая витальная связь, то ты приобретешь остойчивость, защищенность от жизненных передряг. Это ценность, почти как счет в банке.

Головоломные – с уступками и провокативными ультиматумами – переговоры, долговременный контракт, выгодный и для Василия, и для немецких партнеров, – все позади.

Уф!

До возвращения в Москву о делах можно забыть.

Василий спускается в гостиничный бар, садится за одиночный столик возле окна, выходящего на Офенерштрассе, и как раз в тот час, когда Вера отправила Нестору свой бесцельный имейл, заказывает большой бокал местного rauchbier и порцию лаберкэзе.

С первым глотком поминает Лелю. В пиве чувствуется яркий аромат карамели и колы, а когда во рту оказался кусочек горячего паштета, то абсолютно новый вкус умастил, кажется, не только желудок, но и голову. Хорошо бы когда-нибудь повторить это ощущение…

Перед вторым глотком Василий глядит на улицу. Народу мало. Провинция… Мимо гостиницы отрешенно бредет женщина в длинном черном плаще, обмотанная темно-зеленым шарфом. Что-то цепляет в ее фигуре, в угловатой пластике движений…

Василий привстает, пытаясь заглянуть в лицо незнакомке.

Не сумел, но стоп-кадр остается в памяти, которая подсказывает: это же Васильчикова, почти что его тезка. Точно, она тут и живет – написано было в каталоге.

Вспомнился давний московский вернисаж, Лелина гибель, Юна…

Юна все еще ищет доказательства вины Нестора. Василий с ней не спорит. Он сам в первый момент ужаса спихнул на соперника вину, потом на какое-то время поддался Юниной фанатичной уверенности… Хотя если этот чертов гуру и виновен в том, что Лели нет, то только косвенно – не мог он сам подрезать ее «букашку», поскольку есть по крайней мере три свидетеля того, что он был тогда в аэропорту.

На том суде, где учитывают подобные обвинения, и Василия можно привлечь к ответственности: зачем дарил машину, почему позволил своей родной жене превратиться в зомби… Может быть, там и примут его оправдания: не хотел, мол, ограничивать ее свободу, с ревностью в себе боролся, в работе искал опору для своей маленькой семьи. Да мало ли как мы отгораживаемся от неприятных проблем, снимаем с себя ответственность за другого.

Нет, больше такой ошибки он не допустит. Надо найти способ отлучить Юну от Нестора. У ненависти огромная поражающая сила, она как бомба в руках террориста-смертника, убивает и того, кто ею обуян.

Как, как помочь Юне? Она не из тех, кто легко отказывается от своих намерений.

Сперва она должна перестроиться в самой своей глубине.

Сама. Без внешнего давления…

Но под тяжестью понятных доводов.

Может быть, ее убедят примеры из жизни других гуру и зомби?

Идея так захватывает Василия, что он, не смакуя, приканчивает вкусную светлость пива, вместо полноценного горячего ужина заказывает несколько бутербродов и, завернув их в салфетку, отправляется в номер, к своему ноутбуку. Сочинять что-то вроде трактата.

19

«Гуру – это мерин, который не дает потомства».

Звучит как афоризм. Но нет, в качестве первой такая фраза не годится. На удар похоже. Все равно что, приступая к переговорам, дать собеседнику в морду. Юну точно не убедит.

Тогда с чего начать?

А я сам попадал в капкан к какому-нибудь гуру?

В детстве, в юности – точно нет. В дворовых шайках было скучно. Неизобретательно хулиганили приятели, а иногда – мерзко. Гораздо интереснее было читать. От одного собрания сочинений к другому: светло-зеленый Дюма, темно-зеленый Стендаль, болотный Достоевский, голубой Чехов, бежевый Толстой, – все с домашних полок. Ни один из классиков не подмял под себя, все только освобождали. С обернутой в кальку книгой шлялся по Москве, чаще всего в одиночестве.

Впервые окормился… или оскоромился? – в универе. Звали того соблазнителя Борисом. Борисом Леонидовичем. Пусть не родственник, а только омоним поэта… Имя-отчество данный субъект использовал как стартовый капитал для того, чтобы выделиться.

Тоже учился на журфаке, но не на дневном, как Василий, а на вечернем отделении. По утрам Борис репетиторствовал – подтягивал отпрысков обеспеченных родителей перед вступительными в вузы. Нескольких клиентов получал официально, от фирмы «Заря». (Частные услуги населению: мытье окон, уборка квартир, няньки и репетиторы. Государственная такса, налоги и все такое. Чтобы не считаться тунеядцем.) Но основная часть учеников нигде не регистрировалась. Талантливый учитель собирал группу человек из шести.

С носа в начале девяностых платили уже довольно солидные суммы, но и тогда, в начале восьмидесятых Б.Л. смотрелся богачом. Честный был бизнес, между прочим. Частники давали только знания и навыки письма.

Совсем другое дело развилось потом, когда штатные профессора и доценты стали натаскивать оплаченных оболтусов на определенные ключевые слова и формулы в сочинениях, по которым потом их опознают и поставят гарантированный за баксы проходной балл.

Борис сам пожаловал как-то в общежитие, где Вася дневал, а иногда и ночевал на свободной койке у кого-нибудь из однокурсников. Незнакомец вмешался в спор о том, можно ли на экране документально показывать трупы.

Когда Вася закипятился, Борис сделал задумчивое лицо и ни с того ни с сего нарочито сладеньким голосом спросил:

– За что ты, старик, так меня не любишь?

Был он под два метра, с развитым плечевым поясом, густой черной шевелюрой и греческим профилем. Классический мачо.

Васе стало неудобно перед старшим, он замешкался, соображая, не всерьез ли его обвиняют, а если это шутка, то как на нее реагировать… А тот окончательно прихлопнул:

– Нет, зря ты все-таки меня не любишь.

После этого спорить было нелепо.

Потом, когда появлялся кто-то новый, Борис наклонится к Васиному уху и ласково подзуживает:

– Давай его обидим.

Вася молчал и тем самым делался соучастником.

Следующий момент инициации осуществлялся уже публично. Например, поднимались они на длинном эскалаторе «Маяковской», навстречу – симпатичная незнакомая парочка. Целуются.

– Отдай бабу! – негромко выкрикивает Борис.

А когда парнишка звереет от бессилия, бежит вверх по спускающейся вниз лестнице, Б.Л. безнаказанно добавляет:

– Отдай, зачем она тебе?

Пустячок, но за счет случайного встречного добыта энергетическая прибавка.

Еще эпизод. Все чуть не с рукоприкладством обсуждают, например, правильно ли судья назначил пенальти или принадлежит ли к литературе последний роман Рыбакова, а он вдруг совершенно невозмутимо и негромко шарахнет:

– Все-таки нет такой женщины, которая могла бы не дать Борису Леонидовичу.

Осаживал Борис и факультетских кумиров.

– А может быть, Дед просто дурак? Гениальный дурак… – говорил он про Васиного профессора, на семинар которого была допущена только студенческая элита.

Вгонял Василия в краску, представляя незнакомым как своего друга и самого башковитого на дневном отделении журфака. «Светлая голова у парня!»

Чуть не снесло крышу от таких комплиментов.

Чуть…

Ведь через несколько месяцев после знакомства Борис Леонидович поделился с опекаемым салагой самой главной своей тайной: «Между нами… Где-то в глубине души я понимаю, что все, кроме меня, говно…» – и так проникновенно, почти любовно посмотрел в глаза, что и обижаться неудобно.

А использовались-то всего лишь элементарные составляющие любого гурения – беззастенчивая лесть, хамско-ватое высокомерие… Женское кокетство покоится на этих же двух китах.

Борис временами приправлял свои реплики здоровой долей молодого цинизма:

– Правда, совесть… Слова, слова, слова… Лично я исхожу из того, что наша профессия – это игра. И играть в нее надлежит по возможности виртуозно.

Виртуозно!

Вот главное, что запало в Василия. Всякий свой репортаж или статью выстраивал он исходя из этой задачи. Пригодилось потом и в бизнесе.

Семестр за семестром желторотый юнец ходил хвостом за раскованным предводителем. Если б не практика на берлинском телевидении – может, и не отцепился бы.

Лучше все-таки в детстве переболеть всякими там корью, ветрянкой, синдромом зомби. Вьюноши выздоравливают тяжелее и с потерями.

Василий с тех пор сторонился лидеров-харизматиков. А когда во взрослой жизни не по своей воле налетел на Нестора и разбился, то стал присматриваться к другим гуру.

Вспомнил про Бориса – и вдруг… На ловца и зверь бежит – как-то в воскресенье за домашним обедом включил радио, чтобы разбавить одиночество. Слышит знаменитые имя-отчество. И вдруг зазвучал баритон со знакомой трещинкой… После перерыва на новости ведущая повторила регалии Бориса Леонидовича. Удивили. Передовой чиновник от образования, из тех, кого зовут в либеральные программы. Вещал лысым, сутулым голосом:

– По долгу службы я часто бываю в школах, иногда частных, где первый взнос порой превышает двадцать тысяч долларов. Фантастическая сумма. И абсолютно непонятно, почему в таких школах образование не на порядок, не на десять порядков лучше, чем в обычных. Поэтому никак нельзя ставить в прямую зависимость содержание образования, знания детей от количества потраченных денег. Я, опять же по долгу службы, возглавляю медальную комиссию Москвы и снова убедился в этом. В столице сегодня пять тысяч двести медалистов, то есть награждается каждый двадцатый выпускник. Это потрясающий вообще результат, если оглядываться на проценты и формальные результаты…

И так целый час. «По долгу службы», ничего личного.

Бывший частник против нынешних… Цифры, цифры, цифры… предсказуемые выводы. А эти «двадцать тысяч долларов»… Косвенное признание в собственной бедности.

Раньше Борис от денег не зависел. И чужие мнения не повторял. Когда был молодым учителем, еще и лукавил: «Школа у нас хорошая… – И, выдержав паузу, добавлял: – Вот только дети ее портят».

Жаль, фонтанирующий остроумец реформировался в вялого трюиста.

А в молодости почти серьезно объявлял: «Да, долго шло человечество к тому, чтобы в моем лице явить апофеоз свободной личности».

И эта личность теперь – министерский клерк средней руки…

А…

Стоп, дальше вспоминать было уже совсем неинтересно.

Гуру и зомби. Две стороны одной монеты, которой расплачиваются за уютную монохромность, то есть за желание все упростить до одного цвета, до одной правды – от тебя она исходит или от другого, не суть важно.

Василию захотелось подумать об этом не за компьютером: с клавиатурой бескорыстный разговор невозможен. Эта резервация – только для работы.

Настоящее дело – это жизнь, которая не делится на отсеки. Голова работает всегда. Самая толковая мысль может посетить, когда в полном одиночестве и расслабухе покачиваешь лыжами на фуникулере, который тащит тебя на снежную вершину.

Подумывая как-то, не завести ли свой личный блог, почитал он чужие. Несколько. Например, со страстью и с неглупой иронией описывает дочка уборщицы из его конторы, как в один день на нее свалилось тридцать три несчастья: выкрали кошелек с отпускными, когда она покупала дорогущую шапку, которая на следующий день облысела, облетела, как одуванчик. А по дороге домой она еще и поскользнулась и сломала ногу.

Сто пятьдесят «комментов» с сочувствиями.

Вроде бы полная открытость, откровенность. Но нет… Дочь уборщицы утаила главное: как ей больно из-за того, что муж ушел к подруге, присвоив их общий магазин. Василий случайно об этом знал. Мать советовалась с ним, можно ли хоть что-то вернуть. Мужа не стоило, а обе кражи, описанная и скрытая, была обстряпаны так ловко, что в рамках закона ничего нельзя поделать.

В общем, все пользуются ЖЖ, чтобы казаться, а не быть. Имитируют дневниковую исповедальность, а на самом деле чего-то хотят от других. Чаще всего – объявить: я есть, заметьте меня… Тонет, захлебывается человек безвестностью…

ЖЖ – это не дневник. Настоящий, бескорыстный дневник пишется пером и в тетрадке, которую после смерти завещают уничтожить, не читая.

И хотя он собирался писать не для себя, а для Юны, все равно компьютер не годится. Для Юны – это интимнее, чем для себя…

Поищем.

В ящике гостиничного стола – только белая бумага формата А4. Листы, изначально предназначенные для чужих глаз. Юнины глаза никак не чужие.

Порыскал в чемодане. Где-то там – почти чистый ежедневник на прошлый год в коричневом кожаном переплете. Пахнет Лелиной «Дюной». На первых двух страницах она успела записать номера чьих-то телефонов, потом шел список тех, кто поздравил ее с шестым годом, а дальше, до конца – чистые листы. Видимо, она либо потеряла этот талмудик, либо поменяла на другой, более компактный для дамской сумки.

Со страницы «3 января» можно писать заново, в режиме прошедшего, навсегда утраченного времени…

Выбор терминологии.

Почему я пользуюсь понятиями гуру и зомби? Можно было бы сказать и по-русски – что-нибудь вроде «ведущие и ведомые», «внушающие и внушаемые», но язык пугается шипения причастий. В них сразу чувствуется пейоративная окраска, то есть появляется заданность оценки. Для объективности лучше взять из чужих культур два жестких несклоняемых иероглифа, чтобы изготовить из них наглядную модель того мира, в котором мы живем и умираем (в том числе и погибаем).

Санскритское слово «гуру» означает «учитель», «наставник», буквально его передают еще сочетанием «важный человек».

«Зомби» на языке банту значит «душа мертвеца». Из Африки это слово перекочевало на Гаити, где колдуны травили специальным ядом рабов-зомби, чтобы они умерли, а потом частично ожили, сделавшись тупыми, исполнительными и безответными работниками на плантациях.

Индийские гуру на Гаити не ездили и никого не зомбировали. Понятия «гуру» и «зомби» соединились именно в европейском сознании. «Мне противно как следовать за кем-то, так и вести кого-то», – сказал французский философ. Еще короче его мысль можно было бы передать так: «Не хочу быть ни зомби, ни гуру».

История вопроса.

Хотим мы того или нет, а большинство людей принадлежит к этим двум разновидностям. Одни «гурят», другие «зомбируются». Некоторые совмещают обе функции: в одних ситуациях он или она – гуру, в других – зомби.

Исторически заметный гуру складывается из двух элементов: личностная харизма плюс абстрактная идея (с виду сверхличная, а на самом деле внеличностная, а то и бесчеловечная). Успех Сталина и Гитлера (до сих пор не побежденных в полной мере) – классический случай. Большинство управляемого ими населения было зомбировано страхом и принуждением, а конформистская часть интеллектуального меньшинства зомбировалась, эстетизируя обаяние абсолютной власти. И не дерзая составлять оппозицию. У обоих диктаторов было «учение», но цель его – не пропаганда идей, а укрепление власти, обретаемое с их помощью.

Совсем другой тип «гуру» представляют Сократ, Лев Толстой, Ахматова. Они действовали не столько поучением, сколько индивидуальным излучением. Они не говорили от имени абстрактной идеи, ничего не обещали собеседникам. Их «гурение» состояло в пробуждении личностного начала у добровольно собиравшейся вокруг них паствы.

Люди не зомбировались. Пройдя необходимый этап ученичества, безболезненно отходили. Кто мог – делался духовно равным своим учителям. Легко назвать примеры: у Сократа – Платон, у Толстого – Чехов, у Ахматовой – Бродский…

Конечно, люди часто не различают, смешивают эти два типа. Крайне поверхностно сравнение Ахматовой со Сталиным. «Царственность» Анны Андреевны – это форма благородно-ответственного поведения, нежелание быть простой старухой, бабкой. И помощь другим. Скромницу труднее заметить, чем человека с прямой спиной.

К Ахматовой стали наведываться молодые поэты, жаждавшие культурной информации. Негде было ее взять в пятидесятых годах. Ребята были технарями по воле обстоятельств – в советском Ленинграде с пятым пунктом о филфаке нельзя было и мечтать. Образцом современного поэта для них был Слуцкий, из всего Серебряного века знали Маяковского, который на них поначалу даже влиял. А тут они услышали о Гумилеве, о Мандельштаме, поняли, что все они в душе скорей акмеисты, чем футуристы. Да еще узнали ахматовскую триаду: в поэзии нужны «песня», «правда» и «тайна». Такую истину мало декларировать, она усваивается лишь в тепле живого общения.

Сложно-промежуточный случай – Надежда Яковлевна Мандельштам. Именно к ней в интеллигентском языке было, пожалуй, впервые применено слово «гуру». К ней ходили как к оптинским старцам, выскакивали ошеломленные (зомбированные), повторяя за ней «дело не в Сталине, дело в нас». Гордились тем, что побывали у «Надежды Яковлевны». Фамилия как бы подразумевалась, но и отбрасывалась, хотя без нее вдова, может быть, не обрела бы статус «гуру».

Вдовы – вообще особая категория. После смерти прославленного мужа самые толковые из них наследуют его «идею», которая становится абстрактной, теряет личностное содержание и утверждается как моральное оправдание зомбирования. А дальше в ход идет психотехника, описанная в воспоминаниях одного из приближенных Надежды Яковлевны.

Василий полез в Интернет и нашел цитату, которую не хотелось искажать:

«Вначале она снимала один еще поверхностный слой сомнений, стесняющих поведение мальчика. Постепенно она повышала свой интерес к нему, а под конец угадывала самую болезненную точку в его самосознании и с легкостью ее снимала якобы вскользь освобождающим словом. Это было уже не сочувственное понимание, а настоящее отпущение грехов. Вот что создавало легкость в общении с ней».

Похоже на показания жертвы маньяка. Под видом освобождения от комплексов – порабощение, подчинение человека человеку.

Современность.

Трехглавого гуру Маркс – Энгельс – Ленин зарубил меч перестройки. Взявшие власть сразу стали искать зомбирующую идею для своего укрепления.

Горбачев оперся на Запад с его пропагандой общечеловеческих ценностей. То есть перелицевал ленинский пролетарский интернационализм. В России не сработало, а нации вообще предпочли отделиться.

Ельцин действовал на ощупь. Сев на столичный трон, поначалу даже встречался с чернорубашечной «Памятью», любимым писателем называл Бондарева, который в вечерней телевизионной проповеди вкрадчивым голосом призывал: «Мужество каждый день». Посвященные знали, что это девиз тех самых «памятников».

Проповедников-дилетантов на телеэкране сменили профессиональные обольстители. В каждый дом, как родные, вошли Кашпировский и Чумак, удовлетворяя потребность масс в зомбировании. Продержались исторически короткое время, которого хватило, чтобы приемом воспользовались разнообразные умники вроде Нестора.

А власть? Она уже изобрела амплуа главного гуру.

А идеология? Пока хватило громогласного поиска национальной идеи. Процесс идет.

Но вот уж лунного луча сиянье гаснет…

Утро, встали все давно.

Ночное легкомыслие заперто в чемодан.

Три часа до отлета…

Впереди – многочасовое сидение: в такси, в самолете, снова в машине. Надо бы выгулять ноги.

За завтраком Василий вспомнил, как горделиво сказанул Юне, что знакомство с городом считает состоявшимся, если побывал в его главной картинной галерее. Побахвалился. Мол, город как женщина – в душу ее сперва надо заглянуть… В Лилле, например, обнаружил музей изящных искусств, где набрел на босховскую ленту Мебиуса, из которой вылезают уродливые порождения разума, в пейзаже Коро углядел на самом дальнем плане красное пятнышко на корсаже пейзанки, наклонившейся к воде…

А как насчет Нольдебурга?

С последним глотком кофе Василий решает пойти на экскурсию. Внизу, на стойке у портье, хватает карту с местными достопримечательностями и почти бегом несется в музей. Благо он совсем недалеко от гостиницы.

Каков город, такова и живопись, которую он выставляет напоказ. Средние художники немецкого Возрождения, импрессионисты не из первого ряда. И вдруг – Гойя. Везде можно найти изюминку. Два мужика тащат полураздетую бабу. Куда?

Да, не зря забежал. Даже осталось минут десять на зал с современностью. Хотя что там может быть интересного… Посреди огромной светлой комнаты обычно навалят кучу хлама, символизирующую хаос или чью-нибудь неприкаянность. Видал и валенки, и телогрейки, и гнилушки деревянные. Хорошо, если без натурального запаха… Но все равно же путь к выходу лежит через анфиладу с актуальным искусством. Иначе – назад возвращаться, то есть более длинная дорога через уже освоенные залы.

Не замедляя шага, Василий минует стену с огромным зеленым квадратом. Малевич, приспособленный к модной борьбе за экологию. Тиражируют русские открытия.

Не останавливается возле станка, в котором со скрежетом и скрипом двигаются выставленные наружу болты и спицы. Надо же, неужели самого Тэнгли отхватили?

Устаешь, однако, от условных форм. Когда новатор на новаторе сидит и новатором погоняет, хочется на десерт чего-то фигуративно-простого, человеческого.

А вот и оно. Вдалеке, перед последней дверью маячит большое полотно с очертаниями живого тела. Жаль, не женского. Но все же человек, а не схема и не чудо-юдище. Посмотрим, что за мужик.

«Нестор!» – вслух вырвалось. Неподконтрольно.

Рядом сразу же возникла старушка в музейной униформе – откуда только взялась? – и закудахтала, обрадованная, что пригодилась. Что ей послышалось в греко-славянском имени?

Василий просит пардону и делает шаг к выходу, но вдруг стыдится своей трусости. И еще мелькает надежда: может, обознался? Насилуя себя, останавливается и, чувствуя спиной милицейский взгляд надсмотрщицы, читает надпись в белом прямоугольнике справа от висящего полотна. «Vera Vasilchikova. A Man. № 9».

Живописица так увлечена, что размножила Нестора как минимум в девяти экземплярах? И все нагие? С названием поскромничала, свою модель могла бы поименовать Давидом – получилось совершенное тело, заигрывающее со зрителем. Глаза полуприкрыты, и привлекает не лицо модели, не плечевой пояс, а родинка на спокойной мужской конечности, знающей свою силу.

Юна упоминала имя художницы, когда описывала паству Нестора…

Значит, эта Вера прилетала в Москву.

И выставку устраивала?

И там вывесила всю серию?

Мужчина образцовый. С харизмой и еще кое-чем на букву «х»… Зомбирует всех без проблем.

А что, если Юна, забыв про мстительную цель, тоже увлеклась? Увлекалась убийцей своей сестры…

Могла запасть?

Мысли заскакали вприпрыжку, набирая ревнивую скорость. Василий и не заметил, как вынес обвинительный приговор тому, с кого уже снял подозрения в ходе их дилетантского расследования.

С картины на него взглянула опасность.

Надо Юну уберечь.

С этой идеей на взводе он выбежал из музея, снова напугав бедную старушку-смотрительницу. Старые люди вообще пугливы.

20

Со следующего семестра Юне обещают полную доцентскую ставку, а пока…

Пока совсем паршиво.

Нет, не в деньгах дело. О них она даже не думает. Всегда хватает столько, сколько есть.

Пока нет полной нагрузки, то есть тотальной занятости, Юна тяготится свободой. Особенно последнюю неделю.

Как-то враз вдруг стало нечем заняться. Придет с лекции, сядет на кухне и сидит.

Чайник включить тяжело.

Никому позвонить не хочется.

Будто уставилась в чистый лист, и ни малейшей идеи нет, что на нем нарисовать.

Заставляет себя встать с неудобной табуретки, перейти в свою комнату. По дороге прикрывает дверь в Юлину. Заходит туда раз в неделю, чтобы ковер пропылесосить, стереть пыль со стола и книжных полок, мокрой тряпкой под шкафом и под письменным столом пошуровать. Ни одну вещь оттуда не вынесла. Надеялась, что силы появятся, когда наконец узнает, что же на самом деле случилось…

Что?!

А если никогда…

Быть такого не может.

Не может быть.

И все.

В своей комнате ложится на живот поперек широкой кровати и переключает каналы на телике. Минут пять следит за страшненькой Изабель Юппер в озоновском фильме. И зачем режиссер так ее изуродовал? Не любит женщин? Старомодные очки, прическа стародевическая, повадка… Чем-то напоминает Капитолину.

Противно. Рука сама гасит экран.

Тишина. Пустота.

Вот Василий вернется из немецкой глубинки, тогда…

А что тогда? За полтора года, что промчались со дня гибели сестры, Юна уже осуществила все мыслимые разведывательные действия.

Не полагаясь на свои знания и фантазию, купила и алчно проглотила несколько десятков детективов. Переела, конечно. Общепринятое лекарство от скуки стало вызывать тошноту.

Но в новогоднюю ночь бродила-бродила в одиночестве по каналам и вдруг обнаружила сериал про криминалистов. Из Лас-Вегаса, из Майами и из Нью-Йорка. «Си-эс-ай» называется. Исследование места преступления. Полезная информация. Каждый день к десяти вечера старалась вернуться домой – показывали по каналу ДТВ, запись с которого почему-то получалась нецветной и с рябью, через которую не разглядеть подробности. А ей важны были именно детали.

Через пару месяцев ночного бдения знала почти все про отпечатки пальцев, где их искать и как снимать. Теоретически знала.

Поздно. Эти сведения не пригодились.

Узнала, что кровь отмыть почти невозможно.

Бесполезная информация в ее случае.

Про анализ ДНК.

Тоже ни к чему.

Про синяки от толчка, которые могут проявиться позже, на коже трупа.

Может быть, они и появились на Юлином теле. Нужна эксгумация.

Предложила сама оплатить стоимость жуткой процедуры, но патологоанатом объяснил, что поздно, смысла нет.

Все – поздно.

И все равно прилипала к экрану. Только в этот час без угрызений совести погружалась в чужую жизнь. Разрешала себе не мучиться.

Новые знания требуют действий.

Снова съездила в университетскую высотку. Не одна, с Василием – он тащил тяжеленную дорожную сумку, в которую еле поместилось сложенное в талии чучело Юлиного роста. Метр семьдесят. Юна соорудила его сама для ею же назначенного следственного эксперимента. Стежками и гладью вышила на белом овальном лице голубые глаза, пухлые губы сделала светло-розовым мулине – сестра никогда не пользовалась яркой помадой, приделала курносый нос. Но когда натянула на лоб Юлькин зеленый берет, то сама испугалась сходства.

Поняла, что не сможет убить копию сестры. Даже ради эксперимента.

Мигом распорола свою вышивку, прорвав кое-где основу. Чтобы вата не вываливалась, грубо затянула дыры черными нитками. Ничего, зато теперь нисколько не похоже не только на Юлю, но и человеческое лицо не напоминает.

В верхнюю и нижнюю части туловища запихнула завернутые в старые кухонные полотенца полнотелые кирпичи – стащила их с соседней стройки. В знак протеста своровала: дом складывали прямо под окнами, заслоняя успокаивающий вид на бескрайность Москвы, на небо и на солнце, которое каждое утро по-новому срисовывало узор оконного тюля, перед тем как положить его на лицо спящей хозяйки жилища. Пять вечеров таскала Юна по одному бруску. Вес каждого – около пяти килограммов. На напольных весах взвесила, все сразу, так как на один кирпич они никак не реагировали.

Хотя бы понять, из какого окна выпала Юля. И еще – вдруг обнаружится что-то и подскажет, сама сестра прыгнула или ее вытолкнули.

Следователь за божескую мзду дал в руки тоненькое дело № 194 и отвернулся, когда Юна мобильником перефотографировала снимки с места преступления. Так что было с чем сравнивать.

Поднялись на двенадцатый этаж. Тут обитала аспирантка с филфака, у которой Юля получила в тот самый день конспекты для кандидатского экзамена по философии. Это Юна выяснила почти сразу после трагедии. Девушка побожилась, что Юля даже чай пить у нее не стала. Схватила тетрадку и ускакала. Мол, только нервные глаголы «дай! побегу!» были уликами, указывающими на ее беспокойство. За них и зацепился следователь, когда Юна привела к нему свидетельницу. Опытный юрист заключил, что покойная торопилась выполнить задуманное. Убить себя спешила. А конспекты зачем? И тут был ответ: на самоубийц нормальная логика не распространяется.

Но Юна-то знала, что под все эти милицейские рассуждения никак не подходит сложная личность ее сестры. Да, Юля впадала в отчаяние, когда Нестор долго не объявлялся. Но раздавался его звонок – и она тут же выныривала из омута.

С последнего свидания сестра вернулась домой в полночь. Юна уже засыпала – по средам у нее первая пара но, услышав скрип входной двери, встала и босиком – в прихожую.

– Он сказал: «Тебе надо чаще надевать мою одежду. Она тебе очень идет», – с порога любовно процитировала Юля. Вся вибрировала, как будто через нее проходит электричество. Глаза сияют, голос звенит. – Я зонтик забыла и насквозь промокла. Пришлось у него на кухне включить духовку. Пока все сохло, хотела пирог ему испечь. Оказалось – не из чего. Он сказал: «Надо будет купить муку и все остальное».

Так точно скопировала баритон Нестора, его медленную, уверенную речь, что Юна потом вздрогнула, услышав самого гуру. А тогда и она посчитала цитаты доказательством его любви. (Женщины всегда ищут подтекст и вычитывают в нем самое для себя важное. По себе мужчин меряют: сами частенько говорят одно, а имеют в виду абсолютно противоположное.) Слиться с сестрой, видеть мир ее глазами – с детства это было самое уютное, комфортное положение. Чистое вещество радости. Без привкуса зависти, ревности… И более чаемое оттого, что все реже и реже получалось быть одним целым.

Полночи проболтали на кухне. Почему-то стали сравнивать, кто что помнит о родителях. Не сговариваясь, обе не упоминали тот год, когда папу и маму друг за дружкой забрали от дочек одинаковые инфаркты. Даже не приближались к этой черте.

Утром Юна чуть не опоздала в университет. Собираясь в спешке, забежала в комнату сестры за справочником, заскочила тихонько, чтобы не разбудить – та спала со светлым, расправленным лицом. Таким же, какое сперва получилось на манекене…

Юля намеревалась посвятить день пирогу с рыбой. И наверное, мечтать, как она угощает им своего Нестора.

С хвоста белой размороженной тушки, не поместившейся в глубокую тарелку, накапало на стол. Тесто вывалилось из кастрюли и заполнило все углубления в газовой плите. Видимо, кто-то внезапно позвонил и назначил ей встречу в высотке, а за конспектом она заскочила по дороге. Кто это был? По Юлиному мобильнику не узнать – он пропал.

Это потом Василий по своим каналам выяснил, что звонили из автомата в районе «Курской». Что именно на двенадцатом этаже несколько комнат в коридорчике-сапожке нелегально сдавались посторонним.

Когда пришли с манекеном, то постучали в одну, другую – никто не ответил. Из третьей вышел вполне вменяемый парнишка в адидасовских шароварах и футболке. Выслушал просьбу – Василий изложил историю коротко и внятно, Юна бы так не смогла – впустил в свою келью и сам отодвинул стол, заслоняющий подход к окну. Попутно объяснил, что месяц назад договорился с комендантом насчет этой комнаты – ее только что освободила какая-то деловая тетка. Диссер парень дописывает. За аренду платят родители-режиссеры. Пока театр строится, они дома репетируют премьеру. Выгоднее снимать комнату для сына, чем помещение для репетиций. Сутками в квартире толкутся актеры, костюмеры, звукорежиссер на всю катушку включает то Битлов, то вой ветра… Туалет все время занят, не говоря уж о тишине. Никак не сосредоточиться.

Втроем ставили манекен на пол, перегибали его в талии. Из окна выталкивала его Юна. Василий надоумил. Чтобы понять, могла ли женщина это сделать. Если застать врасплох, если неожиданно схватить за ноги – могла.

С первого выкидыша все сошлось. То же место, почти та же поза. Высунулись, подождали, не заметит ли кто падающее тело. Нет, внизу никакого движения. В этом закутке Юля пролежала бы не одни сутки, если б не собачий вой. Животные к смерти не так безразличны, как современный человек. А до чучела вообще никому нет дела. Экспериментаторы спустились и сами разобрали его на кирпичики.

Коменданта в тот раз они не застали. Василий потом специально к нему съездил, чтобы узнать о предыдущей съемщице. Дядька сперва ушел в несознанку. Но бегающие глазенки быстро остановились на зеленой сотне, которую Василий положил ему на стол. Пальцы-сосиски, как зрячие, мгновенно проделали незамысловатый фокус: смахнули бумажку в открытый и тут же закрытый ящик. Только после оплаты комендант выложил немногое, что знал. Усердно отрабатывая подачку, не заметил, что правая рука Василия полезла в карман брюк и нажала там кнопку маленького диктофона. Всегда лучше иметь документ.

Юна много раз прослушала запись.

«Я и видел-то ее всего один раз. Неприметная, для мужчины там ничего нет. Плоская, худая. Лет сорок… Или шестьдесят. Я не геронтофил, не приглядывался. Шапка до бровей, лицо землистое. Говорит, рта не открывая. Как чревовещательница в цирке. Не улыбнулась ни разу. Да и слов-то всего несколько произнесла. Не торговалась, хотя первоначальная цена была… гм, слегка завышена… Ей только на один месяц комната была нужна. На апрель. Я имени не спросил – и так ясно, что такая бордель тут не устроит: клиента ей не заманить».

В тот момент словесный портрет не накладывался ни на какую женщину, но сейчас вдруг вспомнился подслушанный и подсмотренный контакт Капитолины с Герой.

«Говорит, рта не открывая… Не улыбнулась ни разу».

Правильно. Так и должна была она маскироваться. Ее лошадиный оскал с оголенными деснами слишком приметен – любой бы запомнил…

Это Капитолина убила Юлю. Заманила ее в высотку и убила. Она сильная, на мотоцикле гоняет…

Мотоцикл…

Лелину «букашку» подрезал мотоциклист. Все были уверены, что это какой-то обкуренный байкер, но ведь лица никто не видел. Кожаные штаны, куртка, шлем…

Как это мы раньше не догадались? – зверела на себя Юна, набирая номер Василия.

Но что наши догадки, да хоть и разгадки… Не пойман – не вор. Не изобличена – не убийца. Сколько вокруг действующих преступников, бессильно осужденных молвой, прессой, их жертвами! Они только свободнее себя чувствуют, свободнее нас…

Сможем хоть что-нибудь с Капитолиной сделать?

21

На «Восемь женщин» Капитолина наткнулась случайно. Шарила по программам перед тем, как выключить телик, и вдруг видит: один цветок медленно, бесстыдно преображается в другой – белая лилия в синий василек, чайная роза в алый мак… Все как живые. Показалось – пахнут, по-разному пахнут. Притягивает. Напомнило утренний лондонский рынок с телегами цветов неизвестных названий. Кино из детства. «Моя прекрасная леди». Там, в самом начале и в самом конце, тоже была свежесть, пахучесть и еще звук. Говор, крики, скрип повозок, стук деревянных ящиков… Восьмилетней Капитолине казалось, что и она, как Элиза Дулиттл, сможет превратиться в герцогиню. А начавший седеть принц будет грубовато покрикивать на нее, скрывая свою любовь. Как профессор Хиггинс.

Но то было в киношке, где реальная жизнь утоплена в темноте, чтобы облегчить погружение в выдуманную. На время.

С телевизором по-другому. Ящик, утеху одиноких и старых, Капитолина презирала и в своем доме его не держала. До тех пор, пока одна из Несторовых поклонниц не навязала ему подарок – последние модели электронных устройств, которыми торговала ее фирма.

Домашний кинотеатр, компьютер, нашпигованный приборами, аудиосистема, телефоны – мобильный и стационарный… Все это ввалилось в просторную, элегантную квартиру Нестора, где никогда не застревала даже красивенькая пузатая банка из-под иностранного конфитюра с красной завинчивающейся крышкой. Капитолина сама видела, как хозяин нетщательно выскреб в розетку Геры розовое желе и выбросил в мусорное ведро отличную склянку, похожую не на тару, а на вазочку. Так и подмывало выхватить ее оттуда и взять себе. На память о Несторе. Ну, и жаль, конечно, когда такое добро пропадает.

Ну, навезли электронного совершенства. Естественно, хозяину сразу захотелось освободить свое жилище от старых ненужных предметов. Вот он и велел шоферу отвезти их своей помощнице. Мол, делай что хочешь. Она пожадничала, все себе загребла.

Раньше при малейшем беспокойстве Капитолина спускалась в гараж – и вон отсюда. Из центра столицы, где каждый вечер кучкуются веселые люди, где яркие, разноцветные огни прожектором высвечивают ее одиночество. Глаза колет их беспечная жизнерадостность. Хотя весь народ приезжает сюда на время, как бы арендует пространство, а она тут прописана постоянно.

Капитолина мчалась за кольцевую на более-менее пустую дорогу и до предела разгоняла свою «ямаху». Тревога улетучивалась, и она хладнокровно вычисляла, отчего понервничала и как устранить рассмотренные препятствия на пути к абсолютно ясной ей цели.

Теперь же все чаще вместо седла она усаживается в кресло перед телевизором. Как правило, глубокой ночью, когда не показывают самую тупизну, рассчитанную совсем уж на безмозглых домохозяек.

Подсев на массовый наркотик, Капитолина не заметила, как стала стареть умом, как притупился ее нюх, раньше чутко улавливающий малейшую опасность…

Она даже переставила мебель в своем гнезде. Купила практичное кресло из мягкой лайки, поставила его на месте, разумном для здоровья и удобном для просмотра, рядом приспособила тумбочку для еды-питья.

Пять красавиц, старуха и негритянка ее не интересовали. Она следила за восьмой женщиной, за мымрой, которую изображала отнюдь не безобразная француженка. Если красотку можно превратить в уродину, то ведь и наоборот тоже?

Не дожидаясь конца картины, Капитолина открывает шифоньер и пытается рассмотреть всю себя в узкое зеркало, вделанное в створку. Стена мешает распахнуть дверь во всю ширь, поэтому приходится одной рукой придерживать ее, чтобы не захлопнулась, а самой почти залезть внутрь шкафа. Темно, ну ничего не видать. Зажигает верхний свет. В люстре загораются только две из пяти лампочек.

На всякий случай порылась на кухне, хотя не помнила, чтобы когда-нибудь покупала запасные. Ладно, не обязательно разглядывать себя в полный рост.

Надеясь понравиться Нестору, Капитолина перед каждой встречей украшала себя. Старалась никогда не появляться в одном и том же. Покупала обновки на Тишинском рынке. Там приглядела лоток, где за небольшие деньги удалось нарыть эффектную оборчатую юбку, кофточку с люрексом и даже брюки, которые потом сообразила, как приспособить к своей нестандартной фигуре: в пояс вдела тугую резинку, чтобы штаны не сваливались с узкой талии. Завела специальную тетрадку, чтобы записывать, какого числа в чем была одета. Боялась случайно повторить наряд – не было у нее женской памяти на шмотки. Раньше не нужна была.

Сколько себя помнит, всегда старалась быть незаметной. Лет в пять пришлось научиться сливаться с фоном, чтобы чашка-тарелка по голове не огрела, когда мать орала на отца и кидала в него что под руку попадет. Потом мимикрировала, чтобы во дворе дети не обзывали лошадью. Чтобы в школе пореже к доске вызывали…

Папашино лицо всплывает в памяти всякий раз, когда она вдруг размечтается. Как он спокойно и деловито складывает в дерматиновый чемодан со стальными уголками носки, заштопанные мамой, рубашки, плащ и прощается. Умотал в Питер, к другой семье.

Капитолине было десять лет, и она уже смогла расшифровать взгляд, обращенный именно к ней, его дочери: родительская жалость и мужское презрение.

Скотина какая!

Мать стала замкнутой, хмурой, неразговорчивой.

Если рядом кто-то сердится, ничего не объясняя, то большинство считает, что гневаются именно на них. Мнительные люди так думают даже в метро, про соседа на десяток минут, а уж в семье…

Капитолина росла с чувством собственной вины. А оно, по большей части выдуманное, уводило ее все дальше и дальше от реального мира. Он весь был ощерен против нее, населен явными и тайными врагами.

Пока не появился Нестор.

Гуру – первый, кто ей улыбнулся и так внимательно посмотрел в глаза, что Капитолину скорчило сладкой судорогой.

Будто сказал: я тебя понимаю…

Она потом ревниво следила за тем, как он глядит на других. Ну да, тоже с улыбкой. Но не с той же. На всех остальных он смотрит поверхностно. Поулыбался и забыл.

А ей позволил служить ему, быть возле.

Начала она с ерунды – ручку подала, когда гуру понадобилось записать телефон. Давно это было…

Сама додумалась каждое утро набирать на поисковике его имя. Распечатывала свежие упоминания о нем и после лекции подносила в кожаной, специально купленной папке. Он не отказывался – брал листочки и спасибом ободрял.

Научилась по его движениям, по мимике понимать, что ему нужно, из его речи вылавливать закавыки и тут же устранять то, что может. Сразу, мгновенно соображала.

Каждому человеку можно помочь. Каждому.

Он раздумчиво говорит: «Завтра придется назначить попозже: мне надо получить бандероль. Может, очередь…» Она тут как тут. Сама предлагает заехать за квитком и за паспортом, а с ними – на почту.

Ну а когда Нестор дал денег, чтобы она заплатила за его мобильные разговоры – Капитолину словно приласкали. Потом при каждом разговоре она спрашивала, не опустел ли его счет. Он привык и уже сам звонил и просил добавить туда то пятьсот, а то и тысячу рублей.

Капитолина никогда никому в долг не давала и тут всякий раз нервничала, пока не получит деньги обратно, но виду не подавала. Очень уж приятно было лишний раз услышать голос Нестора, звучащий только для нее. И вся процедура платежа возбуждала.

Как-то он позвонил вечером тридцать первого декабря. Каждая жилка вибрировала, пока она одевалась, выходила из дому, искала открытый пункт приема денег и потом медленно шла обратно к маленькой бутылке «Мадам Клико». Праздник! Будто вдвоем с гуру встретили Новый год.

Всякая его просьба – ей награда. Я ему нужна, нужна!..

Словно пополнялся счет в некоем виртуальном банке.

Потом бизнес развернулся, и она вполне реальный счет открыла… Но деньги – не главное.

Все больше хотелось держать Нестора под своим контролем. Вот бы все про него знать! Про каждую его минуту…

Как-то он чертыхнулся на разрядившуюся трубку. Капитолина дала свою позвонить. Когда вернул, она украдкой погладила пластик, хранящий его тепло. Посмотрела на экран.

Еще одна соперница?

Осевший номер был ей незнаком. Чуть было не нажала «позвонить». Вовремя опомнилась. Нельзя след оставлять. Еле дождалась конца лекции, выскочила на улицу и из первого же автомата набрала того, кому он звонил сам. Ответил молодой женский голос, которому она вскоре нашла среди слушательниц и тело, и имя.

Юля…

Ничего, больше эта аспирантка не протянет ему свое сопрановое «алло»!

Капитолина вслух выматерилась и перешла в ванную комнату. Ручным полотенцем вытерла зеркальный овал, висящий над раковиной, вскинула руки к голове и нервно выбрала шпильки из кургузого пучка на затылке. Редкие волосы, блеклые от невнимания, свесились аж до лопаток. Концы посеклись… Ясно, нужно привлекать профессионала. Опять расход!

И все-таки Капитолина сперва сама покумекала. Набросила прядь, свернутую в клубок, на свой узкий лоб. Изображая челку. Скрывает морщины, которые рано появляются у женщин, не согретых чужими любующимися взглядами.

И хотя как следует она себя не рассмотрела, где-то в глубине сознания отпечаталась грустная, но вполне объективная картина. И под стать ей мозги потребовали промежуточного подведения итогов. Вроде инвентаризации, генеральной уборки, которая нужна только тем хозяйкам, которые ленятся каждый день вытирать пыль, пылесосить и класть все на свои места.

Да нет, никаких ошибок она пока не совершила! Куча же доказательств того, что она у Нестора – первуха.

А с бабами… Несильно он убивался о тех двух, молодых… Хотя прилипали-то они к нему все сильнее и сильнее. Юная Юля с гребаным экономическим образованием прямо землю рыла. Не останови ее вовремя – Нестор сменил бы свою старую, верную помощницу… Что ему с того, что Капитолина ради него потратилась на дорогущие курсы по менеджменту.

А вторая могла и залежаться в его постели. Известно же, что мужняя жена – самая удобная любовница. Супруг-лопух не замечал шашней своей драгоценной Лелечки.

Правильно все-таки ты, Капа, приняла меры. Молодец!

Никто не подкопается.

Даже если кто из родственничков окажется таким умным, что догадается, то все равно ничего же доказать не сможет.

Художницу вот упустила… Но тут не моя вина – та на лекции не ходила. И он о ней – ни слова. Не проговорился, блин!

– А я… Я чувствовала, что есть у него кто-то! – с угрозой сказала вслух Капитолина и победно тряхнула головой. – Тьфу! – выплюнула она прядь, попавшую в рот.

Пришлось за Верочкой последить…

Но ничего предпринимать и не понадобилось. Даже если б эта художница, блин, сама не улетела, достаточно было видеть Несторово лицо, когда он столкнулся на выставке со своим портретом. Точнее – портретом своего лакомого члена. А вместо подписи – всё, что к этому сокровищу прилагается: руки-ноги, торс и голова с узнаваемым лицом.

Завтра же выкуплю васильчиковскую порнушечку.

Капитолина вскинула голову. В зеркале – глаза, сверкнувшие от радостной злости. Напоминают Несторовы в тот миг его гнева.

Мы с ним – похожи!

22

Вставать или нет?.. Гера отрывает голову от подушки и прищуривается, чтобы издалека разглядеть зеленые цифры на часах видика. Девять ноль семь. Софа умотала в свой офис, а ему еще рано.

Не на работу надо – он, слава богу, освободился от служебных пут.

«Герочка, у вас тут ошибочка, переделайте, пожалуйста… Вас вчера нигде не могли найти… Заболели?..»

Как же надоела начальница со своим участием! Терпела его неявки только ради отца. Какая-то старорежимная у них связь… Учились вместе, на байдарках ходили… Ни одна копейка тут не замешана.

«Герочка, мы придержим место, если надумаете к нам вернуться».

Заботится, как мать… От этого еще паршивее.

Повернувшись к стене, Гера закрывает глаза, чтобы если не уснуть, так хоть успокоиться. Представил, как поднимается по лестнице на третий этаж Дома художника и здоровается с Нестором. Тот, как сикстинская матрона, всегда смотрит прямо в лицо с мамашиной картины.

Зал открывается в десять, но народ подвалит не раньше полудня. Дотерплю, а то неудобно так часто торчать там в одиночку.

Без Нестора в Москве Гере всегда не по себе. Если б гуру отправился работать, тогда можно бы полететь за ним. Хоть на край света. Но даже у Капки не удалось выведать, где он. Секретит мымра. Или сама не знает?

Черт, спросонья забыл: выставка-то закрывается. Сегодня будет ясно, раскупили или нет работы из серии с Нестором. Если хоть одна осталась, то надо приехать раньше отца и упаковать ее отдельно от остальных. Взять себе Нестора – и никуда не надо будет тащиться, чтобы с ним повидаться.

Гера окончательно просыпается под прохладным душем и, растираясь полотенцем, убеждает себя, что это будет не воровство – присвоить всего одного Нестора. От спонсора вчера приезжали и забрали пару выбранных им полотен. Дар художницы. Пристроит где-нибудь на лестнице в своем банке, хорошо, если в освещенном месте, – повесит как медаль, чтобы при случае представляться меценатом. Теперешняя мода.

Другие картины, свернутые в тяжелую тубу, присоединятся к тем, что уже заперты в кладовке тесной отцовской квартиры и ждут. Чего ждут?

Проблема будет с башней из кубов, с ротой бутылок, обклеенных разноцветными «цайтструктурами». Куда их девать? Бардак…

Стащу Нестора. Никто и не заметит пропажи.

Может, станет не так хреново…

Медитировать, глядя в глаза гуру…

В спешке Гера забывает принять таблетку, которая целый день держит на замке его недовольство, раздражение, злость. Они появлялись без причины, при любом контакте с посторонними – людьми, предметами, даже с дождем, снегом или ветром. Без лекарства и Софина футболка, распяленная на стуле, могла привести его в бешенство. Но сейчас все в доме идеально.

И в дороге на кокон, в котором прятался Гера, никто не посягнул.

Он покупает входной билет и, перемахивая через ступеньки, влетает на третий этаж, в зал.

Опоздал. Экспозицию уже смахнули, а отец, кивнув ему, мол, помогай, продолжает снимать с подрамника большой бесчеловечный холст. Без Нестора.

Гера оглядывается. В углу, лицом к стене, словно виноватые, стоят одна за другой Верины картины.

Последнюю, предпоследнюю можно проверить, не нарушая стопку, но потом – Гера знал по опыту – их не удержать. Начнут валиться, еще порвешь… Тогда уж точно украдкой Нестора не умыкнуть.

Как же тянет разбросать эту кучу!

Гера сцепляет задрожавшие руки, глубоко вдыхает, топчется на месте и отправляется искать второй гвоздодер.

Судорожно снимая холсты с ненужных ему картин, он не забывает следить за отцом. Нет, Нестор никому пока не попался.

Когда очередь в углу уменьшилась наполовину, Гера нервно перебрал-таки оставшиеся полотна. Нестора там не было.

– Где остальные? – еле двигая пересохшими губами, спрашивает он у отца.

Алексей моментально отрывается от подрамника. Угроза… В голосе сына слышит надвигающееся бешенство.

О чем речь? Некогда выяснять.

За годы и годы нянчанья с Герой он шкурой научился узнавать симптомы его болезни.

Не размышляя, Алексей освобождает обе руки, задирает свой свитер аж до подбородка, выхватывает из нагрудного рубашечного кармана плоскую коробку с отделениями для разных таблеток. Скорая помощь сыну всегда у отца под рукой.

Побелевшее, искаженное гневом лицо, глаза, стреляющие ненавистью… Нет времени спросить, принимал ли он прописанное лекарство.

Выбрав самый безвредный из назначенных психиатром транквилизаторов, Алексей как можно спокойнее протягивает его сыну.

– Остальные картины – где? – рычит Гера, отталкивая отцовскую заботу.

Видно, как с каждой секундой напрягается его тело. Пропущен момент, когда можно было бы приобнять его за плечи, да просто дотронуться до дрожащих пальцев… От напряжения вибрирует уже все его тело. С электричеством проще: надел резиновые перчатки, безопасную обувь – и устраняй беду, а как заземлиться от единственного ребенка…

Ребенка…

Сил уже не хватит, чтобы впихнуть снадобье ему в рот.

Соображай, соображай!

Алексей делает шаг в сторону, чтобы порвать нервную дугу, которая чуть не свела его с сыном в рукопашной схватке, и оглядывается. У дверей на стуле дремлет безобидная седая старушка в музейной униформе. Как громоотвод – годится.

– Скажите, пожалуйста, сегодня утром кто-нибудь приходил за картинами? – громко спрашивает Алексей, почти кричит, чтобы было слышно и Гере, от которого он почти что сбежал.

– Я, молодой человек, не глухая, – не меняя расслабленной позы, огрызается смотрительница.

Совсем не испугалась, что ее застукали во время дежурства за неположенным занятием. Может, правда, в старости нет такой уж большой разницы между бодрствованием и сном… Во всяком случае в ответ на расспросы Алексея бабулька смогла подробно описать покупательницу, которая явилась раньше всех, заплатила наличными и сразу забрала всю серию картин, висевших напротив входа.

– Странная барышня. Вся в черном. Кожаные брюки и куртка с заклепками, ботинки на шнуровке, вязаная шапка на лоб надвинута, а лицо… – Смотрительница посмотрела сперва на Геру, хмуро ее слушающего, потом на Алексея. – В общем, одета по-молодежному… – снова скосила она взгляд на Геру. – Но морщины-то никуда не денешь… Неухоженная женщина. – Она поднесла обе руки к своему лицу и подушечками пальцев легонько постучала по сеточкам морщин вокруг глаз и в уголках губ. Без слов сказала: не то что я.

По тому, как Гера ссутулился, поник, Алексей сообразил, что пик раздражения миновал, а до следующего какое-то время еще есть. Он молча протянул сыну таблетку, которую тот проглотил почти машинально.

Да он в ступоре… Бедняга. Зачем-то ему понадобились эти картины… Спросить? Нет, пока лекарство не подействовало, лучше его не трогать. Страдает, что не может получить то, что хочет, а сам даже не сосредоточился на описании покупательницы.

Где теперь искать эти картины!

Какого черта Вера живописала своего Нестора!

Каждый ее приезд – только новые проблемы! Никакой помощи…

Среди близких и даже дальних знакомых Алексея никто и отдаленно не напоминал описанную мадам. А есть ли кто похожий в Герином окружении, он не имел представления. Под страхом смерти, своей смерти, сын запретил приближаться к Нестору и иже с ним.

– Пошли найдем бухгалтера. Может, у него есть адрес или хотя бы фамилия. А она что, сама их все вниз стащила? – Алексей снова поворачивается к смотрительнице.

– Почему сама? Тут все налажено. Есть специальная служба. И снимут, и повесят, и отвезут, куда скажете. Если, конечно, не экономить…

Губы старушки надменно искривились, сделав ее и так поношенное лицо совсем древним. Обычная русская история: нищие первыми презирают чужую бедность. В другой раз Алексей не спустил бы, но сейчас – не до обид. Чем угодно отвлечь Геру… Надо помочь ему отыскать пропажу…

В бухгалтерии никаких данных о покупательнице не было. Подпись в денежной ведомости – невнятный росчерк, отмах от назойливых формалистов… Хм, да это же имейловская «собака»!

Шутница…

В частной фирме тоже следов не осталось. Шофер, что отвозил груз, уехал к другому заказчику.

– Звоните сюда, может, когда и застанете… – ответил диспетчер после того, как Алексей слегка раскошелился. – Скажет, если адрес не забыл.

23

Нестор не намечал, сколько он проживет в Амели-сюр-Мер. День, неделю, месяц… Декабрь далеко. Есть время до начала нового семестра в его собственном, ни на что другое не похожем наивысшем учебном заведении.

Сколько захочется, столько и побуду на отшибе. Не ставишь же будильник перед тем, как лечь в теплую пенную ванну.

Потакать своим желаниям, следя лишь за тем, чтобы они не были разрушительными… Не попадать в зависимость от своеволия внешнего мира… Примерно это нужно Нестору, чтобы всласть думать, то есть работать и отдыхать одновременно. И трудно, и приятно…

Сочная жизнь – это когда все расширяешь и расширяешь амплитуду мыслительного процесса. Империализм конструктивного принципа. Напряжение между противоположными полюсами усиливает мах маятника. На одном конце – добро, на другом – зло. И ни в коем случае не допускать сквозняк – вроде того, что устроила ему неуместная Вера.

Прилетев в Бордо, Нестор прямо в аэропорту арендовал легкую в управлении «тойоту». В России он не держал на виду ничего пафосного, чтобы не приковывать к себе криминальное внимание, и здесь автоматически состорожничал.

Чтобы не отвлекаться, не меняет удобных привычек. Еще, например, он никогда не врет. Не из каких-либо моральных принципов, а лишь бы не напрягаться. Того и гляди, лажанешься, если забудешь, кому что присочинил. Неудобство…

По дороге заехал на рынок в Монталиве, собираясь прямо там, на открытом воздухе за деревянным столом, ублажить себя дюжиной свежих устриц. Но только вылез из машины, тут же озяб. Да еще нудноватая ноябрьская морось, которую приходилось смахивать дворниками с лица авто, вдруг приударяет за спешившимся водителем. Струйка воды затекает за воротник, когда он бежит до навеса, и неприятно холодит спину, пока не скатывается в трусы и там не согревается.

Ладно, устрицы возьму с собой, съем дома на ленч, а поужинаю рядом, в «Соснах».

Без раздражения Нестор тут же перестраивается. Давно понял, что негибкие планы – это сито, которое частенько отсеивает непредсказуемые возможности, то и дело проплывающие в бытийном потоке. Для обретения самостоянья стоит пожить под лозунгом: мир ловил меня, но не поймал. Не навсегда. Долго лавировать не стоит – того и гляди, окажешься на обочине. И энергия либо совсем не будет пополняться, либо придется питаться отбросами. Идеал для мудрого гедониста: опять два полюса. Полное одиночество и полное включение в гущу всеобщего существования.

В квартире тепло: сосед-немец не забыл, включил отопление. Пунктуальный. Удобно.

Остается открыть ставни, чтобы впустить дневной свет, вывести в общий холл два велосипеда, свой и жены одеть кровать в свежее белье из шкафа, и расконсервирование берлоги закончено.

Полдень. Аппетит от такой легкой работы еще не разыгрался. Дочитать, что ли, книжку?

Кресло к окну, очки на нос, темно-синий томик – в руки. Отлично, закладка не выпала. Самолет приземлился на интересном месте: Бонапарт, только-только назначенный командующим армией, вызывает в ставку командиров дивизий. Андрэ Массена, Пьер-Франсуа-Шарль Ожеро, Жан-Матье-Филибер Серюрье и Амедей-Эммануэль Лагарп являются одновременно. Огромные, широкоплечие, один другого больше. Входят, не снимая шляп, украшенных трехцветными перьями. Бонапарт тоже в шляпе. Он вежливо, но сухо, официально предлагает генералам сесть. В начале беседы Бонапарт вдруг снимает свою шляпу, и приглашенные следуют его примеру. Немного погодя, однако, хозяин кабинета надевает шляпу и при этом так глядит на собеседников, что ни один из них даже не пытается протянуть руку к своей треуголке. Так до конца аудиенции и сидят с непокрытыми головами. А выйдя от Бонапарта, Массена бормочет: «Ну, нагнал же на меня страху этот малый».

Ясно, что все дело – в шляпе… С предметами надо умело работать. Укреплять харизму всеми подручными средствами.

Захотелось проветриться.

Нестор вешает пакет с купленными устрицами на крючок, привинченный к стене холодной террасы, надевает желтый непромокаемый плащ, резиновые сапоги – в таком одеянии местные рыбаки собирают мидии во время отлива – и выходит под дождь.

Налево, к океану? Или сперва заглянуть в ресторан? Вне сезона. Расписание работы могут поменять…

И точно, сегодня они закрываются в четыре.

Дама, управляющая заведением, по-европейски, не претендуя на близость, интересуется делами, спрашивает про здоровье, не приедет ли жена… И не задает автоматического вопроса про детей. Помнит, что их у гостя вроде бы нет.

Да и Нестор тоже многое о ней знает. Когда он присматривал и покупал квартирку, то рестораном с гостиницей владел еще ее отец. Старик два года назад умер, взрослые дети не смогли полюбовно поделить наследство. Брат давно обитал в Париже, ему срочно понадобилось обратить свои полресторана в денежки, которых сестра выплатить не смогла. Пришлось продать дом и бизнес постороннему человеку, а она из совладелицы превратилась в нанятую работницу.

Ее худоба, ее памятливость, внимание к деталям напомнили Нестору Капитолину. То и дело нечаянно выяснялось, что та тоже почти про каждую слушательницу знает что-нибудь неожиданное. Но в чем-то две женщины были тревожно различны, даже противоположны…

В чем?

Чтобы на воле обдумать кольнувший сознание вопрос, Нестор резервирует столик возле камина, пообещав вернуться через полчаса-час, и отправляется к океану. Поздороваться с ним, пообщаться, кое-что уразуметь.

Несильный дождь, низкое серое небо, и никого на мили вокруг. Неяростный, ритмичный плеск волн, как метроном, стройнит мысли.

Так в чем? В чем разнятся эти чужие, чуждые ему женщины?

От информированности здешней дамы идет теплота, забота… Капитолина же добывает и заначивает все сведения с какой-то своей, по-видимому, недоброй целью… Примерно так предусмотрительные чиновники всех рангов собирают досье на коллег, чтобы при случае использовать их промахи для строительства своей карьеры. Власть так завоевывают.

И Капитолина хочет власти над ним?

Многое она уже прибрала к рукам…

Слишком многое?

Взгляд Нестора упирается в дамбу. Огромные валуны ограждают их небольшой поселок от океана, который с тупой и беспощадной медлительностью надвигается на сушу. Скорость его движения на виду, вычисляется по каменным немецким дотам, которые в сороковых построили далеко от океана, на берегу, а теперь они ушли под воду и оголяются, лишь когда океан отступает до линии наибольшего отлива.

Прошлым летом еще обсуждалось, продлят ли дамбу до соседнего кемпинга, но вот уже сколько месяцев прошло – а ни одного камня не добавили. Пары метров не хватило, чтобы защитить соседскую виллу, построенную на отшибе. Лет десять тому назад ее прикупил канадец, торгующий французским вином. Тогда его дом стоял далеко от обрыва, да еще недобросовестный или просто незнающий продавец уверил покупателя, что новая дамба защитит и его собственность. Глядя, как резво прибывают многотонки и вываливают свой груз на берег океана, бизнесмен заплатил за дом, сделал капитальный ремонт, то есть почти вдвое увеличил стоимость своей недвижимости. Жил – не тужил…

Но муниципальные деньги кончились, и вот скоро его вилла повиснет над обрывом и сверзится вниз. Осталось каких-нибудь двадцать метров…

Хватит думать про чужих. А у него самого есть дамба, защищающая от вторжения?

Нет, на голодный желудок все кажется хуже, чем есть! К черту Капу и ее интриги! Что она может мне сделать? Ни-че-го.

Нестор отворачивается от стихии и упруго шагает к «Соснам», предвкушая сушь, треск дров в камине и обдумывая, что заказать: рыбу с белым вином или оленину с бордо? Очень пожрать хочется.

Мобильник Нестор включает лишь вечером, когда уже нагулялся, пропитался океаническими ионами, снова проголодался и специальным ножом, как ключом, начал вскрывать раковины устриц – пальцы сами помнят, куда ткнуть, чтобы сломать их природное сопротивление. Похожий навык нужен и для людей, для каждого типа – свой.

Звонок. На экранчике – Капитолина. Ответить или ну ее? Хотя… Зря беспокоить не будет – выдрессирована. Ладно, послушаю, что наша мымрочка прокукарекает. Рассвет обеспечивать совсем не обязательно…

Нестор без спешки моет руки, промокает все капли большим куском бумажного полотенца и только потом нажимает на кнопку.

Капитолина терпеливая, дождалась.

Выгодное выступление в Вене.

Бывшая… гм, слушательница купила там дом, пожила-пожила и соскучилась. Набралось три десятка таких же русских богатеев, как она, которые управляют своим нехилым бизнесом из спокойного уголка Европы.

Капа очень уж напирает. Приманки и правда соблазнительные: гостиница «Бристоль», пять звезд, пять тысяч за одну часовую лекцию, выставка раннего Кокошки в Нижнем Бельведере.

А, всех денег не заработаешь…

– Пожалуй, отка… – говорит в трубку Нестор и тут вспоминает, что в прежней жизни был он в Вене.

Пятнадцать лет назад его позвали поработать в венской школе практической философии. Оплатили дорогу, поселили в пансионе «Ридль», где вполне съедобная хозяйка-венгерка сама приносила в комнату завтрак. Тогда бедных освобожденных русских все опекали. А тут еще обстрел Белого дома…

Боязно было везти домой тысячу швейцарских франков, которые перед этим заработал в Цюрихском университете. Посоветовался с одним «психотехником», тот сопроводил в банк, где долго что-то объясняли на местном наречии… Часть комментариев психотехник, кое-как говоривший по-русски, перевел Нестору на английский… В общем, вышло, что гражданин России может положить деньги только на такой странный счет, где не нарастают проценты. Или что-то вроде того… Но лучше так, чем потерять кровные в революционной Москве. И Нестор, не особо вникая, подписал бумаги.

Несгораемая заначка как-никак давала моральное утешение. А вскоре он стал зарабатывать не только дома и отмахивался от воспоминаний про эту ничтожную сумму. Забыл упомянуть о ней своему парижскому поверенному, а потом убедил себя, что держит деньги в двух корзинах. Неприятную, беспокоящую информацию про условия хранения отодвигал с освещенной сцены своей жизни за ее кулисы. Примерно так же, как мысли о далекой дочери. Вырастет, тогда, может, встретимся. Если будет случай.

А насчет денег – вот он и подвернулся, случай закрыть бессмысленный счет.

– Ладно, соглашайся… – Интонацией, неторопливостью Нестор намекнул Капитолине, что именно ради нее передумал отказываться. Автоматически зафиксировал ее долг. Когда-нибудь можно взыскать. А можно и простить… Как фишка сложится. – На пару дней слетаю, пусть присылают сюда билеты.

Встречали у трапа. Скучающая бизнес-дама сильно постарела. Выпяченные силиконом губы, клоунская мимика, обретенная в результате подтяжек… Заповедь «не навреди» ее хирурги явно не соблюли. Но хотя бы ум не вырезали: без слов поняла, что бессмысленно навязываться. Встретила, привезла в гостиницу и отпустила до вечера на волю.

Портье распечатал на компьютере схему города, объяснил, как дойти до банка. Такси и не предлагал – это совсем рядом.

В денежной империи за полтора десятка лет ничего не изменилось. Европейская стабильность. Куда уж нагляднее… Целехонькие мраморные ступени, покрытые нестертым ковром. Пышущие здоровьем цветы в огромных кадках. Позолоченные поручни и полировка, в которую можно смотреться, как в зеркало.

При входе – конторка с дежурным, который понимает и по-английски. Дядька терпеливо выслушал Нестора, вызвал по телефону нужного клерка. Странно, сесть не предложил. Да и некуда. Ни одного сиденья вокруг. Только из операционного зала манит огромное желтое кресло. Красный воздушный шар в виде тильды завис над утрированным подлокотником. Вряд ли можно туда сесть. Стоит явно для рекламы. Чего? Даже неинтересно.

(Потом, когда то и дело в городе, в аэропорту Нестор натыкался на эту нестерпимо алую тильду, он догадался, что она – всего лишь символ банка-разбойника. Красный знак, предупреждающий об опасности.)

Минут десять Нестор шарил взглядом по просторному, немноголюдному помещению. Тело стало дергаться навстречу каждому, выходящему из зала. Это, наконец, тот, кто ему нужен? Оборачивался к дежурному, уже не думая о сохранении достоинства. Вопросительно. Просительно. Но непроницаемое лицо не подавало никакого знака. Вышколенный служака. Сказать клиенту «нет» – значит огорчить его, а это не положено.

Нужный человек подозрительно долго не являлся.

– Пойдемте со мной… – откуда-то из-за спины говорят по-английски.

Нестор оборачивается. Невзрачная женщина, которую и разглядывать не хочется, обращается явно к нему. Ее интонация, выражение лица слегка озадачивают. Примерно так же, скорбно-сочувствующе говорил с ним похоронный агент, когда умер отец. Да ладно, наверное, показалось…

Дама ведет Нестора не в зал, а к выходу. Но перед самыми дверями сворачивает налево, куда-то вниз, в подвальное помещение. Там все попроще, без золота, но тоже вполне чисто и не обшарпано. Усаживает клиента за большой овальный стол, просит подождать и, уходя, предлагает кофе. Он кивает.

Не сидится.

Сперва он осматривается.

Шкафы, не доходящие до потолка, отгораживают его закуток от большого операционного зала. Там идет своя жизнь, с посетителями никак не связанная.

За спиной на высокой этажерке лежит стопка из одинаковых серых книжечек. Рассмотрел. Удобный ежедневник с логотипом банка. Кожаный переплет, шелковое красно-белое ляссе – флаг Австрии в миниатюре. Раньше и книги выпускались с такой закладочной ленточкой.

Нестор положил одну книжонку в карман пиджака – может, когда и пригодится.

Минут через пять – немалый промежуток, когда что-то встревожило, – другая дама, помоложе, приносит поднос с маленькой чашкой эспрессо.

Только-только Нестор делает первый глоток и расслабленно откидывается на спинку кресла, как возвращается та, первая дама.

В лицо не смотрит, говорит будто через силу, с большими промежутками между синтагмами:

– К сожалению… я должна вас огорчить… на вашем счету… ничего не осталось… И даже…

Нестору надоедает эта тягомотина. Вместо того, чтобы терпеливо вытянуть из дамы всю информацию – своим молчанием как шприцем – он не сдерживает себя, шутит:

– И даже наоборот… Ха-ха! – Ну как тут не блеснуть остроумием! Он громко, не совсем естественно смеется. – Я сам вам должен? Ха-ха!

– Да, шестнадцать франков. – Дама тупит свой взгляд. Никому не нравится смотреть в лицо чужому покойнику. – Я пыталась связаться с вашим австрийским товарищем, но он, видимо, переехал…

Нестор глубоко вздыхает, чтобы сдержать гнев.

– А мне, мне почему не позвонили? Я ведь указал свой московский адрес и телефон!

– Русские клиенты обычно просят нас не выходить с ними на связь. Говорят, это сейчас особенно опасно.

– Да почему?!

– Государство или конкуренты отслеживают финансовые потоки.

Теперь дама смотрит Нестору прямо в глаза, и по ее правдивому взгляду он понимает, что не по лености она с ним не связалась…

– Но, черт возьми, о какой опасности можно говорить, когда сумма и была-то с гулькин нос, а теперь вообще стала отрицательной величиной! – отмахивается Нестор. (Опрометчиво, как потом оказалось…)

Пятнадцать лет медленно умирал его счет, а они даже не пошевелились, чтобы спасти больного!

Я же совершенно случайно прилетел! Совсем нечаянно!

– Тысяча швейцарских франков – это финансовый поток? А если бы я так и не объявился? – Все-таки он потерял самообладание, раз задал такой бессмысленный, никчемный вопрос.

– Мы надеемся на порядочность своих клиентов, – снова потупив взор, отвечает дама и протягивает толстую пачку каких-то бумаг, где, по ее словам, были указаны все условия открытия счета и стояла подпись Нестора.

Он проверять не стал, поверил.

Дама застенчиво просит подписать бумагу о закрытии счета и снова удаляется. В сердцах Нестор хватает с этажерки и прячет в карман пиджака еще один ежедневник. В отместку берет.

Вместо шестнадцати франков у него снисходительно принимают евровую десятку, и бывший клиент идет по Шоттенгассе… Вперед, не оборачиваясь.

…Шел, ни о чем не думая. Удалось себя не растравливать.

Час, другой… Ноги заныли. Надо поскорее дать им немного покоя. А мозг, как пашня под паром, уже отдохнул. Голова готова к новой жизни.

Где он оказался? Далековато забрался. Широкие улицы, перекресток, серые тумбы домов. И никаких кафешек… Через дорогу – сооружение, похожее на памятник советским солдатам в берлинском Трептов-парке. Для ориентации годится.

Подошел. Надо же, и правда на стеле русские фамилии и цитата из Сталина. Чужие солдаты, чужой диктатор, чужая для города кириллица. Немцы-то убрали с глаз долой каменное напоминание о своем поражении, а венцы, которых по очереди имели то фашисты, то наши, зла не помнят. Содержат монумент в чистоте и порядке. Ни одной издевательской граффити. Цивилизованно.

Судя по карте, полученной в гостинице, тут совсем рядом Бельведер Нижний и Верхний. Вперед и направо. Музейный общепит сгодится для передышки.

Стакан светлого «Еггенбергера», зеленый салат с анчоусами – и рука тянется к маленькому плоскому «Сименсу». Жена как будто ждала его звонка:

– Нестораша…

Млеющий голос… Застал ее, видно, после душа. Не замученное диетами объемистое тело расслаблено. Источает ароматное спокойствие. Раскинулась в кресле и полирует свои ухоженные длинные ногти. Вонзит в любого, кто только подумает повредить мужу. Розовый махровый халат разошелся на стоячей груди. На год меня старше, а кто бы подумал… Даже мысленно тронешь торчащие вишни и… Подзарядка.

Язык облизнул верхнюю губу.

– Да, это я.

– Что, что?

Связь не ахти. Надо бы выйти в парк, но тогда придется заново настраиваться на звонок…

– Это я, я… – Нестор прикрывает рот и трубку ладонью, сложенной в чашечку, – экранирует свой голос от внешних звуков.

– Я поняла. У тебя все в порядке?

– В полном, – говорит он не столько ей, сколько себе.

– Слава богу.

Жена переводит дух. Она привыкла к звонкам просто так. Никогда никаких претензий. Собственных амбиций не заводит.

– И у меня все в порядке, Нестораша.

И – тишина, не смягченная ее дыханием. Ни шороха. Обрыв связи. Но и к этому она привыкла. Перезванивать не обязательно.

Все идет замечательно!

Жалко стало припасать всю свою бодрость на вечер, захотелось ее немного потратить в личных целях. Да тут же выставка Кокошки. Отлично! Незасмотренный художник.

Развеска нетесная, народ есть, но не толпа. Как раз столько, чтобы чувствовать: выставка пользуется спросом.

Эротика первых залов воодушевляет… Ближе к концу – эксцесс. Голая женщина в кресле посреди большого зала. Пока не подошел близко, казалось: живая…

Конечно, муляж. Но все равно шок. Настоящие волосы, густые и длинные, взгляд, тугое тело. Есть на чем отдохнуть мужскому взгляду…

На стенах вместо картин – подлинники писем, а рядом – расшифровка с переводом на английский. Переписка Кокошки с кукольницей, которая лепила эту даму. Он уточнял, объяснял, где подтесать, где добавить плоти. Похоже на то, как свидетель объясняет полицейскому художнику черты лица преступника. В роли свидетеля – Кокошка, в роли художника – та самая кукольница, а преступница – Амалия Малер. Вдова знаменитого композитора влюбила в себя молодого неуравновешенного Оскара. Когда женщина-вамп его бросила, он и заказал точный ее субститут…

А, все художники одинаковы. Вера такая же. Сама себя обслужила. Изготовила субститут возлюбленного заранее, еще до расставания…

24

Прилетев из Германии, Василий все никак не мог вернуться к себе прежнему… Уверенному, невозмутимому. Вроде был уже человеком, который, как Сковорода, мог про себя сказать: мир ловил меня, но не поймал. Только побыл?

Вспомнились первые заграничные поездки. Шок уже в тамошнем аэропорту, шок по возвращении. Но ведь давно жизнь более-менее сравнялась. Что Банхофштрассе в Цюрихе, что Тверская в Москве. Тверская даже эффектнее по вечерам, когда серые махины, ее обступившие, так подсвечены, что становятся похожи на роскошные дворцы. Видимость, конечно. Живем в сплошной виртуальщине.

Нет, все-таки дело не в пространственном перемещении.

После Лелиной смерти Василий чувствовал себя хреновато наедине со своими мыслями – нервничал, тосковал.

Как избавиться от хандры?

Первое, что пришло в голову: завалить себя работой. Нахватал новых контрактов. Отменил выходные. В одиночку почти не питался: все бизнес-ланчи да обеды с переговорами. В постель падал, когда не было сил держаться на ногах. Стоя под душем, думал только на деловые темы. Вроде щелочки не оставил для тревоги… Так нет, она тихой сапой вползала на рассвете в еще не проснувшуюся голову.

Стыдный диагноз «депрессия» промелькнул в сознании… И как назло, многие вокруг пафосно упоминали своих психотерапевтов. Почти неприлично признаться, что никогда не лежал на фрейдовской кушетке…

Попробовать?

Добровольно поставить себя в зависимость от чужого человека?

Ни за что не пойду!

И как только отчетливо осознал, что к посторонней помощи прибегать не станет, мысль тут же мускулисто напряглась и выдала решение: надо поговорить с Нестором, открыться ему.

Не поспоришь – это рискованно.

Юна и так перестала сама звонить. Она не сомневается, что нашла убийцу… Вроде как рада, что это не Нестор. Но никаких же прямых доказательств… «Мы сами ее накажем…» Как будто речь о том, чтобы поставить ребенка в угол…

Нет, он ведет дела по-своему. Причинен вред? Не мстить, а разбираться. Как можно точнее выяснить, кто помогает двигать конкретное дело, а кто тормозит. И именно на данном этапе. Только на данном отрезке. Обстоятельства изменятся, и конфигурация друзей-врагов поменяется иногда на противоположную. От ставящих палки в колеса отойти в сторону и – вперед, не оглядываясь. В бизнесе это правило, близкое натуре Василия, всегда оправдывалось.

Но Юнин разум отказывался ему подчиняться.

А если она «мы» заменит на «я»? Скажет: «Я ее накажу»?

Какой выход?

Известить Нестора…

Может, это обернется крупной ошибкой, но по ее последствиям можно будет лучше понять ситуацию. Когда трудно распознать недуг, умный врач начинает лечить от предположительной болезни. По реакции организма эскулап нащупывает правильный диагноз. Бывает, пациент умирает до того, как доктора разберутся. И все же неправильное лечение хотя бы дает шанс, а бездействие неминуемо приводит к гибели.

Сам решил – сам сделал.

Сайт «Несторианцы» извещает, что ближайшая лекция – седьмого декабря. Через неделю. А вдруг Юна тоже туда пойдет? Впутывать ее ни за что не хочется. Придется ее каким-то образом изолировать.

Несколько звонков, и проблема решена: именно в этот день и час доцента Корнееву приглашают провести занятия со студентами Высшей школы экономики. Престижно, и неплохо оплачивается.

Чтобы уберечься от Несторовых чар, Василий подъехал к Самотеке, когда основное действо должно было закончиться. Гардеробщик одежду уже не принимал, работал только на выдачу, поэтому пришлось перекинуть через левую руку недлинное кашемировое пальто и – вверх по широкой лестнице. Сказали, на второй этаж.

Где же тут актовый зал?

Коридоры, одинаковые двери и никого вокруг.

Прислушался и пошел на гул.

Виденная картина. Спелые ухоженные бабенки гроздьями висят на гуру. Подожду, пока он ими накушается.

Встал в стороне. Глаза ищут Капитолину. Похоже, в кучу-малу она не затесалась.

В дальнем углу Василий замечает две фигуры, составившие почти аллегорическую композицию.

Неподчинение…

Женщина пытается управлять молодым человеком, но он уже почти вырвался из-под ее власти. Говоря с ней, смотрит по сторонам. Встретившись взглядом с Василием, не смущается, а присматривается к новому персонажу… Тетка стоит спиной. Она еще не сдалась, она наседает. Наклоняется вперед, ноги широко расставила, руками упирается в грудь юноши. Словно жокей привстал в стременах и несется вперед. Круп лошади на переднем плане, бедра наездника повторяют очертания коня. Вот она оборачивается, чтобы проследить взгляд собеседника. Сердито скользнула по лицу Василия и отвернулась. Он успевает напустить на себя полное равнодушие. Замаскировался.

Капитолина? Она или нет?

Видел ее пару раз, да и то мельком. Не запомнил. Подвела мужская привычка вглядываться только в тех женщин, к кому тянет. Остальных хоть сто раз встретишь – в башке ни следа.

Василий пожалел, что рядом нет Юны – она-то уж точно бы опознала убийцу… Пришлось напрячь свою память.

Если это Капитолина, то она явно что-то с собой сделала. Прическу, что ли, изменила. Длинная челка, нависающая на маленькие глазки, лесенка боковых волос почти скрывает впалые, землистые щеки… Модная стрижка, как полураскрытый занавес, оставляет от лица только фрагмент. Все головы в таких волосяных футлярах становятся одинаковыми – и у красавиц, и у чудовищ… Костлявость тела спрятана свободной блузой, подхваченной широким поясом.

Поздновато занялась тетка своим имиджем. Привычка считать себя некрасивой так въелась в ее натуру, что эту слабость уже не задекорируешь. Аура, на которую отзываются окружающие, так просто не корректируется…

Да-да, конечно, это Капитолина.

Вот она видит, что Нестор движется к выходу, и, оттолкнув напарника, шмыгает к своему гуру. По дороге мгновенно, неуловимо превращается из командирши в исполнительную секретаршу. В руках откуда-то появляется серый блокнот, ручка, и согбенная поза из стремительной, напирающей становится покорной, внимающей. Выслушала, записала – и в сторонку.

Повезло. Оттирать ее не придется. Желательно бы вообще перед ней не светиться…

Дамы все еще борются за внимание своего идола, и Василий выскальзывает из зала. Решил перехватить Нестора на улице. Там стемнело…

25

Давно уже Нестор выучился не отдаваться полностью своим слушательницам. Главное – не суетиться. Никогда не торопится уйти после лекции. Тело чуть вперед, сосредоточенное лицо, а свои думы идут параллельно разговору. И это совсем не мешает понять то, о чем ему говорят. Достаточно выловить ключевое слово – и все ясно. Дамы желают выговориться, побыть в зоне его харизмы и, что им ни скажи, слышат все равно только то, что хотят. Им даже проще трактовать его молчание, чем его слово.

Высокого блондина Нестор замечает сразу, как только тот появился в проеме дверей. Напряг память и почти сразу вспомнил его мальчишеский гнев и нелепое обвинение. Даже ничего выяснять тогда не стал. Не на каждого чокнутого же тратить время…

Но теперь он совсем не выглядит ненормальным. И одет как порядочный человек, и не дергается… По-хорошему бы следовало подойти к новичку и на правах хозяина узнать, в чем дело.

Нет-нет, решает Нестор. Сделаю первым ход, и игра пойдет по моим правилам. По видимости легко добьюсь победы, и… что-то останется невыявленным.

Пусть сам действует.

Позаботился только, чтобы создать удобную ситуацию – еще в вестибюле отделался от свиты: зашел в туалет, чтобы уж наверняка остаться одному.

Сработало. Блондин ждет его на крыльце. Подходит, как только дверь выпускает Нестора на улицу. Стоит так, чтобы его лицо освещал фонарь над входом.

– Можно с вами поговорить?

Голос твердый, спокойный. По позе, по едва заметным интонационным модуляциям Нестор улавливает, что он не проситель, не из тех глупцов, которые уверены, что весь мир должен что-то для них делать. Этот понимает, что всякая просьба должна быть мотивирована. Хоть чем.

Иногда сойдет и напоминание о старой любовной связи. Улыбнутся губы от приятного воспоминания, и поможешь бабенке. Но надежнее всего, конечно, честная плата. Деньгами, услугами, информацией. Тут тоже возможны варианты.

Этот явно добивается аудиенции не за так. Деловой человек сразу виден. Пустота в животе подсказала, что неплохо бы поесть. Позову его в шинок напротив. Говорят, там приличная кухня. Может, еще и объяснит, с чего тогда обозвал убийцей…

– Вы меня не узнали… – необиженно констатирует визави, когда они обсудили заказ и уже выпили по стопке неплохой горилки.

Нестор чуть свысока усмехается. Интонация-то не жалобная, но смысл униженный остается. Сам признался, что его можно не узнать, то есть сам поставил себя ниже… Еще бы поиграть с салажонком, ну да ладно, пусть успокоится.

– Как не узнать! Вы обвинили меня…

– Я и сейчас думаю, что в гибели Лели есть ваша вина! – перебивает блондин. Глаза его помутнели, руки сцепил в замок так, что костяшки пальцев побелели.

Леля… Черт, это же ее муж! Нестор мгновенно вспоминает, как однажды они вот так же сидели в забегаловке. Втроем. Но тогда был полумрак, и Лелины глаза сияли, слепили своим излучением, что и захочешь, а никого не разглядишь. Но Нестору тогда и не хотелось. Вот и не опознал…

Как же его звать?

– Меня зовут Василием.

Надо же, упредил. Зря тогда к нему не присмотрелся.

– Простите, и правда запамятовал. – Нестор снова прибегает к уловке: обычно прямота извинения обезоруживает.

– Да это не важно. – Василий наливает только себе из зеленого лафитничка и опорожняет стопку.

Волнуется…

Но вот залил скорбь по жене и уже без трещины в голосе выложил всю свою информацию. Говорит внятно, логично. Ничего лишнего. И достаточно, чтобы все понять. Наводящих вопросов не понадобилось.

Капитолина убила двух подружек своего бесценного гуру.

Нестор, опустив голову, внимательно слушает доводы обвинения. Внутри закипает. Сжатые кулаки прячет под стол. Собственными руками удавил бы сейчас мегеру…

Когда наконец он поднимает голову и встречается с взглядом Василия, то читает в нем ужас. А ведь все самое жуткое уже рассказано… И человек явно не трусливый…

И тут в глазах Василия, как в зеркале, Нестор видит себя самого.

Зверского лица тот испугался.

Мгновенно Нестор берет себя в руки, а чтобы стереть свой неудачный портрет из памяти собеседника, приходится говорить, приходится оправдываться:

– Ни сном ни духом… Я и не подозревал…

Конечно, не подозревал. Она самочинно действовала.

Он давно уже первым не делал шага к сближению. С лихвой хватало тех, кто сам тянется к нему. А если еще и хочет человек служить – пусть. Он не просил – значит, он ничем не обязан.

Он о Капитолине совсем не думал. Честно говоря, и сейчас не хотелось.

Наверное, где-то в глубине предполагал, что с ней что-то не так, раз уже полгода как начал подключать к своим делам Георгия. Тот был более современен, образован экономически, точно не воровал… А привязан уж явно не меньше Капитолины.

Чтобы дальше не усложнять и не засорять свою жизнь, Нестор выхватил из пиджачного кармана мобильник, нажал на «Раб» – так был зашифрован номер ближайшей помощницы, сокращение слова «работа» – и, услышав привычное: «Шеф?», сказал громко, чтобы не повторять потом Василию:

– Вы уволены.

Слова упали как гильотина.

Отрубленная голова молчала.

Нестор отключил неприятную тишину. Потом, успокаиваясь, стер из телефонной памяти номер Капитолины, заменил его цифрами Георгия и совсем вырубил связь.

– Круто! – Василий стукнул пальцами по столу, отчего посуда на нем вздрогнула и позвенела. Вроде как туш прозвучал.

Но фанфары не заглушили сомнение. В своем бизнесе Василий всегда чувствовал, какое хрупкое это построение – то, что получается от соединения разных людей. И если оно держится, работает, то нельзя резко вынимать из него ни одного кирпичика. За осторожность два довода: и прагматический, и нравственный.

– А вы не боитесь, что она теперь вам будет мстить?

– Да что она может! – Не выходя из роли открытого, смелого и решительного мужика, Нестор разливает остатки горилки, поднимает свою стопку: – Помянем нашу… Лелю, – и, сверкнув глазами, как какой-нибудь киношный аггел, выпивает не чокаясь.

26

Гера кардинально изменился. Вере больше не приходится осторожничать, микшировать привычные командирские нотки, подбирать слова, чтобы его разговорить. Из хмурого, неконтактного нытика он вдруг стал энергичным, безоглядным оптимистом. Часто звонит сам, и почти всякий раз с какой-нибудь новостью. Все вроде бы хорошие, его сильно радующие, но для Веры в каждой была своя горечь.

Сперва-то она обрадовалась повышению сына. Он моментально забыл про ту мымру, на которую раньше жаловался. Из него так и сыпались идеи по расширению и усовершенствованию несторианского дела. И ей перепадали крохи с пиршественного стола Несторовой мудрости. «Мама, все, что ты осуждаешь в других, – есть в тебе». Ну явно не свои слова повторяет сынуля.

Вера радовалась и хвалила себя: не без ее участия продвинулась Геркина карьера.

Это и ей весточка от Нестора.

И она уже ждала возобновления если не любовных, то хотя бы приятельских отношений, снова и день и ночь стала держать свой мобильник включенным, по многу раз проверяла электронную почту.

Но…

Даже через Геру никогда не шло ей привета…

Саднит…

И никого ведь не попросишь подуть на зажившее было, но опять растравленное место. Мужу не расскажешь, с подругами Вера никогда не откровенничала, а здесь, в Германии, и не было у нее ни одной конфидентки.

Чем больше она заставляла себя не думать о Несторе, тем чаще он откуда-то вскакивал в ее мысли. Как черт из табакерки.

Пугают, например, по радио, что в Париже опять метро бастует, а перед глазами возникает московское метро.

Прошлое лето. Она всегда приходила на свидание вовремя, то есть раньше Нестора. Сядет на холодную мраморную скамейку, откроет книгу, чтобы не томиться. Буквы складываются в слова, слова в предложения… Страницу прочитала, а спроси ее, о чем речь, в чем суть, – не ответит.

В промежутке между прибывающими поездами встала, походила вдоль платформы, только недалеко… Опять задумалась, и ее чуть не уронила раздраженная, блеклая масса, вывалившаяся из вагонов.

Спешка делает всех похожими друг на друга.

И зачем только мы стараемся прокрутить поскорее ленту своей жизни…

Снова села. Через пятнадцать минут приятное предвкушение сменяется на тревогу, а еще минут через десять звонит мобильник, и веселый, совсем не укоряющий голос спрашивает: «Почему не пришла?»

Оказывается, он ждет ее на «Арбатской» Филевского радиуса, а она маринует себя на Арбатско-Покровском.

«Эх ты! Свой путь в искусстве нашла, а искусство пересадки не освоила. Учти, столько гениев сидит на своих окраинах, а пробиться к центру сквозь Кольцевую линию не могут».

Понеслась к схеме метро. Радиусы и круг как обглоданный скелет ее собственных картин…

Господи, как же ей не хватает бодрого Несторова баритона.

Света не хватает…

Галеристка из Бремена за час до открытия Вериной персональной выставки прошлась по залам и попросила заменить слишком уж мрачные картины. Из последних.

Где было взять другие? Из дома не успеть привезти, далеко, и новые не напишешь…

Но дама сказала, что лучше дыра, чем беда, рвущаяся со стены. Ничего тогда не купят…

Вера зовет сына в гости. Себе говорит: материнский долг, отвлекусь. И не признается, что хочется узнать хоть что-то о Несторе. Может, Гера сам разговорится…

Сын сразу согласился приехать на майские каникулы: Нестор улетает к себе на Атлантику, давая ему десять дней неприкаянной свободы.

За десять дней до своего приезда Герка вдруг огорошивает: «Буду с Софой. Она беременна, мы женимся. Срочно пришли ей приглашение».

Будущему внуку Вера обрадовалась. А невестке…

Кого-то ей напоминает ее лицо. Кого?

Подходит к полке с альбомами, на весу перелистывает толстенный фолиант «Портрет в России. ХХ век». Нет… Нет там ни одной женщины, похожей на Софу. Русские художники ищут красоту и находят ее в каждом лице. Взять хоть Елену Гуро. Дурнушка, мягко говоря. А Матюшин разглядел в ней умиротворенную прозрачность. Притягивает такой человек и успокаивает.

Поищу у европейцев.

Рука безотчетно тянется к Магритту. Книга сама открывается на портрете Софы.

Картина называется «Изнасилование». Удлиненный овал на фоне горизонта. Малюсенький лоб, непропорционально длинная шея. Даже прическа и цвет волос те же. Грудки-глазки крохотные, на месте носа – пупок…

Может, Софа сексуально Герке подходит… Может, она добрая. Может, сыну с ней будет хорошо, уговаривает Вера свою совесть.

Голова будущей свекрови и бабушки занята искусством, сердце тоже несвободно… Легко убеждает себя, что все равно от нее уже ничего не зависит. Умный-то умный сыночек, а не понимает, что мужчина с некрасивой спутницей просто смешон. Если красавицы не сумел добиться, то и в остальном – неудачник.

Как все дамы, по нескольку раз в день подпитывающиеся заинтересованными мужскими взглядами, Вера не то чтобы презирала дурнушек. Она их не считала себе подобными.

Такая поза: свысока и чуть сбоку при стыдящемся себя равнодушии – очень комфортна.

Гостей селят в отеле на соседней улице. А как иначе?

В их шестикомнатной квартире нет места для ночевки. Вера специально прикинула.

Кабинет Густава первый по коридору. Посредине маленькой комнаты – стол с компьютером, а вокруг – книги, картины… Чтобы нечаянно не наступить, не попортить, приходится нагибаться и расчищать себе дорогу к окну.

В большой Вериной студии тоже некуда поставить лежбище, да и не может она лишить себя возможности писать, когда хочется. Ночью, рано утром, весь день напролет…

Еще одна комната под завязку забита ее картинами.

Гостиная и столовая – смежные, без двери. Там есть что-то наподобие дивана, состоящего из трех больших пуфов на колесиках. На нем спать неудобно – разъезжаются. Герка там ночевал, когда приезжал один. Вдвоем – не поместиться.

О хозяйской спальне и речи нет.

В кухне, пусть очень просторной, цивилизованные люди не ночуют.

Так что квартирный вопрос отношений с сыном и невесткой не портил. Пару раз мирно съездили вчетвером в близлежащие городки, где Густав открывал выставки местных художников, поужинали в китайском ресторане. Гера, правда, в основном молчал, на вопросы отвечал односложно. И вообще слишком уж был не похож на счастливого молодожена.

Не очередная ли депрессия надвигается? – испугалась Вера.

Из сына не удалось ничего вытянуть, тогда попробовала разговорить сноху. За день до отъезда позвала ее с собой в огромный «Карштадт». Подходящий универмаг для подарков. Ехать не надо, от дома пешком пять минут.

Ради сына совершала Вера этот подвиг. Мало того, что она терпеть не могла любой шопинг, так еще пришлось у Густава попросить денег на покупки: у нее самой даже кошелька нет. И того, что туда кладут, тоже. Небольшие суммы от редких продаж ее картин целиком уходят на холсты-краски-кисточки-подрамники… Затратное это искусство – живопись… И хотя Густав всегда дает, не морщась даже в душе, просить неприятно. И в Москву без практической надобности именно поэтому она не ездит, даже если и хотелось бы. Очень хотелось бы…

Только ради сына причиняет Вера себе неудобство.

К концу мероприятия она совсем не устала. Дело в том, что невестка (злое «сноха» уже и мысленно не хотелось использовать) моментально нашла отличную голубую рубашку для Геры. Хлопок стопроцентный, уценена в два раза, и размер точно знает… А на женском этаже она ловко откопала на заваленном прилавке два карминных пуловера из чистого кашемира всего по десять евро. И Веру заставила примерить.

В повадке молодой женщины не было противной бабской ушлости, в глазах – алчности. Детскость – да, была, когда она смотрела на себя и на Веру в одинаковых обновках. Обеим они личили. Радость и красный отсвет от кофты так подрумянили Софины щеки, что Вере захотелось ее написать. И она, как Матюшин в Гуро, увидела в невестке умиротворяющую ясность.

Управились за полчаса, деньги потратили не все, и Вера повела гостью в кафе. Съесть любимое и той и другой мороженое.

Вообще-то Вера не была гурманкой. Лишних проблем не хотела, поэтому старалась есть меньше и только то, от чего не толстеют. Не то чтобы обманывала себя… Как многие, отсылала на задворки сознания неудобные инстинкты, не вкладывающиеся в схему «правильного» поведения. Обедняя, обесцвечивая свою жизнь… Но когда посторонний в то время Густав вдруг произнес, сильно напрягаясь, коверкая, но понятно русское слово «мороженое», она поняла, что немец ее любит. Давно, давно это было…

Добравшись до середины своей шоколадной пирамиды, Софа шепотом говорит, что у Геры на работе не все ладно.

– Я не от него знаю…

Вера напрягается. Неужели следит за мужем?

За Геркой – слежка?

– Нет, я не шпионю, – правильно поняв материнское беспокойство, поспешила успокоить Софа. И, нисколько не суетясь и не оправдываясь, продолжила: – Позвонили, когда его дома не было. Голос какой-то странный. Мужской или женский, непонятно. Я, как всегда, спросила, что передать. «Если… еще… хоть раз… появится в их сраной академии, то пусть пеняет на себя».

Софа старалась скопировать шантажиста так сосредоточенно и так неумело, что Вера даже улыбнулась. Какая милая все-таки девочка, подумала она.

А Гера тогда буркнул, ерунда, мол, это все меня не касается.

У Веры отлегло от сердца. Хотела успокоиться, вот и поверила на слово. Забыла, сколько раз сын уверял ее, что у него все в порядке, а в этот же день звонил Алексей с подробными описаниями разных выходок их общего ребенка. Как будто она из Германии могла что-то сделать… После каждого такого разговора – бессонные ночи, работа стопорится… Стыдясь, проклиная себя, начинала бегать от телефона.

Ладно, у Герки ничего не стряслось, но его работа – это же Нестор… У него проблемы? Впрямую не спросишь…

И не понадобилось задавать никаких наводящих вопросов. Софа положила на блюдце ложку с длинным черенком и ладонями обхватила бока холодного бокала. Остужала свою тревогу.

– Он молчит, а мне все страшнее… Я по нескольку раз в день стала заходить на сайт «Несторианцы». Как-то забыла устранить следы своего вторжения. Герка прямо рассвирепел. Поднял работающий экран над головой и бросил бы на пол, но шнур-то короткий, не дал размахнуться. Я схватила компьютер с другой стороны и начала вопить: «Прости! Прости! Больше не буду!»

– Тише! – шепнула Вера, протянула руку и положила свою теплую ладонь на Софину ледышку. – Счет, пожалуйста, – по-русски попросила она подошедшего официанта, но тут же опомнилась и повторила просьбу по-немецки.

А Софа продолжала, чуть притушив звонкость:

– Но я дождалась! Кто-то вывесил описание обыска в их офисе. Это Капитолина им всем мстит. Она, больше некому, написала анонимку в налоговую. Мол, у Нестора тайный счет в австрийском банке. Изъяли все бумаги и твердый диск из компьютера. Там-то все в порядке. Но на видном месте лежал серый ежедневник с логотипом «Кредитанштальт»…

Тут официант, уже получивший деньги, потянулся к Софиному бокалу. Она почти автоматически схватилась за стекляшку, придвинула к себе, подхватила ложку и стала торопливо, но совсем не жадно доедать коричневую лужицу. Бокал был узкий, ложка, поднимаясь со дна, наклонялась, и в рот почти ничего не попадало. Тогда Софа взяла и просто выпила растаявшее мороженое. Не украдкой, а открыто. Видно, что бережливая. Не привыкла бросать еду.

В дверях Вера обняла невестку за узкие, худые плечики. Прижала к себе.

А ночью, когда дети уже позвонили из Москвы, она пыталась найти в Интернете «Несторианцев». И кириллицей набирала, и латиницей. Тщетно.

И тогда пальцы сами написали: «Очень вам сочувствую. Хочется помочь. Чем?» – и сами же навели белую юркую стрелку на «отправить», не дав времени подумать: надо ли? зачем?..

27

«Хочется помочь… Чем?»

Прочитав Верино послание, Нестор брезгливо кривится. Чем и как ему можно теперь помочь? В этом-то вся проблема. Знал бы – сам бы себе и помог.

Теперь бессмысленно с Капитолиной разбираться, только измараешься… Она свое грязное дело уже сделала.

От бессилия все свое раздражение он концентрирует на художнице.

«Хочется помочь…»

Тянешься ко мне, а что ты можешь мне дать?

Что вообще ты можешь?

Не заметил, как по сути повторил свою реплику про Капитолину. Тогда отмахнулся по ошибке… И теперь тоже?

С отвращением вспоминая те проклятые сутки, Нестор все-таки сделал попытку их проанализировать.

Если он сам окунул себя в выгребную яму, то надо хотя бы извлечь уроки. Даже такой сугубо негативный опыт, такая субстанция, как свежий, вонючий навоз, может принести пользу, если подождать и правильно его использовать.

Ну а если то было фатальное стечение обстоятельств, то надо поскорее продезинфицировать память и забыть… Хотя вряд ли высшие силы вмешались…

Казалось, Гера в основном справляется. Заранее извещает о новых приглашениях, по пустякам не дергает.

Ни одно выступление не сорвал. Ошибки, шероховатости, конечно, есть, но они хотя бы не повторяются. Быстро учится парень.

Вроде бы без отчетливой причины Нестор зашел тогда в свой офис.

Черт, причина была… Переполненный мочевой пузырь. Противоестественная московская проблема. Ну нет в городе сортиров…

До конторы на Никитской ближе, чем до дома. Не вызывать же машину, чтобы отлить. Да и пробки всегда на подъезде к Котельникам. Только сделал свое дело, сел в кресло и глотнул принесенного Валюсей чаю, как в комнате оказались трое посторонних.

Не вошли один за другим, а враз как бы материализовались. Театральная дьявольщина.

На первый взгляд – типичные провинциалы среднего возраста, средней комплекции, косящие под средний класс. Нестор лениво так отметил, что их черные куртки широки в плечах и отдают синтетическим блеском, что у двоих коротковаты брюки.

Перевел взгляд на Геру. Хм, паренек испугался. Не забыть потом выяснить почему…

Только успел это подумать, как «провинциалы» рассредоточились. Один оттолкнул Геру от компьютера, другой очутился у сейфа и рявкнул, ни к кому не обращаясь: «Ключи!», а третий встал у Нестора за спиной. Угрожающе.

Так профессионально создали силовое поле страха, что захотелось зажмуриться и выскочить из этого отвратительного сна. Никаких масок, мундиров, пистолетов, ничего киношного… Обыденность без предупреждения, без подготовки превратила комнату в подобие ринга. А там такие правила: кто сильнее ударит, тот и победит.

Нестор вскочил на ноги, развернулся и врезал тому, за спиной. Больно… Поднес кровоточащие костяшки пальцев ко рту, но подуть не дали. Двое еще не битых заломили ему руки за спину, защелкнули наручники и молча, выворачивая суставы, потащили к выходу. На улице засунули в тесный жигуленок, который с визгом рванул с места.

Еще раз поддаться первобытному мужскому инстинкту было опасно для жизни, поэтому Нестор всю дорогу молчал. Матерно выл тот, кому он вдарил. Нормативная лексика все же промелькивала, и по ней Нестор понял, что зря погорячился… То были не бандиты, а госслужащие. Налоговики, чтоб их…

Они на прощание вдарили по почкам и сдали хулигана в ближайшее отделение милиции. Предъявили разбитую челюсть пострадавшего при исполнении и распухший кулак преступника…

Весь оставшийся день, всю длиннющую ночь до позднего утра никто Нестора и слушать не стал. Мобильник отобрали, положенный звонок сделать не дали. Мариновали в знак солидарности с коллегами.

Гера, чей ум помутился от чувства вины, нашел шефа только на следующий день. Метался, тыкался в разные места, пока не догадался, наконец, позвонить парижскому адвокату, и тот через свои связи и благодаря Несторовым деньгам все уладил. То есть заключенного выпустили, даже извинились сквозь зубы, но от налоговой инспекции до конца так и не удалось отделаться.

Хотя бы понятно стало, что стряслось.

Нестор сам же и сболтнул. Сам рассказывал при Капитолине про тысячу франков, которую слопал уважаемый австрийский банк. Она тогда так закудахтала, проклиная цивилизованных троглодитов, вроде искренне их материла, так ему сочувствовала…

А сразу после увольнения написала донос в налоговую. И показания дала. Мелочь по их масштабам, но тут Нестору просто не повезло. Как раз потребовался показательный и абсолютно чистый пример для доклада на высоком уровне. Какая-то очередная кампания. Год не тридцать седьмой, но несторианцев пустили в разработку.

Сперва опрашивали сотрудников. Всего лишь по телефону. Вопросы были вполне безобидные: когда ваш руководитель приезжает на работу? как часто? кто ремонтирует ваши компьютеры? И так далее. По банальному сценарию, с подробностями, известными из газет, из Интернета, из молвы.

Нестор в тот момент был в отъезде, а Гера и потом ничего ему не рассказал. Беспокоить патрона не хотел. Знал, что дела в полном порядке, а учесть стечение обстоятельств… На это мудрость нужна, которая приходит с опытом и то не ко всякому.

Во время обыска нашли тот самый ежедневник с логотипом. Улика якобы…

Геру Нестор не турнул. Дал шанс мальчонке. Но потом несколько раз не сдерживался и тыкал его в ту кучу, которую пришлось разгребать и по Гериной вине.

Ведь далеко не сразу удалось выйти на бывшего сотрудника УБЭПа, хорошо знавшего коллег-фигурантов и технологию рутинных «наездов». Посоветовав отбросить амбиции, ушлый дядька пошагово объяснил, как сломать заготовленный сценарий. Муторная, тупая работа. Главное – настаивать на скрупулезном соблюдении закона.

Легче стало, когда Нестор вспомнил, как, выйдя из помпезного здания «Кредитанштальт», выбросил в урну толстый пакет с бумагами, который виноватой украдкой всучила ему банкирша. В сердцах тогда засунул в урну. Но прошел пару шагов, и что-то стукнуло в голову. Вернулся, достал пачку из полупустого ящика, отодрал прилипшую сверху жвачку и положил в карман пальто. В гостинице закрыл на «молнию» во внешнем отделении дорожной сумки и забыл.

Не просмотренные тогда, но хотя бы уцелевшие документы помогли справиться с ситуацией. Самому ведь пришлось доказывать, что ничем не злоупотребил.

Презумпция невиновности?

Забудьте.

Любая ссылка на закон вызывала ярость у провинциальных короткобрючников. Всякий неуч звереет, когда с ним заводят речь о том, чего он не знает. Эти оказались еще и лентяями – так и не заглянули в конфискованные файлы. Якобы их потеряли.

28

– Хотите, чтоб я ее убил?

Василий подстерег Юну в частном колледже, где она зарабатывает на жизнь. Слонялся у выхода из аудитории. А что делать, если ее мобильник целую неделю чужим голосом советует связаться позднее.

Куда уж позже…

Приехал, дождался, когда от нее наконец отлипнут двоечники. Или, может, наоборот, отличники – аккуратные ирокезы всех цветов радуги и заклепки в носу, наверное, не мешают учиться.

Припанкованная сытость настраивает на иронию. Вот он и спросил без экивоков. Якобы на полном серьезе:

– Хотите, чтоб я убил Капитолину?

В карих радужках глаз Юны блеснул азарт. Вспыхнул и погас, но Василию и секундной искры было достаточно, чтобы завестись: женщина способна на поступок!

И он продолжил рискованную шутку:

– Что принести в доказательство? Отрубленный палец, руку или глаз у мертвой вырвать?

Перечисляя, он дотрагивается до Юниной руки, потом убирает русую прядку, сползшую на ее правый глаз. Вроде как глухонемой показывает части тела, о которых речь.

Она не дернулась, не отстранилась, а улыбнулась. Не ртом, нет. Пухлые губы как были приоткрыты, так и остались. Только глаза ненадолго распахнулись чуть шире, посветлели, и лоб расправился.

Хмурость, как пыль, удалось смахнуть с ее лица. Теперь бы забраться поглубже, из ее души выкорчевать злость и отчаяние.

Помочь…

Василий по себе знал, что можно научиться минимизировать силу направленного на тебя удара. Даже если это смерть того, кого любишь…

И ему в первые дни после Лелиной гибели показалось: я тоже убит.

Теперь, вспоминая те дни, он понял, что инстинктивно уцепился за первую же соломинку, которая помогла не захлебнуться в беспросветной черноте.

Нашел кого обвинить. Мгновенно решил, что убийца – Нестор.

Дышать не мог, пока не выпалил это ему в лицо.

Именно эта мысль изъяла из дома, где даже мусор, крошка какая-нибудь в постели, вопила: Лели нет!

Она больше никогда не заберется с ногами на кровать…

Не будет есть бутерброд с сыром под сериал про американских криминалистов или про скорую помощь. И некого укорить в невоспитанности, и кому принесешь с кухни блюдечко, чтобы не пачкать постель?

Нелепость свою Василий понял сразу, как только прошипел Нестору приговор. Какой из этого гедониста убийца… Разве что равнодушием своим может уничтожить другого, привязавшегося к нему человека. И то невидное облучение действует только на ту женщину, которая до встречи с ним жила за каким-нибудь мужчиной (отцом, братом мужем) как за каменной стеной. Такую, какой была Леля… Но ее убили отнюдь не метафорические лучи-рентгены…

И все равно правильно выскочил из кирпичной клетки, а не засел там с бутылками, которых в доме всегда полный ассортимент.

С Юной бы не познакомился…

Это стыдно? Радоваться, продолжать получать удовольствие после того, как твой главный человек умер…

Но какая альтернатива?

Самому умереть – то есть самоубиться.

Или жить мертвым.

Леля точно этого бы для него не хотела.

Юна, пока искала убийцу – как-то держалась, а нашла – и на глазах никнет…

Месть – плохое, недолговечное топливо. Выжигает нутро, а оболочка остается. Но и шкура постепенно скукоживается, желтеет, морщинится.

Тяжело жить рядом со злыми стариками, даже сидеть возле них или проходить мимо неприятно…

Выдернуть бы сейчас Юну с корнями из ее жизни и пересадить к себе…

– Поеха… – начал Василий. Придумал позвать ее в какое-нибудь путешествие. Дела позволяли. Повезти как угодно далеко и на любой срок. Может, на всю…

Посередине слова перевел взгляд с толкнувшего его паренька – нечаянно задевшего за плечо – на Юну. И осекся.

Так отрешенно она уставилась в пятно на стене, что он уже себя поберег. Себя и возможность их отношений. Ведь проартикулированный отказ – обоюдоострая стрела. Чувствительные люди понимают, что он неприятен и тому, кому отказывают, и тому, кто это делает. Искусство состоит в том, чтобы никогда не напарываться на твердое «нет».

– Трудовое законодательство требует, чтобы мы поели! – нарочито бодро перебивает себя Василий, уже не пытаясь поймать Юнин взгляд. – Отказ не принимается.

Ремешок большой кожаной сумки, в которую легко помещаются бумаги формата А 4, – наверное, носит домой студенческие работы, – стал сползать с покатого Юниного плеча. Она, погруженная в свои думы, не обращает на это внимания, и Василий подхватывает раздутый баул уже у пола.

Ого, тяжеленько…

Ей нужен помощник!

Перекинув ремень через свое широкое прямое плечо, он топает к лифту. Не оглядываясь. Он же заранее выяснил, что в ее расписании есть обеденная дыра. Честность не позволит Юне искать предлог, чтобы увильнуть.

Большой лифт набился под завязку. На первом этаже почему-то никто не выходит, а когда Василий задерживает створки кабины и делает шаг наружу, Юна, наконец, выходит из оцепенения.

– Нам ниже, – тихо говорит она и для верности тянет за рукав своего носильщика.

Ниже оказывается большой зал, похожий даже не на кафе, а на приличный ресторан. Накрытые столы на двоих и на четверых. Бодрая желтая гвоздика в пузатой вазе с узким горлом для одного цветка, желтые скатерти, меню в коричневых кожаных папках, быстрые вежливые официантки…

Дорого стоит такой уют. Новое время, другие нравы. Этот студенческий общепит не назовешь «Пищеводом». Вспомнился пищеблок под казаковской аркой за сквером-психодромом на Моховой. Сколько будущих известных журналистов, экономистов и филологов испортили себе там желудки подкисшими винегретами, каждодневным яйцом под майонезом, пересушенным гуляшом…

Ели молча. Юна почти механически, а Василий, стараясь не забрызгаться борщом, опять подумал о Леле: только она из всех его знакомых варила этот трудоемкий суп. Его вкус и запах опять распахнули память, оголили нерв…

Может быть, эта боль и спасла его от ошибки. Разговорил бы Юну, вызвал ее на откровенность, сказанула бы она что-нибудь обидчивое про Нестора… Ревностью можно управлять только в хладнокровном состоянии…

А так – оба заели тоску и то, что лучше оставлять внутри, а не извергать наружу. Только доели мороженое – тут же на столе появилась папка со счетом. Официантка, не спросив, подала ее Юне. Прокол для такого заведения. Василий протягивает руку, но Юна быстро вкладывает в папку золотистую карточку и негромко поясняет, что у нее тут большая преподавательская скидка.

– Первый раз после… первый раз пользуюсь для гостя, – явно через силу улыбается она. – Другие каждый день кого-нибудь из родственников или приятелей кормят. А мне… мне теперь некого.

А мне есть кого, подумал Василий. Вот и повод для будущей встречи. Стопроцентный повод для скорой встречи. Она поймет, что не может мужчина поесть за счет женщины и не вернуть долг. Она согласится со мной поужинать. Она не сможет мне отказать.

29

I

Что Нестор не сорвался, не наорал после всего (как непременно сделал бы отец) и даже не кольнул (в вечной Вериной манере) – это привязало к нему Геру еще сильнее. Ему хотелось бы все двадцать четыре часа быть возле своего гуру, а выходило наоборот. Получалось, что даже во время ставших редкими московских лекций нужно было торчать в офисе.

Конечно, спасибо, что не прогнал, но мало, мало стало общений…

А Софа была тут каждый божий день. Улыбалась виновато своим большим ртом, морщила невысокий лоб и молчала, даже когда он запустил книжку доктора Спока в ее незаметное пузо. За что? Не помнил… Да и какая разница за что!

– Сегодня у твоей мамы именины… – Приготовив завтрак, Софа не села за стол, а встала, чуть сгорбившись, сжавшись у окна, спиной к мужу.

Гера продолжает есть овсянку. Сварена как надо, не придерешься. Молчит.

– Врач спросил, хотим ли мы знать пол ребенка…

И хотя только вчера он орал: «Не лезь ко мне со своими дурацкими вопросами!», сегодня его взбесило, что она информирует вместо того, чтобы честно спросить совета.

Плохой день… Нестор улетает в Новосибирск… на целый месяц… с собой не берет…

Внутри все закипает, но Гера пока сдерживается, нервно покусывая свои губы. Напоминание об именинах тут же выкидывает из головы. Естественно, не подумал, что Вера, Надежда, Любовь празднуют сегодня вместе с его женой Софьей. Их предрассудки…

На его говорящее молчание Софа не обернулась, а опасливо продолжила:

– Я сказала, что не хочу…

Гере не надо было видеть ее лицо, он и так знал, что, несмотря на обычные женские страхи, в ее роже разлито ликующее предвкушение материнства. Размазано по лицу, как масло по хлебу. Тьфу!

– Как ты посмела… – не поднимая глаз от тарелки, с тихим бешенством сипит Гера. – Хочешь одна распоряжаться ребенком? Пожалуйста. Только чтоб я больше тебя не видел. Выметайся сегодня же отсюда.

Он зачерпывает ложку каши, подносит ее ко рту, но тут до него доходит смысл того, что он только что сказал.

Нет, не сказал, а сделал!

Отлично!

Но если теперь продолжить завтрак, то она подумает, что это обычная ссора. Ну уж нет, он своему слову хозяин!

Гера поднимает тарелку и резко, со всего размаху ставит на место. Грохот. Слипшаяся масса выпрыгивает на скатерку, но Софа так и не оборачивается.

Голодный, злой, он вскакивает из-за стола, опрокидывая табуретку, на которой сидел. Теперь в коридор! Больно стукается локтем о косяк и уже от двери рявкает:

– Ключи не смей с собой брать!

Ненавидя ее, себя и весь мир…

«Ребенка я признáю. Разведусь после родов».

Двумя фразами Гера пресекал любые вмешательства в личную, ему и только ему принадлежащую жизнь. С теми, кому такого объяснения не хватало, – просто не продолжал разговор.

Ну, не всегда «просто». Отец так достал со своим нудежом… Они вдвоем стояли на эскалаторе. Надоеда подкараулил поздно вечером, когда Гера ехал домой с «Маяковской». Пришлось даже толкнуть его. Папаша не устоял на ногах и немного покалечился. Кровищи! Но не больше же, чем хлестало из него, трехмесячного, когда мамаша не уследила…

Нестор оказался единственным, кто его ни в чем не упрекал, ни о чем не спрашивал. Чтобы не срывались встречи с ним, Гера напряг все свои силы и собрал большую, стабильную группу начинающих. Первым номером сам в нее записался. Внес плату за все занятия. И уже на втором, буддистском, нашел решение своих проблем. Ему нужно произвести тысячу медитаций.

Безмысленное сосредоточение принесло мирную радость. Каждый день Гера имел теперь право на одиночество, которое отец не мог, не имел никакого права назвать болезнью. Готовил себя к медитации как к свиданию с Нестором. Мылся в душе, надевал свежие трусы и рубашку…

Что-то из детства вдруг стало вспоминаться. Врубелевский зал в Третьяковке или импрессионисты в Пушкинском, Вера объясняет, как бликует желтый, как зеленый цвет гармонизирует холст. Давала альбом и велела скопировать «Завтрак на траве». В пятнадцать лет он причастился… К искусству, как к религии.

То же восторженное, счастливое напряжение всех жил…

Чуть все не рухнуло.

Софу положили на сохранение, но ребенка не сберегли. За две недели до предполагаемого срока его маленькая, тонкая шейка запуталась в пуповине. Отец позвонил во время медитации. По правилам можно отвечать на звонки, но в тот раз как-то по-особенному не хотелось прерываться. Пересилил себя, подстегнул мыслью: а если это Нестор?

– Навести Софу, – бессильно попросил так и не ставший дедом. – Ей только через сутки будут вызывать искусственные роды…

– Нет! – Забыв нажать на красную кнопку, Гера швырнул трубку на диван.

Она еще минут пять взывала к нему отцовским голосом, а потом гудками, безразличными к его ужасу.

Хотел, так хотел он сына…

За что?!

Почему?!

Ответ нашел. Не сразу, но понял, что у дитяти не было кармы.

Виновата Софа. Она алчно жаждала ребенка, когда семьи нет.

Он же по себе знал, как это…

Но когда отец поселил бездомную Софу в отремонтированной и пустующей квартире своей второй жены, пришлось ему звонить. «Учти, мне это неприятно», – сказал хмуро, с угрозой и отключился.

Только через полгода удалось затащить Софу в ЗАГС, чтобы подать заявление о разводе. До этой финальной точки ни о каком покое и речи быть не могло. Пришлось даже снова принимать таблетки. Чтобы в стационар не упекли, откуда до Нестора так далеко…

II

В аппликации для участия в биеннале требовалось указать адрес личного сайта. А он до сих пор не доделан. Вера чертыхнулась и набрала Геркин номер. Не догадался к ее именинам подгадать подарок. Ну сколько можно тянуть! Не понимает, что ли, как это для матери важно? Сам же взялся помочь. Она могла бы заказать у здешних компьютерщиков. Правда, тут дорого дерут. Вера всегда старалась экономить деньги Густава.

Никто не отвечал ни по домашнему, ни по мобильнику… Пальцы сами помнили номер Алексея, но, услышав первый гудок, Вера нажала «отбой». Не то сейчас настроение, чтобы вынести длинный, подробный разговор с бывшим мужем. С какой-то методичностью он собирает и предъявляет ей все новые и новые доказательства того, что сын серьезно болен. А потом поучает, как ей надо себя вести с собственным сыном. Выслушаешь, вникнешь и сама становишься ненормальной. Первые минуты после отбоя прямо жить не хочется. Вроде не обвиняет, а кругом себя виноватой чувствуешь.

Нет, по собственной воле Алексею звонить не буду. Остается мобильник Софы. Тем более у нее сегодня тоже именины. Невестка настроения не испортит.

Увы…

Бедная девочка скитается по подругам. «У Герочки весеннее обострение. А насчет меня не беспокойтесь. Вот рожу, тогда он одумается», – кротко успокоила она свою свекровь.

Как он мог! Выгнать на улицу беременную жену!

Вера вбегает в кабинет Густава. Невозможно держать в себе эту информацию. Но там никого. Конечно, Густав еще не вернулся из Бремена…

Черт, черт, черт!

Пальцы снова набирают номер Алексея и снова пресекают первый же гудок.

Топает на кухню, достает из навесного шкафа нераспечатанный пакет с сухими финиками и, стоя возле открытой дверцы, тупо ест одну сморщенную ягоду за другой, сплевывая продолговатые останки в ладонь. Сердце бешено стучит, бьется о грудную клетку…

Когда очередная косточка с ложбинкой посередине не помещается в пригоршню левой руки и падает на пол, Вера, наконец, приходит в себя. Да и в голове появляется спасительная мысль: мальчик болен.

Но это же не новость, не та информация, которая требует немедленных действий.

И она возвращается к загрунтованному холсту. Властно делит его поперек на две части.

В верхнем квадрате будет круг, из центра которого, как из души, расходятся лучи. Идеальная концентричность.

В нижней половине – вертикальные линии, обозначающие поступательное движение. Хронос.

Каждый луч, каждую линейку надо заполнить маленькими, еле различимыми штрихами. Размеренная работа кисточкой. Способ все время быть художником. Никогда не выхожу из этого состояния. Повторяю и повторяю их, чтобы поспеть за бегущим временем.

Времястроение. Пишу свое время, то есть себя вписываю в тело времени. Или зачинаю время в себе.

И жду, когда же меня поймут. Некоторые уже поняли, много понимающих…

Но мир мне пока не ответил.

Когда, когда же он признает, когда скажет ей: «Да, я такой. Ты – права»?!

В начале ноября Вера по-настоящему простудилась. Выскочила из машины без пальто, в новых лаковых туфельках – опаздывала на свой вернисаж. Под ногой что-то хрустнуло. Оказалось, лужа, покрытая тонким льдом и припорошенная снегом. Промокла, но расстроилась только из-за царапин на блестящей коже.

Всю ночь кашляла, а утром – жар. Температуру сбила двумя таблетками парацетамола и помчалась на интервью. Следующую ночь внутри уже что-то булькало и не давало уснуть. Пришлось тащиться к врачу. Бронхит. Пусть, лежать-то все равно некогда.

Работа шла кое-как, а выздоровление еще хуже. И тут – Алексей звонит.

Ребенок запутался в пуповине и погиб. Завтра Софа будет рожать мертвого.

– Мальчика. Ее мама хочет подавать в суд на врачей. Считает, что они виноваты. Я проконсультировался у адвоката. Можно отсудить у больницы большую сумму.

Выиграть от смерти ее неродившегося внука! Тот считает, этот считает… Сплошная арифметика. Если бы не слабость, Вера накинулась бы на Алексея. Как смогла она прожить с ним столько лет! Все у него подсчитано и рассчитано!

– А Гера, Гера как? – сипло выкрикнула Вера.

– Гера? Он тут меня чуть не убил. Зубы пришлось вставлять. Столкнул с эскалатора. И сам же со мной не разговаривает. У него новая философия: человек – ничто, мировой ум – все. Человек с маленькой буквы – это я, его родной отец. Ты бы позвонила ему. Только ни в коем случае не…

– Кха-кха-кха, – нарочно долго закашляла Вера, чтоб Алексей отстал. – Извини, я больна.

Не было у нее сил в очередной раз выслушивать его наставления.

Положила трубку, растворителем вымыла кисти и, оставив картину недоконченной, рухнула в постель.

Жаль, конечно…

Продолжение рода…

Доверчивый бутуз…

Мечты не сбудутся.

Пока.

Может, так даже лучше. Раз Герка не любил Софу…

Вера заставляет себя встать, задергивает плотные шторы, чтобы отгородиться от беспокойного дневного света, отворачивается к стене и забывается глубоким, ночным сном.

30

На экране мобильника высветился Герин ник – «раб». Если он опять не по делу, уволю, – хладнокровно, ни одна жилка не дрогнула, решает Нестор.

Избавиться придется не столько из-за его ошибок…

Старается парень, видно же. И учится… Из кожи лезет, чтобы расширить дело.

Видимо, время изменилось. Пока лишь по сущей ерунде чувствуется, что государство собирается разобраться с бизнесами нашего типа. Пара громких, удаленных по времени друг от друга судебных разбирательств – «Аум Синрикё» с узкоглазым хитрованом, воскреситель мертвых – и под эту лавочку уже тихо можно ущучить любой частный университет, католическую школу, в общем – любую культурную инициативу.

И несторианцы под тем же богом ходят.

Народ еще не боится, прибывает, а вот с большими залами в Москве, да даже и в провинции все труднее… Отказывают в последний момент, не особо церемонясь с поиском предлога. Как будто Нестор собирает единомышленников, которые его выдвинут… да хоть куда.

Встал на место властей предержащих, и сразу все понятно.

Политическая логика тут есть: страхуются от идеологических конкурентов. И экономическое объяснение тоже присутствует: этот денежный ручеек хотят направить в свой финансовый океан. И здравый смысл диктует: наступательные и оборонные бои надо вести по всем направлениям, если хочешь жить. А раз есть резоны, то будет и результат.

Осторожные… Не торопятся. Пока наращивают властные мускулы, собирают силы, чтобы атаковать гласно и наверняка. Но долго еще могут выжидать, прежде чем объявят незаметный для других дефолт – на век несторианцев вполне может хватить.

Хотя… Из-за наезда налоговой теперь нельзя решать проблемы привычным путем – взятками.

И это бы ничего: если ждать благосклонной погоды, то никогда не отправишься в море русского бизнеса. Без риска даже детскую сумму не сколотить. А у него уже отложено достаточно и несгораемо. По совету парижского адвоката капитал работает на владельца в далеком австралийском банке, ни разу не засветившемся не только в скандальной хронике, но и вообще в России неизвестном.

Азарта копить и копить у Нестора совсем нет. Проверено.

Вообще-то к своему «полтиннику» он поддался многим соблазнам – всем, каким хотелось.

В рулетку пару раз поиграл. Руки дрожали, пот на лбу выступил. Все как надо. Упал и вознесся – проиграл и выиграл. Испытал эмоции, за которыми ходят в казино, и остановился без сожаления.

По Камасутре вдоволь поупражнялся, донжуанский список составлялся сам собой…

Лишь уайльдовскую страсть не распробовал – с мужчинами тянуло соревноваться, а не любиться.

Все делал не для галочки, в охотку – и только.

И вот теперь ослабла охотка пасти народы.

Так что если Гера не по делу – вон! Пусть его звонок будет началом конца.

И, говоря усталое «алло», Нестор уже зажегся. Азарт перемен…

…Увы, не сейчас. Не прогонишь же человека, который только что потерял сына. Еще не родившегося.

– Сочувствую… – Несторов голос сдавливает от разочарования, а не от сопереживания.

На том конце – молчание. Жилы вытягивающая тишина. Трубку в таком раскладе (сила и бессилие…) не положишь, и буркнул первое, что пришло на ум, уже проанализировавший новость:

– У ребенка не было кармы.

31

В Москве бывает одиноче, чем в поле без конца и края. В летнем поле, заросшем хилыми колосьями пшеницы и наглыми, буйными васильками. При ветре шумят и волнуются. По краям – ярко-красные маки.

Выглядит живописно, а на душе становится муторно.

Сорняковая красота…

Content

Ольга Новикова
Гуру и зомби

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31