Кузнецов Евгений

Валаамская тетрадь

Преамбула

В начале было Слово…

Иоанн, Гл. 1, ст. 1

Любезный мой читатель! Предваряя небольшое сочинение свое, вот с чем хочу я обратиться к Вам. Когда I пишутся эти строки, за окном истекает XX век. Вот-вот человечество шагнет в третье тысячелетие по летоисчислению от Рождества Христова, и за спиной у нас останутся два тысячелетия этого же летоисчисления. Трудно даже мысленным взором охватить все «броуновское движение» человечества за этот внушительный промежуток времени. И столь же трудно охватить историческое пространство России в один миг.

Но есть в этом пространстве одно явление, не остановить взор на котором просто невозможно. Столь оно значительно в нашей российской истории. Наименование этому явлению — Валаам. Всякое слово о нем вызывает и вызывать будет неподдельный интерес. Тем более что слово это будет произнесено насельником XX века, века столь неординарного, должного на многие столетия стать для человечества неоспоримым уроком невозможности, усвоить который обязаны будут все поколения грядущие.

х х х

Родился я 6 октября 1940 года в 3 часа утра в больнице имени Коняшина в Ленинграде. Трое суток мама не могла произвести меня на свет. Казалось, все — нужно делать кесарево сечение. Но появился спаситель наш — профессор Банщиков, и через полчаса я уже попискивал, извлеченный на свет Божий. На мученическое мамы «Ну, наконец-то!» мудрый профессор изрек: «Девочка, у него же две макушки, парень будет талантлив, а может, и гениален». Мама так возрадовалась, что они с папой сгоряча взяли да и нарекли меня Евгением. С этим именем и маюсь весь свой век. Насчет талантливости спорно, гениальности и подавно, но бесспорно одно: желали они мне счастья «большого, бесконечного и мгновенного». Но скоро только сказка сказывается. Счастье, как оказалось, было «за долами, за морями, за высокими горами».

В десять месяцев я стал дитем ленинградской блокады. Самым большим счастьем было тогда «Выжил бы. только бы выжил». Как это у них (мамы с бабушкой) получилось, я до сих пор постичь не могу, но они (и Вы, читатель, тому свидетель) меня сохранили. Не буду Вас утомлять подробностями, но они прошли через все: бомбежки, пожары, холод, страшный голод. Мы съели кота. Мы хлебали суп из столярного клея, у нас крали карточки. Вы знаете, читатель, что такое остаться без карточек в блокадном Ленинграде? Нет, Вы этого не знаете, и не дай Вам Бог когда-нибудь это узнать.

В общем, мы выжили, и наступил 1945 год. Пришла Победа. Но не приходило то самое, ожидаемое, вожделенное необыкновенное счастье. Запропастилось где-то, затерялось, пропади оно пропадом. Правда, было счастье возвращения отца с фронта, отмены карточек, маминого окончания института. Но жили мы скудно и трудно. Ох, как трудно. Бесконечные очереди — за мукой, за крупой, за сахаром, да мало ли за чем еще. Пресловутая норма отпуска в одни руки вынуждала бабушку поднимать меня в три часа ночи и стоять с ней в этих бесконечных, холодных и печальных очередях.

Папа плавал на ледоколах Севморпути. Он ходил на «Ермаке», «Красине», «Сибирякове». Стал бывать за границей. Возил оттуда харчи. Мы перестали голодать. Но в школе полкласса — безотцовщина, папы сложили головы на фронтах, и ребята бедствовали беспримерно. Два бутерброда (булка с маслом) делились на десять, а иногда и на двадцать порций. И хотелось бы брать с собой больше, да больше бабушка давать не могла. Отопление у нас тогда было печное, и, когда отец уходил в море на полгода и больше, на мне «висели» дрова. Дрова — это была каторга похуже галер. Надо было одному двуручной пилой «вжикать» эту промерзшую сырую осину, колоть и в брезентовом парусном мешке таскать на четвертый этаж. Потом еще и растапливать. Полвоскресенья уходило на эту пытку, а исполнилось мне тогда всего десять годков.

Со временем у кого-то из сверстников появились велосипеды, но это — не для меня. Я обходился самопальным самокатом. Кто-то ездил к морю, в дома отдыха. Мы ездили на мамину родину в тверскую деревню. Ах, деревня — деревня, сердечность, беспечность, любовь моя! О деревне я напишу в другой книге, если, конечно, даст Бог. Скажу только: никто мне пальцем не тыкал, никто не втолковывал; сама собой пришла на всю жизнь влюбленность в северную русскую природу. В ее речки, луга, поля хлебные и льняные, леса. Особенно в леса!

Но счастье все-таки поджидало. Поджидало из-за угла, как тать в ночи. И первый укол его я почувствовал в сердце, когда в мае 54-го, забредя совершенно случайно в яхт-клуб «Водник», оказался на палубе яхты «Дракон». А первый выход в залив под парусами! Бог мой. вот это было счастье. И когда напал на Бернса и Есенина! И когда, преодолев тошноту животного страха, вывалился с парашютом за спиной из гондолы аэростата над аэродромом в Озерках. И даже когда принимал воинскую присягу. Так что оно все-таки проявилось, хоть и заставило себя долго, терпеливо и печально ждать. Потом, правда, выпала полоса нелегких испытаний. Но их я преодолевал уже с легкостью, ибо знал: оно есть, оно бывает, а значит, надо терпеливо ждать. И оно пришло: я поступил в вожделенный ВУЗ, успешно его окончил, обрел редкую и интереснейшую профессию. Но еще до этого я обрел страну под названием Валаам! А вышло это вот как.

На долю мою выпало учиться в двух высших учебных заведениях. Одно было нелюбимое, второе, как я уже выразился — вожделенное. Еще учась в первом, я ранней весной 1964 года подумывал о поисках работы. (Была уже семья, стипендия крохотная, надо было подрабатывать, но грузчиком я тогда не мог: до этого была перенесена тяжелейшая операция.) И вот один добрый человек подсказал мне: «Ленинградское бюро путешествий набирает экскурсоводов, желательно ребят-студентов, попробуй». Я попробовал. Все оказалось не так просто, как я в начале предполагал. Со мной не хотели даже разговаривать: я — студент технического ВУЗа, а им нужны только гуманитарии. Потом, только чтоб от меня отвязаться (настырность моя превосходила все мыслимые и немыслимые пределы), мне всучили методичку и, сказав: «Идите и пишите текст экскурсии» — с облегчением вздохнули. Отделались! Как бы не так! Два месяца я гнил в библиотеках, «пыль веков от хартий отряхнув», и, накропав 200 страниц текста (двести!), приволок его в методический отдел бюро. Я представляю весь ужас, объявший этих милых женщин, когда они увидели мой «дерзновенный труд». Наверное, не меньше недели они приходили в себя от шока, но через две недели позвонили и попросили зайти на собеседование. Оказывается, Евгения Николаевна Стромилова нашла мужество (а быть может, победило женское любопытство), прочла мое писание. Светлая ей память.

Итак, 27 мая 1964 года я впервые ступил на благословенную землю Валаама в качестве экскурсовода-стажера. Правда, стажироваться мне пришлось всего один день. На следующий я уже повел самостоятельную экскурсию, и что я там понарассказывал в тот день! Господь, я думаю, меня все-таки простит. Главной заботой на маршруте в 18 километров было не заблудиться и в назначенный срок привести группу к теплоходу. Сознаюсь: помогла штурманская ВВС'овская подготовка: по карте-схеме и на местности я ориентировался без проблем.

Так в мою жизнь вошел Валаам. И все дальнейшее: все мои странствия и деяния, все восприятие мира происходило через призму Валаама. Он определил всю мою дальнейшую судьбу. Но уже тогда, когда я только еще свершал первые шаги в постижении Валаама, мною все более и более овладевала мысль: «Как же все это здесь начиналось? Как?! Каким был тот первый день, час, миг, в который нога первого подвижника ступила на эту удивительную землю?»

В недавно найденном «Валаамском сказании», весточке из XVI века, безвестный новгородец трактует начало со слов тогдашней братии. Он повествует о том, что на острове некогда было поселение корел, существовало рядом языческое капище, и иноки Ефрем и Сергий, поселившись рядом, капище это порушили, срубили церкву и стали проповедовать Слово Божие.

Что же, быть может, так. И если так, то это довольно обыденно. Во-первых, вдвоем. Всегда рядом и помощь, и беседа, и трапеза, и труд вдвоем веселей. И поселение рядом. Хоть и нехристи, а все люди. И цель проста: обратить в Христову веру. Тоже, конечно, все не просто, но это как бы одна картина начала.

Мне почему-то всегда грезилась картина иная…

Глава 1

Над пустынным этим краем была разлита такая вселенская тишина, что, казалось, был слышен беззвучный полет опадавшего березового листка. Нежаркое сентябрьское солнце с бирюзового небосклона ярко освещало разворачивающуюся панораму. Хрустел под ногами крупнозернистый бурый песок.

Он поднялся по крутому склону на скалу, подошел ближе к ее краю и, отдышавшись, сел на слегка замшелый валун. Камень был тепл, странно, но почему-то это удивило его, и он невольно погладил его шершавый бок ладонью. Сильное душевное волнение, охватившее его, когда они вошли в обрамленную отвесными, изломанными скалами бухту, улеглось. То ли этот теплый камень, то ли простиравшийся перед ним вид подействовали умиротворяюще. Он стал размышлять не спеша. Конечно, надо было решать. Гребцы в лодке, внизу, терпеливо ждали, он договорился с ними, что они доставят его сюда и сразу же уйдут: им нужно засветло достичь проливов у материка, а главное, пока Нево спокойно. Корелы в лодке о чем-то негромко переговаривались, но голоса их до него не долетали…

Больше всего в эти мгновения его поражала вот эта необычайнейшая тишина. Он осмотрелся: на укрытых нежно-зеленым мхом скалах всюду стеной стоял вековой лес… И тишина, тишина… Ни единого движения воздуха… Надо спуститься и выгрузить котомки. Там, в лодке, еще могут подумать, что он засомневался.

Все сомнения были отринуты еще там, на Святом Афоне, когда он попросил благословения у отца игумена на свершение этого странствия. Странствия путем святого апостола Андрея через земли скифов и славян в пределы варяжские. Эта, казалась бы, безумная, исполненная гордыни мысль овладела им впервые, когда услышал из уст старца, жившего на горе в пещере в 10 стадиях от обители, апокриф о странствиях апостола Андрея.

Они сидели тогда вот на таком же теплом валуне, озирая панораму Святой горы: нагромождения скал, укрытых густым лесом, ровные шпалеры виноградников, окружавших стену монастыря. Над обителью тонкою струйкой синел дымок. Пекли хлеб. Отсюда было видно даже, как меж монастырских стен неспешно сновала братия.

Его одолевали сомнения в праведности избранного поприща. По силам ли ему придется стезя монашества? Как найти путь к Господу? Как усмирить гордыню, плоть, как просвятить свой дух? Что же такое восшествие по лестнице духовного совершенства?

С этим сонмом вопросов он и поднялся сюда, на гору, к старцу за духовным наставлением.

Исповедавшись, он замер. Старец вместо обычного «Во имя Отца и Сына и Святого Духа…» молчал. Молчание длилось столь долго, казалось, прошла вечность, прежде чем он разомкнул уста. «Ты что же, полагаешь, брат, — неспешно отделяя каждое слово, негромко произнес он, положив сухую теплую ладонь на руку молодого послушника, — легок был путь святого апостола Андрея через земли скифов и славян в страны варяжские?» На немой вопрос инока он и поведал тогда об апокрифе про странствие апостола Андрея и в завершение изрек: «Пройди путем сим и ты взыскуешь все, к чему стремится душа твоя сегодня».

Потом в библиотеке монастыря он нашел описание этого странствия и даже начертанную безвестной рукой его карту.

И все же прошли годы, прежде чем он решился.

Нелегок был путь, видно, сам Господь направлял стопы его, и он преодолел все и пришел на место сие.

Об островах этих ему рассказывали еще в Новгороде. Оказывается, и здесь православные ведали о пути святого апостола. А когда архиепископ заключил повествование словами: «Там на Нево на острове Валамо или Варама, уж как праведно речь, и не знаю, поставил святой апостол крест, а уж потом и отправился в земли варяжские. Ты взыскуй там, не исповедим Господь, а вдруг обрящешь?». — «Все едино, — решил он. — Там я и останусь трудиться единому Богу». И вот он здесь. Надо бы поспешать.

Но удивительно, им овладело неодолимое желание неотрывно смотреть на эти скалы, лес, взирать на даль озера, уходящую к горизонту… Ладно, это еще успеется.

Он резко поднялся с камня и стал спускаться вниз…

Потом, перетаскав пожитки наверх, он долго сидел на том же валуне и провожал взглядом лодку, уже вырвавшуюся из объятий бухты и уходившую вдаль, к горизонту.

И хотя теперь времени будет бесконечно много, все равно надо было начинать как-то обустраиваться…

Постепенно ежедневные хлопоты затмили все. Труд и молитва, молитва и труд изо дня в день. На трапезу уходили считанные минуты. Отдохновение? Он не думал о нем. Впереди была зима.

Соорудив поначалу для себя шалашик, он перво-наперво стал рубить церковку, чтоб можно было служить путем, по чину. Потом, уже еле-еле поспел, к первому снегу поставил избенку, заготовил дров и даже соорудил ограду вокруг. Получился как бы скит. Оглядывая деяния рук своих, был собой доволен: сделал все как надо.

О хлебе насущном как-то не думалось, не заботило. Припасов, привезенных с собой, до весны хватит, а там, что Господь пошлет. Правда, он успел набрать и высушить целый мешок грибов и изрядно навялить рыбы. Одиночество не угнетало. Была поначалу даже мысль принять обет молчания, но по размышлении отказался.

Как это ни странно, но он не оказался лишенным человеческого общества. Корелы по осени вблизи островов ловили сига да палью и, когда прихватывал шторм, по нескольку дней отстаивались в бухте. Поднимались к нему и, хоть относились к странному чужаку недоверчиво, охотно делились рыбой. Иногда брали с собой на лов. Он безоглядно-усердно помогал выбирать из ледяной воды тяжелые невода, они показывали ловные места на лудах. Общаясь, старательно учил язык, понимал: проповедовать Христову веру необходимо на их наречии. Некоторые кормщики часто бывали в Новгороде на торгах, изрядно знали новгородский говор. Это облегчало ему задачу. Но, с другой стороны, все как один были язычниками. Он не торопил события, не поучал. Пусть попривыкнут. Пел при них псалмы, молился, благословлял неразумных сих.

Крест святого апостола он искал. Бесконечными часами он исхаживал побережье, продирался через непроходимые дебри лесов, вдоль и поперек пересекая остров, преодолевал проливы на челне, обследуя острова малые. Даже следов Святого креста нигде не было. Архиепископ Новгородский говорил тогда, что крест, по преданию, был воздвигнут каменный. Но он пришел к убеждению, что каменным он быть не мог. Не мог апостол Андрей ставить каменный крест. Спасителя распяли на кресте деревянном, и Первозванный если и ставил крест во имя Учителя своего, то только деревянный. Он почему-то убежден был в этом совершенно. Он так его и не нашел. Потом уже, в преддверии кончины, он истово молился у стен Святой Софии Новгородской, уверенный, что за грехи его Господь не сподобил отыскать хоть частицу святыни апостольской.

С течением лет душой приникся к земле этой. И неустанно повторял в мыслях: «Благословенна земля сия, благословенна». Чувство душевного восторга охватывало его, когда с таянием снегов весной подножье лесов покрывали нежно-голубые ковры благородной перелески, а из травы поднимал свои огненные колокольца петров ключ — первоцвет. И когда запоздалый приход лета знаменовало первое соцветие нежных лепестков лесной герани. А потом в июле удушающий аромат таволги у болот и нежный дух земляники на склонах. И ранний приход осени, уже в августе, с первым палым листом под ногами и терпким запахом грибных мест.

Всегда удивлял столь поздний приход зимы в этот суровый край. Еще в декабре печку в келье он топил раз в три дня. Укрывавшая обильными снегами зима не была здесь суровой, но превращала остров в торжественный, безмолвный храм, из которого только и донесется душевная молитва к Господу: «Благословенна земля сия!»

В труде, посте и молитве текло время… Он и не ведал в тот первый миг, сшагивая с борта соймы на прибрежный камень, что свершает шаг в вечность, в бессмертие, что будет Святой Соборной Церковью канонизирован, что назовется Преподобным Валаамским Чудотворцем, что к мощам его, замурованным в этой скале, потянется бесконечное множество паломников, что над обителью, им воздвигнутой, пронесутся многие века…

Да, будут хлад и глад, пожары и разорения, кровь иноков окропит землю сию, неверие и запустение посетит острова, но светильник монашества, им возжженный, будет сиять вечно.

Наиважнейшая забота монастырских насельников: служить Господу и угодить Господу. Но главное: служить и угождать не в помыслах своих, не языком, а делами. В Соборном Послании святого апостола Иакова сказано: «Вера без дел мертва»… Истинно так. Святых Отцов называем мы Угодниками Божьими, ибо делами своими, всею жизнью своею угодили они Господу. В монастырь и приходят угождать Господу, избирая удел одиночества, постничества и молитвы. И живет монастырь своей особой, труднопостижимой мирянину жизнью. Ведь и уходят в монастырь от мира, ища в нем спасения и укрытия. Но разве наглухо укроешься? В конечном итоге, все происходящее в миру оказывало влияние и на судьбу монастыря.

Читатель, вероятно, удивится, почему я в начале повествования хотя примерно не указываю дату возникновения монастыря. А это, пожалуй и не важно для нас. Дату эту даже серьезные церковные историки до сей поры назвать с точностью не могут. Споры вокруг этой даты, то затихая, то разгораясь, продолжаются уже полтора столетия. А посему примем за основание: Валаамская обитель возникла в прямом смысле слова в незапамятные времена. Почему не сохранилось документов? Ведь велась же в монастыре летопись? Велась. Велась, да перевелась. Простите за каламбур.

х х х

До 1240 года над угорскими «задворками» Европы была разлита миротворенная беспечность. Мир и покой царили в этих землях. Корелы, правда, иногда ходили «на сумь», но особого кровопролития не было. Да и ходили-то спонтанно, скорее ватагой, нежели войском. Ни тебе государственности, ни поборов, ни притеснений не знали; новгородцы, при всей их предприимчивости и тяге к преодолению пространств, вели себя миролюбиво, не досаждали.

Год же 1240 от Рождества Христова стал для этого края роковым.

Ярл Биргер аф Бьельбо из рода Фолкунгов мужчина был серьезный, и все, знавшие его, ведали, что шутки с ним плохи. Взращенный на почве междоусобной поножовщины, он с младых лет постиг две истины: не подставляй спину и всегда бей первым. Прямой, храбрый, гордый, нахрапистый, не ведавший сомнений. К поставленной цели всегда рвался напролом, по прямой, не щадя своих и чужих. Да своих-то в окружавшем его мире распрей и интриг не было. Чужими были все. Эту истину он тоже усвоил с детства. Междоусобные войны, начатые им еще смолоду, много лет терзали несчастную Швецию.

Пределом мечтаний молодого ярла была, конечно же, королевская корона. Но путь к ней был для него тернист, ох, как тернист. На пути этом он не пощадил даже ближайших родственников, но к сорока годам венец был так же недосягаем, как и прежде. Справедливости ради надо заметить, что Биргер не был беспросветным злодеем. Такова эпоха: междоусобные войны сотрясали всю Европу, она устремлялась к своему «светлому будущему» — абсолютизму.

К середине XIII века европейские монархи корону могли получить только из рук главы Святейшего престола. Биргер же, на взгляд Папы, основательно нашкодил в Швеции, и отношение к нему в папской курии более чем прохладное. Нужно было чем-то задобрить римского первосвященника. Подарок был найден. Если цель ясна — средство к ее достижению всегда найдется. Поднаторевший в войнах герцог решил, ни много ни мало, поднести Папе на блюде… Новгородскую Республику! У этого человека помыслы с делами не расходились. Раз решил, значит, сделал. Папу он уговорил, и был объявлен крестовый поход на «злосчастных новгородских схизматов». Папа Григорий IX благословил Биргера и его воинство.

В уме и расчетливости Биргеру не откажешь. А рассчитано было, как говорится, все по нотам. По Владимиро-Суздальской Руси прокатился ураган монгольского нашествия. Огромная рать брата Батыя Гуюк-Хана стояла под Киевом. Молодому удельному князю Александру Ярославичу, стоявшему в Новгороде с малой своей дружиной, помощи ждать было неоткуда. Это было главным козырем в Биргеровой колоде. Он собрал под свои стяги значительное войско. Одних только господ-рыцарей почти две тысячи человек, да гребцов-пехоты количество немалое. Рожденные на палубах драккаров, научившиеся махать мечом раньше, чем ложкой, жившие только разбоем и для разбоя, вояки они были хоть куда. Цену им Биргер знал.

Армада из пятидесяти галер двинулась на Восток. Кстати, в запасе имелся и еще один козырь — папская булла, анафемой грозившая всякому, поднявшему меч против крестоносного воинства. Войдя в Неву, одним махом смели новгородскую морскую стражу, прошли вверх по течению еще двадцать миль и в устье реки Ижоры, в самом месте ее впадения в Неву, стали лагерем. Место удобное, и гребцам надо дать отдых: намахались веслами аж от самой Швеции. Весь этот край с поразительной легкостью Биргер объявил своим, а в Новгород был послан гонец с горделивым вызовом молодому князю: «А ще можешь противиться…» (если проще: «дерзай, если сможешь»).

И Александр дерзнул! Не знал, ни сном, ни духом не ведал надменный швед, с кем его свела судьба. Если б знал, ни за что бы не начал этого предприятия. (Спустя шестнадцать лет, в 1256 году, немцы предложили ему прогуляться в псковские пределы. Жажда реванша взяла верх, и он согласился. Но когда узнал, что навстречу идет Александр, немедленно предал своих незадачливых союзников, развернул собственное войско и был таков.)

Об Александре Ярославовиче без меня и до меня сказано и написано предостаточно. А все равно не удержаться. Вот уж у кого было поистине «львиное сердце»! Ведь тогда, на рассвете 15 июля, подавая сигнал к атаке, он внятно осознавал, с кем скрещивает свой меч. Знал и опыт мятежного ярла, и что за войско у него, и все-таки: «Не в силе Бог, а в правде!». Летописец скромно поведал о кровавом кошмаре того дня: «И бысть сеча велика…». Что стоит за этим? Бог весть… Разгромили шведов наголову. Поражение для Биргера было катастрофой. Одно дело — победитель, другое — побитая собака. Мятежные бароны подняли головы. Но не таков был герцог, чтоб сдаться, чтоб отказаться от цели, к которой шел всю жизнь. И вновь его помыслы обращаются на Восток. Но не к Новгороду, Бог избавь! Взоры свои направил он на беззащитные угорские племена, и к 1249 году вся территория Финляндии была покорена. Насаждал Биргер шведское владычество над этой страной мечом и огнем, огнем и мечом насаждал католичество. Но корона так и не коснулась главы ее ожидателя. За его спиной свейская знать постановила: королем быть сыну ярла, а папаша будет регентом, до сыновнего совершеннолетия. Сын Биргера стал-таки шведским королем Вальдемаром I. Но каким сокрушительным ударом было для отца решение высшего тайного совета!

А Финляндия? Финляндия на многие века становится, по существу, совершенно бесправным вассалом шведской короны.

К чему я описываю все это, спросит читатель. Ведь это не относится к истории Валаама и его обители? Относится, еще как относится. С этого все и началось. Следуйте за мной, читатель. (Да простит меня за эту фразу дух Михаила Афанасьевича Булгакова, виноват, не удержался.)

Экспансия шведов была столь стремительной и неудержимой, что это не могло не вызвать беспокойства у старост корельских племен и верхнего Приладожья. Было ясно, на достигнутом шведы сами не остановятся, а одернуть их может и способен только Великий Новгород. Между корелой и Новгородом возникает тайный военно-политический союз. На площади Новгорода зачитывается грамота, объявляющая эти земли корельским погостом новгородской пятины. Таким образом, юридически республика взяла Корелу под свое крыло. С честью и достоинством отстаивали новгородцы интересы Корелы. Когда дипломатически, а чаще приходилось с мечом в руках.

Беспокойна и драматична судьба северо-западной Руси. Водами Балтики, Финского залива, Невы, Ладоги и далее по Волхову на юг с древнейших времен шел великий торговый путь «из варяг в греки». За обладание этим Клондайком (по-другому просто не скажешь) между славянами и скандинавами (да и не только скандинавами; Господи, кто только не лез к нам поживиться!) велась отчаянная борьба. Пуще всех досаждали шведы. В 1323 году между Новгородом и Швецией был наконец-то подписан Ореховецкий мирный договор, была определена граница владений шведских королей и новгородских посадников. Но и это не помогло, распря продолжалась.

Какое это имело отношение к Валаамскому монастырю? Самое непосредственное. Он оказался волею исторических обстоятельств на пограничье новгородском. Форпостом владетельности, а главное — православия. Последнее и стало для шведов поистине бельмом на глазу. При каждом удобном случае, оказавшись в Ладожских водах, шведские воители направляли курс своих галер к берегам Валаамского архипелага. Монастырь разоряли до основания. Уж какие там летописи. Камня на камне не оставляли. Обитель была деревянной. Постройки сжигали дотла, грабили все. что попадало под руку. А подчас поднимали меч и на братию. Не напрасно, не по домыслу Санкт-Петербургский и Новгородский митрополит Гавриил писал Валаамскому игумену Назарию в XVIII веке: «Не раз меч шведов посекал главы святых отшельников и пламень войны испепелял мирные их куши, святильник монашества едва мерцал. Страшный 1611-й год, казалось, кровью угасил его навсегда. Но прошло сто лет, и мощным манием Великого Петра он вновь возжжен на святых горах». Эти печально-торжественные строки владыки являют собой как бы квинтэссенцию монастырской истории от времен древних до начала XVIII века.

Конечно, возникает вопрос, как же так вышло, что пограничный монастырь не стал крепостью, как, скажем. Соловецкий или та же Троице-Сергиева лавра, выдержавшая длительную польскую осаду? А вышло просто.

Заповедано было от отцов-основателей Сергия и преемника его Германа: пуще зеницы ока хранить Господню заповедь «не убий». Никогда не брали меча в руки, не возводили фортеций. Заметив с колокольни или с мыса какого дружный мах галерных весел и крестоносные паруса, поднимали в обители тревогу, истошно гудел набат. Замирали сердца обитателей монастырских в преддверии несчастья. Инок — человек прежде всего, и сжимается ретивое от предчувствия смертельной муки. Возникала нервозная суета. Образа, образа святые уберечь от супостатов, и мощи угодников, и ризницу бы надо, и рухлядишку какую-нибудь. Да разве все спасешь?! Уж хоть бы святыни уберечь. Ведь все, все порушат злодеи свейские, ничто наше им не свято. И устремлялись в леса, подальше от стен монастырских, авось, не отыщут, не надругаются, не лишат живота. Но находились и такие, кто не суетился, не убегал заполошно в лес, а, взяв святой образ в руки, покорно, с молитвой шел навстречу смертельной опасности, пытаясь увещевать, остановить, образумить заморских разбойников. И лилась тогда иноческая кровь, обагряя собой землю сию. Так было, было…

Спустя время выжившие печально возвращались на пожарище, дивясь мученическому мужеству убиенных. Служили панихиды. И более укреплялись в вере и праведности избранного поприща. Потом звенели топоры, пилы, стучали молотки, трудами своими возводили обитель заново, а спустя какое-то время все это повторялось вновь. В особенности много несчастий принес Валааму конец XVI века. По Приладожью прокатилась тридцатилетняя Ливонская война. Обитель разорялась в 1578, 1581 и 1595 годах; не успевали оправиться от очередного погрома, как накатывался новый. Сколько мужества, упорства, веры в предначертанность своей миссии нужно было иметь, чтоб не бросить все и не уйти с островов навсегда. Не уходили. Вплоть до 1611 года.

Но не только несчастья сваливались на головы насельников валаамских, были и периоды процветания обители. Еще какого процветания! Особенно довольственным было время правления последних Рюриковичей, государей необычайно набожных: Василия III, Иоанна Грозного, Феодора Иоанновича и даже краткое правление Бориса Годунова, даровавшего монастырю прекрасный московских мастеров работы колокол. По писцовым книгам 1500 года значилось, что монастырь владел 217-ю обжами пахотной земли, лесными угодьями, покосами. 587-ю дворами крестьянскими в районах северного Приладожья. В крепости Корела у монахов был свой большой дом с часовней, на берегу Кандалакшского залива Белого моря владели соляной варницей, дававшей по тем временам изряднейшие доходы, и рыбными ловлями там же. Была в те поры у иноков валаамских и богатая казна, и драгоценная церковная утварь. Достаточно сказать, что в финляндском городке Куопио, в православном музее, до сей поры хранится в качестве бесценного экспоната кусок подвенечной парчи, дарованной монастырю Иоанном Грозным и шитой собственными руками тетки царя княжны Ефросиньи Старицкой. Владела обитель богатой библиотекой. Нашлись в числе братии превосходнейшие переписчики, велась летопись. Все пошло прахом в 1611 году.

Глава 2

Смутное время. Иссякла династия Рюриковичей. Необъятная смута охватила Московскую Русь. Предательство и распри боярской олигархии, правление царей-временщиков Бориса Годунова и Василия Шуйского. Польская интервенция: вселенский разбой и абсолютное крушение всяческой морали. Боярские кланы, а с ними авантюристы всех мастей то отшатываются к одному самозванцу, то к другому, то перекидываются на сторону государственную. И все делят, кромсают, рвут на части истерзанную, залитую кровью и заволакивающуюся дымом пожарищ Русь.

И вот в этом необъятном хаосе дошло до того, что обратились за военной помощью к заклятым врагам своим — шведам. Надо же было додуматься! В чьей безумной голове родилась эта идея? Мол, хорошие вояки, они и помогут. Они и помогли, но не избавиться от польского нашествия, а освободиться Московской Руси от своих северо-западных пределов, от выхода в Балтику. Поначалу даже и помогали всерьез. Отменный воевода, человек чести и доблести — Василий Скопин-Шуйский, племянник бездумного царя Василия Шуйского, поначалу совместно со шведами повел успешные действия против поляков. Польские военачальники почувствовали силу воинского таланта молодого русского воеводы. А было ему всего 23 года. (Кстати, достойный пример того, что не всегда молодо — зелено, добавлю — если талантливо. Александру Невскому 15 июля 1240 года тоже едва исполнилось 20 лет.)

Но нашлись мерзкие уста, нашептавшие в разверзтые для сплетен уши бездарного дяди: «Племянничек-то на трон метит, смотри, не прозевай». В 1610 году на дядином щедром пиру племянник был отравлен. Дядя с трона вскорости слетел тоже, и началась тогда вовсе беспредельщина. Тушинский вор обложил Москву. Русь агонизировала.

А в это время в горделивом Стокгольме на трон взошел новый король Густав Адольф. Правитель дальновидный, претенциозный и коварный. И вот тогда по недолгом размышлении у него рождается решение: прекратить оказывать русским помощь своими войсками, пришла пора использовать беспросветную ситуацию на Руси в свою пользу, пора наносить удар в спину. И удар был нанесен. Сокрушительный.

Командующему в Московии шведскими наемниками маршалу Якобу Делягарди отправляется секретный королевский указ. И оружие свое шведы оборачивают вспять. Осаждаются Изборск, Псков, Орешек, Корела. Псков, правда, устоял. А Новгород взяли предательством: вошли обманом, как союзники. Ворота города были настежь. Ночью обнажили мечи. К утру город пал. Девять месяцев стоял в осаде беспримерный крохотный Орешек. Взяли, когда в крепости не осталось никого в живых.

Кусок такой отхватили у московитян, что, казалось, можно подавиться, но ничего, справились, переварили. Переукрепили Орешек, переименовав в Нотебург, заложили на Неве в устье Охты Ниеншанц и в 1617 году вынудили молодого Михаила Романова и недальновидных его советников подписать унизительный Столбовский мирный договор. Берега Финского залива, Невы, северной Ладоги становятся землями шведского королевства. «Выдавливается» из этих земель не просто русское население — попирается православие. Не только русские, десятки тысяч корел уходят за ними вослед в тверские пределы. И по сей день в северных районах Тверской области существуют целые корельские деревни. Уходили не столь от шведа, сколь от лютеровой ереси, уверенные, что наиглавнейшее дело — сохранить веру отцов своих.

Официально считается, что Корела крещена была в 1225 году. Это официально. На деле же вразумляли корел долго. Валаамская братия в XVIII веке сетовала, что каждое новое поколение приходится крестить сызнова. А то окрестятся, но потом опять скатываются в язычество и в священные рощи ходят втихомолку, и даже капища кое-где сооружают. Но к XVII веку основная масса народа корельского стояла прочно на православии.

Валаамская обитель в 1611 году была разорена до основания. Не пощадили делягардовы молодцы и братию. Очень немногим удалось спастись. Пал от рук шведов и сам отец игумен Макарий. Впрочем, участь живых была мало завидней участи павших.

С трудом великим, осенней Ладогой, подолгу пережидая на западных островах лихое штормовое ненастье, добрались до берегов южных. Долгих шесть лет! Шесть лет скитались по разоренному приладожскому краю, Бог весть как добывая пропитание и всегда временное и ненадежное пристанище. Пока, наконец, не нашли себе приюта в заштатном монастырьке Святого Василия Кесарийского, вблизи Старой Ладоги. Смиренно приняли свою участь изгоев, печалясь и поминая в молитвах павшую братию и любезную их измученным сердцам разоренную обитель. Терпеливо ждали, невесть на что надеясь. В 1618 году срубили сами для себя церковь, освятили в честь Преображения Господня, стали в ней служить. Только наименование храма, Спасо-Преображенский, да воспоминания связывали с недавним прошлым. Немногочисленная валаамская братия со временем иссякла, как иссякает источник, когда уходит от него водоносный слой. Один за другим постепенно предстали иноки пред Господом. Сведения о славной валаамской обители стали изглаживаться из памяти людской. Казалось, монастырь и даже память о нем канули в Лету.

Взвивались над Русью смуты, гремели войны, сменяли один другого государи новой династии Романовых. Над обезлюдевшими островами валаамского архипелага текло время. Зимы сменяли весны, за летами следовали осени — человеческая нога не ступала на эту многострадальную землю.

Прошел век. В январе 1705 года отряд рейтар под командой генерала Апухтина дерзновенным рейдом по льдам Ладоги, по непроходимым снегам Карельского перешейка, сообразуясь с приказом государя Петра, очищает Северное Приладожье от остатков шведских гарнизонов. Проходит еще 10 лет…

И свершается чудо. Возрождается Валаамская обитель!

Глава 3

Документов опять не сохранилось, лишь изустное предание донесло, что архимандрит Кирилло-Белозерского монастыря отец Иринарх направил Петру прошение, в котором, известив государя о былом значении Валаамского Спасо-Преображенского монастыря, просил вспомоществования в возрождении его. Указ последовал, и в 1715 году монастырь был возобновлен. Поначалу, правда, не как самостоятельная обитель, а под управлением Кирилло-Белозерских настоятелей. Но уже с 1720 года указом Святейшего Синода он получает статут самостоятельного монастыря, и первые в нем настоятели именовались не иначе, как строители. Только в 1757 году строитель Ефрем был произведен в звание игумена. Восстает из праха и небытия Валаамская обитель. Начинается период ее возрождения, возрождения трудного, если так можно выразиться, с отдышкой, как у тяжело больного человека, впервые за многие месяцы поднявшегося с постели. Медленно и тяжело все давалось. Строились и украшались на пожертвованные медяки.

Блестящий петербургский двор в сфере своего внимания держал и иные объекты. Было не до монастырей. При Петре велась огромная война, строился флот, переформировывалась армия, да что там армия! — перекраивалась вся российская жизнь, воздвигался Петербург. Уж до монастырей ли тут заброшенных?! По поводу указа царя о восстановлении Валаамской обители по сю пору идут споры: был, не был. Может быть, и был, да устный. По получении прошения отца Иринарха (а оно-то точно было), быть может, его величество бросил: «Алексашка, разберись». Этого было и достаточно для того, чтоб взяться за дело.

Кстати, по тому же преданию именно Александр Данилович Меншиков досматривал (пока мог) за становлением обители, и даже его рейтары стучали здесь топорами, возводя первый после запустения деревянный собор.

Еще о Петре. Существует предание и о том, что царь в те годы побывал на острове. В центральной усадьбе монастырской стоит гранитная стелла, на которой начертано: «Высочайшие особы, соизволившие посетить Валаамский монастырь». В ряду имен, там названных, первым стоит имя Великого Петра, правда, с оговоркой: «по преданию». В связи со всеми этими спорами я выдвигаю свою версию (на научность которой не претендую). В конце мая 1703 года, сразу после взятия Ниеншанца, Петр отправился на Ладогу, где проходили при его участии ходовые испытания одного из первенцев русского флота. Длились они дней 10. Это — факт исторический и абсолютно точный. Петр вполне мог распорядиться вывести корабль из южноладожского мелководья дальше к северу — на глубины, чтоб посмотреть, как ведет себя судно на более крутой волне, да и походить более длинными галсами по озерному простору. Все-таки при протяженности озера с юга на север в 230 верст и с запада на восток 130 есть где полавировать. В этом случае, почему они не могли оказаться в зримой близости от Валаамских островов? Незнакомая земля, да еще овеянная туманом легенд и преданий, ах, как привлекательна для посещения. Подошли ближе, на якорь встали, спустили шлюпки — и вот она, Валаамская твердь, под ногами. Могло быть так? Могло. Не отвергайте монастырских легенд, относитесь к ним бережно и внимательно, и они, быть может, откроют для вас много интересного и неожиданного в российской истории.

С 1715 года только усердие и терпение требовались для восстановления порушенного монастыря. На Руси этого товара не занимать, именно усердием и терпением собиралась и созидалась Русская земля. Возводились храмы и палаты, обустраивались города. Не иное, над чем подчас мы сегодня ёрничаем, а именно усердие и терпение есть наиглавнейшие русские качества.

С 1717 года начинается восхождение обители Валаамской по лестнице духовной славы и экономического преуспеяния. Два столетия этого неудержимого движения оставили неизгладимые, благодатнейшие следы на монашеских островах, но не всегда и не все шло безоблачно-гладко.

Братия Кирилло-Белозерского монастыря, имевшая доходы почти с двух тысяч дворов крепостных крестьян (закрепленных за ним царским указом), крепко помогла Валаамской обители и средствами, и рабочими крестьянскими руками. Через три года деревянный ансамбль, состоявший из Спасо-Преображенской церкви с приделами Иоанна Богослова и Андрея Первозванного, с отдельной колокольней, келейными корпусами, трапезной, хозяйственными постройками, был завершен. К 1752 году обнесли все это надежной деревянной оградой. Но вновь стали накатываться несчастья — пожары. Строжайший запрет на разведение костров в лесу и курение действовал непреложно. Иные причины стали началом частых пожаров. Попадет молния в колокольню. «Ахти, братие!» Горит так, что к утру на месте монастырского ансамбля одни дымящиеся головешки. Пруда никакого вблизи построек нет, а по «тропе водоносов», через Монетные ворота, в бадьях на коромыслах 30 метров вниз, до 40 вверх (а именно на такой высоте над бухтой и по сей день стоят монастырские постройки) — куда там, когда полыхает, как из жерла вулкана! Только вновь отстроятся — зимой, во время топки печей, раззява какой-нибудь не прикроет плотно дверцу, уголек выпал — и пошло. «Ахти, братие!» В 1751 году пожар летом, в 1754 — зимой. Никаких средств не хватит на такую окаянность.

А тут еще только что взошедшая на престол государыня Екатерина Алексеевна, намереваясь начать войну с турецкой Портой, издает Указ о секуляризации (отъятии) монастырских земель и учреждении монастырских штатов. Субсидии от государства стали полагаться монастырям только штатным, размеры их зависеть стали от ранга монастыря. (Поделены монастыри русские были на ранги I, II, III и лавры.) И в 1768 году указ этот докатился и до Валаама. Пожары да это — совсем беда. Игумен Ефрем писал в Синод: «Мера сия подействовала на монастырь хуже шведского нашествия».

Первый каменный храм на Валааме

Но делать нечего, против государева Указа средства нет. Монастырь оказался за штатом, накатывалась нищета. Но не дал захиреть Валаамской обители митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский Гавриил Он осознавал, что нельзя допустить скатывание монастыря до уровня нищенствующего скита на диких Валаамских островах. Перво-наперво трудом немалым изыскиваются средства, благо жертвователей удалось-таки отыскать под боком — в Петербурге. Затем указ издается по епархии «Строить на Валааме монастырь каменный, с каменными же полами». Да вот загвоздка где взять зодчего? Итальянцы созидавшие о ту пору царственную столицу, были явно не по карману петербургской епархии. Гавриил поискать решил «среди своих», на пыльных стеллажах архива Святейшего Синода. И вскорости нашел. Изрядный во всех отношениях проект застройки Саровской Пустыни — творение иеромонаха того же монастыря отца Назария. Решено было: отозвать Назария в столицу, дабы, познакомившись с ним, назначить на Валаам игуменом и строителем. Поначалу вышла незадача. Тамбовский Владыко Серафим (а тогда Саровская пустынь Нижегородской губернии подчинялась Тамбовской епархии) отписал Гавриилу, что Назарий-де «отменно глуп и проку от него на Валаам не будет». Гавриил мгновенно сообразил: лукавит тамбовский митрополит, не желая отпускать дельного человека. Повторное послание в Тамбов было строго категоричным: «Немедля вышли этого глупца, здесь умников у меня своих навалом». Делать нечего, пришлось с Назарием расстаться. И в 1782 году указом Святейшего Синода он становится строителем и настоятелем монастыря Валаамского.

Перво-наперво были Назарием отысканы на островах, сложенных сплошь из диабазов, нужные глины и определены их примерные запасы. Начали ставить кирпичный завод. Выстроили лесопилку, кузницу, литейную, другие мастерские, потребные для масштабного строительства. И, помолясь, принялись за дело, за большое дело и многотрудное: впервые за всю историю монастыря возводились здания каменные. Собственно строить начали только в 1785-м: три года ушло на подготовку, создание строительной базы, начертание планов и проектов. Через год после начала работ нежданно-негаданно пришло подспорье: пятого марта 1786 года императрица (наверное, не без стараний Гавриила на этот счет) издала указ, по которому монастырь включается в число монастырей штатных 3-го класса и, стало быть, теперь ежегодно получает от казны 1524 рубля 93 копейки. Невелик капитал, но как посмотреть, для монастыря в те времена деньги немалые. Трудились и трудились, не покладая рук своих. Использовалась и наемная рабочая сила, когда необходимо было сделать какую-нибудь особую работу, а среди братии умельцев на нее не находилось.

Крестный ход в монастыре на день св. Сергия и Германа. Начало XX в.

Спустя десять лет вступивший на престол император Павел Петрович стремительно отменил все постановления своей царственной матушки относительно монастырского землевладения. Как писали тогда валаамские монахи: «Восшествие на престол этого монарха было величайшей радостью для всего православного духовенства». Монастырю возвращаются рыбные ловли, покосы, угодья, мельницы. Стали сдавать все это в аренду, получая за нее ежегодно три тысячи двадцать рублей серебром. Вряд ли мальтийского рыцаря на российском престоле столь уж сильно волновала судьба православия, просто все делалось вопреки и как бы во вред царствованию предшествовавшему.

К 1801 году в целом монастырский ансамбль был возведен, он и сегодня хранит на себе черты созданного Назарием. Композиционным центром явился Спасо-Преображенский собор, вокруг два четырехугольника, один в другом келейные корпуса, большая трапезная, всевозможные мастерские и службы монастыря. Севернее собора выстроена была еще церковь Успения Богородицы, южнее — Николая Угодника (поздней упраздненная).

В 1801 году Назарий снимает с себя бремя настоятельства. А в 1804 году по его же прошению митрополит Амвросий отпускает его в Саровскую Пустынь, где 44 года назад он принимал пострижение. Скончался этот талантливый русский человек, истинный подвижник, молитвенник и труженик 23 февраля 1809 года и похоронен там же, в Сарове.

Но памятен Назарий на Валааме не только тем, что возвел каменные монастырские строения. Он возвел в монастыре оплот подвижничества истинного: ввел на Валааме строжайший устав Саровской пустыни, по которому и существовал монастырь до 1940 года. Обитель, возрожденная в 1989 году, живет по нему и теперь.

Дело строительное, Назарием начатое, не остановилось. Настоятели Иннокентий, Ионафан I и Варлаам продолжили работы, и к 1838 году монастырский ансамбль был выстроен окончательно. Но не только фундаментальное каменное строительство, явившее собой наиглавнейшую в ту пору стезю хозяйственной деятельности обители, не только строительство духовное, произведенное введением в монастыре Устава Саровской Пустыни, и даже не духовное назидание и завещание отца Назария явились событиями значительнейшими в истории сей обители.

Умный, предприимчивый и отважный рыльский купец, Григорий Иванович Шелехов, один из первопроходцев Русской Америки, основатель знаменитой Русско-Американской Промышленной Компании, в конце 1793 года, собираясь на Аляску в очередной раз, обратился к Святейшему Синоду с прошением «Об отправлении на Алеутские острова и Аляску православной духовной миссии», которая, по замыслу Григория Ивановича, должна была войти в состав его следующей экспедиции. Выбор Святого Синода пал на Валаамскую обитель. Игумену Назарию было поручено собрать для этого необыкновенного мероприятия «иноков духовно зрелых и телом крепких». Выбор отца Назария пал на иеромонаха Иоасафа Болотова, духовного звания, пришедшего на Валаам из Ярославских пределов, «так как в нем замечены были: нрав светлый и приятный, кротость и твердость духа, увлекательный дар слова с силою убеждения и строгая обдуманность в исполнении предприятий». Таковая, если так можно выразиться, характеристика дана была этому человеку самим игуменом Назарием, когда он перед Святым Синодом оправдывал верность своего выбора.

Об отце Иоасафе (в миру Иване Болотове) следует немного сказать особо: родился он в семье священника Ильи Болотова в селе Страшкове Кашинского уезда Тверской губернии 22 января 1761 года. По окончании Кашинского духовного училища обучался в Тверской семинарии, затем перевелся в Ярославскую, которую и окончил с блеском. Четыре года преподавал в Угличском духовном училище. Пытливый, обладающий живым умом юноша обзаводится обширной библиотекой, постоянно пополняя багаж своих познаний. В 1786 году принимает нелегко давшееся ему решение — постригается во иноки, кстати, в Толгском монастыре, близ Ярославля. Спустя год он оказывается на Валааме. Здешняя жизнь настолько привлекла новоначального монаха, что весь свой путь земной он решил провести в стенах именно этого монастыря. Но, как говорят, «человек предполагает, а Господь располагает». Судьба распорядилась по-иному.

Иоасаф согласие свое отправиться на Аляску изъявил, принял на себя трудный, поистине апостольский подвиг. В помощь ему в состав миссии вошли Валаамского монастыря иеромонах Ювеналий, иеромонах Макарий, иеромонах Афанасий, иеродьякон Стефан, иеродьякон Нектарий, монах Иоасаф и монах Герман. Всего, таким образом, восемь человек вошли в первую русскую православную миссию на далекую, дикую Аляску. (Вся миссия насчитывала десять человек.)

Отправлялись в дальний край не просто так, не келейно-тихо и незаметно. Последовал именной указ Екатерины, согласно которому Святой Синод возвел Иоасафа в сан архимандрита, были пожалованы митра и наперсный крест. Всем необходимым миссия была снабжена щедро: от верховьев Лены до Охотска имущество миссии везли на 100 лошадях.

И, хоть обставлено все было широко и даже помпезно, с отъездом сильно поспешали. Стремились до ростепели поспеть к Каменному поясу — Уралу. Как ни поспешали, а весь путь от Санкт-Петербурга до Аляски занял… целых девять месяцев! Девять месяцев труднейшего пути бездорожьями, полной гнуса сибирской тайгой, комариными болотами. Сколь тягот и лишений претерпели — один Бог знает. Из отчета миссии: «От Петербурга до Охотска ехали сухим путем…». Читатель! Взгляните на географическую карту России, хоть чуть напрягите воображение и представьте, что за «путь» это был, и вы осознаете, что до Охотска-то добраться было уже подвигом в те времена, не говоря о прочем. Особенно о пути морском от Охотска до острова Кадьяк и далее на восток до самой Аляски. Легко сказать: на шлюпе, груженном солониной, солью, огневым припасом, в трюме которого и спать-то можно было, только устроившись на мешках да бочках, и то в неимоверной тесноте, духоте и зловонности. А качка, холод, скуднейший рацион? Только им ведомо, что это было. Но они достигли. Все это было лишь прелюдией к их миссионерскому подвигу. Проповедуя, крестя, в трудах и вере строили церкви, основывали школы, врачевали, просвещали, как могли, жителей этого дикого края. На Аляске погиб мученически от рук язычников Ювеналий.

В 1799 году погиб вместе с кораблем «Феникс» Иоасаф, только что в Иркутске во епископы Кадьякские рукоположенный именным Указом императрицы еще от 19 июня 1796 года. Вместе с ним погибли спутники его: иеромонах Макарий и иеродьякон Стефан.

Помимо миссионерского служения, архимандрит Иосаф нашел время и для служения научного. Он успел за неполных четыре года исследовать и написать «Топографическое, климатическое, статистическое и нравственное описание острова Кадьяк», дав, таким образом, первым из европейцев научное описание этого неизученного края просвещенному миру. Труд сей был опубликован в октябрьском номере журнала «Друг просвещения» за 1805 год.

Иеромонах Нектарий, в 1806 году тяжело захворавший, был отправлен в Иркутск, где и почил в бозе в году 1814. Монах Иосиф умер на Кадьяке. Иеромонах Афанасий исправлял служение свое до 1825 года. В тот год вернулся в Россию, прибыл на Валаам (!), где и преставился Господу в году 1831, успев основательно поведать и даже частично описать все деяния миссии. И только монах Герман продолжал подвизаться в диком том крае. По свидетельству барона Врангеля, бывшего тогда наместником в Российских колониях Америки, в 30-е годы Герман основал на Кадьяке при миссии детский приют для ребятишек-сирот из алеутов. Последние годы своей земной доли отец Герман подвизался анахоретом на острове Еловом. По сию пору там сохранился бережно местными жителями охраняемый скит: избушка, часовенка и… могила. Могила Святого Преподобного Германа Аляскинского! Он почил в бозе в конце 1837 года, отдав 44 года жизни своей, служения своего подвижнического людям того далекого, холодного края. Русская Православная церковь канонизировала Германа в 1970 году. На Аляске по сей день существует действующая православная семинария имени Германа Аляскинского и православный же монастырь его Святого имени.

Часовня преподобного Германа Аляскинского в Нововалаамском монастыре в Финляндии

Но вот что занимает мое воображение. О чем мыслил, что чувствовал этот прежде всего человек, хоть и обуздавший себя строжайшей уздой обета постничесгва и одиночества, выходя на угрюмый, пустынный берег далекого, чужого ему океана? Какой болью и печалью наполнена была прекрасная душа этого мужественного инока? Сколь ни пытайся, это останется навеки тайной. Но завеса тайны этой может быть приподнята — сохранились письма отца Германа игумену Назарию. Письма и позволяют прикоснуться к трепетным струнам души этого человека. Приведу всего один фрагмент.

Успенская трапезная монастыря. Начало XX в.

«Преподобный, пречестнейший государь Батюшка, отец Назарий со всею о Христе братиею о Господе радоватися. Ваших отеческих мне убогому благодеяний не изгладят из моего сердца ни страшныя непроходимые Сибирские места, ни леса темные, ни быстрины великих рек не смоют, ниже грозный океан не угасит чувств оных. Я в уме воображаю любимый мной Валаам, на него всегда смотрю через великий океан» (писано 19 мая 1795 года, о. Кадьяк).

Задумайтесь на минуту, мой читатель, над строкой: «Я в уме воображаю любимый мной Валаам, на него всегда смотрю через великий океан». Полагаю, вам станет понятной душевная тоска, владевшая Германом на протяжении долгих 43 лет. Но он свершил свое служение Господу, мужественно и достойно прошел свой земной путь, и прославлен Русской Православной Церковью Преподобный Герман Аляскинский 9 августа (27 июля по ст. стилю), и, конечно же, особо почитается в монастыре Валаамском, где в соборной нижней церкви во имя Святых Преподобных Сергия и Германа хранится частица его святых мощей, уже в наши дни доставленных с Аляски.

В Валаамской обители особо чтят память не только Преподобного Германа, но и одного из основателей Соловецкого монастыря — Савватия, основателя Александро-Свирского монастыря — Александра Свирского, основателя Коневецкого монастыря — Арсения Коневецкого, основателя Авраамиевского монастыря в Ростове Великом — Авраамия Ростовского.

В 1819 году Валаамская обитель удостоена была высочайшего посещения: трое суток молитвенно провел на острове августейший император Александр I.

Пещера Александра Свирепого на Святом острове

Через министра духовных дел, князя Голицина, сообщено в начале августа 1819 года игумену Иннокентию, что государь-император намерен посетить монастырь. Было подчеркнуто, что, по желанию самого монарха, принимать его следует не как Самодержца Всероссийского, а как смиренного паломника, и прибудет он без конвоя и свиты в сопровождении одного камердинера. Обрадованы в монастыре были несказанно: как же, первое во всей истории монастыря августейшее посещение, но сообщению, что «без свиты и конвоя», не поверили. Неделю суетливо готовился монастырь к высочайшему визиту. В общем, так-то всегда был отменнейший порядок, а тут и вовсе все блистало. К назначенному дню извлекли из погребов наилучшую провизию, наготовили, нажарили, напарили, нанесли всяческих яств. В оный день почти весь монастырский флот ушел к Салми, встречать любезнейшего визитера. В монастырь же от управляющего имением графини Орловой был прислан 7 августа нарочный с известием, что император почивать будет в Салми в доме военного губернатора, а 10-го утром, вероятно, отправится на Валаам. Но эконому монастыря отцу Арсению, прибывшему в Салми 9 августа утром со всем монастырским флотом, император заявил, что на остров пойдет из Сердоболя, а до него доедет на простых почтовых. На Крестовом острове, при входе в бухту, на колокольнях поставили смотровых, все как бы замерло в ожидании большого праздника. Однако… Шел час за часом, светило пошло к закату, а на горизонте ни паруса, ни единой движущейся точки. День угас. Отслужили повечерие, монашеское правило. Тревожное недоумение охватило братию. Монастырь угомонился, погасли огни, все стихло. Безмолвная августовская ночь опустилась на уснувшие кельи, притихшие храмы, сады. На Ладогу пал туман.

А государь? Он, действительно, доехал в простой коляске с одним камердинером до Сердоболя. Отец Арсений встретил августейшего путешественника, в подворье Сердобольском отслужили молебен, потом трапезничали, да пока собирались, вышли уж только к вечеру. Мужики на веслах старались, знали, что везут Александра Благословенного, указом своим от 1812 года сделавшего земли эти частью Великого Княжества Финляндского, даровавшего всем им свободу от крепостного права и вообще сделавшего их жизнь основательно независимой от уклада и порядков империи. Ладогу и путь к архипелагу знали как свою собственную пядь. И в ночи уже, бесшумно почти, никем не замеченные, ввели суденышко в монастырский залив, так же без гомона ошвартовались, высадили путников своих на деревянный причал и пошли восвояси. Отец Арсений что было сил поспешил наверх. Александр же постоял с минуту на пустынном причале, размял от долгого сидения отекшие члены и не спеша, похрустывая песком, пошел наверх, где во тьме едва угадывались, чуть белея, монастырские постройки.

Арсений таки поспел. Поднялся гвалт, зазвонил колокол, за сияли огни, братия валом повалила в собор. На паперти подвернулись два незнакомых господина в сюртуках, их попроси ли посторониться, не мешать: «Государь в обитель прибыл» Александра с камердинером чуть было совсем не затолкали угол, но кто-то бывалый узнал, пали в ноги, слезно извиняясь, повели в храм, начался молебен. Трое суток провел император в монастыре, строго постясь и истово творя молитву. До сих по хранят предание о том, как схимонах Николай угостил государя репкой со своего огорода, заявив, что только чистить нечем, ножика нет. Император, немного смутясь, вытер ее от земли белоснежные лосины и, сказав: «Я солдат, съем и так», съел предложенное угощение.

Благодарственные милости от богомольного самодержца не заставили себя ждать. Через год доставили в монастырь пожалованный императором игуменам массивный золотой крест усыпанный бриллиантами, «для всегдашнего ношения его настоятелями при священнослужениях». Монастырь же по Высочайшему повелению 2 апреля 1822 года был возведен в I класс, дарован был ему большой остров (чуть меньше самого Валаама), правда, не в самом архипелаге — в 23 верстах юго-западнее. Там, на этом острове Путсаари, основан был впоследствии скит во имя святого Сергия и стали разрабатываться каменоломни, дававшие обители значительные доходы. Достаточно сказать, что устои Благовещенского (ныне Лейтенанта Шмидта) моста, цоколь гостиницы «Москва» (что напротив Московского вокзала), пьедестал памятника Римскому-Корсакову и, наконец, атланты в портике Нового Эрмитажа изваяны имени из этого камня, названного сердобольским гранитом.

Повествуя об этих годах, нельзя не упомянуть и еще об одном событии, происшедшим на Валааме в ту пору. В конце 1822 год сослан был в Валаамский монастырь «на исправление» даже тогда весьма известный архимандрит Иакинф. Имя этого человека в миру — Никита Яковлевич Бичурин. По крови он чуваш. Родился в селе Бичурине недалеко от Чебоксар, в семье сельского священника. В те времена дорога к образованию для «поповских» детей могла лежать только через семинарию. После церковно-приходской школы Никита поступил в Казанскую семинарию. Преподаватели сразу обратили внимание на то, с какой легкостью давались юному семинаристу языки. Он «с лёту» овладел древнегреческим, латынью, старославянским. Как ни странно, «изряден» оказался в русской словесности (ведь за спиной была всего-навсего приходская школа), самостоятельно и довольно быстро выучил французский, английский, немецкий языки. Это за рамками программы семинарии, но, так как успевал и по остальным предметам блестяще, на увлечения юного полиглота смотрели сквозь пальцы. «Учит, ну и пусть учит, значит, Бог дал». И Бог, действительно, многое дал этому человеку. Но, как и судьба многих талантливых людей в России, его судьба оказалась драматичной. В старших классах семинарии с ним случается несчастная любовь. Он был отвергнут. Ах так! Он принимает решение уйти от мира и по окончании семинарии постригается. Одно время остается преподавать в семинарии, а затем оканчивает Казанскую духовную академию, по окончании которой там же и остается преподавать. Но волею обстоятельств в 1807 году уже в сане архимандрита его направляют в Китай главой русской православной миссии. Выбор церковного начальства пал на него не случайно: представителен, образован, владеет многими языками. Долгих 14 лет живет он в Поднебесной, создает русско-китайский, франко-китайский, немецко-китайский словари, изучает культуру, историю, быт этой загадочной страны. Но по доносу сослуживцев (это в России занятие наилюбимейшее) вызывается в Петербург, предстает пред судом Синода и отправляется в ссылку на Валаам, без права чтения книг! Через четыре года его оттуда вызволяет князь Горчаков. Но остаток дней опальный архимандрит проводит в стенах Александро-Невской лавры. Там и могила его, в некрополе XVIII века. На ней стелла с надписью (по-китайски): «У ши цынь ляо чун гуан ши це» — «Труженик ревностный и неудачник, свет проливший на анналы истории» (Конфуций).

х х х

В тот же знаменательный год Высочайшего визита произошло на Валааме событие, которого тогда никто не заметил. Да и кто мог придать значение прибытию на остров, во второй уже, правда, раз (первое посещение было свершено в 1817 году), прихрамывающего, невзрачного, невысокого роста молодого парня, села Старицы Тверской губернии крестьянина Домианта Кононова. Ну, богомолен, ну, странничает по монастырям русским, ну, побывал в Киевской лавре, на Соловках, в Сяндемской обители, на Коневце, в Тихвине, поклонялся Новгородским Святыням. Ну и что? Мало ли таких, сирых и убогих, печально набожных, несчастных, неприкаянных, часто калек, странничали по бескрайним русским проселкам, не имея ни кола, ни двора, искали пристанища, кровли и куска хлеба «Христа ради», под сенью православных обителей? Их и на Валааме было всегда великое множество. Зимой, в стужу, из Сердоболя с монастырскими обозами шли они по ладожскому ненадежному льду, а уж летом и подавно на парусных, гребных суденышках прибивались они к стенам монастырским. Благодарные за оказанный приют, тепло да ласку, чем могли братии в трудах ее помогали.

Так и этот паренек. Только уж больно ревностно посещал службы монастырские, молился истово, с сердцем. И послушания нес безропотно любые. Куда б ни послали — работал, рук не покладая. Со временем невольно обратил на себя внимание братии. А два месяца спустя подошел перед службой к отцу настоятелю, направившемуся в храм, и попросил благословить на монастырское послушание: «Хочу иночество принять». Игумен Варлаам, уже наслышанный от братии об отроке, благословил. Трудно переоценить этот день, час и миг в истории Валаамского монастыря, ибо в это мгновение один из самых знаменитых в будущем валаамских настоятелей стал послушником сей обители.

Нелегок был путь его в Валаамский монастырь. Родители его, крепостные землепашцы, были ох как небогаты, о вольной выкупности и мыслить не смели. Быть бы в крепости до седых волос и Домианту, да случилось несчастье: совсем малютку еще не досмотрела его нянька, то ли сам упал откуда, то ли она его уронила, одним словом, видимо, был поврежден позвоночник. Он стал хромым на правую ногу. Ни тебе пахарь никакой, ни рекрут. Куда его? И родителям маета, да и самому нахлебничать в крестьянской-то семье не с руки.

Так длилось много лет. Уж как горячо молился Господу, прося исцеления. Не помогало. На двадцатом году надоумил старицкий батюшка сходить ко Святым угодникам, помолить Господа в монастырях православных: «Господь мислостив, вдруг поможет». Год собирался. Родители благословили и в 1816 году отправился в бесконечную свою дорогу. Не думаю, что он сразу решил посвятить себя иноческому служению и в странствиях своих просто выбирал монастырь для этого. Ведь в 1817-м он уже побывал на Валааме и ушел с него. И еще два года паломничал по святым местам. Нет, шла в его душе какая-то труднейшая работа, роились сомнения и надежды. Такой человек, как он, не мог свершить этого шага безоглядно. Наконец свершил.

Но была одна загвоздка: он ведь по-прежнему оставался крепостным крестьянином. Надо было выхлопотать вольную, но сделать это было возможно, только если б крестьянская община обратилась к помещику с челобитной отпустить его в монастырь. Пришлось возвращаться на родину. Но, видно, сам Бог благословил Домианта. «Общество» дало ему «увольнение», и он к зиме того же года возвратился в обитель.

Потянулись годы послушания монастырского: шил сапоги и рукавицы, месил квашню в хлебной, ходил за лошадьми, обливался потом на заводе, кормил нищих в странноприимном доме, да мало ли чего еще делал по хозяйству монастырскому! На Рождество 1823 года пострижен был в рясофор, а 12 декабря 1825 года принял монашеское пострижение с именем Дамаскина (Святой Иоанн Дамаскин — богослов и псалмописец из Дамаска VIII века н. э.). А уже в марте следующего, 1826, года благословлен был на жительство в скит Всех Святых, дабы постичь жизнь более уединенно-скитскую.

Надо заметить, что в те времена в Валаамском монастыре существовало три формы монашеского бытия: общежительная — в самом монастыре, скитская — по скитам и анахоретская, то есть отшельническая — по островам в лесах Валаама. И вот 1 мая 1827 года по благословлению настоятеля он уходит в анахореты. Избирает место для отшельничества на берегу озерца в юго-западной части острова, рубит небольшую избу и зачинает «наедине работать единому Богу». Три года пустынничества оставили неизгладимый след в душе и облике ревностного инока. Вероятно, он готовил себя к принятию схимы: по обету носил тяжелые железные вериги, спал в своими руками сделанном гробу. Бесконечно, истово молился. «Во время отдыха от молитвы занимался рукоделием, писал по уставу книги и делал деревянные ложки». Обихаживал маленький огородик.

Одиночество, бесконечное одиночество, отчуждение от всего мирского, от мира людей поселилось в душе этого человека. В будущем, когда он стал настоятелем, ни один инок не выдерживал его тяжкого, как свинец, взгляда, горевшего непостижимым огнем, словно он уже видел яростный огонь преисподней и неизъяснимый свет райских куш. Иноки падали ниц. Некоторые даже падали в обморок. «Тайные его подвиги известны только Богу». Действительно, только Господу Богу ведомо, какие видения посещали его во время истовых его молитв.

В 1830 году указом настоятеля его переводят в скит Всех Святых, но уже начальствующим монахом — настоятелем скита. В этой должности он проявил незаурядную хозяйственность, способность жесткого организатора. Но мир людей, хотя и иноков, уже тяжко гнетет его, и через полгода он вновь просит удаления в пустыню. Через год его вновь возвращают во Всехсвятский скит в той же должности. Он наводит в скиту образцовейший по всем статьям порядок и вновь просится в пустынь. Видимо, только анахоретство считает он единственным путем к спасению. И так продолжается до 1838 года: скит — пустынь, пустынь — скит. Согласитесь — пытка.

Предтеченский скит на Валааме

Но в один из периодов его начальствования в скиту там побывал благочинный монастырей Санкт-Петербургской епархии епископ Игнатий (Брянчанинов). Беседуя с Дамаскиным, наблюдая, он не мог не обратить внимания на этого ревностного молитвенника и деятельного, рачительного хозяина. А в те годы (с 1833 по 1838) настоятелем монастыря пребывал некто игумен Вениамин, человек, по меньшей мере, легкомысленный. Строгие устои монастыря пошатнулись. Это вызвало беспокойство верховных церковных властей. Даже Николай I вмешался в это дело (он вообще вмешивался во все, что угодно). Авторитет епископа Игнатия был непререкаем, и выбор Святого Синода падает на его протеже — Дамаскина. Того срочно вызывают в Петербург, 4 декабря 1838 года посвящают в иеродьяконы, 7 декабря в Казанском соборе — в иеромонахи, а 30 января 1839 года — во игумены Валаамского монастыря.

5 марта Дамаскин возвращается на остров и правит обителью долгих 42 года, до самого дня своей кончины 23 января 1881 года. Оказавшись так стремительно на самой вершине монастырской власти, Дамаскин претерпел немало интриг и неприятностей от старшей братии. Зависть к стремительной его карьере глодала их сердца. Но он-таки преодолел все это, навел в монастыре беспрекословнейший порядок, а обладая от природы действительно незаурядными организаторскими и хозяйственными способностями, начал преобразовывать обитель.

Зимняя гостиница на Валааме

Перво-наперво в 1840 году стал перестраивать скит Всех Святых. Вместо келий из дикого камня возведены были здания из обожженного кирпича. Скит был обнесен кирпичного стеною. укреплен коваными ажурными воротами, по углам восьмигранными декоративными башнями. Скит перестраивал архитектор Брандт, а впоследствии он был перестроен еще раз по проекту Алексея Максимовича Горностаева. В этом облике можно и сейчас видеть сие белокаменное чудо.

П. И. Балашов. Вид Большого скита и части монастыря с колокольни монастырской

В 1852 году была выстроена обширная зимняя гостиница монастыря.

В 1853 году — Храм Святителя Николая сотворил так же, как и гостиницу, Алексей Горностаев, а в 1858 году — келейный корпус.

В 1855 году возвели скит святого Александра Свирского (тоже по проекту Горностаева).

В 1856 году строится большой деревянный странноприимный дом для богомольцев-бедняков.

В 1858 году из Старой Ладоги, из монастыря Василия Кесарийского, по благословению Святого Синода разбирают и перевозят возведенный валаамскими иноками в 1618 году деревянный храм. Ставят на острове Серничан. Основывается новый скит во имя Иоанна Крестителя. Возводя храм заново, A.M. Горностаев ставит его на каменную подклеть, в которой обустраивает церковь зимнюю во имя Трех Святителей, и рядом строится восемь домиков-келий для одиночного проживания. Этот скит Иоанна Предтечи становится скитом с самым строгим уставом. Не только богомольцам, но и монахам монастыря на этот остров, получивший новое название — Предтеченского, не дозволяется ступать без особого благословения отца настоятеля.

В 1863 году строится водопроводный дом. Покупаются две паровые машины. Впервые строится водопровод. Одна из машин приводит в движение насосы водопровода, другая — станки механических мастерских и лесопилку.

В 1865 году в келейном корпусе Никольского скита устраивается домовая церковь во имя преподобного Иоанна Дамаскина.

1868 год. На острове Лембос строится скит во имя Ильи Пророка (с тех пор — остров Ильинский).

П. И. Балашов. Большой скит с южной стороны

П. И. Балашов. Скит Святителя Николая Чудотворца в одной версте от монастыря

1870 год. На противоположном берегу озера, где сохранялась пустынька Дамаскина, обустраивается скит во имя иконы Коневской Богоматери.

1871 год. Строится в восточной стороне от монастыря даже не дом, а целое каре зданий для наемных рабочих — «работный дом». В нем же конюшни, каретные сараи, кузница, огромный амбар — хранилище овса для конного завода, и в том же году закладывается большой коровник, завершенный в 1881 году. В нем и сейчас размещается монастырская молочная ферма.

В 1873 году создается скит Аврамия Ростовского. Выстроен был целый комплекс: большой деревянный храм, келейные корпуса, хозяйственные постройки. В этот же год на Путиловском заводе в Петербурге отливается 1000-пудовый Андреевский колокол для новой, уже выстроенной колокольни. (Колокол, увы, не сохранился: в советское время был разбит, разрезан автогеном и сдан в утиль!)

И наконец, в 1876 году в версте от монастыря (на восток) строится церковь «Во имя всех отец, в посте и молитве просиявших». Рядом ставится великолепная колокольня. Церковь и колокольня в стиле модерн были созданы архитектором Карповым. Увы, Алексея Максимовича Горностаева (светлая память этому талантливому, удивительному человеку) уже не было в живых. Могила его находится в Сергиевой Пустыни, что по Старопетергофской дороге, невдалеке от Стрельны под Петербургом. Настоятелем Сергиевой Пустыни был в свое время епископ Игнатий Брянчанинов.

Вблизи этой церкви Дамаскин велел вырыть себе могилу. Она простояла отверстой более пяти лет, ожидая навеки принять в себя необыкновеннейшего валаамского настоятеля. Около этого храма и возникло со временем верхнее, так называемое игуменское, кладбище. Нижнее кладбище подле него стало местом Упокоения монастырской братии. Кстати, и место это под кладбище было отыскано и определено как таковое самим Дамаскиным.

П. И. Балашов. Их императорские величества император Александр Николаевич и государыня императрица Мария Александровна с их августейшим семейством отправляются из обители по монастырскому заливу на Никольский остров

В эти же годы было поставлено на островах 18 часовен и 10 каменных и деревянных поклонных крестов. Воистину: «Здесь каждый шаг свой застолбил крестом Игумен Дамаскин — суровый житель…».

Но не только все вышеперечисленное сотворено на Валааме и островах вокруг него в годы правления этого настоятеля. Основали рыборазводный завод, конный завод, выстроено 126 километров дорог под конную тягу, несколько пристаней, приобретены 3 колесных парохода и налажено постоянное пароходное сообщение с Петербургом. Тягчайшим трудом созданы искусственные почвы под яблоневые, сливовые, вишневые сады, под плодовоягодные питомники, под оранжереи, где выращивали арбузы, дыни весом до 20 фунтов. По целому ряду городов российских основаны подворья Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. Таков итог 42-летнего правления монастырем крепостного парня из села Старицы Тверской губернии Дамианта Кононова, сурового настоятеля отца Дамаскина.

П. И. Балашов. Пустыня отца Игумена Дамаскина

Почил он 23 января 1881 года в 9 часов утра. Через 5 дней тело покойного было предано земле в той самой, ожидавшей его могиле. Над ней и по сей день возвышается черного гранита памятник с огромным полированным крестом. Надпись на пьедестале гласит: «Раб божий игумен Дамаскин, Валаамского монастыря настоятель, скончался 23 января 1881 года, 86-ти лет от рождения, управлял обителью в сане игумена 42 года, а всего жития его на Валааме 62 года».

42 года — много или мало? В многовековой истории монастыря — почти миг. Но эти 42 года — поистине эпоха. Эпоха отца Дамаскина, им, его трудами, волей и решением созданная.

П. И. Балашов. Скала Дивного острова с южной стороны

х х х

В годы правления отца Дамаскина Валаам практически на долгие годы становится еще и натурным классом петербургской Академии Художеств. К великому моему сожалению, тема эта почти не отражается в монастырских монографиях о Валааме А ведь это значительное явление в истории русской культуры.

Как и все замечательное в истории культуры и науки начинается поначалу совершенно незаметно для современников, так и это явление начиналось на Валааме незаметно и как бы даже случайно.

В конце июня 1856 года прибыл на остров петербургский художник-график Петр Иванович Балашов. Появился он в монастыре без чьего-либо приглашения, по собственному желанию. Даже в книге регистрации монастырской гостиницы запись сделана была: «Александр Балашов, петербургский мещанин, художник». Подпись. И все.

П. И. Балашов. Никоновский залив

Искусствоведам на эту запись молиться надо! Балашов прожил на Валааме два месяца. Ежедневные прогулки по Валааму, по островам, благо с лодкой проблем никогда не было. Много ли аксессуаров у графика: альбом под мышкой, карандаши в кармане. Ежедневно, даже в дни ненастные, усердно работал на натуре. Ведь какова натура! Никто особого внимания на чудака-художника не обращал. Ну, рисует и рисует, и Бог с ним. Купеческие отпрыски, вон, водку пьют в кустах да курят. Вот забота-то. А этот тих, незаметен, ведет себя праведно: ну, и пусть.

П. И. Балашов. Монастырь с южной стороны

Так бы, может быть, и остался незамеченным визит молодого графика и в монастыре, и в истории культуры русской. Но в день отъезда Балашов забежал к Дамаскину попрощаться и персонально поблагодарить за гостеприимство, ему оказанное. Благодарность художника Дамаскин принял сдержанно, благословил на счастливую дорогу и, уже прощаясь, обронил: что же, мол, рисунки-то что же не показал? Балашов поспешил в гостиницу, и через полчаса на стол настоятелю легла объемистая папка в 214 листов. Дамаскин подивился плодовитости молодого рисовальщика, открыл папку и углубился в содержание. Он не спешил, внимательно разглядывал лист, брал другой, возвращался к предыдущему, углубленно молчал. Петр начал беспокоиться, до отхода парохода оставалось совсем мало времен», но торопить настоятеля не смел. Вдруг Дамаскин захлопнул папку, поднял на художника глаза, внимательно и как бы недоуменно посмотрел на него, словно только что увидел, и непререкаемо изрек: «Поедешь следующим пароходом, а папку оставь у меня, зайдешь ко мне завтра после обедни». Спорить было бесполезно. Балашов остался.

П. И. Балашов. Скала близ Никонова залива с западной стороны

На следующий день в назначенное время он появился перед игуменом. Папка его лежала на столе закрытой, а слева от нее небольшая стопочка рисунков, как оказалось впоследствии. 29 листов. «Это, — Дамаскин положил руку с четками на папку, — возьми, а то, — он постучал перстом по стопке рисунков, — давай, чадо, издадим в Петербурге отдельным альбомом». Он помолчал, долгим взглядом еще раз окинул Балашова: «На кошт монастыря». Балашов согласился. Правда, альбом его гравюр был издан только в 1863 году.

Интерес к Валааму пробужден был первыми же пилигримами из братии художнической. И был он настолько велик, что весной 1858 года в Академии Художеств началась буча.

В конце июня 1857 года еще один студент Академии Художеств, Михаил Клодт, отправился на Валаам. Два месяца упорной работы на этюдах. Дамаскин, со своей стороны, создал для юного художника условия просто комфортные, если, конечно, можно употребить это понятие к монастырю. Тем не менее: лучший номер в гостинице, к его услугам всегда лодка (с гребцами!), лошадь под седлом и никаких запретов. Посещай все, что тебе угодно. Этому дивились даже в монастыре. Братии невдомек был далеко идущий замысел настоятеля. А Дамаскин знал, то делал. Художники, буде их ласково примут на Валааме, преумножат славу монастыря и красоты острова в своих творениях.

Под осень Михаил вернулся в Петербург и в мастерской приступил к экзаменационной работе. Сдать ее нужно было профессорам к концу сентября. Непосвященным замечу: картина эта должна была стать отчетом о летней практике, экзаменом по ее результатам. Через месяц работа была завершена. Назвал Клодт ее скромно, безо всяких затей: «Вид на острове Валааме» — и 2 октября она была предъявлена членам высокой комиссии. Сокурсники, да и сам автор с волнением ожидали: чем же все закончится? Изумлению молодых живописцев не было предела, когда совет объявил: «"Вид на острове Валааме" Михаила Клодта — золотая медаль!» Вот это был успех.

Но академики и не знали, что подпиливают сук, на котором воссели. Зимой в академии началось движение: «Студентам пейзажного класса — Валаам!» К весне педагоги смирились, и 28 июня 1858 года на палубу парохода «Св. Сергий» взошла шумливая компания молодых бородачей, с баулами и этюдниками наперевес. Богомольное сообщество на палубе с неприязнью поглядывало на эту, несколько эпатирующую публику, компанию. Ах, знали бы вы тогда, уважаемые пассажиры, что рядом с вами — будущая гордость и слава русской пейзажной живописи! Через 20 лет — столпы, через полвека окажется, что основоположники!

А тогда студенты-третьекурсники во все глаза глядели на невские берега, настороженно всматривались в суровую грандиозность стен и башен неприступной государевой тюрьмы Орешка — Шлиссельбурга, восхищались просторами Ладоги. Плоское однообразие Коневца, где остановились на ночевку (а тогда пароходы ходили только в светлое время суток), не привлекло внимания юных живописцев. Но зато Валаам!

Валаам восхитил еще на подходе. Издали увидев сияющий, как серебро, шатер Никольской церкви, замерли в радостном ожидании чудес, что преподнесет им остров. Спустя неделю юный Шишкин (он, кстати, являлся тогда, как сейчас принято говорить, неформальным лидером молодой когорты) напишет отцу в Елабугу: «Живописен Валаам в высшей степени!!!» (Это он поставил тогда три восклицательных знака.) Началась упорная работа. На этюдах каждый божий день. Никаких «отгулов» и отлыниваний.

Павла Джогина влекли к себе более ансамбли архитектурные, отраженные природными ландшафтами. Александр Гине исхаживал километры побережья, его привлекали пейзажи с видами на просторы озера. Ваня Шишкин ходил по дебрям. Его уже и тогда манила к себе дремучесть лесов, неприступность скал, романтика глухоманей.

По осени, уже в Академии, случилось непоправимое. Живописные работы Ивана Шишкина совет Академии «не заметил», но, к всеобщему изумлению всей академии, три рисунка (пером черной тушью на белой бумаге) наградил большой серебряной медалью. Они и сделаны-то были для себя, для души. Крамской, что б ему, надоумил их выставить. Огорчению Шишкина не было предела: в нем не признавали живописца! «Записали» в графики! Что же теперь — в граверный класс? А там всю жизнь «париться» на Монетном дворе? И то хорошо, ежели возьмут туда. Было от чего расстраиваться. Но тогда никто еще не ведал той степени упорства, что заключена в этом юноше, елабужском мещанине купеческого звания. Знали бы все они, чего ему стоило получить благословение отца на поездку в Петербург, в Академию! Присмотрелись бы повнимательней. Но ничего, он еще им докажет!

Лето 1859 года проведя вновь на Валааме, осенью Иван привез в академию работу, в достоинствах которой уже никому не пришлось сомневаться. — «Сосна на острове Валааме». Золотая медаль. Знай наших, елабужских! На следующий год Шишкин, уже дипломант, вновь на острове. Хотя и нашлись советчики: «Ваня, для диплома Валаама может быть недостаточно. Смотри, не промахнись. Смени тематику». Не на того напали.

Он упорно работает два месяца, благо, натура была найдена еще в прошлые годы. Но на сей раз работает не каждый день, только в дни солнечные и с утра. То место, которое запечатлится навечно на его холсте, должно было, по его мнению, изобиловать игрой света и тени. Он своего добился. «Местность Кукко на Валааме» — дипломная его картина — получила безоговорочную высшую награду — большую золотую медаль. И, как следствие, высокое звание «классного художника». Он получал право исполнять, если они будут, заказы императорского двора! А попутно совет решил-таки отправить уже Ивана Ивановича (заметьте, а не Ваню) за границу. Три года в южной Германии не прошли бесследно. Через семь лет после окончания Академии, в начале августа 1867 года, на землю Валаама ступает уже не Ваня, и даже не Иван Иванович — профессор Шишкин! Между прочим, весьма забавно и примечательно! В книгах регистрации монастырской гостиницы (хранятся они в архиве Нововалаамского монастыря в Финляндии) мне удалось найти шишкинские автографы и записи о его пребывании. Первая запись гласила: «Иван Шишкин, елабужский мещанин, студент». Подпись. Запись 1859 года (это после «серебра» за рисунки): «Иван Шишкин, не классный художник». В слове «не классный» я усмотрел не официальное звание, а некую жалобу, огорчение молодого художника, состояние его души. Запись 1860 года (это после первого «золота»): «Иван Шишкин, классный художник». Звание классного официально он получит только в октябре, после диплома, здесь торжество самоутверждения! А вот запись 1867 года была уж лаконичней некуда: «Профессор Шишкин». Подпись. И все. Что тут рассусоливать, если я уже профессор!

И. Крамской. Портрет И. И. Шишкина (1880)

Лаконичны эти записи. Так же кратки были и Архип Куинджи, и Петр Чайковский, и Рерихи, и многие другие. Но сколь много раскрывается в этих записях мыслей, душевного настроя. В этих же книгах есть записи, которые иначе как шедеврами откровения не назовешь. Приведу хотя бы две. Первая: «Их Императорского Величества Лейб-Гвардии гренадерского полка отставной сержант Ермил Тихонов прибыл на Валаам замаливать грехи тяжелого запоя». И подпись. Каково? И ведь регистратор слово в слово записал, не сумляшась. Или вот такое: «Петербургский мещанин Авим Петров прибыл на Валаам дать обет не бить жены даже по праздникам». Подпись.

Господа хорошие, да где же вы, кроме России, найдете такие откровения? На третьем ярусе колокольни, когда были поставлены леса для реставрации, на наружной стене (как уж туда попал автор — не ведомо) найдена была гвоздем, видимо, вырезанная в штукатурке надпись: «Купец третьей гильдии Макар Ворошилов дал обет вина не пить один год!» Да Макара Ворошилова не за обет, а за одну только эту надпись медалью наградить надо было.

Ладно, шутки в сторону. Летом 1867 года Шишкин, как всегда, приехал не один. Но приехал не только для того, чтобы вспомнить свои студенческие тропы и поработать. Он привез с собой юного, семнадцатилетнего тогда, брата своей жены Федю Васильева. Привез для того, чтоб и для Феди Валаам стал кладезем натуры.

И. Крамской. Портрет Ф. А. Васильева (1881)

О Федоре Александровиче Васильеве написано много трудов, поэтому я не буду тут растекаться мыслью по древу, скажу только, что талантлив был он необыкновенно. Не случайно Крамской высказался о нем: «Гениальный мальчик». Трагедия только в том, что гениальному этому мальчику судьба отпустила всего только 23 года. И даже краткое мгновение на земле было так прожито этим человеком, что оставило неизгладимый след в истории не только русского, но и мирового искусства. Он умер от чахотки в Крыму и пока мог держать кисть в руках, не отходил от мольберта. И оставил после себя хоть незначительное по количеству, но зато ярчайшее по содержанию художественное наследие. Лучшие музеи мира счастливы иметь его работы в коллекциях. Влияние его творчества на дальнейшие пути русской пейзажной школы, на ее развитие поистине неоценимы. «Лирический пейзаж» — вот, наверно, как можно сформулировать то, что талант его подарил миру. Это потом придут Архип Куинджи, Исаак Левитан и другие. У истоков этого явления навсегда останется юный Федя Васильев.

В тот год на Валааме им были созданы всего две работы: «Этюд с охотником» и «В церковной ограде». Обе работы эти принадлежат нынче Русскому музею. А тогда Федю даже не приняли в Академию Художеств. Ах, Россия-матушка, что же ты делаешь с гениальными сыновьями своими!

30 июня 1871 года ступил на землю Валаама Архип Иванович Куинджи. Проработал он на острове два месяца. Результатом этой поездки явились две законченных работы: «Вид на острове Валааме» и «Ладожское озеро». По поводу первой работы Стасов в свое время скажет: «Я у этого Куинджи понимаю все, кроме одного: как это делается». Полагаю, что и сейчас художники стоят перед работами Архипа Куинджи с этой мыслью: «Как же это сделано?». Думаю, что об Архипе Ивановиче особо распространяться не надо. Он человек-легенда, и сказано о нем немало.

Б. Кустодиев. Портрет Н. К. Рериха (1913)

Перечислить имена всех, кто в те годы живописал на Валааме, просто не представляется возможным. Это десятки имен. Из тех, кто сегодня известен всему миру, нельзя не упомянуть Николая Константиновича Рериха. Три года подряд, летом 1916–1918 годов, наезжал он на Валаам. Рерихи жили тогда на ближайшем к острову побережье Ладоги в городе Сердоболь (ныне Сортавала). В Русском музее хранятся его работы тех лет: «Святой остров», «Карелия, вечное ожидание», «Ждущая» и другие.

И. Шишкин. Художники Шишкин и Гине в мастерской на Валааме (без даты)

После восемнадцатого года русских художников на Валааме появляться не стало. Эмигрантам было не до этого. Для живших в «Союзе» он был за семью печатями. Наезжали, правда, художники финские.

Но Валаам оставил след не только в пейзажной живописи. В русской классической литературе нет-нет и мелькнет это название. Возьмите на досуге, мой друг читатель, томик Лескова, его замечательную повесть «Очарованный странник», откройте ее — и с первых строк вы начнете воображаемое путешествие с ее героями на Валаам. Алексей Николаевич Апухтин был столь впечатлен поездкой в Валаамский монастырь, что создал прекрасную поэму «Год в монастыре». Василий Иванович Немирович-Данченко (брат известного режиссера, одного из создателей МХАТА Владимира Немировича-Данченко) после поездки на остров написал дивную повесть «Крестьянское царство». Иван Шмелев создал два восторженных романа: «На скалах Валаама» и «Старый Валаам». В начале 50-х годов Мариетта Шагинян написала серию восторженных очерков об этом крае. В одном из них есть восклицание: «Валаам, жемчужина Ладоги!»

Долгие годы обзорная экскурсия по острову носила это название. Наше время оставило свой след: печальный рассказ Юрия Нагибина «Терпение» и фильм «Время отдыха с субботы до понедельника» с Баталовым в заглавной роли. Я уж не беру в счет всевозможных статей, очерков, туристических проспектов, работ научных. Они составят довольно обширную библиографию.

Нашел себе Валаам место и в русской классической музыке. В конце августа 1866 года в книге регистрации зимней монастырской гостиницы появилась запись: «Петр Чайковский». А попал Петр Ильич на Валаам, если так можно выразиться, по несчастному случаю. Блестяще окончив в 1865 году консерваторию, молодой композитор приступает к созданию Первой своей симфонии. Клавир 1-й части был готов уже к Рождеству 1866 года, тогда же рождается и название симфонии: «Зимние грезы». Первую часть Чайковский называет «Зимняя дорога». После небольшой передышки приступает к работе над второй частью. Но работа остановилась. Шли дни, недели, месяцы — не возникала генеральная тема. Все наброски клавира уничтожались, мучительный поиск темы зашел в тупик. Композитор был в отчаянии.

И тут друг Петра Ильича, поэт, добрая душа Алексей Николаевич Апухтин, два года подряд все собиравшийся на Валаам, решился: «Едем, Петруша. На Валааме обязательно надо побывать». Чайковский категорически запротестовал: какие поездки, ежели не идет работа. Тогда Апухтин пошел на хитрость. Он предложил другу проводить его до парохода. Приехали на Калашниковскую набережную. Чайковский не обратил внимания, что Алексей пролетку отпустил, попрохаживались по набережной, а потом Апухтин предложил зайти в буфет на монастырском пароходе, где «такой чай подают, такое варенье, ты не пробовал, а время еще есть». Петр Ильич согласился. А времени уже не было! Пока пили чай, пароход пошел. Билеты хитрец Алеша купил заранее. Петр Ильич смирился, хотя и пожурил друга за «интригу». Потом он всю жизнь будет благодарен Апухтину за это путешествие.

На Валааме они попали в объятия начала золотой осени. Чайковский в восторге!

Через две недели, по возвращении в Петербург, клавир второй части симфонии под названием «Угрюмый край, туманный край» был завершен! Эта музыка посвящена Валааму. Но она Валаамом и рождена, и, кстати, именно поэтому все питерские теплоходы вот уже почти сорок лет уходят с острова под звуки второй части Первой симфонии Петра Ильича Чайковского. И, хотя есть прекрасный церковный гимн Валаама, печальный гобой, звучащий над ладожскими водами, тоже с полным правом можно считать гимном дивному острову.

Между прочим, остерегу уважаемую публику: торжественная кантата Танеева «Иоанн Дамаскин» посвящена не игумену отцу Дамаскину, а небесному его покровителю, богослову и псалмопевцу VIII века Святому Иоанну из Дамаска. Не путайте, пожалуйста.

С именем Дамаскина связана одна странная история. Произошло это году в 1985-м. По окончании экскурсии подходит ко мне представительный мужчина средних лет и говорит: «А между прочим, я родом из Старицкого района, Калининской области, и моя фамилия Дамаскин, я один из его потомков». Нисколько не сомневаясь, что это бред, я ему кратко заметил:

«Не надо, Дамаскин был монах, и потомков у него нет и быть не могло». Он говорит опять: «Я не совсем точно выразился. Мы из рода старицких Кононовых, из которых он вышел. А фамилию на Дамаскин мой дед поменял после смерти отца Дамаскина в конце прошлого века. Тверской губернатор ее утверждал. Ведь слава о Дамаскине шла и в наших краях. Многие ездили на Валаам на богомолье и с игуменом встречались. Сейчас в Старицком районе Дамаскиных несколько десятков». Я подивился этому необычному известию. Тогда, видя, что сомнения мои не рассеялись, человек этот достал паспорт и показал мне. Действительно, фамилия моего туриста была Дамаскин. Но на этом дело и кончилось. Побывать в Старице Тверской области мне после этого так и не удалось, и, увы, не удосужился сделать запрос туда в органы власти, чтоб убедиться в абсолютной достоверности сообщенного мне тогда известия. Так что пока «за что купил, за то и продаю».

Глава 4

Преемником Дамаскина стал игумен Ионафан II, но о нем и его предстоятельстве чуть позже. В пору правления отца Дамаскина произошло событие, которое необходимо выделить особо. В июне 1858 года монастырь удостоился второго августейшего посещения: Александр II с семейством посетил обитель. Если 39 лет назад, во время визита Александра I, Дамаскин, тогда еще скромный послушник Домиан, при сем просто присутствовал в роли скромного статиста, то во время этого визита он был лицом главнодействующим несомненно.

Александра Павловича безусловно подвигнуло на посещение Валаама чувство глубоко религиозное, осмелюсь даже утверждать, что душу его тяжко томил незамолимый грех молчаливого согласия на свержение и погибель собственного отца. Давайте смотреть этой жесточайшей правде в глаза.

Александра же Николаевича привело в обитель, при всей его искренней религиозности, скорей всего, любопытство. Слава монастыря Валаамского, значимость фигуры настоятеля его были ведомы не только в кругах церковных. Хотелось своими глазами взглянуть на преображавшуюся обитель и с Дамаскиным познакомиться воочию.

Известие о Высочайшем визите пришло на остров в середине нюня. Двух недель вполне достало на то, чтоб основательно подготовиться к приему высоких гостей. Царские кельи, хоть и не были нарочито обставлены роскошью (ни картин, ни ковров, ни бронз там не было и в помине), блистали чистотой и новизной строгого своего убранства. Продумано все было до мелочей.

Наступило 28 июня. Погода была штилевая, ясная, впрочем, как почти и всегда в это время года. С колокольни собора издали еще усмотрели два парохода, как оказалось, «Александрия» и «Стрельна». шедшие к архипелагу со стороны Олонца (от восточного берега). На траверзе Святого острова порфироносных богомольцев приветствовал колокольный звон. Пришлось даже застопорить машины и немного постоять в дрейфе напротив.

При входе в монастырский залив огласилось звоном белокаменное чудо Никольского скита, следом загудели колокола собора Спасо-Преображенского. Народу к этому дню съехалось на Валаам великое множество: как утверждали очевидцы, тысяч около шести богомольцев и любопытствующих стояло по берегам монастырского залива. Громогласное «ура!» разнеслось над островами. На причале монастырском августейшее семейство встречали не только игумен Дамаскин с братиею в парадных облачениях, но прибыли накануне: финляндский генерал-губернатор граф Берг, гражданский губернатор выборгский генерал-майор Индрениус, ньюландский статский советник Антель, благочинный монастырей Санкт-Петербургской епархии епископ Игнатий Брянчанинов.

Дорога от трапа была застлана зеленым сукном, на которое и ступил Государь, свершая первый шаг на Святую Валаамскую землю. Подали экипажи. Первый молебен свершили у Знаменской часовни и далее по дороге, усыпанной полевыми цветами, прошествовали в собор. После Литургии в царских кельях был подан завтрак. Затем посещали скиты Никольский, Всехсвятский, пустыни отца Назария и схимонаха Николая (того, кто угощал Александра Благословенного репкой). В Успенской трапезной гости отведали монашеской скромной трапезы и около пятнадцати часов пополудни, так же под колокольный звон и громогласное «ура», отправились в дальнейший путь.

Конечно же, не обошлось без обильных дарований. Помимо значительных сумм денежных, дарована была монастырю богатая ризница, а спустя время императрица прислала игумену золотые четки, украшенные бриллиантами.

Дамаскин же повелел на месте старой Знаменской часовни поставить новую, мраморную, в медальоне которой начертана памятная надпись о Высочайшем визите. Долго еще братия вспоминала подробности этого события: и во что были одеты Государь с Государыней и Великие княжны и князья: и как Императрица подала за завтраком чашку чая Дамаскину, и как Самодержец сказал Игумену: «Это посещение было мое давнишнее желание, слава Богу, что оно исполнилось». И как долго они стояли на крыле капитанского мостика парохода, прощаясь с Валаамом. Да мало ли что еще…

Наносили визиты в обитель и Владыки Новгородские — Санкт-Петербургские: митрополит Григорий в том же 1858 году, в 1862 году посетил Валаам митрополит Исидор. Эти посещения для братии были не менее значительны, чем посещения царственных особ, и о них так же бережно хранили в монастыре память. Прошли годы, Дамаскина не стало, и, как я уже вкратце упомянул, на место его заступил игумен Ионафан II.

х х х

Мирское бытие отца Ионафана (в миру Ивана Дмитриевича Дмитриева) сложилась драматично. Он родился в Москве 9 мая 1816 года. Рано лишился родителей. Куда канули — неведомо. Умерли, попали на каторгу, от чего-то скрылись — теперь останется навсегда тайной. Сперва остался на попечении родственничков, которые, немного сумляшась, отдали его в сиротский дом. Назывался он довольно благопристойно: «Московский воспитательный дом Императорского Человеколюбивого Общества». Что это было за заведение и каковым было детство этого несчастного ребенка, можно себе только представить. Но худо-бедно образование на уровне церковно-приходской школы в четыре класса дали и ремеслу слесарному смышленого парнишку научили. Недюжинными способностями нужно было обладать в ремесле слесарном, чтоб выйти из стен этого заведения в статусе подмастерья слесарно-механического дела.

Поначалу трудился на судостроительном заводе Берда. Некоторое время спустя перешел на Старочугунный механический завод в Петербурге. Способности, любознательность, начитанность и усердие молодого мастерового вывели его в скором времени в десятники (говоря по современному, в бригадиры). Трудолюбие, скромность и набожность заметно выделяли его из среды сотоварищей, в том числе и в глазах начальства. Бригаде его стали поручать наиболее ответственные заказы. У Ивана завелись деньги. Природная бережливость и неприхотливость в быту могли бы способствовать накоплению небольшого капитала на открытие своего собственного, пусть поначалу и маленького, дела. Так и начинали многие, впоследствии купцы-богатеи и промышленники. Но Ивана Дмитриева привлекало другое.

За эти годы он собрал прекрасную библиотеку. Книги же в те времена денег стоили немалых, вот на них и уходили сбережения. Читал очень много. Повышал знания профессиональные, но большую часть времени отдавал чтению книг божественных. Он и в хозяева-то выходить не стремился, как бы предчувствуя иную свою судьбу.

А тут еще несчастливое сватовство, на которое подбили легкомысленные его товарищи. Вообще-то парень он был хоть куда: отменный мастеровой, статью вышел, физически сильный, благообразный, трезвенный. Привлекательный во всех отношениях жених для многих девиц его круга. А его подбили на сватовство к барышне, к дочке инженера-механика завода. Ну, разумеется, ничем, кроме краха, предприятие это закончиться не могло. Со сватовством этим не обошлось без казуса. Один из доброхотных приятелей, конечно же, из побуждений самых добрых, предложил нанять знакомого колдуна, «чтоб, значит, барышню приворожить». Предложение сие возмутило благочестивого жениха до крайности. Душе нанесена была глубокая травма. Видимо, тогда и стали посещать мысли об уходе из мира, о монашестве. И, как часто бывает, помог его величество случай. По воскресеньям к вечерне он ходил в Казанский собор. Там и свела его судьба с монахом Валаамского монастыря отцом Исаакием. по какому-то делу монастырскому приехавшему в Петербург. После службы разговорились. Рассказы старца об обители, о красотах Валаама так впечатлили Ивана, что он решил во что бы то ни стало побывать на острове, а поскольку регулярное сообщение с монастырем было уже налажено, то и трудностей это посещение не представляло. Не откладывая намерение свое в долгий ящик, тем же летом и отправился на остров.

Было это в конце июля 1847 года. Божественная красота этого края, Ладога, острова, особая, несколько таинственная жизнь монастыря, благолепие служб произвели на нашего путешественника такое впечатление, что решение остаться здесь навсегда пришло мгновенно и твердо. Тем более после душной атмосферы Петербурга и той однообразной, печальной жизни, что окружала его там.

30 июля 1847 года игумен Дамаскин благословил Ивана «остаться в числе послушников-богомольцев для испытания». Примечательно то, что в наставники новоиспеченного трудника был настоятелем определен знаменитый уже тогда старец отец Памва. Только 23 мая 1850 года Ивана определили уже как штатного послушника монастыря. Годы послушания, безусловно, стали годами духовного восхождения новоинока.

С первых же шагов в монастыре будущий настоятель проявил необыкновенное рвение в трудах во имя Господне и истинное послушание. Однажды, получив в дар просфору от одного из иноков (что тут такого, скажете вы), он-таки пошел к Дамаскину с вопросом, мог ли он принять дар сей без благословения. Получив ответ отрицательный, обвиненный даже в стяжательстве (сие есть грех великий, для инока тем паче), он каялся истово и долго замаливал сей «грех». Ревностно трудился на любых послушаниях, и вскорости назначен был игуменом в должность помощника погребного, а затем и погребным.

Но Дамаскин не был бы Дамаскиным, если б не назначал иноков на послушания, на которых они могли в большей мере раскрывать свои природные возможности и приносить монастырю наибольшую пользу. А посему вскорости Иван был определен к делу механическому, и трудами его мастерские были поставлены на самую широкую ногу.

В 1851 году Ивана постригают в рясофор, а 14 марта 1854 года пострижен он был в монахи с именем Ионафана. Правда, к этому времени он уже помощник эконома монастыря и более того, по существу, говоря языком современным, главный его прораб. Под его руководством производится перестройка Всехсвятского скита. Алексей Максимович Горностаев нарадоваться не мог такому работнику, тем более что Ионафан своими руками произвел все слесарные и кровельные работы.

Церковь апостола Андрея Первозванного в Воскресенском скиту. Начало XX в.

25 марта 1855 года Ионафан рукоположен в иеродьяконы, а 22 декабря того же года — в иеромонахи. Дамаскин умел видеть и ценить ревность служения братии своей. После визита Александра II 29 ноября 1858 года Ионафан назначается казначеем монастыря, то есть становится правой рукой настоятеля и постепенно, не без помощи Дамаскина, входит во все тонкости управления монастырем и его хозяйством. Рачительный игумен исподволь и загодя готовил себе преемника. И в конечном итоге Ионафан им и оказался.

Много трудов пришлось на долю отца Ионафана, но деянием значительнейшим было, несомненно, устройство водопровода. Именно он помогал Горностаеву в решении проблем инженерных при постройке водопроводного дома и всех работ остальных. Еще по Петербургу сновали бочки водовозов, а в монастыре Валаамском с 1863 года вода ладожская потекла к кранам в кельях по трубам. Рачением отца Ионафана впоследствии так же по последнему слову тогдашней техники была оснащена и молочная монастырская ферма.

Став настоятелем после смерти Дамаскина, Ионафан II дело наставника своего и рачителя с успехом продолжил. Именно при нем вчерне был выстроен новый, стоящий поныне Спасо-Преображенский собор. Но видеть детище свое отцу Ионафану уже не довелось. Расписывали, освящали собор без него. 20 января 1891 года его не стало.

Преемником отца Ионафана становится игумен Гавриил. Похоронили игумена Ионафана II на игуменском кладбище вблизи алтаря кладбищенской церкви, практически рядом с могилой его наставника, отца Дамаскина. Рачением игумена Гавриила был завершен и освящен собор. Наступал XX век. Жизнь в обители шла своим чередом. Новый 1900 год встретили обыденно. Рождество Господне, как всегда, было большим праздником в монастыре, и никто не чаял, веком каких потрясений и испытаний станет наступившее столетие для Валаамской обители.

Глава 5

Для того чтоб осознать причинно-следственную связь событий, будораживших эти края в первой половине нашего века, совершенно необходимо проследить исторические процессы, всему этому предшествовавшие. Как было изложено выше, с момента завоевания Биргером Финляндия становится совершенно бесправным вассалом шведской короны. Правда, в 1281 году ей был дарован статус Великого Герцогства Финляндского шведского королевства, а с 1581 года она получила название Великого Княжества Финляндского и даже право иметь свой собственный сейм, правда, номинально, ибо не было выработано в шведском королевстве законов именно для Финляндии, которые бы учитывали менталитет его народа, условия жизни, быта и культуры. В таком правовом состоянии она и находилась до 1809 года, когда поверженное в последней русско-шведской войне королевство уступило (по Фридригсгамскому мирному договору) Финляндию Российской Короне. Тогда же, в марте, в городе Порво (шведское название Борго) состоялся первый сейм Великого Княжества Финляндского Российской Империи (статус Великого Княжества был оставлен за Финляндией указом Александра I). На сейме этом дарована была финскому народу конституция и предоставлена широчайшая автономия. Финляндия сохраняла все существовавшие в ней законы (в которые она уже вжилась за века), помимо этого, получала право иметь собственную почтовую и дорожную системы, чеканить свою монету, иметь свою полицию, таможню, погранстражу, позднее гвардию и даже в Фридригсгаме свой кадетский корпус. В сфере государственного устройства — сейм, сенат и Верховный суд. Генерал-губернатор княжества напрямую подчинялся царю, а последний являлся для Финляндии конституционным монархом. И, наконец: в этой стране не было введено крепостное право.

Лояльность финского сейма была щедро вознаграждена Александром: в 1811 году княжеству Финляндскому даруется территория Выборгской губернии Российской империи. Территориально — это весь Карельский перешеек с Выборгом и все северо-западное Приладожье. Север Ладоги со всеми островами, в том числе и Валаамский архипелаг, становятся территорией Великого княжества Финляндского. Земли эти, некогда Корельский погост новгородской пятины, отвоеваны были у шведов в ходе Северной войны, и указом Петра I и была образована Выборгская губерния Российской империи.

Сам факт приращения территории и дарованная эта автономия сделали Финляндию практически государством в государстве. Вроде бы все обустроено было замечательно. Но, как показывает не только многовековая, но даже тысячелетняя практика исторического развития многонациональных империй, ни к чему хорошему в конечном итоге автономии не приводят, ибо они впоследствии и взрывают империю изнутри, разваливают ее, губят. Примеров уйма: империя Великих Моголов, Александра Македонского, Римская, Австро-Венгерская и, наконец, наша родимая Российская.

Состояние автономии поначалу способствует становлению национального самосознания народа, который с течением времени, как это ни драматично, проявляется взрывом оголтелого национализма и, как итог, сепаратизма. Это же самое произошло и с Финляндией.

В начале XIX века официальным государственным языком Финляндии был язык шведский. Так называемое финское общество говорило на шведском языке. Всякий человек, желавший сделать хоть какую-нибудь государственную карьеру, обязан был владеть языком шведским. Подавляющую же массу финского народа составляло крестьянство и мелкое ремесленничество, говорившее только по-фински. Уровень образованности этого «общества» был чрезвычайно невысок. Население было сплошь грамотным, но на уровне церковно-приходской школы. Кстати, грамоту финскому народу даровал шведский архиепископ Микаэль Агрикола, переведший к 1556 году Библию на финский язык. Тогда только и стал преподаваться в приходских школах финский язык по указу шведского короля Густава Васа.

Осмелюсь предполагать, что в 1809 году финский народ в подавляющей массе своей не осознал перемен, происшедших в его жизни и государственном устройстве его страны. В 1812 году столица княжества по указу Александра I переносится из Або (ныне Турку) в Гельсингфорс (Хельсинки) и тогда же, тоже по указу царя, начинает отстраиваться этот город как столица княжества. (В 1809 году Гельсингфорс бомбардировкой российского флота был сожжен дотла.) Планирует и строит город талантливый немецкий архитектор Карл Энгель.

В 1831 году по инициативе видного государственного деятеля и философа Ю. В. Снельмана основывается «Финское Литературное Общество», а в 1835 году великий филолог Финляндии Элиас Лёнрот публикует за многие годы собранные и записанные им по городам и весям Финляндии и Карелии руны «Калевалы». Публикация народного эпоса явилась событием значительнейшим в развитии культуры финского народа.

Основывается Гельсингфорский университет. Преподавание в нем вводится на финском языке. При демократичности порядков, дарованных автономии, это позволило финнам получить широкий доступ к высшему образованию. К середине века появляется значительный слой собственно финской интеллигенции, говорящей, мыслящей, творящей на финском языке. Особое значение в воспитании национального самосознания приобретает поэзия Иоханна Людвига Рунеберга, строфы из его поэмы «Сказания прапорщика Стооля» становятся текстом национального гимна Финляндии. Произведения Цакариаса Топелиуса, поэта и драматурга Алексиса Киви, Минны Хант, Тойво Паккола, Эйно Лейно, Илмари Каанто и многих других дали мощнейший импульс в развитии финской культуры. Возникает классическая финская музыка — Ян Сибелиус, живопись — Ээро Ярнефельд, Альберт Эдельфельд и другие, театр и, наконец, архитектура. На грани XIX–XX столетий возникает особое ее направление — финский романтизм, ярчайшим представителем которого стал, например, Ларе Сонк и с ним целая плеяда.

Понятие родины у человека формируют три величайших фактора: история его страны, ее природа, ее культура. Все эти три ипостаси ярко отпечатались в сознании финского народа к концу XIX века. Нация создалась и созрела для самостоятельного самосознания без какой бы то ни было эгиды. Таковыми были, к счастью для финнов, результаты дарованной Александром I и оберегаемой Николаем I и Александром II автономии.

И все было бы хорошо, но в конце правления Александра III нарастает среди русской администрации княжества шовинистическое отношение ко всему финскому. Тенденция эта особо усиливается в первые же годы бездарного правления Николая II. В феврале 1899 года Николай издает манифест, практически лишающий Финляндию автономии. Распускается финская гвардия, упраздняется кадетский корпус, начинается усиленная русификация Финляндии: мол, «много воли дали чухонцам, надо их прижать».

Это вызвало бурю негодования не только в самой образованной среде финского общества, но и во всем народе. Начинается активное сопротивление всему русскому. Не только языку, но порядкам. Возникает неодолимое желание во что бы то ни стало вырваться из когтей двуглавого русского орла. Результат всего этого, как ни печально констатировать, — агрессивный сепаратизм: вон из России любой ценой!

В области же церковной жизни отношения лютеранской церкви и православия складывались в это время тоже не лучшим образом. Суть противоречий между ними искать следует тоже в историческом развитии Финляндии. Еще в 1781 году в Шведском королевстве был издан закон, согласно которому верховный правитель Великого Княжества Финляндского обязан быть принадлежным лютеранскому вероисповеданию. Александр I, в 1809 году став Великим Князем Финляндским и на заседании Воргского сейма того же года утвердив все шведские законы, в Финляндии действовавшие, своей собственной волей эти законы и порушил, причем в такой тонкой сфере, как сфера конфессиональная. Не будем его осуждать. Во-первых, нужно было расположить к себе, к России финское общество (состоявшее тогда, как я уже упоминал, сплошь из шведов). Во-вторых, все ближе к отечеству подступала наполеоновская экспансия, и не было времени и сил писать новые законы для только что обретенной территории. В результате всего этого православная церковь становится в Финляндии церковью лишь терпимой. Да и прихожане ее — незначительная часть населения Выборгской губернии. С 1830 года православной общиной в Финляндии руководит Выборгское духовное управление, под эгиду которого тогда и подпадают два могущественнейших монастыря — Коневецкий и Валаамский. Но в силу малочисленности паствы роль Русской Православной Церкви в княжестве была весьма незначительной, а к началу XX века, невзирая на все усилия русской администрации, православие оказалось притесняемой конфессией.

х х х

В монастыре Валаамском конъюнктуры эти ощущались весьма слабо. Монастырь процветал.

Иеромонах Маврикий, побывавший на богомолье в Святой Земле, становится в начале века настоятелем обители. На его долю пришлись труды по созданию на Валааме Нового (или Северного) Иерусалима: строятся скиты — Новоиерусалимский (Воскресенский), Гефсиманский, закладывается на Скитском острове скит Смоленский. Последний проектировался Великим Князем Петром Николаевичем, строился же на пожертвования императорской фамилии. Освященный во имя иконы Смоленской Богоматери, он стал скитом, в храме которого читалась неусыпная псалтырь, поминались все русские воины, павшие на полях Первой Мировой войны.

Что же касается Северного Иерусалима, то о нем вообще разговор особый. Во-первых, вся территория получила к 1911 году топонимику Святой Земли: гора Сион (на вершине которой и был воздвигнут ансамбль Воскресенского скита), Кедронский поток (маленький ручей из Никонова озера в малую Никоновскую бухту), Гефсиманский сад (небольшое пространство вблизи той же бухты), в котором была построена деревянная живописная церковь Успения Богородицы и крохотная напротив нее Гефсиманская часовенка, гора Елеон (скальный массив над Гефсиманским садом, где тоже поставили живописную деревянную часовню, освященную в честь Вознесения Господня), за Гефсиманией Иосафатова долина и так далее.

Чуть отвлекаясь в сторону, о скитах монастырских. Слово «скит» происходит от древнегреческого «аскетес» — подвижник. Таким образом, понятийно перевести его на современный русский можно как «убежище подвижников». Сами же скиты в монастырях, и в Валаамском в том числе, были своеобразными филиалами монастыря. В целом подчиняясь монастырскому уставу, распорядку, хозяйственной его деятельности, скиты имеют и свои уставы, определяющие содержание бытия братии именно в этом скиту. И хоть Валаамская обитель являлась киновиею, то есть монастырем с общежитийным уставом, согласно которому и послушание, и трапеза общие, скитская и анахоретская жизнь в монастыре поощрялись.

Но избрать жизнь скитскую или отшельническую можно было только с благословения самого настоятеля. И непременно пройдя прежде общежитийные послушания в самом монастыре. Если говорить языком современным: нужно было вначале зарекомендовать себя способным к жизни истинно подвижнической. Далеко не каждый мог быть определен на жизнь в скиту, а тем более на пустынничество. В начале XX века общее число братии насчитывало почти 1200 человек, и только около 150 из них подвизались в скитах, а отшельников были вообще считанные единицы. Труден и долог путь по лестнице духовного совершенствования и всегда неисповедим.

Ансамбль скита Воскресенского завершен к 1911 году. Правда, храм освятили уже в 1906 году. Создавался скит на пожертвования купца Сибирякова по проекту и под руководством петербургского епархиального архитектора Баранкеева. Ансамбль сточки зрения архитектурной и композиционной необыкновенно своеобразен. Сколь бы ни было подробным словесное описание деталей его архитектуры, вряд ли в воображении он предстанет именно таковым, каковым существует реально. Поэтому я не стану утомлять читателя лишними словесами, скажу только о самом главном — о храме скита.

Он двухэтажный. Верхняя церковь освящена в честь Воскресения Христова, и она весьма обычна планировкой своей и интерьером. Нижняя же церковь, освященная во имя апостола Андрея Первозванного, явление на Валааме необыкновенное.

Во-первых, почему церковь эта освящена во имя просветителя скифов и славян апостола Андрея? Как известно из церковных преданий, апостол Андрей через 28 лет после Вознесения Христова отправился проповедовать Благую Весть поначалу в земли иверийские — в Колхиду и на Кавказ, а потом на Север и вверх по Днепру достиг пределов весьма дальних. Каких именно, навсегда останется тайной. Но существует в Валаамском монастыре с времен древних апокриф о том, что побывал на островах сих Святой апостол и даже воздвиг где-то на скале большой каменный крест как знак того, что быть Валааму в веках оплотом Апостольской Церкви. Документальных подтверждений сему событию не существует. Но в монастыре апокриф сей в течение столетий бережно передавали из уст в уста.

А в начале XVIII века на той скале, где сейчас возвышается храм Воскресенского скита, была поставлена деревянная часовня во имя апостола Андрея. Вот почему и церковь, на этом месте построенная, освящена так же. Она практически высечена в скале (полуподземная). И в церкви этой по указанию Маврикия создано подобие Гроба Господня: выстроен придел Ангела с кувуклией и пространством, имитирующим пещеру Гроба Господня. Разумеется, место это стало одним из особо почитаемых для паломников.

Но, увы! — поток их быстро иссяк. Грянула Первая Мировая война, а затем и окаянная революция. Не буду вдаваться в подробности, описывая то время. 6 декабря 1917 года финский сейм провозгласил независимость Финляндии. 31 декабря Ленин подписал декрет о признании независимости Финской Республики, и Валаамский архипелаг оказался за пределами республики Советов. Бог спас братию от ленинско-сталинских репрессий. Но смуты гражданской войны и печальные последующие годы привели к тому, что к 1939 году братии в монастыре насчитывалось чуть более 180 человек.

Территориальный конфликт, навязанный СССР Финляндии, завершился зимней войной 1939–1940 годов. О войне этой, безобразной во всех отношениях — агрессивной со стороны Советов, бездарной, кровопролитной, принесшей столько горя и слез нам и финнам, — я подробно говорить не буду. О ней написаны тома. В результате ее Карельский перешеек и северное Приладожье становятся территорией СССР.

Уже в конце февраля 1940 года ясно, куда клонится чаша весов военного исхода. В монастыре срочно готовят большой обоз. Все, что только можно было спасти от поругания и уничтожения, — святыни, иконы, библиотеку, архив, часть колоколов — было погружено на сани, и 28 февраля, в ночь (боялись налета нашей авиации), обоз двинулся по льдам Ладоги на материк, в сторону Лахденпохьи. Многие километры по торосистому льду, в непроглядную темень, лютый мороз все-таки преодолели и к рассвету вышли к берегу. Двенадцать старцев недвижно остались лежать в санях. Далее был переезд в город Иоэнсу, всевозможные мытарства.

Правительству Финляндии было не до монастыря, около трехсот тысяч беженцев с завоеванных Красной Армией земель пришлось принимать обессиленной войной Финской Республике. И все-таки в том же году удалось купить землю — «поместье Паппиниеме» (по наименованию озера, его окружающего) — и начать обустраиваться. И возникает новый монастырь. Он и название получает Ново-Валаамский. Обитель сия существует, слава Богу, и по сей день, но о ней немного позже.

А что же острова? Архипелаг вначале пустовал. Затем туда пришли наши войска. До сентября 1941 года были на Валааме размещены школа юнг и школа боцманов Балтфлота. В октябре 1941 года архипелаг вновь опустел. В годы войны пребывал на островах небольшой финский гарнизон. Но в 1944 году, после подписания сепаратного договора между СССР и Финляндией, гарнизон ушел без боя, по приказу. Территория эта вновь отходит Советскому Союзу и острова вновь необитаемы. А в 1950 году по указу Верховного Совета Карело-Финской ССР образовали на Валааме и в зданиях монастырских разместили Дом инвалидов войны и труда. Вот это было заведение!

Глава 6

Не праздный, вероятно, вопрос: почему же здесь, на острове, а не где-нибудь на материке организовывать такое учреждение? Ведь и снабжать проще, и содержать дешевле.

Формальное объяснение: тут много жилья, подсобных помещений, хозяйственных (одна ферма чего стоит), пахотные земли для подсобного хозяйства, фруктовые сады, ягодные питомники, а неформальная, истинная причина: уж слишком намозолили глаза «советскому народу-победителю» сотни тысяч инвалидов: безруких, безногих, неприкаянных, промышлявших нищенством по вокзалам, в поездах, на улицах, да мало ли еще где. Ну, посудите сами: грудь в орденах, а он возле булочной милостыню просит. Никуда не годится! Избавиться от них, во что бы то ни стало избавиться! Но куда их подевать? А в бывшие монастыри, на острова! С глаз долой — из сердца вон. В течение нескольких месяцев страна-победительница очистила свои улицы от этого «позора»! Вот так возникли эти богадельни в Кирилло-Белозерском, Горицком, Александро-Свирском, Валаамском и других монастырях. Верней сказать, на развалинах монастырских, на сокрушенных советской властью столпах Православия.

Страна Советов карала своих инвалидов-победителей за их увечья, за потерю ими семей, крова, родных гнезд, разоренных войной. Карала нищетой содержания, одиночеством, безысходностью. Всякий, попадавший на Валаам, мгновенно осознавал: «Вот это — все!» Дальше — тупик. Дальше — тишина в безвестной могиле на заброшенном монастырском кладбище.

Читатель! Любезный мой читатель, понять ли нам сегодня ту меру беспредельного отчаяния, горя неодолимого, которое охватывало этих людей в то мгновение, когда они ступали на землю сию. В тюрьме, в страшном гулаговском лагере всегда у заключенного теплится надежда выйти оттуда, обрести свободу, иную, менее горькую, жизнь. Отсюда исхода не было. Отсюда — только в могилу, как приговоренному к смерти.

Ну и представьте себе, что за жизнь потекла в этих стенах. Видел я все это вблизи много лет подряд. А вот описать трудно, ах, как трудно! Особенно, когда перед мысленным взором моим возникают их лица, глаза, руки, их улыбки, улыбки существ, как бы в чем-то навек провинившихся, как бы просящих за что-то прощение. Нет, это невозможно описать. Невозможно, наверно, еще и потому, что при воспоминании обо всем этом просто останавливается сердце, перехватывает дыхание и в мыслях возникает невозможная путаница, какой-то сгусток боли! Простите…

Скажу только, что обворовывали их все, кому не лень, и даже те, кому было лень. Дело доходило до того, что на обед в столовую многие ходили с поллитровыми стеклянными банками (для супа). Мисок алюминиевых не хватало! Я видел это своими глазами. На вопрос кому-либо из них: «Что привезти из Питера?», мы, как правило, слышали: «Помидорку бы и колбаски, кусочек колбаски». А когда мы, получив заплату, приходили в поселок (так теперь стала называться бывшая центральная усадьба монастыря) и покупали десять бутылок водки и ящик пива, что тут начиналось! На колясках, «каталках» (доска с четырьмя шарикоподшипниковыми «колесами»), на костылях радостно спешили они на поляну у Знаменской часовни (там рядом была тогда танцплощадка). Для безногих инвалидов! Додуматься только! И был здесь же пивной ларек.

И начинался пир. По стопарику водки и по стопарику же ленинградского пива. Да если это «прикрыть» половинкой помидорки да куском «отдельной» колбаски! Бог мой, вкушали ли изощреннейшие гурманы подобные яства! И как оттаивали глаза, начинались светиться лица, как исчезали с них эти страшные извинительно-виноватые улыбки. Надо быть большим мастером кисти, что отобразить все это. Ведь это было не застывшее мгновение, а процесс, да еще какой процесс! А с каким упорством, с какой жаждой праздника (все, что отвлекало от беспросветной повседневности, и было праздником) они «поспешали» к туристическому причалу за шесть километров от поселка — посмотреть на красивых, сытых, нарядных людей. Перекинуться иногда хоть одной фразой с ними. Увидеть жизнь. Не хочу это педалировать, но добирались-то, опять же, на костылях, «каталках», колясках. Только «аристократия» (это те, у кого каким-то образом водились деньги) могла позволить себе приплыть на лодке. Конечно, на веслах, а уж если под мотором (стареньким, чихающем на каждом такте двухцилиндровике), то это уже было подлинной роскошью. Что там сегодняшний «Мерседес 600» — никакого сравнения!

С глубоким уважением относясь к творчеству Юрия Нагибина, хочу заметить о его рассказе «Терпение», написанном под впечатлением однодневной поездки на Валаам в каюте «люкс» на комфортабельном теплоходе. Сюжет банален. Для такого писателя, как Нагибин, — грех. Впрочем, не он один был перед ними грешен. Мы все! Никто не заступился за них! Никто не написал, не поехал в Москву, не попытался даже разбудить совесть советских бонз! Нечто это не грех? Грех! Незамолимый! Никого из них нет уже на белом свете, и никогда нам не испросить прощения у них за нашу черствость, и не вымолить прощения перед Господом. «Возлюби ближнего своего», — сказано в Писании. Как же мы забыли эту наиглавнейшую, гуманнейшую из заповедей Господних?!

Показать же богадельню эту туристам во всей ее «красе» было тогда совершенно невозможно. Категорически воспрещалось не только водить группы туда, но даже и показывать дорогу. За это строжайше карали изгнанием с работы и даже разборками в КГБ. Кто-то прорывался и все равно ходил туда. Но, разумеется, поодиночке или группочками по три-четыре человека. Надо было видеть потом опрокинутые лица этих людей, их шок от увиденного.

Особенно страшно встретить женщин в возрасте, потерявших мужей на фронте, и особенно получивших не похоронку, а извещение «пропал без вести». Ведь некоторые из них свершали самые настоящие паломничества по таким заведениям, пытаясь отыскать своих единственных мужей, сыновей, братьев. Моему поколению явление это памятно: многие инвалиды принимали мужественное решение и добровольно обрекали себя на этот кошмар, лишь бы не быть для семьи обузой. В этом была истинная любовь к ближним своим, самопожертвование и человечность.

Быть может, кто-то скажет: «Нашел о чем писать. Да и было ли это все на самом деле?» Во-первых, было, было! Во-вторых, если хоть кратко не поведать об этой странице Валаама, то, значит, взять на душу еще один тяжкий грех.

И жил тогда Валаам двумя жизнями. Одна — домоинвалидская: скудная, печальная и отрешенная. И другая: туристическая, развеселая, увлекательная и не просто сытная, а и с излишествами. Особенно когда в Воскресенском скиту весной 1967 года открылась турбаза. О туристической той жизни изложу подробнее, ибо и она была не проста. Подчас развеселая, иногда и драматичная. Но все по порядку.

Глава 7

Поселковым — так называли обитателей Дома инвалидов — на турбазу ход был воспрещен категорически. Но так как на Руси-матушке у нас все с «кандибобером», и тут не обошлось без нелепостей. Итак поселковым — нельзя! А где взять рядовую обслугу турбазы? Уборщиц, истопников, дровоколов, посудомоек, лодочников на лодочную станцию, кладовщиков, бухгалтера, да того же директора? С материка? Да если их всех поселить в кельях Воскресенского скита, то для туристов и места не останется. Да и кто с материка добровольно поедет на пять месяцев на эту каторгу за ту грошовую зарплату, какую предлагала турбаза? С материка брали только нас — экскурсоводов-инструкторов и врача, ну, еще повара. Вот и вся «элита». Остальные — поселковые. Нет, не калеки без ног и рук. Члены семей обслуживающего персонала Дома инвалидов. О них тоже надо рассказать отдельно.

В интернате этом инвалидов содержалось до 600 человек (это в центральной усадьбе монастырской) и до 80 человек психохроников на Никольском скиту. Там, кстати, была «зона» особо охраняемая, за семью печатями, за тремя проходными. Даже нам туда попадать не удавалось. Но такое количество людей немощных нужно ведь было как-то обихаживать. Нужны были врачи, медсестры, санитары, те же уборщицы, истопники, повара, работники на электростанцию, на флот (какой-никакой, а несколько небольших грузопассажирских ботов интернат держал), на почту, опять же — школа-восьмилетка для детей обслуги. Почти 600 человек трудились на этой печальной нищей ниве.

Откуда брали? По распределению, по окончании учебных заведений Карелии. Это ведь не сейчас. Тогда — получил распределение — попробуй откажись, получишь срок. Вот и попадали на эту каторгу. Счастливчики — на несколько лет: это те, кому было куда потом приткнуться. А у кого на материке ни кола, ни двора — те на всю жизнь. Доля не слаще инвалидской. Но жизнь брала свое. Возникали браки, и чаще всего «смешанные». Это такие, когда девушка из обслуги, а парень — инвалид. Девчонкам по окончании медучилищ было по 19–20 лет, да и парни: 24-го, 25-го и даже 27-го годов рождения. А где молодость, там и любовь. Да какая! На руках носить не могли, зато наглядеться не могли на своих ладушек. И все равно горькой подчас и печальной была эта любовь.

Пойду-выйду погулять

Полем небороненым.

Дроля мой, ты дроля мой.

На сердце оброненный! Эх!

Вот это «эх» и было главным. Мгновенья радости омывались подчас реками горючих слез. Да и было отчего. От той же безысходности. У самой на материке приютиться негде, муж — инвалид. Значит, навек здесь. А там, где-то там — сияет, бурлит, клубится другая жизнь, полная веселья и радости.

Конечно, появилась детвора. Поначалу как-то посветлее стало в поселке. Посветлее в глазах, в улыбках. Но все равно все было замешано на горе. Ведь каждую семью одолевала одна и та же дума: «Ну вот, подрастет, восьмилетку окончит, а дале-то куда? Десятилетка на материке в школе-интернате в Сортавале?» Да ведь платить надо за обучение. Не удивляйтесь, юный читатель, тогда за обучение в старших классах, с восьмого по Десятый, взимали плату. Незначительную, конечно: 200 рублей в год. Но и это были для них деньги невозможные. У него пенсия 5 рублей, да у нее оклад 400 в месяц. А ведь надо еще обуть, одеть. Профессию на острове получить невозможно никакую, разве что истопника, дровокола, пастуха. Это профессия?

А дальше-то как жить ему, этому подросшему человеку? Одна надежда была: призваться в армию, а уж оттуда вырваться в большой мир, в жизнь. Хоть как-нибудь, куда-нибудь, только бы не вернуться на остров. Но это парням. А девушкам куда?

Тогда, в 1967 году, первенцам валаамским было уже по 16–17 лет. И не то что дефицита в рабочих руках на турбазе не было — не было отбоя. Ведь здесь хоть и зарплата никудышная, а все же другая жизнь. Другая! Здесь происходило соприкосновение с большим миром. Да и миром-то особым — праздным. Ведь люди приезжали на турбазу отдыхать. Что за «контингент» был здесь обычно? Советские богатые — шахтеры, геологи, летчики, райкомовские и прочие партийцы — ездили на Черное море, на Кавказ, в Крым, в Прибалтику, на курорты. На недорогую эту турбазу приезжала поначалу только скромнейшая по достатку советская интеллигенция. Это потом, лет через пять, когда «расчухали» все прелести живописнейшей природы этого уголка, появились люди «достаточные», с барскими (на советский, конечно, манер) замашками.

Скольких юных тогда искалечило, изломало, а потом и погубило это соприкосновение. Ведь эту праздную, разгульную по-своему жизнь (с шашлыками, выпивками, мимолетными романами) принимали юные валаамцы за жизнь истинную. Им казалось, что ТАМ вся она такая. И это просто не могло не сказаться тлетворно на их неокрепших умах и душах. Тяга к празднику естественна в человеке, но праздник-то на Руси не бывает без водочки. А уж где водочка — там горе и гибель обязательная.

Происходило это даже и в нашей среде. Хоть мы и были из того «большого мира» и прекрасно осознавали — то, что мы видим, не праздник, а суррогат его, а все равно попадали некоторые из нас под это колесо. Директор тогдашний на турбазе (светлейшая ему память), Михаил Егорович Черников, инвалид войны (ноги были искалечены), ходил с палочкой. Человек добрый, умный и бывалый, он понимал всю суть той жизни и держал нас в строгой узде. Надо признать: ни один из нас не смел появиться перед туристами, нашими ли, теплоходными ли даже с запахом, не говоря уже о другом. Но все равно — разве удержишь? Особенно на турбазе. После каждого похода — банкет, шашлыки, посиделки у костра, туг уж, как в басне Михалкова-старшего: «За дружеской беседой вино лилось рекой, сосед поил соседа»…

Глава 8

Теперь о походе. Водили мы тогда по архипелагу шестидневные лодочные походы. Инструктор — царь и бог, кум королю и брат министру. Не то что на виду всегда, а просто первый парень на деревне. На веслах упирается как викинг. Его шлюпка самая ходкая, всегда впереди. Все знает, все покажет, все расскажет. На двухметровой волне проведет «эскадру» свою (а ходили иногда по 15 шлюпок) через пролив между Валаамом и Святым так, что ни одна лодочка бортом не тронет. В грозу, под проливным дождем, в темпе сам поставит палатки и костер разведет под этим же дождем. И сварит, что надо, и накормит. У него и чай самый вкусный, и борщ. И покажет, где точно клюет сиг, и сам вытащит, к всеобщему восторгу, хариуса. И при восторженном ужасе публики зарежет овцу, купленную в поселке на шашлыки. А уж шашлыки сварганит — пальчики оближешь. Да наутро еще и харчо сварит, какого в ресторане не подадут. Ну и в застолье — первый тост за инструктора, первый стакан — ему.

Ну, так далее и тому подобное. А ведь были все тогда студентами. В июне — сессия. Ее ведь сдать надо. Крутились, как белки в колесе. Урывками, иногда и по ночам, в каждую свободную минуту готовились к экзаменам. И сдавали, и вроде неплохо. Троечников не держали. Учились все, надо признать, хорошо. Да, в общем-то, бюро путешествий дураков и посредственностей не брало.

С учебой особенно доставалось нам, студентам творческих вузов. Экзамен по мастерству ни досрочно сдать нельзя, ни перенести. Все равно выкручивались и сдавали. На кафедре Товстоногова не забалуешь. Из «творческих» нас было трое, остальные — все университетские. И, кстати, вся когорта составляла 7-10 парней. Позже появились и девчонки. Но это уже тогда, когда туризм теплоходный стал «разбухать», наращиваться в объемах.

Ну а помимо застолий, составной частью этого нескончаемого праздника были романы. Мимолетные турбазовские романы. Кто их не имел, тот прожил на соседней улице! Комический драматизм их состоял в том, что с отъездом «дамы сердца» на материк роман и иссякал сам собой, но отъезжавшие не знали об этом. И шли к нам с материка, со всех концов «необъятной Родины» мешки писем, бандеролей, даже посылок с подарками и яствами. А мы, дураки сопливые, и радовались! Чему? Немало девичьих сердец было взято за живое в ту пору.

Но! Читатель! Бабниками мы не были, ни боже мой. Мы были романтиками. Мы и сами подчас втрескивались по уши. А еще были мы тогда на Валааме «Ротшильдами» — самая высокая зарплата у нас. По окончании навигации купить костюм не составляло затруднений. Я и сам ходил в институт в прекрасном французском костюме.

Году в 1968-м, может, 69-м прошел «звон» в ленинградском бюро, что валаамские экскурсоводы гребут деньгу лопатой. Началось нашествие алчуших, золотая лихорадка. Срывались изо всех отделов бюро хорошие экскурсоводы, профессиональные, но Валаама совершенно не знавшие. Не удивительно, что они становились персонажами анекдотических историй.

Ну, представьте: городская дамочка, всю жизнь катавшая экскурсии только по Питеру в автобусах, имевшая представление о лесе как о Екатерининском парке Царского Села, попадала на тропы Валаама. Ну, то, что на экскурсии несла полную околесицу — это само собой, но бывало и почище. Некая дама (не буду называть фамилий и имен) возле Игуменских озер окончательно заблудилась, хотя оттуда к Гефсиманскому скиту всего две дороги: по одной — пришла на озеро, по другой — ушла. Но это для нас. Для нее — конец света! Заводит группу в непроходимое, гудящее от комаров болото, радостно объявляет опешившей группе привал и… смывается. Нет, не убегает от группы (хотя и это бывало!), а идет искать дорогу (которая у нее под ногами). Часа через три рассвирепевшая группа сама выходит из леса и является к теплоходу. Скандал, жалобы, ярость, которую кое-как удается погасить. Да ведь и людей понять можно! Но дамы нет. Нет, как нет. К вечеру идем всем кагалом искать. «Разбираем» дороги — по одной на каждого — и в поиск. И находим уже ночью (благо, они белые) в семи километрах от этого злосчастного болота, в районе скита Всех Святых. Ну, заблудилась, вы скажете, что тут особенного? Да весь фокус-то в том, что скит-то стоит не на Валааме, а на Скитском острове и, чтоб попасть на него, надо вброд (мостов тогда не было) преодолеть две протоки. Одну глубиной по пояс, а вторую — по грудь и глубже. Как она туда зашла? Ясное дело, до полусмерти изъеденная комарами, мокрая, в соплях и слезах и уже прощавшаяся с белым светом. На другой день — «с вещами!» на теплоход. А на прощанье: «Чтоб ноги твоей здесь больше не было, старательница!» Она, видите ли, хотела рюкзак денег здесь заколотить!

А бывали случаи просто потешные. На всю жизнь запомнил одну свадьбу. (Но опять же без имен. Персонажи и так себя узнают.) Жили-были на турбазе лихой, многоопытный инструктор и молоденькая медсестричка. Ну, роман, ну, любовь, ну, свадьба! А что? Святое дело. Только свадьбу свою они решили сыграть не в Питере, не на Валааме даже, а на острове Ханхипзаси. Он на морских картах значится как Малый. А лежит островок от Валаама в трех милях, т. е. почти в пяти с половиной километрах. Да и островок крохотный и неуютный: голая скала, ни деревца, ни кустика, весь загаженный чайками. Одна примечательность — торчит на нем 20-метровая маячная башня. Маяк автоматический. Что они в нем нашли — непостижимо. Но вот решили — и все тут. Понаехали гости из Питера.

В назначенный час погрузились все в дори (большая такая ладожская рыбацкая лодка с дизельным мотором, вмещает до 25 человек) и отправились на этот «дивный» остров. Далее все как положено: расстелили скатерть-самобранку и ну гулять. Гуляли, гуляли, все съели, все выпили, пора и на Валаам, под кров турбазы. Хватились лодки, а лодки нет! В радостной суете предвкушения забыли ошвартовать (привязать) лодку, а ее ветерком да течением и унесло за горизонт! Далее все как в кино.

Идет вечером теплоход с Валаама на Ленинград. Люди на борту смотрят: с острова, затерянного в Ладоге, им приветственно машут руками, тряпками какими-то, камни в воздух кидают, что-то кричат «радостное» (голосов не слышно). С теплохода так же радостно помахали в ответ. Вахтенный штурман даже погудел этим робинзонам приветственно. И теплоход ушел. Утром картина повторилась, только теплоход шел другой — из Ленинграда на Валаам. Вечером все повторяется. Туристы на палубах завидуют: вот отдыхают люди, везет же некоторым. А «некоторые» эти на острове, будь он неладен, голодные третьи сутки, протрезвевшие без опохмелки, промерзшие (ведь в открытой Ладоге, а там тепло не бывает даже в июле), ночуя, как воробьи на жердочках, на ступенях винтовой лестницы, ведущей наверх маячной башни. Костры развести не из чего — один камень. Переругавшиеся все со всеми. В отчаянии махали всем, что у них имелось, и на следующее утро. Но теплоходы-то меняются. На них никому и невдомек, что на острове-то SOS, полный SOS! На турбазе никто и не хватился: гуляют люди, даже завидно! «Свадьба, она свадьба и есть: по-русски — дня три-четыре отдай, не греши, празднику».

На четвертые сутки утром с того теплохода, что уходил в первый день, увидев махание это, докумекали: что-то там не так. Застопорили ход, мотобот спустили. Спасли незадачливых гуляк от голодной смерти, а молодых — от развода. Ай да свадьба получилась, память на всю жизнь!

Жили мы тогда все лето на Гефсимании. Семерка наша составляла клан. Клан профессионалов. И попасть в него чужаку было непросто. Мы не чурались новичков, не отвергали их с порога. Но у нас выработался закон: вначале покажи, «как ты это делаешь», а уж мы решим: «наш» ты или не наш. Встречали радушно, обустраивали с жильем. Трапеза была общая. И поначалу нянькались: вычитывали их контрольный текст, давали читать материалы, которые были только у нас. (А это внушительная стопка литературы, статей, наших собственных изысканий-рефератов.) Таскали по всем маршрутам, показывая все, что было значимо, обучали методическим тонкостям, приемам. Потом бросали экскурсий на пять-семь в «свободное плавание», а затем принимали строжайший экзамен: присутствовали (чаще коллегиально) на маршруте с группой. И после этого решалось — «быть или не быть». Как правило, из 10–15 человек оставался один. Кстати, бюро в это не вмешивалось, это было дано нам «на откуп». Отбор был жесточайшим.

Попутно, естественно, присматривались к человеку и в быту: насколько опрятен, есть ли чувство такта, умеет ли ограничить эгоизм. В клане «я» нужно положить в карман и забыть о нем, существует только «мы».

Не слишком ли строго, спросите вы? Нет, не слишком. Благодаря всему этому к началу 70-х выкристаллизовалась когорта первокласснейших экскурсоводов. Нас приезжали слушать из Центрального совета по туризму, союзного министерства культуры. И ни единого провала, ни единого замечания. Нас ставили в пример. Туристы «дальнобойных» маршрутов открыто заявляли нам, что от Астрахани до Питера — валаамские экскурсоводы самые первоклассные. Было чем гордиться.

Но «выковывали» мы себя сами. Зимой мы перерывали вес библиотеки: БАН, Публичку, Академию художеств, театральную, Академии духовной. В те времена почти все материалы — книги, статьи, рефераты по Валааму — были закрытыми. Каких трудов стоило докопаться хотя бы до того, когда и с кем был Чайковский на острове. Сегодня это вызовет недоумение, а тогда… Тогда это был огромный труд. И мы искали, искали и искали, прежде всего памятуя заповедь: «Ищи, да обрящешь».

И тогда же, в самые первые годы постижения, задумались над проблемой: что же такое экскурсия по своей сути? И нашли (я на этом стоял и стоять буду всегда): экскурсия — это произведение искусства, устного творчества, это моноспектакль. И как ты его сыграешь — такой и будет экскурсия, таковым и будет впечатление от Валаама у туристов.

Человек, идущий в эту профессию, обязан, подчеркиваю, обязан обладать обширной эрудицией. И не только в избранной теме. А поэтому обречен всю жизнь учиться, добывая все новые знания.

Как бывает досадно: приезжаешь в новое для себя место, так хочется о нем побольше узнать, идешь на экскурсию и с первых же минут понимаешь, что перед тобой не вершина айсберга, каковым должно быть услышанное на экскурсии, а всего-навсего крохотная льдинка, плавающая на поверхности. У меня такое было не однажды, но особенно взорвало это явление в Ярославле. Я стоял и просто кричал про себя: «Как же ты с такой убогостью посмел выйти на публику?!». Да еще в таком дивном городе, как Ярославль.

И как отрадно бывает, когда встречаешь классного специалиста. Кстати, в том же Ярославле, уйдя от возмутившего меня убожества, я, к счастью, «напал» на преклонных лет даму-экскурсовода. Ах, как она рассказывала о фресках! Вот это был класс! Было чему поучиться. Аж зависть взяла. Группа слушала ее не то что затаив дыхание, а, по-моему, даже с замиранием сердца.

А ведь все очень просто. Для человека с актерскими задатками работа эта в радость, он сам от нее получает удовольствие, и именно потому, что происходит акт творчества. Выделяется адреналин!

При прослушивании новичков сразу, с первого взгляда видно, есть природные данные к этой профессии или нет. Все волнуются, путаются немного. Но один преодолевает — и пошел, пошел…

Работая на телевидении, много раз наблюдал такую картину. Должен выступать в кадре какой-нибудь «деятель» или крупный специалист. Идет тракт, камеры не включены. Человек толково, с воодушевлением рассказывает о какой-либо проблеме, живо и интересно ведет диалог. Но только звучит команда «мотор» и на камере зажигается красный «глазок», как этот же человек каменеет, потеет, речь становиться бессвязной, начинает нести чепуху, партнера просто не слышит и не видит. Редактор, находящийся с ним в кадре, насмерть бьется, чтоб что-то толковое из него вытянуть. По нескольку раз приходится останавливать видеомагнитофон и начинать все сначала.

Однажды на гастролях во Владивостоке мы с директором нашего театра Шаповаловым Вячеславом Михайловичем были приглашены на телевидение для рассказа о репертуаре театра, вообще о гастролях. В принципе, передача рекламная, ничего особенного от тебя не требуется: сиди и рассказывай. Я ему и текст выступления написал, и заставил его выучить: все, вроде, нормально. На тракте он «вел себя хорошо». Но вот началась запись. Первое слово ведущий предоставляет ему. И что же? Михалыч мой уставился в камеру, рта открыть не может, несутся секунды дорогущего эфирного времени. В кадре он один, помочь вопросом ему некому. Я под столом толкаю его ногой: «Давай». И вдруг он вместо «здравствуйте, уважаемые телезрители» выдал: «Я поздравляю Вас». Помолчал, еще раз поздравил (с чем, он не знал и сам, ну, может быть, с тем, что зрители его видят в кадре) и замолчал намертво. По лицу у него градом катился пот. Запись остановили. Дальше, как мы ни бились с ним, все было бесполезно. Пришлось мне отдуваться за двоих. Быстро перекроили текст, и вместо нашего с ним диалога получился мой монолог.

«Доктрина» наша тогда была простой и жесткой: человек заплатил деньги (даже тогда немалые), приехал на Валаам, быть может, единственный раз в жизни и должен увезти впечатление о нем, на всю жизнь запомнившееся и, разумеется, восторженное. Поэтому никаких себе поблажек, ни в чем. Болит у тебя горло, нога, нет настроения — сиди в келье и не высовывайся. Вышел на группу — выложись без остатка. И мы это делали каждый божий день.

Сколько же сил на это надо, спросит человек непосвященный? Много, очень много. Но силы нам давал Валаам. Безмерная влюбленность в него и глубокое его познание. Мы учились друг у друга, охотно помогали друг другу, делились откопанными материалами и соревновались, всегда соревновались. Мы были молоды и азартны. Кстати, соревнование это — узнать больше и рассказать лучше — и выковывало наше профессиональное мастерство.

К моменту окончания вузов (а это почти все одновременно, ну, с разницей в год-два) многим неведомо было, что выйдет из нас на избранном поприще. Но одно явстовало уже несомненно: одна профессия у всех нас уже есть. К 1970 году все мы — экскурсоводы-профессионалы и, между прочим, даже официально — самой высшей, I категории. Вот чем для нас тогда стал Валаам. После окончания вуза не один я думал: «Ну ладно, ну вот он, диплом, вот она, профессия, но как же я без Валаама? Ведь без него больше жить невозможно!» Так и заразились Валаамом, как туберкулезом заболевают — на всю жизнь. Залечить можно, вылечить — никогда.

Конечно, по получении дипломов мы все разлетелись из нашего «гнезда», разъехались по распределениям, кто-то стал учиться в аспирантуре. Мне вообще годы пришлось работать в Сибири и на Дальнем Востоке. Но каждое лето, каждый отпуск (всеми правдами и неправдами продлевая его, если возможно, иногда и до трех месяцев) мы устремлялись на наш Остров. Между собой мы уже не говорили: «Ты будешь на Валааме в этот год? Ты когда на Валаам?». Мы говорили: «Ты когда на Остров?». Непосвященным непонятно, а нас это согревало. Зимой, переписываясь друг с другом (эпистолярный жанр, к счастью, не был еще забыт), мы всегда интересовались, какие новости с Острова, как там, что там.

Так зимой 1975–1976 годов из писем моих валаамских побратимов узнал я о трагической гибели Михаила Егоровича Черникова. Душа моя скорбела по нему несказанно. Он и еще несколько человек пошли на подледный лов. Льдину оторвало. Дело было уже к вечеру, стемнело, начался снежный заряд. И их не нашли. Только одному парнишке, Толику Свинцову, посчастливилось вырваться со льдины. Черников приказал: «Раздевайся, полынья 30 метров, плыви. Сам спасешься — нам пришлешь помощь». Толик после ледяной купели (это было в декабре!) три километра бежал обнаженным до поселка! Помощь вызвал, но поиски были безрезультатны. Царствие Небесное им всем, оставшимся на той льдине в ту страшную ночь!

А Толик, между прочим, сегодня не Толик, а Анатолий Михайлович Свинцов — мэр острова Валаам!

Память о нашем «клане», о когорте нашей бережно хранили все поколения экскурсоводов, кроме нынешнего. О нашем братстве ходили легенды.

Когда я в 1978 году после трехлетнего дальневосточного пребывания приехал на Остров, молодые коллеги стекались смотреть на меня, как на реликвию. Кто-то просто не верил, что я — «тот самый Жак из той команды». Кстати, тогда, в «начале», у всех у нас были клички. Нет, это не уголовные кликухи, а так — некие буквосочетания для простоты общения. Например: Равиль — Раф. Геннадий — Гек. Олег — Олли (Олег Иванов был бронзово-рыжий, и когда он что-либо вытворял, а это за ним водилось, то в сердцах так и говорили: «Рыжий»), Евгениев нас было двое — я и Женя Лукашевский. Свою кличку я невольно дал себе сам. Дело было так.

27 мая 1964 года, отправляясь в самый первый рейс на Валаам, стояли мы на причале речного вокзала у трапа «Родины», и методист наш, Юра Родионов, приведя с собой двух ребят, сказал: «Познакомьтесь, вам вместе работать». Руслан Степанов безо всякого жеманства представился: «Руслан», я ответил: «Евгений». А Равиль Исхаков (он учился на французском отделении филфака университета) с некоторым вызовом произнес на французском языке: «Равиль, просто студент». Я возьми в тон ему на французском же и ответь: «А я Жак-простак». Вот это «Жак» ко мне и прилепилось на всю жизнь. Да так прилепилось, что в конце восьмидесятых молодые экскурсоводы полагали, что меня и по паспорту зовут Жаком, и вежливо обращались ко мне: «Жак Петрович». У ветеранов это вызывало восторг неописуемый. С кличкой же Женьке Лукашевскому было иначе.

Раз у всех есть клички, надо присобачить и ему. Один Жак уже есть. Что делать? Собрали совещание и всем синклитом решили: быть ему Жаном. Так мы и стали — Жан и Жак.

А в июле 1968 года мы решили и создали, т, е. провозгласили создание «ордена рыцарей зеленого сердца». Был придуман устав, избран капитул ордена (я, кстати, был капелланом). Володю Вишаренко, по кличке Слон, избрали Великим магистром. Был разработан герб ордена: на пурпурном, каплевидном щите в центре — зеленого цвета сердце, поперек него горизонтально — золотой меч. на клинке которого девиз: «Познание и справедливость». А по ободу щита латинский девиз: «Spe Fretus» — «С надеждой». В провозглашении ордена сказалась юношеская романтика, шумевшая в наших головах. И, конечно, орден был «потешным», как полки юного Петра на Плещеевом озере. А вот девизы отражали всерьез те идеалы, что были нам дороги в ту пору: «надежда, познание и справедливость». Увы, не все из нас в дальнейшей жизни сохранили их в своих сердцах.

Если кто-то из всего вышесказанного извлечет мнение, что мы были пай-мальчиками, то будет совершенно неправ. Клан-то клан, братство братством, но все мы были очень разные, да и нельзя сбрасывать со счетов максимализм молодости. Амбиции подчас просто гудели в нас. Ну и, конечно, бывало не без конфликтов. Однажды даже случилась драка. Хотя, в общем-то, и не драка, а всего один удар в челюсть с нокаутом. За интригу — «был приговор». Жестокий, но справедливый. Кто, кого и за что — умолчу. Одного уже нет на свете, а другой давно от Валаама отошел, и биография его «ушла в песок».

А в общем-то мы на досуге основательно балбесничали. Кстати, о романах любовных. Самым непроходимым сердцеедом был Рыжий. Роста выше среднего, крепкий, мужественной внешности, с всклокоченной всегда бородой, чуть грубоватый в ухватке, на дам впечатление производил неизгладимейшее. Удивляться не стоит: он, между прочим, свободно говорил на немецком, французском и португальском, ибо учился на португальском отделении. Он женскому обществу с лету читал стихи Луиса Камоэнса на португальском и Пьера Ронсара на французском. А от жемчужнозубой улыбки его. по-моему, расплавлялись даже зеркала.

Туризм, как и восток, «дело тонкое». Всякий соприкоснувшийся с ним живет несколько в ином измерении, чем все остальные смертные. Здесь срабатывает принцип Станиславского — «публичное одиночество». Ты всегда на строжайшем самоконтроле, ни единого лишнего слова, жеста, никаких посторонних мыслей. Стоит расслабиться, как тут же произойдет какая-нибудь нелепость. За примерами ходить не надо.

Одна наша коллега усмотрела в киоске на теплоходе красивую ткань по 2 руб. 80 коп. за метр. И перед экскурсией все кумекала про себя: на юбку взять, на платье или сразу на костюм — и в уме считала, во что это ей обойдется. С этой неотвязной мыслишкой и повела группу. Результат не заставил себя ждать. Рассказывая о храме скита, мадам брякнула помимо своей воли: «Высота храма два восемьдесят за метр». После такого «ляпа» надо уезжать домой.

А бывало и почище. Мой друг детства Гена Куцеро ведет группу, приводит ее на смотровую площадку на горе Елеон и начинает вещать. Одна дамочка так уже достала его своими вопросами, что в голове у него сгусток неприязни. И вот он начинает повествование, а она в этот момент лезет к краю обрыва. (Мы всегда предупреждаем: «На скалы не лазить, к обрывам близко не подходить».) И вылетает из Гены шедевр словесного творчества: «Валаамский мона… куда ты, мать твою-перемать, лезешь? — стырь был основан…». В слово «монастырь» ему удалось вставить весьма выразительное словосочетание. Толпа в восторге. Гена в шоке. Или еще: «Товарищи туристы, пред вашим взором пейзад Ивана Ивановича Шишкина». Сообразив, что брякнул, сам давится со смеху, туристы в экстазе, рассказ дальше можно не продолжать! (Ненавязчивый вопрос: о чем думал за секунду до этого наш коллега?)

Общение с туристами сказывается подчас самым непредсказуемым образом. Летом 1968 года жила со мной на Валааме старшая, тогда еще пятилетняя, дочь Ирина. Ну, о том, что она старшая, мы узнали много лет спустя, а тогда — первенец, очаровательная пухленькая девчушка. Оставить на полдня в скиту одну небезопасно: рядом всюду глубокая вода, скалы, да и змейки водятся. И скучновато ей одной. Приходилось брать с собой на экскурсию. Надо отдать должное, маршрут в 12 километров она выдерживала без писка. На второй или третий день смотрю: собираясь на «работу с папой», поверх платьица надевает передник. Уговариваю, что он лишний, что в платьице красивей. Ни в какую — хочу, и все. Ну, хочешь, так хочешь. Надо сказать, что ребенок у меня был обученный, она знала: папу отвлекать нельзя, под ногами путаться нельзя. И мы с ней во время экскурсии каждый сам по себе. Я при своем деле, она при своем. Я знаю, что она где-то в группе, от группы не отстанет, не потеряется, душа моя за нее спокойна. И вот возвращаемся с экскурсии. Все мы после экскурсии собирались в одной комнате, расписывались в диспетчерском журнале, делились впечатлениями. Иришка тут же с нами. И вдруг она говорит: «Внимание, сейчас всем будут подарочки» — и начинает оделять всех по порядку конфетами, шоколадками, печеньем и извлекает все это из большущего кармана того самого передника, против которого я восстал утром. Оказывается, ребенок сообразил: раз на платье карманчик маленький, надо одеть передник, на котором карман большой. И когда туристы угощают ее сластями — можно просто подставлять карман передника и набрать этих сластей побольше, для всех. Мне бы в голову не пришло. Век живи, век учись. Ребенок пообщался с туристами всего два дня и сразу извлек для себя полезнейший, по ее мнению, урок. Так потом в переднике и ходила, а мы объедались ее дарами.

Но, конечно же, чаще не мы радовали туристов своими «ляпами», а они нас своими. Чего стоит один только вопрос дамочки из моей группы. Рассказывая о монашестве, естественно, всегда говорили об обете безбрачия. И вот после такого рассказа дама подходит ко мне и очень громким голосом, чтоб вся группа слышала ее вопрос («во-первых, очень умный, а во-вторых, в изысканных выражениях»), изрекает: «Вот вы нам поведали про обет безбрачия, а как же тогда монахи поддерживали популяцию?». Поначалу мы все эти шедевры собирали, был даже заведен специальный журнал, потом надоело. А надоело потому, что перлы эти, как оказалось, повторяемы. Иногда в другой форме: «А как же тогда монахи размножались?». И ведь вопросы эти поступали после подробнейших и, поверьте, очень грамотных рассказов о форме и сути русского православного монашества. Эх, соотечественнички!

А впрочем, чему удивляться? Жили мы в пору тотального атеизма. В день сегодняшний вот что печально: тоталитаризм рухнул и побежали перекрашиваться, креститься все, кому не лень. И столько сразу стало «православных» да «воцерковленных», что диву даешься. Да еще доктрина такая вышла: «Православие спасет Россию от наплыва преступности, захлестнувшей страну». Ну, это-то и подавно сомнительно. В православной Российской империи уголовные каторги были переполнены, один Сахалин чего стоил: в Московском, вот уж действительно воцерковленном царстве, ну, скажем, во времена благочестивейшего государя Алексея Михайловича, не то что ночью в стольном городе Москве нельзя было ходить по улицам, но и средь бела дня ездить можно было только в сопровождении внушительного конвоя. Даже оружие такое было изготовлено — «дорожные пистолеты». От разбойничков деваться было некуда. Выходит, и православие тут не помогало.

А «ряженым» в православие одно могу сказать: любезные, вера не в юбке длинной, в платочке, на маковку напяленном, содержится, а в душе человека. Анахореты православные уходили от мира, чтоб ни един глаз не видел их молитвенного деяния, вы же демонстрируете на каждом шагу, какие вы в вере истовые. Возьмите лишний раз в руки Евангелие да внимательно прочтите: «И когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах, на углах улиц останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне: и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явное» (Ев. от Матфея, гл. 6. стих 5.6).

Но я отвлекся. В Гефсиманском скиту в те годы обитали не только мы. Нашу команду Черников поселил в церкви. Кстати, никогда в церкви Успения Богородицы Гефсиманского скита не содержали скот! Там жили люди. До 1967 года, до открытия турбазы, там размещались туберкулезные больные из Дома инвалидов, а с 1967-го — экскурсоводы-инструкторы. В бывшем домике настоятеля поселились тогда лесник с женой, тетушкой Агафьей. Добрейшей души была женщина. Она нам, особенно когда приезжали жены, а тем паче дети, ежедневно бесплатно давала литр-два парного козьего молока, лук зеленый с огорода, картошечку подбрасывала и многое другое. Всегда безвозмездно. Мы, конечно, «отвечали»: сластями, фруктами с теплоходов. В келейном корпусе, напротив церкви, размещена была обслуга турбазы, и среди нее два старичка, о которых забыть невозможно во всю жизнь. Жили там супруги дядя Саша и баба Дуня. Обоим им было тогда уже за семьдесят. Трое сыновей погибли на фронте. Дядя Саша воевал в партизанском отряде, был ранен в голову, почти ослеп. Родное гнездо, где-то на Псковщине, было разорено, вот они и оказались на Валааме. Он — как инвалид войны, она — как престарелая. Жили они дружно, пеклись друг о друге заботливо и даже трогательно. Но люди они были до чрезвычайности забавные. Несмотря на преклонный возраст, жизненных сил у этих старичков было хоть отбавляй. Они еще, что греха таить, и поддавали иногда по первому разряду.

Бывало, утром, после их «полного передимонокля» (любимейшее изречение бабы Дуни. «Баба Дуня, как дела?» — «Полный передимонокль», — значит, все в норме), так вот, после такого «монокля» встречаемся на улице: «Баба Дуня, как здоровье?». — Баба Дуня: «Шармант, уже стабилизировалася!» Из-за окошка дядя Саша: «И мне, ухвостка, грамму не оставила!». — «Тебе вредняк, попей кваску, я пошла трудиться на благо человечества».

Или сидит у распахнутого окошка (платок повязан кверху бантиком), подперев щеку ладошкой, смотрит с улыбочкой на возвращающуюся с экскурсии группу: «Товарищи уважаемые туристы, ну, как вам наши экскурсоводы?» Туристы выражают свои эмоции. Баба Дуня: «Чего говорить, парни во (показывает большой палец), шармант, но зимогоры!..»

«Баба Дуня, ты что же, старая свекла, взяла нас и выдала?». — «Ребяты, не лезтя в капусту, я за вас кому хошь зенки выцарапаю».

В подпитии носится по двору с топором за петухом: «Я тебе дам, окоянный прохвост, кур портить!» Поймала петуха, лишила жизни. Наутро варит его и приговаривает: «Ну что я наделала, старая свекла, кто мне будет кур портить?»

Или сидит на крыльце у себя, держит за бороду черную свою козу (коза эта есть даже на фотографии в каком-то из проспектов туристических) по прозвищу Цыганка и доверительно так с ней беседует: «Цыганка, скажи-ка мне, мил друг, кто же это тебя подоил? А? Нет, ты мне как на духу ответь, кто тебя подоил? Ежели Санька (это про мужа) я ему хвост живо надеру, "слепоте куриной", а ежели ребята — то пущай. Ты, главно, токо скажи: кто?»

На третьем, по-моему, курсе, мне нужно было сдавать зарубежную музыкальную литературу. Я понавез гору пластинок, проигрыватель и каждый вечер слушал. Прослушать нужно было очень много произведений: от Листа и до Шопена. Вечерами на скиту необыкновенная тишина, и музыка была слышна, хоть и не громкая, даже в келейном корпусе. И вот однажды во время такого «концерта» приходит баба Дуня и вдруг спрашивает: «Жаконя, а что это у тебя сейчас, вот только что было поставлено?». Я говорю: «Токката и фуга ре-минор Иоганна Себастьяна Баха». — «Ишь-ты, название-то какое, и не упомнишь. Ох, и умный ты. А знаешь, подари мне эту пластинку, я тебе земляники банку наберу». На том и сошлись.

Мог ли я догадываться, на какую пытку обрек себя и своих друзей. Начиная со следующего вечера — а у стариков тоже был какой-то старенький проигрыватель — они раз по 50, а то и больше проигрывали эту токкату. Да еще и «шарманку» свою древнюю врубали на полную мощь! По-моему, слышно было даже на ферме, за два километра. Никакие мольбы прекратить этот кошмар не возымели действия. Уж какие только пластинки я ей не предлагал. Все отвергалось. «Уж больно эта музийка лепая». Они под нее даже пели «Когда имел златые горы» и любимую бабы Дуни «Хороша я, хороша, плохо я одета». Тот сезон мы кое-как выдержали, но, когда на следующий год пришли первым рейсом на остров и явились к себе на скит, нас встретила та же, громогласно исполняемая, музыка!!! Мою пластинку они, естественно, заездили дотла, так не поленились заказать кому-то привезти им из Сортавалы новую. О чем старики нам торжественно и объявили. Было от чего впасть в отчаяние. Мы взмолились Михаилу Егоровичу, и он нас перевел на чердаки Воскресенского скита. С Гефсиманией мы распрощались надолго. В церкви стали жить туристы.

х х х

А еще жил и трудился у нас в музее Александр Павлович Харлашкин.

Сашка родился еще до войны, в 1938 году.

Отец погиб на фронте. Мать партизанила в Карелии. После тяжелого ранения стала инвалидом и, как результат — оказалась в валаамском доме-интернате вместе с малолетним сыном. Саша окончил семь классов и пошел работать тут же, в доме инвалидов, дровоколом. А парень он был хоть куда и роста чуть выше среднего, и фигурой неатлетический, но жилистый, и силы физической необычной. Я помню, как он в возрасте уже далеко за пятьдесят одним махом раскалывал любую плаху.

В конце шестидесятых случилось несчастье. Он по пьянке нечаянно убил человека. Пятнадцать лет. Восемь отсидел. Вернулся на Валаам. А тут как раз и турбаза в расцвете, и музей организовали. На турбазу его не взяли на работу. Не знаю, почему. А в музей взяли. Но тоже дровоколом и дворником. Жил он в мансарде банного корпуса в Воскресенском скиту.

Дрова колол исправно, иногда для видимости помахивал метлой во дворе скита. Но занимался Саня главным образом бизнесом.

Тюрьма не сломила ни его физической, ни душевной силы. Он пришел таким же, каким и был. Только она добавила к его характеру изворотливости и находчивости. Конечно, пристрастила к чифирю, тройному одеколону и… к собакам. Да, да, не удивляйтесь. В лагерях зекам поросят держать запрещено, а есть хочется. Вот и держат собачек на убой. Откармливают, а потом режут, варят и едят.

Оклад же дворнику и на полставки дровоколу музей установил шестьдесят рублей. Не разгуляешься. Вот Харланя, «чтоб ни в чем себе не отказывать», и придумал бизнес.

Кстати, фраза «чтоб ни в чем себе не отказывать» в устах Саши Харлашкина стала своего рода афоризмом. Однажды с похмелья он пришел к директору музея и откровенно попросил: «Владимир Александрович, помираю. Дай на опохмелку». Тот порылся в кармане, достал «железный» рубль, протянул дровоколу и с улыбкой изрек: «Вот тебе, Александр Палыч, рупь, иди на теплоход в бар и ни в чем себе не отказывай».

Бизнес же вот какой. На теплоходах в ресторанах оставался недоеденный хлеб. Саня уговорил шеф-поваров этот хлеб не выбрасывать в отходы. Накапливалось его целые мешки. Отдавали эти мешки ему бесплатно. Далее наш бизнесмен собирал по маршрутам пустые бутылки и сдавал их в барах на теплоходах за полцены. Мешки он таскал в поселок и обменивал их на молоко у владельцев коров. Молоко продавал нам — экскурсоводам. На вырученные от одного и другого «меропредприятия» деньги покупал у рыбаков свежую рыбу. Рыбу солил, вялил, затем продавал ее туристам. А уже на вырученные деньги, на «махлас», как он говаривал, покупал тройной одеколон, курево и чай для чифиря. Ну, еще и собачку всегда держал на откорм. Одним словом, жил «кум королю и сват министру».

Времена менялись. Одеколон стал дорог и начал Саня потреблять «все, что булькат».

Выглядело это так. Идет однажды с теплохода с баллоном дезодоранта. Я возьми и поерничай: «Александр Палыч, ты, я вижу, в крутую гигиену ударился».

— Кака гигиена, щас пить буду.

— Как — эту дрянь?

— Ты ничего не понимаешь, Женюшка. Вот тут (показывает на верх баллона) протыкаем гвоздем, из его дух пойдет. Как дух выйдет, цеди в кружку, а потом заливай пивом. Оно сперва как закипит, запенится, тут пить нельзя — брюхо лопнет. А как успокоитцы — тогда пей, вкуснятина!

А однажды несет с теплохода целую коробку флакончиков туалетной воды. Я ему и говорю: «Саня, это же дрянь несусветная. Отравишься. Она вообще, может, на "древесном спирту"». Он мне: «Я счас на Ваньке испробую».

Был у него в лесхозе друг, лесник Ванька — маленького росточка краснорожий алкаш. И вот, наблюдаю. Харлашкин выдает Ваньке пять флакончиков и бутылку пива. Тот трясет флакончики в кружку, заливает пивом и с видимым отвращением эту холеру выпивает. Харланя в это время стоит в стороне от кореша и, облокотясь на перила причала и покуривая папироску, внимательно следит за приятелем. Тот отряхнулся, постоял с минуту, благостно заулыбался и с наслаждением закурил. Тогда Палыч обернулся ко мне: «Ну вот, видишь, у Ваньки прошло. Топерь пойду и я».

Потом, когда музей приказал «долго жить», его перевели в центральную усадьбу. Там он «завязал» с пьянством, долго болел и умер тихо и незаметно, так, что и обнаружили тело только через три дня после кончины.

Похоронили Саню также без затей в самом углу нижней части Игуменского кладбища. Металлическая табличка на кресте гласит: Александр Павлович Харлашкин. Дата рождения и смерти. И все. И нет человека, и нет следа его на земле, и память о нем не сохранится долго. Через какое-то время равнодушный прохожий взглянет недоуменно на табличку. «Кто такой, кем был, как прожил?» Бог весть. Вот и вся, казалось бы незатейливая, история. Но не для забавы я поведал все это. Была дарована человеку жизнь. А на что потрачена… И была ли в том вина несчастного Саши Харлашкина, что сложилась эта жизнь так, а не как-нибудь иначе? Это всего одна судьба из тысячи валаамских судеб, мой читатель…

х х х

В 1971 году произошло у нас ЧП. Признаюсь: единственный раз в жизни мы всей компанией сразу «надрались» перед экскурсией. Но, как ни странно, не были в этом впрямую повинны. А дело было так. В один из дней начала июня ожидали мы из Кижей теплоход «Т. Г. Шевченко». По расписанию он должен был прийти к 9 утра и в 14.00 отчалить на Ленинград. Пришли сутра, как положено, на причал. Погода в районе архипелага ясная, солнечная. Теплохода нет. Потянулись часы ожидания. Часов в 12 оставили на причале «смотрового» и ушли на Воскресенский скит. Радиосвязи у нас тогда с теплоходами не было. Созвониться с диспетчерскими службами на материке можно было тоже только мечтать. К 14 часам вновь явились на причал. Тишина. Посидели в молчании, покурили. Еле слышно плескалась Ладога в камнях у причала, прохладный ветерок с озера слегка шевелил листву кленов, в траве что-то пострекотывало, шуршало, возилось, муравьи тонкой струйкой неслышно топали через дорогу, покачивались на водной ряби чайки. Благостным было состояние в природе и в нашем настроении. Олег встал, потянулся и, ни к кому вроде не обращаясь, стоя к нам спиной, пробормотал: «Не послать ли нам гонца за бутылочкой винца?». Гена Куцеро с живостью подхватил: «Руки зябнут, ноги зябнут, не пора ли нам дерябнуть?». Женька Лукашевский с прямотой славянина тоже внес свою лепту: «А что, взалкаем, братие?!». Все эти, с позволения сказать, предложения были направлены Равилю. Он тогда был у нас старшим. Равиль ехидно отмалчивался. Не удержался и я: «Не пьешь вина — засохнет ум, под старость ничего не вспомнишь». Наконец Раф не выдержал: «Ладно, черт с вами, все равно "Шевченко" стоит на Глухом озере». Это был пароль, сигнал к атаке! Ура! Мы рванули к «Анкасаари».

Тут нужно пояснить, что это был за пароль и что такое «Анкасаари». Глухое, или Лещовое, озеро — это неглубокое, длиной около полутора километров внутреннее озеро на острове, с Ладогой соединено каналом шириной 5 метров и глубиной в полметра. Сообщить, что теплоход стоит на Глухом — значило объявить о том, что теплохода сегодня нет и не будет и, следовательно, все свободны. «Анкасаари» — так мы называли небольшое кафе на берегу, потому что буфетчицу звали Анна Ивановна, а «саари» по-фински — остров. Кафе это было островком гостеприимства и вкусности. Там подавали не только яичницу с ветчиной, но и жареного сига, и ряпушку, томленую в молоке по-карельски, и пироги с брусникой, да много чего еще. Водилось, конечно, и спиртное, причем в больших количествах.

Взяли яичницы с ветчиной, салатики, кофе и, конечно, «это самое». Предположили: раз теплохода не будет, то можно себе и позволить. Пировать надумали на природе. Расположились на травке, прямо перед кафе. Благо народу никого, никому глаза не мозолим. (Заезд на турбазу только завтра.) Начав это дело в «легком жанре», через час уже «гудели» напропалую. А еще через час от стихов и анекдотов перешли уже к «ты меня уважаешь?».

И тут — о, ужас! Из-за островов в бухту вошел «Шевченко» и протяжным гудком призвал нас на рабочую тропу. Такого кошмара мы не ожидали. Не сказать, чтоб мы особенно протрезвели от шока, но тем не менее встали. Раф приказал: «Жак, Олег, Фруктоза — за мной, остальным исчезнуть», — и мы довольно твердо направились к причалу. Ну, а дальнейшее уже в основном по рассказам очевидцев и из письменных жалоб туристов.

Вова Фруктов подвел группу к калитке скита, долго стоял молча, мучительно соображая, что же делать дальше, и, наконец, набравшись мужества, изрек (из жалобы туристов: «Он нам сказал: «Товарищи, я очень пьян, идите, пожалуйста, вон к тому экскурсоводу», — и ушел от нас. Но тот, которого он нам показал, оказался еще пьянее, он не смог прислониться к елке и упал в крапиву»). «Вторым» был Равиль, он потом поделился: «Думаю, дойду до большой елки напротив лестницы, на нее облокочусь спиной, главное — не шататься, и уж тогда что-нибудь да расскажу. Но елку я спиной не нашел и скатился кубарем под уклон, прямо в крапиву». Рыжий — самый хитрый: смылся, оказывается, не доходя до причала, в кусты и там отсиживался, пока все не уйдут на экскурсии. Толпу в 160 человек пришлось вести мне одному. Волею природы я оказался покрепче прочих. Экскурсию я провел. Но скандал был невообразимый!

Через день на «Алтае» появился на острове директор бюро Леонид Михайлович Лейбошиц. Мы предстали на правеж. За такое деяние тогда выгоняли с работы без разговоров, он бы нас и выставил до конца сезона. Но нас некем было быстро заменить. А теплоходы ежедневно. Надо признать, что каялись мы истово и совершенно искренно. Суд был краток: «Кто все-таки провел экскурсию?» — ответом ему было: «Жак!». «Так… тебе благодарность, остальным по строгому выговору. И если повторится…». Мы заверили, что «никогда и ни за что». И, действительно, подобного более не повторилось никогда. На досуге бывало, на работе — «табу».

Шли годы. Каждую навигацию, с начала мая до конца сентября, мы встречали группы туристов, водили их по острову, рассказывали о монастыре, показывали великие деяния монастыря: прекрасные храмы, ансамбли, лежавшие в руинах, погибающие сады, великолепные дороги, приходящие в негодность. Рассказывали много, потому что знали об этом много, но все это наше познание было формальным, умозрительным. Часто возникало неодолимое желание: хоть одним бы глазком, хоть на миг взглянуть на ту истинную монастырскую жизнь, что текла здесь веками. Мы знали, что где-то там, в Финляндии, существует Ново-Валаамский монастырь, что в нем хранятся архивы, иконы, реликвии, библиотека. Но в те времена попасть в него было так же нереально, как слетать на Марс.

В сентябре 71-го года, в один из свободных дней (не было теплоходов) я забрел в одиночестве на скит Всех Святых. Стояла несравненная валаамская золотая осень. На небесах ни облачка, а они в это время года над архипелагом — чистый ультрамарин. Золото и пурпур над головой и под ногами. Такая тишь, что шелест листьев слышится за версту. В скиту торжественная умиротворенность. Белоснежные храм, келейные корпуса, стены, башни ярко освещены солнцем. Я вошел в разрушенный келейный корпус, сел на подоконник и, помню, глубоко задумался, пытаясь все-таки представить: каково же все это было? Но никакие видения той жизни не посетили мое воображение. И вдруг невольно, не знаю сам и как, я стал внимательно, критическим взглядом рассматривать келью. Рассматривать и размышлять: печка почти в порядке, лежанка целая, дверь вставить — пустяк, рамы целы — только застеклить, тут я сделаю полки для продуктов, кровать поставлю здесь, стол у окна. Дров до морозов наготовлю, сухостоя в лесу сколь угодно. «Все! Я остаюсь здесь на зиму!» Эта мысль так ошеломила меня, так взволновала, что я никак не мог постичь, как она ко мне пришла. В волнении я стал расхаживать по двору скита, зашел в храм, поднялся в верхнюю церковь, затем забрался на колокольню и не меньше часа, наверное, просидел там, уже приняв решение, уже смирившись с ним, бездумно смотрел на вершины деревьев, на скит, на горизонт. Спустившись вниз, вновь стал мерить двор шагами. Желание остаться на зиму сформулировалось окончательно: я хочу не просто перезимовать здесь, а, оставшись, написать книгу о Валааме. Вот ту самую книгу, которую я пишу сейчас. Мечта о ней пришла тогда, почти 30 лет назад и, как оказалось, стала неотвязной.

Мною овладела суета деятельности: необходимо привезти всевозможные материалы о Валааме, по памяти всего не напишешь, завести продукты, обустроиться — дел невпроворот. До конца навигации — уже всего месяц, надо все успеть! В это мгновение я забыл обо всем: об институте, о семье, о всех обязанностях, «висевших» на мне. Все ушло на Бог знает какой дальний план. Все стало несущественным. Та, «материковская», жизнь стала какой-то нереальной, почти не существующей. В этом было, право же, какое-то мистическое воздействие Валаама. Сейчас я вот думаю: вероятно, в таком душевном состоянии когда-то и решались на иночество, на отрешение от мира.

Наслаждение одиночеством дано далеко не многим. Но только тот, кто умеет его ценить, поймет меня. Одиночество — великий советчик. В одиночестве все суетливое уходит прочь, в мыслях возникает простота и ясность, в намеченных решениях и поступках — логичность. Я с возрастом (это, наверное, еще связано и с моей работой — все время на людях) все более и более ценю одиночество, стремлюсь к нему и очень страдаю, когда не могу подолгу его обрести. Страдаю психологически, чувствую душевный дискомфорт. Вот почему так люблю, особенно в предосеннюю пору, ходить на Валааме в лес, за грибами. Да за чем угодно, лишь бы в одиночестве. Стоп! Я начинаю душевно раздеваться. Это ни к чему, мой читатель!

Размышления мои тогдашние прервали голоса. Какая-то компания подходила к скиту со стороны Игуменских озер. Это, оказывается, были наши ребята. Как они меня тут вычислили, непонятно, но Юра Родионов протянул телеграмму: «С тебя, Жак, причитается, телеграмма из Калинина, они тебе подтверждают преддипломную практику в их театре». Я взял телеграмму. Действительно, это было даже не подтверждение, а приглашение на постановку преддипломного и дипломного спектаклей. Все. О чем я только что надумал, рухнуло. Я опять погружался (не без горького сожаления!) в мир «суеты сует», а замысел о книге остался замыслом еще на многие, многие годы.

Но я, право слово, наверное, счастливый человек. Я-таки увидел Новый Валаам. И увидел его еще до возрождения нашего, как его теперь иногда называют, особенно за границей, «Старо-Валаамского монастыря».

В 1979 году открыт был на Валааме филиал Петрозаводского краеведческого музея. В самом начале восьмидесятых он обрел статус самостоятельного Историко-архитектурного и природного музея-заповедника. И мы все, автоматически, стали его сотрудниками: экскурсоводами отдела научной пропаганды. Дом-интернат престарелых и инвалидов в 1984 году, по весне, передислоцировали на восточное побережье Ладоги в город Видлица. Выстроили там для него новые современные корпуса. Перевели его по той причине, что к этому времени вся территория архипелага указом Верховного Совета РСФСР была объявлена, наконец-то, природным, архитектурным и историческим заповедником. В музее были созданы отделы научной пропаганды, архитектурный, исторический, реставрационный, отдел фондов, отдел природы. Создана была, и довольно быстро, научная библиотека. Появились научные сотрудники, специалисты в разных областях необходимого знания. Музей теперь стал фигурой главной на Валааме. Правда, это практически никак не отразилось на жизни и быте ставшего уже «коренным» населения острова. А были это, в основном, семьи обслуги дома-интерната, ставшие к этому времени уже пенсионерами. Им, пожалуй, стало даже хуже. В музее для них рабочих мест было раз-два — и обчелся. И все-таки дело пошло к лучшему.

Взяты были, теперь по-настоящему, под охрану государства бесценные валаамские храмы и ансамбли, началась реставрация, ремонт дорог, усиленный уход за садами и многое другое; хоть и с трудностями, медленно, но дело пошло к возрождению былых красот и достопримечательностей. Разработаны были новые туристические маршруты, туристов стали водить в Никольский скит, в центральную усадьбу, на Игуменское кладбище.

К концу восьмидесятых Валаам становится туристской Меккой. На настоящую реставрацию нужны огромные средства, ибо необходимы первоклассные материалы и первоклассные же специалисты. А как известно, удовольствие это дорогостоящее. Денег явно не хватало.

В 1987 году волею обстоятельств я стал заведующим отдела научной пропаганды. На мой вкус, назвать его нужно было поскромней: «экскурсионный отдел». И хоть он являлся единственным «кормильцем» музея (в отличие от всех остальных не был дотационным) и приносил немалые доходы, средств все равно не хватало. Все очевидней становилось, что, если не привлечь иностранных туристов, не начать зарабатывать валюту — реставрация затянется на десятилетия. До 1987 года иностранцев на остров не допускали ни под каким предлогом. Хотя уже и дом инвалидов исчез, но чиновники от культуры и идеологи все «стеснялись» показать иностранцам Валаам в таком виде, до какого довела его советская власть.

Зимой 1987–1988 годов мы с директором музея Володей Высоцким (не вздрагивайте, читатель — с Владимиром Александровичем, а не Семеновичем), а затем с заступившим на его место Сергеем Клитиным насмерть бились в министерстве культуры Карелии и в обкоме партии за разрешение начать иностранный туризм. Наконец, получили его. Каких трудов это стоило — ни в сказке сказать, ни пером описать. Нас предупредили, что все это под нашу личную ответственность и что если хоть где-нибудь в иностранной прессе появится хулительная на монастырские руины статья, нам несдобровать. Нас отправят, «куда Макар телят не гонял». Так и сказал министр культуры Стрелков.

Мы взялись за дело. К весне я подготовил когорту коллег к работе с иностранцами. «На языке» тогда никто не «фурычил», а экскурсия «под перевод» требует особых методик и умений. Все было сделано.

Первый теплоход с американцами мы принимали 2 июня 1988 года. Этот день с полным правом можно считать днем рождения иностранного туризма на Валааме. Без всякого хвастовства: самую тяжелую ношу я взвалил на себя (раз мне отвечать — мне и брать самое трудное). Я взял группу американских и всяких еще разных журналистов в 88 человек и повел их по большому маршруту через скит Всех Святых (12 километров). К этой же группе пристали все «министерские» и большая часть «кгбешников». Предпоследние с наслаждением ожидали от меня проколов, последние пошли на «догляд». Надежды предпоследних не оправдались.

Спасо-Преображенский собор Нововалаамского монастыря в Финляндии

В скиту Всех Святых произошел неожиданный для всех эпизод. Не эпизод даже, а оценка увиденного. Войдя в ворота скита, группа, как один человек, выдохнула: «Beautiful». Я возьми и спроси, что они имеют в виду? Ответ ошеломил даже меня: «Мы думали, что большевики здесь уничтожили все до основания, а оказывается, что-то осталось. И это прекрасно! Значит, у вас есть надежда на возрождение!». Вот это был номер! У замминистра аж челюсть отвисла. Правда, были и острые, как ножи, вопросы. Одна дамочка из Би-Би-Си подлетела ко мне с диктофоном: «Как же вы допустили все это?» И она театральным жестом указала на руины келейных корпусов. 88 человек, стоявших передо мной, мгновенно, как по команде, затаили дыхание. На мордашке переводчицы отразилось сострадание ко мне. Никто из них не знал, что на экскурсии мы всегда готовы ко всему и никогда не лезем за словом в карман. Ответ мой был прост и истин. Я спросил леди, знает ли она о недавней истории нашего государства и о том, что фашисты уничтожили такие шедевры русской культуры, как Петергоф, Царское Село, Павловск, что вся европейская часть нашей страны к 1945 году лежала в руинах? Мадам ответила утвердительно. Тогда я добавил, что все это мы уже восстановили, а до Валаама просто не доходили руки, но восстановим, без сомнения, и это. И пригласил ее приехать на остров через 15 лет! Ответ был встречен овацией. (А она ведь, зараза, объявится в 2003 году, а у нас не все готово; что я ей тогда отвечать буду?) В общем, тогда «пронесло»: отзывы о Валааме появились на страницах иностранных газет и журналов самые восторженные.

И дело пошло. В 1988 году «косяком» пошел финский турист. Это был «ностальгический» туризм. Приезжали те финны и корелы, которые в довоенные годы жили на Карельском перешейке и на северо-западных берегах Ладоги. Многие из них в те годы бывали на Валааме, и более того — их отцы и деды ходили в монастырь на заработки и даже с семьями жили на острове в монастырском «работном» доме.

Митрополит Алексий. 10 июля 1988 г. Выход из церкви Николая Угодника

Но самым благодарственным был один из первых рейсов, когда Валаам посетили православные священнослужители. Были среди них те, кто в 30-е годы воспитывался в монастырском приюте на Воскресенском скиту, как, например, пресвитер Успенского собора в Хельсинки — Андрей Ильич Карпов, дьякон того же храма Михаил Семенович Крысин и другие. Для меня вся ценность общения с ними была еще и в том (хотя они прекрасные сами по себе люди), что передо мной были живые свидетели той самой жизни, о которой я так мучительно гадал и думал. В тот же год, год тысячелетия крещения Руси, прибыл на остров с визитом митрополит Ленинградский и Новгородский, в недалеком будущем Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. Визит Владыки был знаменательнейшим событием того года. Как торжественно-празднично мы его встречали! В тот же день, так было запланировано, на остров прибыли Представитель Финской Православной церкви Архиепископ Иоханнес и с ним в числе прочих священнослужителей финской церкви настоятель Нововалаамского монастыря архимандрит Пантелеймон. Так как вся организация по приему таких гостей со стороны музея лежала на мне, познакомиться с Пантелеймоном труда не составляло. Это и решило все дело. Зимой того же года по приглашению финской писательницы Саары Финни и Пантелеймона я поехал в Финляндию.

Визит митрополита Алексия на Валаам 10 июля 1988 г. Шествие на Игуменское кладбище

Глава 9

На Финляндском вокзале провожала меня жена Оля с трехлетним тогда младшим сыном Леней. Когда я их в последний раз поцеловал и вошел в тамбур, ребенок вдруг заревел «белугой» и закричал на весь вокзал: «Я тоже хочу с папой в Финляндию»! Он бесконечно повторял эту фразу, захлебываясь слезами. Толпившиеся на перроне люди невольно обратили на нас внимание. Мне от двери вагона хорошо была видна эта картина: рвущийся из рук жены мой малыш и лица невольных свидетелей этих порывов. Многие смотрели с сочувствующим недоумением, но были и лица, в глазах которых явственно читалось: «Смываешься, сволочь!». Что попишешь, это были еще советские времена, а с другой стороны, ситуация выглядела так, будто я действительно «смываюсь» навсегда. Проводник нашего вагона стоял, грустно улыбаясь, и, когда поезд пошел, закрыв дверь, произнес: «Даже дети знают, куда нужно уезжать»!

Два дня я провел в Хельсинки, а на третий собрался в Новый Валаам. Накануне я побежал на автовокзал, чтоб купить заранее билет на Хейнявиси. «Мало ли, вдруг утром не будет?» Но на автовокзале даже отсутствовали кассы, и мне объяснили, что билет я куплю прямо в автобусе. Автобус уходил по расписанию в 8.30 утра. Я, как умная советская Маша, прибежал в 7.30 утра — «вдруг места не хватит?» Терпеливо прождал на морозе (это был январь) час. Автобус подошел за 5 минут до отправления. А когда мы поехали, я оказался единственным пассажиром. В первую минуту я похолодел: «Да на тот ли автобус я сел?!» Но автобус оказался «тот», а пассажирами он стал наполняться уже по дороге.

Еще в конце лета я усердно, «зубами» взялся за финский язык и по приезде в Финляндию, хотя еще и не «болтал» по-фински, но уже не был «глухонемым». Как только мы отъехали, я подошел к стюардессе, хорошенькой шатеночке в красном форменном пиджачке и форменной же черной юбочке, и объяснил, что мне нужно будет выйти на 432-м километре шоссе Хельсинки-Иоэнсу. Девушка приветливо меня выслушала, сказала huva (хорошо) и занялась своими делами. Меня это не устроило: хювя-то, хювя, но мне-то надо, чтоб они автобус остановили на этом самом километре. Я атаковал ее со своей проблемой еще раз. Опять услышал приветливое «huva, Негге» и остался ни с чем. Было от чего встревожиться, ведь в Финляндии я впервые.

Но быстрая езда по великолепному шоссе (а шли все время 100–120 км в час), мелькавшие за окном пейзажи подействовали умиротворяюще, и я успокоился: еще ехать и ехать. На всякий случай, через час примерно, я подошел к очаровательной нашей пестунье еще раз и опять напомнил, где мне выходить. На сей раз девушка посмотрела на меня как-то странно, хотя и терпеливо объяснила мне еще раз, что все будет хорошо. Я уже было окончательно успокоился. Но в Варкаусе поменялся экипаж. Вошел новый водитель и новая же стюардесса. Я был в шоке. Мы еще не отъехали, а я уже рассказывал пухленькой хорошенькой блондиночке в той же униформе, где мне нужно будет выходить. Но и в этом случае было лаконичное, приветливое «huva». Тут меня осенило: «Я, наверно, так говорю по-фински, что они ни фига меня не понимают!» Последние волосы зашевелились у меня на голове. Они же меня увезут в Лапландию! И я снова терпеливо и по складам стал объяснять несчастной стюардессе, где мне нужно выходить. Если б это происходило не в Финляндии, а на Кавказе, меня давно бы уже выбросили из автобуса, но здесь мне еще и еще раз объяснили, что я не должен волноваться, они все поняли и все будет хорошо. Я сел на место, но успокоиться не смог. И вдруг сидевшая за моей спиной пожилая дама на хорошем русском языке говорит мне: «Успокойтесь, вся дорога до Иоэнсу знает, что Вы едете в Новый Валаам. Вас высадят, где надо». Вот так! Стало неловко. От неловкости я доел копченую курицу, запил пивом и… уснул!

Разбудила меня стюардесса: «Herra, olkaa huva, Kampi» (Господин, пожалуйста. Кампи). Я вскочил, схватил сумку и вышел, едва успев поблагодарить эту симпатичную девушку. Возле автобуса стоял серебристый «форд». Седовласый крепыш финн, лет 50-ти, улыбаясь, смотрел на меня: «Herra Kusnezov?» Я закивал. «Olkaa huva istuka» (садитесь, пожалуйста) — и жестом показал на машину. Я сел, пристегнулся (не как у нас, а «по-настоящему»), и мы помчались. Через 10 минут были уже в монастыре. Мечта сбылась! В тот же день поздно вечером я записал в дневнике: «Все это как волшебный сон. Не то, что пять лет назад, год назад, даже месяц назад (когда я очень хотел попасть сюда, то совершенно не надеялся на это), если б мне сказали, что я буду здесь жить, ни за что бы не поверил! Сон!»

Отец Пантелеймон поселил меня не в гостинице монастырской, а в свободной монашеской келье. Но что за келья это была! Большая комфортабельнейшая однокомнатная квартира. Сразу за входной дверью две прихожих — малая и большая, в конце большой прихожей маленькая кухонька «по последнему слову» с всевозможной посудой, роскошный санблок. Комната-келья — метров 20 квадратных с большим окном, выходящим на озеро, на нем белоснежные шторы, жалюзи. В комнате огромный, обитый пунцовым бархатом диван, два таких же кресла и очень большой журнальный стол. Справа от входа, вдоль всей стены до окна — книжный стеллаж. Слева в стене альков, в нем широченная деревянная кровать, тумбочка, торшер, бра на стене. В «красном» углу икона Спаса с лампадой, без оклада, и под ней аналой, на нем Евангелие. Все помещения отделаны полированной сосной. На полах «домашние» половики. Тепло, уютно, пахнет ладаном. Тишина. Я не стал засиживаться, быстро распаковал нехитрые мои пожитки и пошел осмотреться. На улице уже начало смеркаться.

Расположен монастырь на живописном мысу, на километр вдающемся в озеро Паппиниеме, так что оно с трех сторон окружает монастырскую территорию. В монастыре 20 строений. В самом центре ансамбля Спасо-Преображенский белокаменный, в новгородском стиле, собор. Освящен в 1977 году архиепископом Павлом.

Земля эта до приобретения ее монастырем называлась «поместье Паппиниеме». Вероятнее всего, в начале XIX века это была шведская «барская» усадьба. И на сегодня самым старым зданием в монастыре является бывший барский дом. Это двухэтажное деревянное здание в «дворянском стиле». Парадный вход в него — широченная лестница, спускающаяся к озеру, крыльцо украшают деревянные колонны, которые поддерживают широкий балкон. На I и II этажах по 8 комнат анфиладой. Дом окрашен, как в старину, в яркий желтый цвет. Колонны, крыльцо, двери, наличники на окнах, фронтон и прочее белые. Присмотревшись повнимательней, я сообразил: поздний классицизм. И, оказывается, не ошибся: дом построен в 1820 году. Все остальные старые постройки монастырем были переделаны. Это бывшие людские, конюшня, скотный двор и прочее. Всего старых зданий семь. Остальное современное, выстроенное в последние годы.

Рецепция и магазин монастыря, учебный центр, здание библиотеки, в нем же архив, реставрационная мастерская, зал заседаний православного конгресса (а теперь еще, уже в наши дни, музей реликвий). Здания гостиниц: зимней, двух летних, гостиницы Православного Конгресса. Отдельно трапезная. В ней и братская, и мирская под одной крышей. Ну, разумеется, и постройки хозяйственные. Два голубеньких двухэтажных келейных корпуса расположены ближе к берегу озера, между ними и озером построек нет. Там фруктовый сад и плодово-ягодный питомник. Вот в одном из этих корпусов на первом этаже я и поселился.

Днем, пока мы ехали от Хельсинки, было пасмурно. На трассе мы проходили то полосу тумана, то заряд снега, то дождь, то дождь со снегом. Стоял конец января, утром в столице было -8 градусов, а на трассе, хотя ехали к северо-востоку, я думаю, не ниже 0 градусов. Но к вечеру опять подморозило, небо вычистилось, обнажив неяркие зимние звезды. Снег стал поскрипывать под ногами. Я вернулся в келью и, еще только открывая дверь второй прихожей, услышал телефонный звонок. Отец Пантелеймон беспокоился о моем устройстве, сообщил мне распорядок всей жизни монастыря: службы, трапезы, время работы библиотеки и возможной работы в архиве, а заодно помимо трапезы вечерней пригласил к себе: «Поболтать за самоваром». Разговор шел по-русски. Семинарию он заканчивал у нас, в Ленинграде и по-русски говорил славно, хотя и с акцентом.

Мой отец с младых лет втолковывал мне, что «точность — вежливость не только королей». Не в коня оказался корм. Родившись и повзрослев в стране Советов, я так и не усвоил этого дворянского урока. Припомните, читатель, если Вам за 50: придти на праздник к кому-либо вовремя считалось дурным тоном: если в «присутствии» тебе назначали время, то принимали, даже на самом высоком уровне, на час. два и более позже. Ну, и т. д. И к трапезе я опоздал минуты на 4. Растерянно стоял посреди мирской трапезной, не зная, что же делать дальше. Пантелеймон, проживший в нашей державе 6 лет, видимо, сообразил, в чем дело, и за мной был выслан послушник. Он меня и привел в братскую трапезную. Опять стало неловко. Но счастье, что это была вечерняя трапеза, а не полуденная «по чину». Тогда бы вообще сквозь землю провалиться. И, кстати, ах, каким уроком мне это стало на всю оставшуюся жизнь! Посажен я был по левую руку отца настоятеля.

Впоследствии судьба моя сложилась так, что я на многие годы оказался связанным с Финляндией: посещение этой страны с туристическими группами стало моей работой. Для этого, правда, пришлось немало потрудиться: изучать язык, быт, нравы, историю, культуру страны Суоми. Честно говоря, я полюбил Финляндию. И сейчас меня мало чем можно там удивить. Но тогда!

Глянув на столы монастырской трапезной, я ахнул! Было от чего. К вечерней трапезе подавали: каши пшеничная, пшенная, рисовая, манная; к кашам (день был скоромный): сливочное масло, топленое масло, молоко, сливки, варенье; далее: яйца вареные, холодная жареная рыба (сиг), сыр. К чаю несколько сортов варенья, мед, сахар. Чай английский. На столах еще кувшины с квасом, соком и водой. Хлеб пшеничный, ржаной, сухарики, булочки. В вазах апельсины, яблоки, чищенные грецкие орехи, фундук. И что-то еще, что — просто не помню. «Что особенного?» — скажет сегодня читатель. Но, во-первых, это сегодня, во-вторых, стоит ли вообще удивляться изобилию на столах Финляндии. А тогда шла зима 1989/90 годов, и в нашей стране носки мужские и даже хозяйственное мыло давали по талонам.

Мне и самому тогда показалось странным, но в монастырскую жизнь я «вписался» мгновенно. Службы, трапеза, послушание. Его я у отца Пантелеймона вытребовал и после утренней трапезы работал на перестройке старой трапезной. Переодевшись в рабочий комбинезон (его мне выдали), таскал кирпичи, убирал строительный мусор, делал все, что от меня требовалось. Работал я на пару с новопослушником Ярри, здоровым двадцатилетним парнем. Правда, после полуденной трапезы у меня было «свое» послушание: я работал в архиве и библиотеке монастыря.

Архивариус и библиотекарь, брат Харитон, обставил мою деятельность таким комфортом, о каком я и не помышлял. Любой материал из архива, любая книга подавались по первому требованию, не нужно было «копаться» самому. В мое распоряжение были представлены два письменных стола, пишущая машинка, ксерокс: он же мне подавал чай. И только курить выпроваживал на улицу.

В субботу и воскресенье я гулял по окрестностям. Либо по дорогам, всегда прекрасно расчищенным от снега, либо на лыжах по лесу. (Лыжи тоже монастырские.) Иногда вечерами допоздна засиживался в покоях отца Пантелеймона. Бесконечные беседы за чаем с морошковым вареньем на меду. Он помогал мне учить финский язык, я ему переводить на финский рассказы Мельникова-Печерского. Отец Пантелеймон оказался интереснейшим собеседником и добрейшей души человеком.

Месяц пролетел, как один день. Пора и честь знать. Я объявил ему о своем отъезде. И тут произошел любопытный разговор. Он спросил меня: что так быстро я надумал уезжать? «Можно пребывать здесь сколько угодно». Я ответил, что, мол, сколько можно нахлебничать? Тогда он: «Ну что Вы! Уж извините за скромность нашей трапезы. Вы ведь месяц не пробовали мяса». (Я, признаться, этого и не заметил. Если к столу подают лосося, запеченного в сметане, о каком мясе может идти речь?) Далее последовал вопрос: «Вам вообще-то понравилось у нас?». И когда я ответил, что сказать «понравилось» — это значит ничего не сказать. Пантелеймон полушутя, полусерьезно: «А оставайтесь в послушание, благословлю…». Я растерялся: «У меня же семья, дети, обязанности…». — «А мы им будем помогать». Тут уж я категорически поблагодарил и отказался. «Воля Ваша, Евгений Петрович, а то смотрите, надумаете — приму». Один Бог знает, какой «жар соблазна» закрался в мою душу тогда.

Но на следующий день я покидал эту столь гостеприимную обитель и добрейших, любезнейших ее насельников. Было так грустно. Ведь я полагал, что уезжаю отсюда навсегда. Поди вырвись еще раз сюда из страны Советов. Тогда и предполагать никто не мог, что буквально через год «империя» наша рухнет. Рухнет так сокрушительно и скоропостижно.

В Хельсинки я прожил тогда еще 2 месяца. В турфирме «Финсовтурс» проводил семинары для гидов по России, читал доклады по Валааму. Жил я в роскошной, занимавшей чуть ли не весь этаж квартире директора этой фирмы Михаила Борисовича Новицкого. Этот умный, хваткий, гостеприимный человек был из эмигрантов «первой волны». Его родители покинули Россию в 1918 году. В свободное время я осваивал Хельсинки и его окрестности. В выходные дни ездил по городам юго-западной Финляндии: Турку и Тампере, Лахти и Порво, Ловиза и др. раскрывали мне свои красоты и секреты. Вот тогда-то я и решил: обязательно буду работать здесь, на турмаршрутах, и, слава Богу, это сбылось.

Впоследствии я много раз бывал в Финляндии, конечно же, каждый раз привозя все новые впечатления. Но месяцы первого посещения оставили во мне след неизгладимый.

По возвращении поздно вечером дома мне преподнесли ошеломившее меня известие: на Валааме возрожден монастырь! Вот и езди по заграницам…

Глава 10

Переоценить значение этого события невозможно. Вновь, как и века назад, как Феникс из пепла, восставала из небытия Валаамская обитель. Если верить документам, последние иноки покинули Валаам пятого марта 1940 года. Отчего я делаю оговорку «если верить документам»? Да потому, что 40-е годы — и недавняя, казалось бы, история, а белых пятен в ней поныне великое множество. Рассказывали мне в Финляндии, что тогда, в 40-м, несколько иноков остались-таки на острове и всю войну пребывали там, а ушли только в 44-м вместе с финским гарнизоном. Но от себя добавлю: «И что, в период пребывания там "наших" с мая 40-го по сентябрь 41-го не были репрессированы?» По меньшей мере, странно.

Одни источники — наши, советские — гласят, что в период Второй мировой войны Валаам был необитаем, не было на нем ни нашего гарнизона, ни финского, только наведывалась разведка. С другой стороны, в 1991 году один пожилой финн из моей экскурсионной группы на берегу монастырской бухты с точностью до метра показывал мне, где стояла их третья зенитная батарея, и рассказывал, что ушли они осенью 44-го. Кто-то из наших ветеранов упоминал вскользь, еще в 70-х годах, что в конце весны 1944 года была попытка высадки десанта на острова. Если так, то это полное безумие. Достаточно взглянуть на укрепления артбатарей на островах Оборонном, Польяк и других, достаточно пройтись по скалистому берегу и увидеть полуобвалившиеся ныне пулеметные гнезда буквально каждые 100–150 метров, чтоб даже неспециалисту понять, что такая попытка десанта была обречена на неудачу. Документов не сыскать, а посему и такая неопределенность: было, не было. Россказни же людей «бывалых» принимать на веру безоговорочно не следует. Припомните, читатель: у нас участников «несения бревна» с Лениным насчитывали до недавнего времени сотни, если не тысячи. (Это какой же длины должно было быть бревно? До самого коммунизма, что ли?) В общем, этот период еще ждет своего въедливого исследователя. Несомненным является одно: спустя почти ровно полвека, 13 декабря 1989 года, в день Святого апостола Андрея Первозванного, на остров пришел ледокол, и первые иноки возрождающегося монастыря взошли на благословенную землю Валаама.

Святейший Патриарх Алексий II проводит службу в церкви Сергия и Германа Валаамского монастыря

Читателю непосвященному сообщу, посвященному напомню: Святой апостол Андрей, Покровитель Земли Русской, был родом из Вифсаиды, он одним из первых воспринял учение Иоанна Крестителя об Иисусе агнце Божьем и вместе с апостолом Иоанном Богословом первым последовал за Христом, отчего и наименован был Первозванным. С братом своим Петром одними из первых апостолов они стали. После сошествия Святого Духа апостол Андрей по жребию отправился проповедовать слово Божие в страны причерноморские. Он прошел Малую Азию, Македонию, побережье Черного моря и по Днепру поднялся до места, где стоит теперь Киев.

По преданию, остановился он там со спутниками своими на ночлег и изрек: «Видите ли горы эти? На этих горах воссияет Благодать Божия, будет великий город, и Бог воздвигнет много церквей». Он водрузил там крест. Затем пошел далее на север, по Днепру и на Волоки. (Это и был, кстати, древний путь «из варяг в греки»). Дойдя до поселений славян в районе будущего Новгорода, он двинулся далее через земли варягов и на юг, в Рим. Оттуда пришел во Фракию. Им была основана первая церковь в последнегреческом Византе, ставшем впоследствии Константинополем. В городе Патры он был распят на «косом» кресте, именуемым ныне «Андреевским». При императоре Константине мощи его были положены в храме Святых Апостолов в Константинополе, возле мощей Евангелиста Луки и ученика апостола Павла — Тимофея.

Читатели, вероятно, припомнят, что на первых страницах повествования своего я упоминал об апокрифе, бытующем с древних времен среди валаамской братии, о посещении острова апостолом Андреем. Трудно поверить в это посещение сегодня, представив в воображении дикость этого края на заре христианской эры. Но не будем и отвергать этой легенды. Андрей — апостол, а не простой смертный, и что не по плечу нам, грешным, то по силам Святому Апостолу!

Итак, как видите, день прибытия на Валаам первой братии — 13 декабря — был выбран не случайно. Отзвучал тропарь: «Яко Апостолов первозванный и верховного брат, Владыке Всех, Андрее молися, мир вселенней даровати и душам нашим велию милость». И опять, в который раз, начали обустраиваться. Правда, были уже стены.

Надо отдать должное усилиям музея в деле реставрации валаамских памятников. Еще в 1982 году одет в леса был Спасо-Преображенский собор. Проделали огромную работу: поставили новую медную кровлю на купола и шпиль колокольни, начали наружные штукатурные работы. Увы, дальше этого дело не пошло. Зато почти завершили реставрацию Никольского скита, особенно много хлопот было с реставрацией росписи церкви. На игуменском кладбище провели наружную реставрацию церкви и звонницы. В скиту Воскресенском капитально отремонтировали келейно-трапезный корпус. Завершили наружную реставрацию храма. Купола его тоже покрыли медным листом, позолотили маковки и кресты. Заново окрасили церковь Успения Богородицы в Гефсиманском скиту. В скиту Всехсвятском завершили наружную реставрацию храма и его тоже покрыли новой медной кровлей, начали разбирать завалы находившихся в руинах келейных корпусов. Отремонтировали музей и главную монастырскую дорогу от Никоновской бухты до монастыря. Довольно значительные работы были проведены по приведению в порядок зимней монастырской гостиницы, да и летней тоже. Была отремонтирована большая Успенская трапезная. Все это я перечисляю так подробно для того, чтоб можно было понять: за 8 лет существования музея была проделана огромная плодотворная работа. Иноки пришли не совсем к руинам, не на пустое место.

И еще надо отметить, что отдел фондов, руководимый Ларисой Николаевной Печериной, за эти годы собрал по городам и весям Приладожья внушительную коллекцию предметов старого быта, икон, значительное собрание картин старых мастеров и художников современных. Отдел природы разработал и осуществил целую серию серьезных природоохранных мероприятий. Велась основательная природоведческая научная работа. Омолаживались фруктовые сады. Зачеркнуть все это и приписать деятельности монастыря было бы недобросовестно.

Но и перед монастырем встал целый ряд труднейших проблем. Первая и наиглавнейшая: ни в одной из церквей невозможно было проводить службу. За годы советской власти внутреннее убранство было порушено совершенно. В какой храм ни войди — полная разруха. Да и келейные корпуса не лучше. Везде требовался капитальный ремонт. Во Всехсвятском скиту кельи вообще лежали в руинах. У музея просто до всего этого не дошли руки. Правда, была одна причина, по которой не начинались внутренние реставрационные работы в храмах — не существовало генеральной доктрины последующего их использования. Все прожекты на этот счет были по сути своей нелепы. Люди, их составлявшие, не только не были воцерковленными, но и не христиане вовсе.

Рискуя быть обвиненным в веронетерпимости, замечу: почему устроить склад в хоральной синагоге, в мечети, в буддийском храме — грех, а в православной церкви — сойдет?! Православный храм так же, как и все перечисленное, предназначен только для богослужения. И ни краеведческий музей, ни картинная галерея, как бы она ни была хороша, ничто другое быть размещено там не может. Это истина. Уже тогда на ученых и методических советах, на всяких совещаниях я всегда вопрошал: отреставрируем, а что дальше? «Организуем музей монастырского быта и вообще всякие экспозиции». — отвечали мои оппоненты. Когда я доказывал всю нелепость этих затей, от меня просто отмахивались. Прошло совсем немного времени, и истина возобладала.

За десять возрожденческих лет монастырь в деле восстановления тоже преуспел немало. Служба идет в прекрасно отремонтированной церкви Сергия и Германа (нижняя церковь собора), в церкви Успения Богородицы (самая старая каменная церковь монастыря — творение Назария). Для мирян служат в надвратной церкви Петра и Павла (хотя там еще работы по горло). Службы идут уже и в великолепной церкви Николая Угодника в Никольском скиту (шедевр творчества Алексея Максимовича Горностаева), служат и в нижней церкви Всех Святых (в скиту Всехсвятском). Проводятся молебны в церкви Воскресения Христова в Воскресенском скиту. Привели в порядок келейные корпуса внутреннего каре. Там сейчас братские кельи.

Что говорить, работа сделана немалая. Да если учесть, что каждый гвоздь, каждый кирпич привозятся с материка — и только в период навигации, с мая по ноябрь, то, безусловно, видимо взору, каких усилий все это стоит. Кстати, на день сегодняшний монастырь владеет внушительным грузопассажирским флотом. Что, конечно же, учитывая островное положение обители, совершенно необходимо. Но ведь все не даром. На все-все-все нужны средства. А где их брать сегодня в нашей, дошедшей до окаянства, державе? Тем, кто сетует, что монастырь нынче зарабатывает на приеме туристов: «Господа, считайте деньги в своем кармане». Нынче добровольных жертвователей, тем паче щедрых, раз-два — и обчелся. Такие вот дела…

Но не белизной стен своих, грациозностью храмов, золотом маковок славен русский православный монастырь. Иная красота должна наполнять его: красота высокой духовности. Вот о возрождении этой красоты и пойдет далее речь.

Монастыри русские, действительно, поражали всегда воображение сторонних посетителей образцовостью порядка, безупречностью чистоты и красот внешних. Как правило, лучшими зодчими задуманные и лучшими мастерами возведенные стены келейные, храмы, часовни, да еще сады и цветники вокруг них не могут не восхитить воображение путника, тем паче человека верующего.

Но более впечатляет всегда пышность отделки храмов: дивной красоты росписи, виртуозная резьба золоченых иконостасов, драгоценные оклады на иконах, обилие позолоты на всей утвари и благолепие икон. Это не оставляет равнодушными даже иноверцев, что уж говорить о православных верующих. Но все это великолепие не придумано русской православной церковью, оно воспринято нами от Византии: ее пышность пришла в наши храмы одновременно с пришествием христианства на Русь. Быть может, еще и поэтому нарекли некогда Русь «третьим Римом». Но бывали ли вы в церквушках русского северного захолустья? Церковь, что твоя избенка: рубленая «в лапу», с незатейливым крыльцом, который и папертью-то назвать трудно. Над барабаном, рубленным восьмериком, деревянная же маковка, крытая лемехом и завершенная деревянным же крестом. Да и интерьер прост, как «Отче наш»: дощатый, часто без резьбы, иконостас, кованое железное паникадило, иконы местного богомаза, писанные, как ему Бог на душу положил. Ни позолот, ни окладов драгоценных. Но разве меньшая благодать наполняет этот бесхитростный храм Божий? Разве человек, к службе пришедший, испытывает меньшее благоговение и разве моление его менее истово, чем того, кто пришел в храм богатейший? Конечно, нет. Значит, дело не убранстве и обличье храма. Из роскошного храма можно выйти с душой пустой и темной, как улицы ночного города, а из церквушки этой — переполненным истовостью веры. Так в чем же дело, спросит человек несведущий, в чем?

А дело, наверное, в том, кто и как ведет в храме службу. Если священник в убогой приходской церковке или иеромонах в заштатном монастырьке или скиту сам исполнен благодати Божьей, если вера его истова, наполнена душа его добротолюбием, нестяжанием и любовью к ближним своим, если чтит он непреложно заповеди Господни, то и всякому, в храм вошедшему, вселит он в душу эти драгоценнейшие дары, которые и есть сама суть Христовой веры. Если же этого нет — все будет мертво и пусто. И всякое внешнее благолепие будет бессильно. Но как же достичь в себе человеку, священнослужителю тем паче, состояния этой благодати? Тернист и неисповедим путь духовного восшествия к совершенству. Достаточно почитать и задуматься над высказываниями на этот счет Святого Серафима Саровского, чтоб познать, что это такое. Доставьте себе труд на досуге, читатель, прочтите.

С конца XVIII века под влиянием великого подвижника Пенсия Величковского в Русской Православной Церкви, в монастырях прежде всего, распространялось и постигалось его учение о добротолюбии. К середине XIX века в монастырях русских, особенно таких как Оптина Пустынь, Валаамский, Дивеевский и многих других, возник институт старчества. Целая плеяда духовных наставников, которые и вели братию, особенно новопослушников и новообращенных, по тернистому пути совершенствования. Шаг за шагом постигали иноки под руководством мудрых старцев, что есть «труд и молитва Единому Богу», что есть нестяжание подлинное. Приведу пример. Будущий настоятель Валаамского монастыря Ионафан II, тогда еще инок Ионафан, взял без благословения настоятеля подаренную ему просфиру. Когда он явился к Дамаскину и исповедался ему в этом, тот наложил молитвенную епитимью на него, ибо, по разумению Дамаскина, поступок сей явил грех стяжания!

Старцы-наставники, сами пройдя этот путь, вели по нему иноков, воспитывая в них духовное совершенство. Монах, уходя от мира, должен отрешиться от всего мирского, все мирские радости и печали должны им быть отринуты. Все деяния его и помыслы должны быть обращены только к Господу. Нелегки сии задачи, и особенно в наше время. Где те старцы? За годы советской власти институт старчества иссяк. Путь духовного совершенствования по письменным наставлениям? Он еще более тернист, чем прежде. Да и, простят меня, весьма сомнителен.

Монастырь — прежде всего монашеская община, сообщество отрешенных от мира людей, а не стены. Стены тоже, конечно, нужны. Но если в монастыре нет высокой духовности, то остается только название, а не суть. В XVIII веке Валаамской обители потребовалось (с момента ее возрождения формального, приказного в 1715 году) почти 70 лет, чтоб начать возрождение ее духовное. И не случайно не настоятелями, а строителями именовали до 1756 года наместников монастырских.

А ведь вспомоществование материальное в те годы было не чета нынешнему. Богатые особы, купцы в частности, жертвовали суммы по тем временам значительные, помогало и епархиальное казначейство, да и государственная казна, по окончании Северной войны начавшая наполняться, не забывала о Валаамской обители. Особливо во времена Елизаветы Петровны, императрицы набожной и щедрой. Достаточно взглянуть в Петербурге на роскошный ансамбль Смольного монастыря, возведенного ее повелением, чтобы понять рачение государыни о монашестве русском. И только по пришествии на Валаам отца Назария обитель стала монастырем в высоком смысле этого слова. 70 лет срок не малый. Хотя и потрясением для церкви было тогда упразднение патриаршества Петром. Но срок петровских реформ — каких-то двадцать лет. А тут — 80 лет советской власти, да Гражданская война, да Вторая мировая, да всего и не перечислишь. 80 лет церковь наша находилась под мощным присмотром карательного органа — КГБ, я уж не говорю о чудовищных репрессиях, обрушивавшихся на нее в 20-е и последующие годы. Так какое время потребуется нынче и церкви самой, и оплоту ее — монастырям православным — до полного, поистине духовного возрождения? Я думаю, срок немалый.

Как человек мирской, искренне сожалею, что тогда, в XV–XVI веках, победили иосифляне, а не нестяжатели. Идейным представителем нестяжателей явился Нил Сорский. в его трудах была обоснована (согласно евангельским заповедям) несовместимость собственности с монашеским уставом, в том числе и собственности на землю. Но, получив первый удар на Соборе 1503 года от противника своего Иосифа Волоцкого, поддержанного Великим Князем Иваном III, Нил и соратники его не успокоились. На Соборе же 1531 года они потерпели поистине поражение, ученики Нила Сорского Матвей Башкин и Вассиан Косой были осуждены собором. Для справки: если б не это — меньше было бы забот сегодня у иерархов православных о внешнем блеске храмов и монастырей, а более пеклись бы о духовном содержании оных. Ну, да свершенного — не вернешь.

Не собираясь пускаться в богословскую полемику, что, мол, «Господу так угодно было», замечу лишь от себя: не в простом ли хитоне ходил Христос? Собирал ли дань с верующих в него? В роскошные ли храмы призывал на молитву? Не он ли дал нам всем заповедь: «Поклоняйтесь Богу, а не Маммоне?» И не он ли изгнал торгующих из храма и заповедовал: «Храм мой, храмом молитвы наречется?». Не мне поучать, но, наверное, об этом должны размышлять иноки сегодняшние. Ведь в монастырь идет сегодня человек из нашего с вами мира. А уж каков он, этот мир, не мне вам рассказывать. И, конечно, непросто, ах, как непросто отрешиться человеку от всей грязи мира на пути к Богу. Но уж если избрал путь сей — устремляйся по нему и не ищи дорог окольных. Их нет. Пути Господни поистине неисповедимы, и в старые времена различные причины побуждали мирянина укрыться от мира в стенах монастырских. Тем более сегодня.

В последнее десятилетие нашего несусветного века столь много появилось людей неприкаянных, потерявших всяческие нравственные ориентиры, всяческую опору в жизни, немудрено, что взоры свои обращают они к церкви, к стенам монастырским. И идут туда, плохо себе представляя, что от них в стенах этих потребуется. Не понаслышке, из прямого общения знаю, что многие невольно, подспудно воспринимают монастырь как некую лечебницу. Один приходит, чтоб избавиться от наркомании, другой — от запоев, бомж ищет крова и куска хлеба. Знаю и таких, кто после четырех «ходок» в зону, не желая более становиться на эту стезю, ищет в обители хоть какого-то пристанища. На воле, в миру — ни прописки, ни работы, а значит — через месяц-другой опять за старое. А там, не за горами, и «суд идет». Куда деться? В монастырь. Но все они понимают, что в стенах этих они временно подлечатся, выправятся, «отдохнут», а там и опять в мир, начинать «новую биографию». «Новых» биографий не бывает, не следует обольщаться на этот счет.

Но монастырь ведь не лечебница, не временное пристанище. Он, конечно, поможет наркоману, остановит алкоголика, даст кров бомжу, приютит «завязавшего» уголовника. Но пристанищем для души станет только для того, кто пойдет по дороге к Богу. А ведь многие, ныне приходящие, и понятия не имеют, что это такое. По уставу Валаамского монастыря испытуемый даже в послушании проходит некую лестницу (не служебную, избави Бог): трудник, кафтанник, послушник, рясофор — и только потом уже монах. В старые-то времена некоторым до пострижения требовалось по 15–20 лет. И это тем, кто «шел» к Богу! Что же говорить о многих нынешних.

Чтоб у читателя не создалось превратного мнения, что именно такие люди только и являются сегодня насельниками монастырскими, скажу, что это, конечно, не так. Да, таких людей немало, что поделаешь, но основную массу составляют все-таки люди истово верующие, идущие в монастыри обретать пути ко спасению души. Они не ищут похвалы, награды здесь, сейчас. Они веруют: награда ждет их на небесах, в жизни вечной. Входя в стены монастырские, не следует сегодня мирянину так уж восторженно умиляться, что вот-де, мол, святые люди перед ним. Все в этих стенах нынче не просто. До святости пока далеко. Обилие возрожденных и вновь возникших монастырей, открытых для службы храмов не означает еще, что народ русский так стремительно нашел дорогу к Богу. На это потребуется время. Время, время, время и еще раз время. И великое терпение. Пока же суета сует мира, увы, проникает и в стены монастырские.

Но «возжжен светильник монашества» на островах, и это вселяет надежду. Уже сейчас возобновлена скитская жизнь на островах: Предтеченском (там заново выстроен келейный корпус, реставрируется самая старинная на Валааме церковь Иоанна Крестителя, срубленная иноками-изгоями еще в 1618 году в монастыре Василия Кесарийского), на Никольском, Святом, Скитском. В скит Всех Святых, возобновленный по старому уставу, как и прежде, не допускают мирян 364 дня в году, и только на день Всех Святых ворота его растворяются для паломников. Так же строго теперь с посещением острова Святого и Предтеченского. Да и в Воскресенском скиту теперь не турбаза (закрыта в 1983 году), а паломническая служба монастыря.

И живет теперь Валаам как бы уже тремя жизнями. Монастырской, «поселковой» (население-то местное, то самое, осталось) и туристическо-паломнической. Богомольцы-паломники прибывают на остров в небольших пока количествах. На большие праздники: на Троицу, на день Сергия и Германа (11 июля), на Преображение Господне (19 августа) их бывает несколько сотен, а так — небольшие группочки по 20–30 человек, и то не часто. Туристов же, конечно, в десятки раз больше. И хоть среди них встречаются люди верующие, паломниками их назвать нельзя. Их всех принимают по одной, туристической программе. Да и они воспринимают Валаам, в основном, по мерке туристической, ну, и Валаам их меряет такою же мерою.

В этой связи вот что еще хочу сказать. Сколь бы ни было противников туризма сегодня на Валааме, именно мирского, если хотите, светского туризма, и сколь бы, на первый взгляд, ни были весомы аргументы этих противников, туризм прекращать на острове нельзя. Ни в коем случае нельзя! Исключая аргументы пустяшные: доходы, которые он дает, привычку к нему на Валааме и другое — никоим образом нельзя исключить аргумента наиважнейшего. Я уже излагал это выше. Содержатся в этом клочке земли Русской, затерянном на просторах Ладоги, три ипостаси, составляющие у человека понятие Родины: природа, история и культура.

Иностранцу, природы нашей не чувствующему, истории не знающему и культуры не понимающему, нужен Валаам как щуке зонтик. И совсем иное дело — наш соотечественник. Именно ему Валаам необходим сегодня, как воздух. Политический взрыв в Беловежской пуще, разваливший державу на куски, разметал не только народы этой державы по разные стороны искусственно созданных границ. — он разрушил мораль и нравственность, уничтожил чувства добрососедства, веротерпимости, чувство локтя, взаимопомощи и многое другое.

То, что мы сегодня видим, с полным правом можно выразить древним изречением, взятым в свое время Радищевым в качестве эпиграфа к произведению «Путешествие из Петербурга в Москву»: «Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй». Даже большевики не додумались развалить созданную до них державу. Наши же безумцы пошли и на это. Одна Чечня чего стоит. А гонение на русских во всех бывших окраинах империи? Когда это было, чтоб в Европе не считались с Россией?

Так можно ли сегодня лишать соотечественника Валаама, где он приобщается к великой истории России, дивится красотами ее природы, постигает величие ее культуры. Из каждодневного общения с туристами знаю, сколь благотворным бывает для них посещение Валаама. Униженным, раздавленным он позволяет расправить грудь, он вселяет надежду, дает силы жить дальше. Разбухшим от неправедного богатства дает понять, что не они есть соль земли, а все их псевдоидеалы есть не что иное, как суета и тлен.

Народ русский, воспитанный в течение веков в духе православной морали и за годы предыдущей власти в значительной степени ее утративший, должен обязательно вновь обратиться к православию. Потому что только оно способно восстановить духовное здоровье русской нации. И где же, как не на Валааме, обернуть лицом человека русского к Православной Церкви. Много на Руси святых мест, много мест, напоминающих человеку о славе его Родины, наполняющих сердца гордостью за деяния предков его. Но такого места, как Валаам, не сыщешь во всем белом свете. И убедиться в этом очень просто. Надо прибыть сюда и ступить на эту благословенную землю.

Глава последняя

Это случилось в начале осени 1944 г. Стоял солнечный день. На веранде привокзального ресторана тылового городка в углу за столиком сидели трое. Молодая хорошенькая женщина в легком крепдешиновом платьице. Светло-каштановый шелк ее волос в легкомысленных завитушках, вызолоченных солнцем, обрамлял чуть овальное миловидное лицо. В больших голубых глазах искрились смешинки. Напротив, слегка развалясь на стуле, в полурасстегнутом кителе с золотыми погонами расположился упитанный круглолицый старший лейтенант интендантской службы. И сбоку, чуть отстранясь от стола, — худощавый, в серенькой толстовке светловолосый мальчик лет тринадцати, лицом очень похожий на шатенку. Мальчуган напряженно молчал.

Женщина и старлей весело болтали. Собственно, болтал, не умолкая, круглолицый. Женщина только улыбалась, изредка ему поддакивая.

Мальчика звали Сережей. Ни интенданта, ни женщину представлять не буду. Не они герои моего повествования.

Сережин отец, тоже Сережа, Сергей Николаевич Никитин, был на фронте. Третий год воевал в морской пехоте. И как явствовало из последнего письма, правда, полученного три месяца назад, он был командиром батальона в звании капитана. Тогда он получил второй орден Боевого Красного Знамени и не без гордости сообщал об этом жене, теще и сыну.

Вообще-то Сережин папа был военным моряком, но эсминец, которым он командовал, был торпедирован в Таллинском исходе. Командир чудом остался жив. Контуженный (его выбросило взрывной волной с мостика), он был подобран торпедным катером и доставлен в Кронштадт. Пол-эскадры немцами было уничтожено. Вакансий на корабле не было, и старший лейтенант Никитин добровольно пошел в морскую пехоту.

Вот этот его поступок и обсуждал сейчас интендант. «Дурачок, ей-богу, дурачок, — разглагольствовал толстомордый. Захотелось — грудь в крестах». Он сытно икнул: «А голова в кустах, не желаете? Ладно, если похоронку получишь. А вот вернется калекой, без рук, без ног. Или еще чего оторвет. Что будешь делать? Ты — женщина молодая». Он ухмыльнулся.

Далее этот умник стал пространно рассуждать о прелестях и выгодах интендантской службы. О подвигах, совершаемых при доставке каши на передовую. Хотя даже из рассуждений его было ясно, что он и каши этой никогда не доставлял и вообще на «передке» никогда не был.

В мальчике закипала ярость к этому самодовольному дураку, к матери, которая с такой легкостью соглашалась на «похоронку». И вообще, поддакивая, предавала отца. Отца, который там сражается в самом пекле войны, защищая ее, Сережу, бабушку и вообще Родину.

Сережа очень любил отца. Он так гордился им. И в школе, и на улице, и во дворе все знали — его папа воюет в морской пехоте, был дважды ранен, награжден орденами. Мальчишки завидовали Сереге. Девчонки поглядывали на него с обожанием. Мальчик понимал, что все это отблеск славы отца. Но они тоже еще увидят, что он достоин того, чтоб им гордились. Он тоже станет военным моряком и будет защищать честь Родины. В мечтах он видел себя не только курсантом в отутюженнных черных клешах, синей форменке с гюйсом и в белоснежной бескозырке. Но иногда ему грезилось: он командир эсминца — нет. даже крейсера, — стоящий на крыле мостика и зорко всматривающийся через бинокль в горизонт.

Последние недели Сережу неотступно преследовала тревога. Почему папа так долго не пишет? Раньше худо-бедно хоть раз в месяц они получали от него весточки. Это был такой праздник всегда — папино письмо с фронта. Читали его вслух все вместе — бабушка, мама и он. Потом он нес письмо в школу и на большой перемене читал его всему классу. Ребята слушали, затаив дыхание. Сережа подолгу хранил каждое письмо в нагрудном кармане толстовки. Но уже три месяца от отца не было вестей. Почему папа не пишет? Может быть, он ранен? Но он вернется, он обязательно вернется. Он не может не вернуться, его папа.

Сережа знал — бабушка втихоря ходит в церковь и всегда там ставит свечку за здравие раба божьего Сергея. А однажды он услышал такое…

Мама в ту ночь была на дежурстве. Она работала санитаркой в местном госпитале. Они с бабушкой остались вдвоем. И ночью Сережа проснулся от какого-то странного монотонного звука. В комнате было полутемно. Только теплилась лампадка у образа Владимирской Богоматери, чудом сохраненного. Вывезенного из блокадного Ленинграда бабушкой, когда они в конце марта 42-го через Ладогу на машине вырвались в эвакуацию. Им помог тогда в этом бывший папин однополчанин — дядя Леша. Он выписался из госпиталя и отправился на Большую землю. Он и взял их с собой.

Как потом стало известно из отцовского письма, лейтенант Осипов Алексей Васильевич пал смертью храбрых, отбивая танковую атаку фашистов с остатками своей роты.

Сережа бесшумно приподнялся на кровати и в полумраке увидел бабушку. Она стояла на коленях перед иконой и молилась. Но как молилась! То, что он услышал тогда, потрясло его и запомнилось на всю жизнь.

«Матушка, Богородица, Пресвятая Матерь Божья, — громким шепотом, прерывая дыхание, произносила бабушка. — Спаси и сохрани, Матушка, раба божьего Сергея — зятя моего. Ты посмотри, какой сынок у него растет. Разве можно остаться ему без отца? Спаси и сохрани, Матушка. И сыновей моих, Витьку-беспутного, Феденьку и Ванюшу. Сохрани, спаси, Матушка. У Вани, сама знаешь — двое. Куда она, Настасья, с ними… Поднимать двоих одной. Спаси, Матушка…». Бабушка рыдала перед иконой. Сережа не удержался и тоже заплакал. Услышав его всхлипывания, бабуля вскинулась, подошла к кровати, присела на нее, обняла внука и, поглаживая его по голове, также шепотом сквозь слезы приговаривала: «Сереженька, проси небесную заступницу спасти и сохранить папу. Проси, Сереженька!». Так они и проплакали потом до утра.

Сейчас мальчик с неприязнью смотрел на мать. Бабушка Бога молит о спасении папы, а эта сидит и хихикает… А все толстомордый. Гад… И когда интендант подвел резюме своему монологу: «А и живой вернется, грудь в железках. Все едино — голь перекатная. Герой — портки с дырой…» — договорить он не успел. Сергей вдруг вырвал из рук матери вилку, которой она ковырялась в недоеденном салате, и с яростью воткнул ее в жирное лицо старшего лейтенанта.

Далее он ничего не помнил. Мамашин визг, вой толстомордого, милиционеры, откуда-то вдруг появившиеся. Первый допрос, на котором на него орали какие-то двое в милицейской форме. Все было как во сне.

Кончилось все горько и печально — пять лет детской колонии. Ничто не помогло, ни воюющий отец, ни заступничество бабушки. Куда там… Школа «единодушно» осудила «безобразный» поступок Сергея Никитина, «поднявшего руку на советского офицера». Но даже на суде Сергей не раскаялся в содеянном. В заключительном слове, все-таки предоставленном ему (суд был показательным), он негромко, но твердо произнес: «Я и еще раз сделал бы это». Прокурорша от неожиданности дернулась, как от удара, и открыла рот. Да так его и не закрывала, пока осужденного не вывели из зала.

Через два месяца уже в зоне Сергей получил от бабушки письмо, из которого узнал, что на папу пришла похоронка. В ней значилось, что капитан Никитин Сергей Николаевич геройски погиб в ночном бою еще 2 августа 1944 г. под поселком Первомайское такого-то района, такой-то области и «похоронен в братской могиле вместе с бойцами его батальона».

С этого момента все окаменело в подростке. Не к чему стремиться, некого ждать, не перед кем оправдывать случившееся. Все потеряло смысл. От матери он отрекся еще тогда, в тот самый день… Только письма бабушки связывали его с волей. Из них он узнал, что дядя Витя и дядя Федя тоже не вернулись с войны. Мичман Андреев Федор Григорьевич служил на подводной лодке, и она не вернулась с задания. А дядя Витя погиб при штурме Кенигсберга. Только дядя Ваня вернулся живой и здоровый.

В зоне Сергею «припаяли» еще один срок в пять лет. За драку со старостой барака. Он бы убил этого стукача, да спасибо ребятам — вовремя оттащили. Из детской колонии перекочевал во взрослую. Там и «мантулил» до амнистии 1953 г. По ней и вышел на волю. Даже о «мореходке», не говоря о военно-морском училище, нельзя было и мечтать. Уголовная статья. Приехал в Ленинград, прописался у бабушки. Тогда амнистированных прописывали без проблем. Благо, там на статьи не смотрели. Через три года сняли судимость. Но когда он принес документы в «Макаровку», сидевший за столиком приемной комиссии пижон в морской форме, только взглянув на справку о снятии судимости, небрежно оттолкнул от себя бумаги и с презрением изрек: «Ты в своем уме?».

Сергей понял: просить, уговаривать, объяснять — все будет бесполезно. Что делать? Он так хотел быть моряком. Но даже в школе морского обучения документов у него не взяли: «Парень. да тебе же никогда не откроют визу». Это был приговор окончательный. Но подсказали: «Сходи в "речное", может, там и примут».

В «речном» приняли. Тоже, конечно, со скрипом. Но, во-первых, формально он был чист — судимость была снята; характеристику ему прораб написал отменную: не последнюю роль в этом сыграл и погибший на фронте отец. Но о «речном» ли он мечтал? И решил так: пусть пока «речное», а там посмотрим. За годы учебы в стране произошло много перемен, но после окончания училища его все же распределили не на суда «река-море», где тоже нужна была виза, не на «пассажиры», а на грузопассажирский бот на Ладогу. На убогий флот валаамского Дома инвалидов. Он хоть и был приписан к Северо-западному речному пароходству, его «Пионер», но что это была за посудина!

Через пять лет он стал капитаном. В Сортавале дали комнату в коммуналке. Женился. Зажил вроде не хуже людей. А с годами душой прирос к Ладоге. К этому чудо-озеру-морю. К его штилевой, сверкающей под солнцем глади летом. И даже в штормы, преодолевая черную в барашках волну, радовался его грозному простору.

Постепенно юношеская мечта о дальних морях и странах, о белоснежном кителе уступила место спокойной прозе. Это его море. Это его служение. Он уже не рвался на белоснежные лайнеры. Здесь так здесь. Быть по сему. Вероятно, эта служба длилась бы многие-многие годы, но случилось непредвиденное…

х х х

Зима в тот год наступила поздно. Стояла середина декабря. На Ладоге свирепствовали штормы. Но погода была довольно теплая. Даже в шхерах еще не встал лед. Только мелкое ледяное крошево, шуга, наполняло своим «салом» пространство пролива.

Последние несколько суток озеро свирепствовало так. что волна достигала пяти и более метров.

Сергею с его «Пионером» пришлось отстаиваться на Валааме в Монастырской бухте. Благо, здесь, даже при такой погоде, было «как у Христа за пазухой». 16 декабря на рассвете ветер начал вроде бы «скисать», и капитан, поднявшись в центральную усадьбу бывшего монастыря, зашел к директору Дома инвалидов. «Ветерок слабеет, заходит к осту. Сегодня пойду. Не зимовать же здесь. У меня завтра день рождения. Как-никак круглая дата — сороковник. Да и мои заждались. Если кому на материк, пусть собираются. Через час выходим». Директор попытался отговаривать: мол, куда в такую погоду. Но Никитин стоял на своем: «Слава Богу, не в первый раз. Пройдем». Через час гуднули на прощание «До весны!» и вышли в озеро.

Валяло бот, как «ваньку-встаньку», но через два часа они все-таки преодолели открытое пространство и уже входили в шхеры, когда судно накрыл плотный снежный заряд. Из рубки не стало видно даже носа посудины. Сергей особенно не забеспокоился. Камни тут слева. Шли они по курсу точно. Ничего страшного. Заряд пройдет, дальше осмотримся. Ход сбавлять не стал. Рулевому: «Так держи». Отошел в угол рубки, «засмолил» папиросу.

И вдруг раздался страшный удар. Сергея швырнуло на машинный телеграф. Рулевой повис на штурвале. Судно мгновенно стало. Еще ничего не сообразив, он рванул «телеграфы» на «полный назад». «Пионер» судорожно задрожал, раздался треск рвущегося металла, но ни с места. Снизу влетел механик: «В носу в правом борту пробоина метра полтора, вода хлещет вовсю. Торчим на "карандаше"». Анализировать случившееся было недосуг. «Врубай помпы». Но одно обеспокоило сразу. Лишь бы не залило движок. Тогда — хана. Движок не залило. Он исправно «молотил» остаток дня и всю ночь. Помпы старательно перекачивали озерную воду обратно за борт. Несколько раз пускали в небо красные аварийные ракеты. Радио на судне отсутствовало, и подать призыв о помощи было невозможно, а ракеты… Кто же в такую погоду в том районе Ладоги мог оказаться… Рыбаки тоже где-то отстаиваются.

На рассвете сквозь пелену очередного, но, на счастье, не очень плотного снежного заряда, рассмотрели суденышко, идущее из озера в шхеры. «Рыбачок»! Сергей выпустил серию красных ракет прямо в его сторону. На «рыбаке» заметили, сбавили ход, подошли. Изловчась, зацепились с подветренного борта, начали принимать обалдевших пассажиров. Довольно быстро приняли всех, благо их было-то всего девять человек. «А сами-то, сами?! — хрипло кричал капитан рыболовецкого судна Сергею. Давайте сами быстрей, нас вон как долбает». Двоих он решил отправить на «рыбаке», а сам с механиком и одним матросом остаться на судне и дожидаться «спасателя». Рыбаки пытались уговаривать: «Бросай ты его к черту. Мало ли что. Жизнь дороже». Уговоры ни к чему не привели. «Рыбак» ушел в Сортавалу. Они втроем остались на посудине, чтоб удержать ее на плову.

Пришедший через три часа спасательный буксир «Пионера» на месте не обнаружил…

Не нашли его и потом… в тот день найден был только мертвый, вмерзший в спасательный круг матрос… Капитан и механик исчезли в ледяной ладожской пучине навсегда…

Саша горько плакала, прижимая маленького Сергея Сергеевича к себе. И долго еще надеялась, что хоть тело мужа будет найдено. Когда и эта надежда иссякла, она надела на себя до конца своих дней траур. Сын стал светом в окошке. Поднять на ноги, выучить, воспитать — вот что стало единственным смыслом ее жизни.

Она его подняла. Сережа окончил военное училище, стал офицером морской пехоты, как дед. Все стало так славно. Он женился на прелестной девчушке, и внуку уже исполнилось два года, когда в марте 1996 г. они с невесткой получили из Грозного похоронку: «Старший лейтенант Никитин Сергей Сергеевич…»

И так далее и тому подобное.

х х х

Несколько лет спустя, в разгар лета, по большой монастырской дороге на Валааме, среди группы паломников, возглавляемых пожилым седобородым батюшкой, шла пожилая невзрачного вида женщина в темном неброском одеянии. За руку она вела мальчика лет семи. Ребенок часто спотыкался на гравии, крепко держась за руку своей спутницы, и поминутно спрашивал: «Баба, бабуля, а скоро мы в монастырь придем?». Было видно, что ребенок уже крайне утомлен дорогой, жарой, жаждой, мучившей его, наверное, еще с утра. Но так как остановиться, передохнуть где-то в тенечке не было никакой возможности, то женщина как могла подбадривала его словами: «Потерпи, Сереженька, скоро, скоро придем. Бог даст, скоро придем».

Справа от бабушки с внуком топала полная высокого роста богомолка в ярком нарядном платье. Она поминутно отхлебывала из пластиковой бутылки минеральную воду, часто и невпопад мелко крестилась. Несмотря на одышку, без умолку болтала, досаждая вопросами спутнице. «А что же невестка, так и бросила сыночку?». Пожилая неохотно, только чтоб не показаться невежливой, грустно объясняла: «Невестка запила, пошла по рукам». И после недолгой паузы: «Квартиру профуфукала, вот мы и остались с Сереженькой ни с чем». — «Да как же так можно, прости Господи, ведь дите», — равнодушно удивилась спутница. «Да вот так и можно, оказывается» — грустно резюмировала Сережина бабушка. «Ну и куда же вы теперь?

Жить-то как?» — не унималась полнотелая. «Да вот, может, прибьемся к монастырю. Бог даст, возьмут трудницей. Уж бы хоть без жалования. Лишь бы кусок хлеба да кров над головой». — «А и то дело, милая, уж хоть бы так вам пристроиться». — «Да, хоть так».

В этот момент батюшка жестом остановил процессию и указал рукой куда-то вперед и вверх. Все остановились и увидели вдали над зеленью деревьев голубые купола собора, островерхую колокольню с сияющим на солнце крестом. Как вздох пронеслось: «Монастырь!» Все стали широко креститься и класть земные поклоны Валаамской обители. Маленький Сережа присел на пыльную траву у дороги. Бабушка его, крестясь и отвешивая поклоны, шепотом, почти про себя, вторила: «Пришли, дал Господь, пришли». Кто-то тоненько запел:

«О, дивный остров Валаам,

Рука Божественной судьбы

Воздвигла здесь обитель рая,

Обитель чистой красоты…»

Богомольцы нестройно подхватили. Зазвучал церковный гимн Валаамского монастыря. И в этот миг раздался первый удар большого соборного колокола. В обители звонили к «повечерию»…

Валаам, 1999 — Санкт-Петербург, октябрь 2000 г.

Content

Кузнецов Евгений Валаамская тетрадь

Преамбула

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава последняя