Соколов-Микитов Иван Сергеевич

Голубые дни

Иван Сергеевич Соколов-Микитов

Голубые дни

Лесные рассказы

Первая охота

В детстве у меня был большой приятель — деревенский пастушонок Сашка. Мы вместе бегали в лес и ловили в нашем озерке рыбу. Однажды я увидел Сашку из открытого в сад окна. Из сада слышался деловитый гул пчел и нестерпимый треск кузнечиков. Над карнизом дома приветливо щебетали касатки-ласточки, а в летнем небе пронзительно свистели стрижи.

Сашка стоял за кустом сирени, выпячивал глаза и делал мне таинственные знаки рукою.

— Айда дикую утку стрелять! — услыхал я Сашкин шепот.

С невыразимым волнением бежали мы с Сашкой к озерку. В руке я сжимал маленькое ружьецо «монтекристо», которое мне подарил отец. Остановившись на краю сада, едва переводя дыхание, Сашка молча показал на заросшее кустами и осокой наше небольшое озерко. Посреди озерка спокойно плавала дикая утка. Грудь ее была белая, спина темная, а маленькая плоская головка на тонкой шее кончалась клювом, острым, как шило. С бьющимся сердцем я подполз к густому кусту и, раздвинув ветки, стал прицеливаться. Руки дрожали, стучало в ушах. От волнения я промахнулся, крошечная пулька шлепнулась рядом с птицей. Я перезарядил ружье, выстрелил еще и еще, а птица сидела как заколдованная. Удачным выстрелом наконец я ее подстрелил. Зашлепав по воде крыльями, раскидывая брызги, она перевернулась вверх брюхом. Черные лапки судорожно двигались.

— Ура! — не своим голосом завопил за моей спиной Сашка.

Сталкиваясь веслами, мы изо всех сил гнали лодку к моей первой в жизни настоящей охотничьей добыче. Я достал утку; с нее скатывались прозрачные капли воды. Добыча показалась тяжелой.

Наблюдая нашу охоту, на берегу стоял отец и улыбался знакомой добродушной улыбкой.

— Ну как, охотнички? — сказал он, щурясь от дыма папироски. — Какую подстрелили дичину?

Я выскочил из лодки, держа в руках добычу.

— Эге-ге! — сказал отец, разглядывая утку. — Ты гагару ухлопал. Птица у нас редкостная. Только ее есть нельзя — гагары рыбой воняют.

— Совсем не воняют, — обиженно ответил я, обнюхивая добычу.

— А вот зажарь-ка ее — и сам есть не станешь. И собака не станет. Гагары рыбой питаются, поэтому их мясо нехорошо пахнет.

Разговор с отцом омрачил мою охотничью радость. Я никогда не слыхал о вонючих утках, которые пахнут рыбой. «Наверное, отец хочет меня подразнить, — подумалось мне, — он нарочно придумал вонючую утку».

Дома меня встретили веселыми поздравлениями. Даже учительница Евгения Николаевна не заставляла меня в этот день решать скучные задачи. Я сам ощипал утку и потребовал, чтобы ее непременно зажарили к обеду. Мне хотелось всех угостить первой добычей.

— Что с ним поделаешь, — сказал отец. — Приготовьте ему завтра поганую утку. Только пусть ест сам за отдельным столом, а мы будем смотреть издали.

Ночью от пережитых охотничьих впечатлений я спал плохо. Мне грезилась утка, снилось ружье. За кустами дразнился Сашка, показывая язык: «Поганая, поганая твоя утка!»

Утром за завтраком надо мною продолжали шутить. Наливая молоко, накладывая в тарелку горячую душистую картошку, отец говорил:

— Теперь посмотрим, как наш храбрый охотник будет свою дичь кушать.

Передо мною торжественно поставили большую глиняную чашку с зажаренной гагарой. От жаркого шел неприятный рыбный запах. Под насмешливыми взглядами я взял вилку и нож. Нельзя сказать, чтобы дичь была вкусной, но, разумеется, я не смел в этом сознаться. От мяса гагары порядочно воняло рыбой. Одолевая отвращение, я мужественно проглатывал кусок за куском. Поглядывая на меня, отец снисходительно и ласково улыбался.

— Ну, видно, выйдет из тебя настоящий охотник! — сказал он, вставая, смеясь и теплой широкой ладонью оглаживая мою голову.

На шутки я не отвечал. Я терпеливо доедал добытую мною первую настоящую дичину и был очень доволен похвалою отца, предсказавшего, что из меня выйдет охотник. Позже я никогда не ел мяса вонючих гагар, но в трудных походах и на охоте никогда не бывал очень разборчивым и капризным.

Волки

Помню деревенское ясное утро. С отцом мы едем на дрожках по укатанной, крепкой, потемневшей от ночной росы проселочной дороге. Солнце недавно взошло, — легкий, оставшийся с ночи золотистый туман стелется над лугами. В этот утренний час неудержимо хочется спать, и, прикорнув за широкой спиною отца, я клюю и клюю носом.

В широкой, еще залитой легким туманом лощине отец вдруг останавливает лошадь.

— Смотри, — тихо говорит он, натягивая вожжи, показывая рукою на уходящий под гору луг: — Волки!

Утренняя сонливость мгновенно проходит. Я жадно смотрю вперед, на правую сторону, где под косыми лучами раннего солнца затейливо вьется посреди лугов речка. Там, шагах в пятистах от дороги, сгрудилось в беспорядочную кучу стадо овец. От неподвижного стада, точно разбойники с кровавого промысла, пробираются два матерых волка, ничуть не скрываясь. Я хорошо вижу их серые спины, лобастые головы с поджатыми ушами. Передний, огромный волк, зубами придерживая добычу, несет на спине зарезанного барана. Свою тяжелую ношу он легко несет, как игрушку.

— Ах, разбойники, ах, прохвосты! — с волнением восклицает отец.

Торопливо вынимает он из сумки револьвер и, соскочив с дрожек, несколько раз стреляет. Волки немного прибавляют шагу, не выражая намерения бросить добычу. Отец кричит и стреляет еще и еще (я с трудом удерживаю вздрагивающую при каждом выстреле лошадь), и волки вместе с добычей скрываются в ольховых кустах.

Отец еще долго стоит с разряженным револьвером в руках. Разумеется, он очень взволнован. Но еще больше волнуюсь я. Недаром на всю жизнь с необычайной четкостью запечатлелась в моей памяти давняя эта картина: росистое летнее утро, освещенный утренним солнцем луг, отец с револьвером в руках — и два серых разбойника, на наших глазах спокойно уносящих свою добычу…

В зимнюю ночь

Еще в детстве мне пришлось много слышать о волчьих охотах. Отец жил в лесной конторе, среди прекрасных охотничьих угодий. Нередко из города бывали к нам гости, и вместе с гостями отец уезжал на охоту. По вечерам за чайным столом, когда охотники возвращались, я слушал рассказы о необычайных охотничьих приключениях, и, кто знает, быть может, тогда зародилась во мне охотничья страсть.

В морозные зимние ночи не раз езживал отец на волков с поросенком. Живо представляю эту забытую нынче старинную охоту. Зима, мириадами алмазов искрится под месяцем снег, постукивает крепкий мороз по деревьям. По зимней накатанной дороге медленно двигаются широкие розвальни с высоким задком из плетенки. В розвальнях охотники в овчинных тулупах. Длинная веревка тащится за санями; подпрыгивая на неровностях дороги, волочится привязанная к веревке свиная мерзлая требушина. Издали кажется, что это за санями бежит маленькая собачонка.

Обындевелая лошадь (для охоты выбирают самую смирную и спокойную), пофыркивая, неторопливо трусит по белой, прорезанной синими тенями дороге. В ногах у охотников живой поросенок в мешке. Изредка они теребят его за ухо, и поросенок заливается отчаянно звонко. Странно звучит в пустынной ночной тишине поросячий заливистый визг.

Охотники ездят, выбирая места, где, по их разумению, должны проходить ночью волки. Не всегда такая охота успешна. Нередко, проездив всю долгую зимнюю ночь, порядочно иззябнув, отец возвращался с пустыми руками.

Но зато особенное, незабвенное чувство испытывает охотник, когда после долгих часов езды по пустынным зимним дорогам в лесной редкой опушке мелькнут знакомые тени. В первый момент трудно уследить эти подвижные тени, при неверном свете месяца скользящие меж деревьев. Осторожные звери неприметно и скрытно преследуют подводу. Они бегут осторожно, проваливаясь в снегу, чутко приглядываясь, прислушиваясь к соблазнительному визгу, доносящемуся с дороги. Много раз выскакивают они на дорогу далеко за проехавшими санями, жадно обнюхивают следы. Запах и вид волочащейся на веревке свиной требухи их соблазняют. Все чаще и чаще появляются они на дороге, все ближе и ближе мятутся их легкие тени…

Изготовивши ружья, охотники ждут. Трудна и неверна стрельба при обманчивом свете. Трудно угадать расстояние, движения стрелка стесняет тяжелая зимняя одежда. Плохо нетерпеливому, слишком поспешному стрелку: преждевременный выстрел может погубить всю редкостную охоту. Напуганные выстрелом звери вряд ли вернутся, да и сомнительно, чтобы однажды обманутый догадливый зверь когда-нибудь опять вышел на нехитростную приманку.

Всего лучше ждать терпеливо, не шевелясь и не разговаривая, продолжая двигаться по дороге. Если ничего не помешает, голодные звери будут навертываться ближе и смелее. Но даже и в самые соблазнительные моменты охотнику следует удерживать пыл. Нужно дождаться минуты, когда какой-нибудь оголодавший волк навернется совсем близко к саням и, как бы удивившись собственной дерзости, замрет в сторожкой угрожающей позе. Это лучший момент для выстрела. Стрелку нужно помнить, как обманчивы ночью окружающие нас предметы, прицеливаться и стрелять быстро, но не торопясь. Поторопишься, выстрелишь — навек потеряешь.

Отец нередко возвращался с добычей. Разумеется, такая слишком любительская, изысканная охота не могла быть очень успешной. Вряд ли, даже и в старинные времена, когда всюду было много непуганого зверя, не слышавшего ружейного выстрела, самому счастливому стрелку за всю долгую жизнь удавалось убить из-под поросенка больше десятка волков. В наше время старинная эта охота сошла на нет. Несколько лет назад, живя в глухой округе, где всегда держалось много волков и где мы очень удачно охотились облавой, я пытался охотиться по-старинному, с поросенком. Все эти охоты прошли неудачно. Проездивши долгую ночь по полевым и лесным дорогам, замучив почти до смерти несчастного поросенка, обычно мы возвращались с пустыми руками. Очень возможно, что звери следили за нами и даже выходили где-нибудь на дорогу, чтобы обнюхать следы, но приблизиться не решались: слишком знакомы им встречи с охотником, знакома грозная сила ружья, которого они больше всего страшатся. Но даже и после таких бесплодных охот чувствовали мы себя всегда отменно. Уж очень красива лунная зимняя ночь, чудесны езда среди сверкающих чистых снегов и волнующее ожидание встречи со зверем. Полные радостной силы, мы возвращались позднею ночью, и тогда особенно приятными казались тепло и уют жилья, шум кипящего на столе самовара, возле которого мы обогревались.

На глухарином току

В многочисленных описаниях и охотничьих рассказах повествуется об этой редкостной, исключительно русской охоте. Несомненно, на глухарином току испытывает охотник впечатления необычайные. И самая природа глухого, дикого леса, и неизбежные ночевки у костра, иногда посреди непроходимого болота (все готов вытерпеть страстный охотник!), и странная дремучая птица, чудным образом пережившая на земле сотни тысячелетий, переносят охотника в неведомый, Сказочный мир. Странна, необычайна весенняя любовная песня самца-глухаря. В природе нет звуков, похожих на щелканье, «точенье», «скирканье» лесной таинственной птицы. Слушая песню глухаря, впечатлительный охотник испытывает особенное чувство. Странные, необычайные звуки исходят как бы из допотопного мира. Ранним утром, еще в темноте, начинает петь глухарь. Необычайностью звука, его неповторимостью можно объяснить странное обстоятельство: даже чуткий, с острым слухом, но еще неопытный охотник обычно издалека песню не слышит.

Начиная охотиться, в юности я сам испытал эту странность. Первый раз водил меня на глухариный ток наш деревенский долговязый охотник Тит. С величайшей точностью помню подробности первой охоты. Вместе с Титом мы ночевали вблизи болота, и, разумеется, я не сомкнул глаз, прислушиваясь к лесным таинственным звукам. Наставник мой громко похрапывал у костра, сыпавшего искры в темную вышину. Освещенные отблеском света, над нами колыхались в дыму еловые ветви. Множество раз ночевал я потом в лесу, но этот первый ночлег оставил чудесное, неизгладимое впечатление.

Перед рассветом (час этот особенно чувствует опытный охотник) наставник мой проснулся. Вскинувши ружья, мы вместе отошли от ночлега. Густая, влажная, почти непроглядная накрывала нас темнота. В этой ослепившей меня темноте Тит отчетливо находил дорогу. В едва брезжущем рассвете мы шли по лесу, и странное, трепетное наполняло меня чувство.

На краю соснового болота наставник мой остановился. Мы долго стояли. Тит вслушивался в лесную окружавшую нас тишину. Слушал и я, но ничего, кроме биения сердца и шума в ушах, расслышать не мог.

Вдруг Тит вздрогнул, насторожился, легонько толкнул меня рукою:

— Слышишь: играет!

Я попытался прислушаться, но еще громче стучало сердце — казалось, шум весенней воды наполнил мои уши.

— Слышишь? — шепотом повторил Тит.

Нет, я решительно ничего не слышал. Напрягая почти до болезненности слух, я как бы ловил неясные звуки — звон и тихое щелканье, но ожидаемого звука, о котором мне рассказывал мой наставник, расслышать не мог.

— Скачи за мною! — строго приказал Тит.

Помня его наставления, я стал повторять движения Тита, то замиравшего недвижимо, то вдруг стремительно, на два-три прыжка бросавшегося вперед. Задыхаясь от волнения, я едва поспевал.

Не помню, сколько продолжался подход. Остановившись, Тит иногда спрашивал (под песню, которой я не слышал):

— Слышишь?

— Нет, ничего не слышу, — шепотом сознавался я и отрицательно мотал головою.

— Ну, скачи дальше!

Песню я услыхал внезапно, как это часто бывает, когда мы были недалеко от птицы. Звук был отчетливый, даже громкий, но столь не похожий на все когда-либо слышанное мною, что непривычное ухо его не ловило. Услыхав звук, я уже не мог его потерять и забыть, и несомненная близость неведомой птицы несказанно увеличила мое волнение, и так доходившее до предела.

Под дерево, на котором токовал глухарь, мы подошли, когда в природе еще продолжалось таинственное время борьбы ночной темноты с рассветом и даже знакомые предметы казались неузнаваемыми. Я смотрел на елку, на которую показывал Тит рукою, и, кроме черных, рисовавшихся на светлевшем небе ветвей, не мог ничего разглядеть. Тит долго показывал на дерево, делал мне знаки и, возмущаясь моей беспомощностью, по-видимому, начинал не на шутку сердиться.

С ружьем в руках я стоял растерянно, до слез в глазах вглядываясь в черную вершину. Невидимый глухарь рассыпал песню за песней. Теперь я отчетливо слышал каждое колено, слышал особенный странный звук распускаемых перьев. По направлению песни казалось, что птица скрывается в самой вершине.

Раздражительность наставника меня смущала. Чтобы не сердить Тита, я делал вид, что хорошо вижу птицу. Наконец я увидел темное, как бы шевелившееся на конце сука пятно. Я прицелился и выстрелил. После выстрела, прогремевшего на всю округу, с елки дождем посыпалась хвоя, но птица не падала. Мало того, стрелянный мною глухарь запел как ни в чем не бывало.

Я стоял под елкой растерянный. Тит выругался, погрозил мне рукою, похожей на медвежью лапу, и, как бы совсем отмахнувшись от неспособного ученика, стал поднимать свою одностволочку. После слабого выстрела, вылетевшего из старой пищали, глухарь встрепенулся, слетел и, тихо планируя, упал за деревьями. Теперь я отчетливо понял мою ошибку: птица сидела вполдерева, ближе к стволу, и то, что я принял за глухаря, было темною вешкою на конце сука, по которому расхаживал токовавший глухарь.

Первая охотничья неудача расстроила меня, но не истребила охотничьей страсти. Немного спустя я сам убил на току первого глухаря. Я ходил самостоятельно, без провожатых, по местам, достаточно мне знакомым. На этой охоте произошло со мною странное приключение. Подбегая к глухарю, я увлекся и вдруг обнаружил, что звук песни как бы переместился. Долго стоял я недвижно. Песня исходила неведомо откуда, то заглушаясь, то нарастая. Червячок глухариного «игрового» помета упал сверху на голову, и тогда только я догадался посмотреть над собою. В вершине высоченной голой осины сидел глухарь. Странное дело, мне он показался не больше маленькой птички, дрозда.

С величайшим волнением я прицелился в птицу, сидевшую над моей головой. Двенадцатифунтовый глухарь упал почти на меня и чуть не сломал злополучному охотнику шею. Нужно сознаться: над этим первым убитым мною на току глухарем я плясал и пел, как настоящий индеец из куперовского романа…

Много долгих и необычайных лет прошло со времени моей первой охоты. Много глухарей убил я на глухариных токах, множество ночей провел в лесу у костра, веселящего сердце каждого настоящего охотника, знающего и любящего лесную природу. До сего времени несказанно волнуют меня эти лесные ночевки. Из всех известных мне охот я предпочитаю весеннюю охоту на глухариных токах, — в лесу, в глухой тайге вновь переживаю я давнишние страстные впечатления, и глухая лесная природа как бы поэтически переносит меня в первобытные времена огня и охоты.

Дупелиный ток

Современным молодым охотникам редко приходится слышать о дупелиных токах — этой необычайной, интересной, забытой теперь охоте. Излюбленной ружейными охотниками «благородной» болотной птицы — бекасов, гаршнепов и дупелей — с каждым годом становится меньше. Даже в известных дупелиных местах, на кочковатых, поросших кустами болотах, где в былые времена ленинградские охотники брали за выезд на «высыпках» по двадцати — тридцати пар, редко счастливому стрелку удается взять двух-трех дупелей. Очень возможно, что причиною оскудения угодий было несоизмеримое с прошлым обилие заядлых стрелков, осушка и вспашка болот, на которых гнездились и «высыпали» пролетные дупели, а прежде всего безжалостное истребление всяческой дичи.

Некоторые бывалые охотники уверяют, что в некоторых обильных болотною дичью местах (например, на Волховских поймах) до сего времени сохранились хорошие дупелиные тока. Признаться, рассказам таких охотников, умеющих иногда «присвистнуть», я верю мало.

По рассказам старых, опытных и правдивых охотников, существовали некогда дупелиные тока, на которые в весенние зори вылетали десятки и сотни маленьких длинноклювых птиц. Распустив крылышки и хвосты с белой подпушкой, дупеля бойко бегали по избранному ими токовищу, обычно представлявшему собой небольшую, поросшую прошлогодней травой кочковатую площадку. Здесь происходили дуэли, скрещивались шпаги ревнивых бойцов, от зари до зари продолжалась весенняя любовная игра. Всю долгую весну дупеля слетались на свое излюбленное токовище, и даже выстрелы охотников не очень их пугали.

На дупелиных токах охотились затемно, иногда о огнем. Посередине дупелиного токовища с вечера ставили зажженный фонарь. Не страшась огня, бойкие птицы всю ночь бегали вокруг фонаря, и попадавших в луч света охотники стреляли на выбор. После выстрела увлекшиеся любовной игрой птицы обычно не улетали, и охота на дупелиных токах продолжалась до рассвета.

Первый и единственный раз в моей охотничьей жизни на дупелиный ток меня водил отец. В те времена мы жили в Смоленской губернии, среди прекрасных охотничьих угодий, и мои детские впечатления тесно связались с природой. Не могу забыть окружавшего наше жилище леса, кишевших рыбой прудов, хозяйского теплого дома с бревенчатыми стенами, от которых пахло смолою. В этих стенах, в окружавшем дом глухом лесу проходило мое детство. До сего времени волнуют меня воспоминания о первых охотах, на всю жизнь закрепивших горячую страсть.

Хозяин отца, богатый калужский купец и лесопромышленник Козлов, был тоже ярый охотник. Охотничьими богатствами славились скупленные им лесные имения, находившиеся под управлением отца.

В одном из имений, носившем название Мой Удел (на реке Осьме, под городом Дорогобужем), был дупелиный ток. Приглашая отца на службу, хозяин-богач ему говорил:

— Можешь что угодно в имениях моих делать. Доверяю тебе все мое имущество бесконтрольно, на полную веру. Одно настрого запрещаю: не смей охотиться на моем дупелином току и никого на ток не пускай. Ток этот у меня заповедный. Если нарушишь приказ — не гневайся, прогоню…

Долгое время отец беспрекословно выполнял строгий хозяйский наказ. Но нетерпеливо сердце охотника. Однажды отец не выдержал — уж очень манила его редкостная охота.

Помню, я очень просился взять меня на дупелиный ток, и, по мягкости характера, отец уступил моим настойчивым просьбам. По весенней, еще не просохшей дороге мы ехали на беговых дрожках. Уже и в те времена мало оставалось таких богатых охотою мест. Это было еще не тронутое царство охоты. Множество уток, гусей и другой дичи пролетало над нашими головами. Мы слушали пение птиц, музыкальное журчание весенних ручейков, бесчисленные звуки наполняли окружавший нас сияющий и счастливый мир.

Ночью мы сидели в шалаше, накрытом камышом и осокой. Хорошо помню впечатление, которое произвела на меня эта первая в моей жизни охотничья ночевка. Мы провели вечернюю и утреннюю зори на дупелином току. Всю ночь мы слушали пробуждавшиеся весенние голоса. В щели шалаша был виден ток. Маленькие птички, важно распустив хвосты, шныряли вокруг шалаша, высоко подпрыгивали, дрались. Иногда они скрывались в высокой прошлогодней траве, и казалось, что вся трава шевелилась. Случалось, токующие дупеля подбегали к самому шалашу. Я близко видел их длинные клювы, грозно распущенные крылья. Сколько смешной важности было в их быстрых воинственных движениях! То и дело они схватывались, дрались и вновь разбегались. Мы любовались на них, как бы сидя в сказочном театре. Солнце уже восходило, но все жарче и страстнее разгорался удивительный дупелиный ток!

Множество голосов наполняло окружавшее нас, озаренное утренним солнцем пространство. На опушке леса пели тетерева, крякали над рекой и озерками утки, страстно хрипели, проносясь в воздухе, дикие селезни. Чудесный, сказочный, звонкий окружал нас мир…

Отец не вытерпел, выстрелил. Два подстреленных дупеля затрепыхались в мокрой траве. Густой пороховой дым слоями растекался над токовищем. Мы долго не выходили из шалаша. Даже после выстрела дупелиный ток продолжался.

Солнце поднялось над лесом и над извилистой, скрытой рекой. Над заливными лугами, как недвижимое волшебное озеро, разливался золотистый туман. Бесчисленные бекасы-«баранчики», падая и взлетая, токовали над нашими головами…

Воспоминание о дупелином токе и сказочном весеннем утре осталось на всю жизнь. Уже никогда больше не удавалось мне побывать на такой редкостной охоте. Довольные и счастливые, возвращались мы домой.

Охота на заповедном хозяйском току не прошла отцу даром. О преступлении отца Козлову сообщил служивший в имении чахоточный конторщик-доносчик. Вскорости отец получил из Калуги письмо, в котором богатый хозяин Козлов сообщал, что не находит возможным оставлять отца на службе. К письму было приложено подтверждение, что отец оставляет службу «по собственному желанию». Так печально закончилась наша охота на запрещенном дупелином току. Скоро на место отца прибыл новый — сухой маленький человек, совсем не интересовавшийся охотой.

Потеря службы была, разумеется, большой неприятностью. Но все же воспоминание о дупелином токе, о чудесном утре на реке Осьме осталось на всю долгую жизнь.

Березовый ток

В охотничьем хозяйстве мне показали редкостный глухариный ток, и каждую весну я выезжал туда на охоту. От многих хорошо известных мне глухариных токов этот обильный птицею ток отличался необычайной особенностью.

Обычно глухариные токовища располагаются в сосновых лесах и болотах. Жизнь глухаря тесно связана с сосною (всю зиму глухари кормятся сосновой хвоею), и с давних времен охотники привыкли искать глухарей возле сосновых лесов и болот. Удивительно, что в указанном мне токовище не было ни единой сосны, а заскорузлые болотные елки попадались очень редко. Все токовище, занимавшее обширное кочковатое торфяное болото, сплошь было покрыто редким корявым березняком. В таких заросших березняком лесных болотах весною охотники обычно ищут хорошую тягу.

Трудно сказать, почему выбрали глухари место, столь неподходящее для токовища. Быть может, в незапамятные времена здесь также рос сосновый лес, и после вырубки или лесного пожара его не стало. Таинственная привязанность к древнему токовищу заставляла птиц по-прежнему сюда собираться. Очень возможно, что в голодные годы гражданской войны, когда деревенскими охотниками было выбито и уничтожено много богатых глухариных токов, напуганные птицы сами переместились на безопасное место, и новый ток здесь обосновался.

Мы очень долго искали этот ток. Глухарей всюду было множество, зимою мы поднимали их целыми партиями с деревьев, по тридцати, сорока штук, а найти весной ток не удавалось. Однажды весною охотник проходил возле березового болота и вдруг услыхал громкое хлопанье крыльев. Он стал подходить на знакомые звуки, и перед ним открылось богатое токовище. Глухари пели посреди березового болота, на деревьях и на земле. По нашему краю ток был необычайно обильный, — охотник насчитал не менее полсотни птиц. С тех пор новый березовый ток мы держали в строгом секрете, неумелых и жадных охотников туда совсем не пускали…

Дорогу на березовый ток показывал мне приятель. Мы шли по лесу, по нехоженым, диким местам, и по закоренелой охотничьей привычке я замечал путь. Место, где находился березовый ток, было окружено густыми лесами без дорог и селений. Полная безлюдность и глушь мне очень понравились, и, приглядываясь к местности, я радостно предвидел успешную охоту.

Проходя леса, пересекая болота, мы не раз поднимали кормившихся глухарей. С треском и шумом вспархивали рябчики. На мху, на проталинах виднелись кучки свежего лосиного помета. Веточки молодых осинок были начисто острижены лосями. На коре деревьев далеко виднелись свежие погрызы.

Не раз мы видели бурые спины лосей, скрывавшихся в кустарниках и болотах. Шумом и треском наполнялся лес, когда, вскочив с лежек, ломая сушь, звери мчались по лесной чащобе.

Чтобы отдохнуть и хорошенько послушать, мы присаживались на пеньки. Лес окружал нас знакомо и просто. Немного передохнув, мы взваливали заплечные мешки, шли дальше тихо и осторожно.

На место, к березовому токовищу, мы пришли только под вечер и, как водится, тотчас начали приготовляться к ночлегу. Еще до прилета птиц (глухари слетаются на ток на закате солнца) нужно нарубить дров, приготовить из веток постели. Сердцу охотника особенно приятен лесной охотничий уют, с которым не могут сравниться обычные удобства. С особенным удовольствием мы разводили костер, укладывали и развешивали походные пожитки. Здесь, у охотничьего костра, я предполагал провести не одну ночь. Приятель и спутник мой хорошо знал мои охотничьи привычки. Вечером, приготовив ночлег, мы разделились. Спутник отправился искать соседние токовища, а я остался один.

Проводив приятеля, я затоптал костер, взял ружье и не торопясь направился в ток. Еще по первому взгляду место показалось мне совсем неподходящим. Вокруг росли корявые голые березы. Я смотрел на окружавшие меня голые деревья, и мое сомнение вырастало. «Уж не подшутил ли надо мною приятель?» — подумал я, оглядывая болото.

Сомнение мое скоро исчезло. Под деревьями я увидел множество глухариного «игрового» помета. Свежий «игровой» помет — вернейший признак глухариного тока. Нет, друг-товарищ меня не надул, и глухариный ток здесь будет наверно!

Под старой березой я выбрал высокую кочку, очень похожую на бархатное кресло, и расположился на ней с полным удобством. И кочка и березовое глухое болото теперь мне очень понравились; закурив трубочку, я приготовился слушать и наблюдать.

Для нас, охотников, особенную прелесть имеет незабываемый час солнечного заката. Чудесная, волшебная наступает в лесу тишина. Еще поет, разливается, как бы не в силах сдержаться, неугомонный музыкант — дрозд; сидя на вершине дерева, страстно воркует освещенный золотым лучом закатного солнца дикий голубь — витютень; спохватится, прокукует и, как бы вдруг поперхнувшись, примолкнет кукушка. Последние звуки в лесу подчеркивают наступающую тишину. Но уже по-вечернему тихо и прохладно внизу под деревьями. Нарушая наступившую тишину, прогудит жук и, зацепившись за ветку, свалится к ногам охотника на землю. Тихо и влажно хоркая, весь золотой в лучах закатного солнца, пролетит над головою охотника первый вальдшнеп и, как бы на секунду приостановившись, медленно потянет над сквозными вершинами леса.

Еще никогда не доводилось мне видеть на токах такого необычайного количества глухарей. Я сидел в бархатном кресле, а они слетались, иногда обдавая меня ветром своих сильных крыльев, низко садились на голые, сквозившие на золоте неба деревья. Я близко видел их бронзовые груди, сторожко поднятые головы с брусничными бровями.

Я сидел очарованный, не шевелясь, боясь двинуться, чтобы не испугать сидевших птиц. Длинноносые вальдшнепы один за другим непрерывно тянули над лесом. Пара вальдшнепов, страстно цвиркая, неожиданно спустилась на кочку, и я очень близко видел любовную их игру…

Я сидел до позднего вечера, до ночной темноты. До самой ночи глухари пели, «скиркали», дрались и перелетали. Сидя на месте, я видел поющих, дерущихся птиц, — чудными, сказочными казались звуки окружавшего меня лесного мира. Не желая тревожить птиц, я решился остаться до утра в току. Развалившись в лесном кресле, я засыпал и просыпался, курил трубочку и слушал, как пошевеливаются надо мною, покряхтывают спящие птицы. Где-то пролаяла лисица. Гукали и стонали зайцы; было слышно, как прошли краем болота лоси.

Не разжигая огня, я провел среди тока всю ночь. С трепетным чувством я терпеливо ждал утра, утреннего рассвета. Картина невиданного спящего тока рисовалась моему воображению.

Странное дело: утром глухариный ток молчал. Медленно наступал рассвет, на фоне просветлевшего неба выступили черные ветви деревьев, но ни единого звука не слышалось на спящем току.

«Неужто ночью здесь прошли лоси и напугали глухарей?» — думал я, стараясь разгадать причину молчания тока. Чтобы проверить подозрения, я решился тихонько пройти по всему токовищу. Тотчас над моей головою стали слетать с деревьев молчавшие птицы. Казалось, неведомый дирижер им подал сигнал молчания, и они дремали…

Больше я не мог оставаться в току и, огорченный неожиданной неудачей, тронулся в путь к своему костру. Необычайная перемена наступала в лесной природе: гнилой, холодный, почти непроницаемый туман надвинулся из залива. Густой туман медленно окутывал деревья, с намокших ветвей струились и падали тяжелые капли. Моя одежда, ружье были мокры.

«Так вот почему сегодня глухариный ток молчал, — разжигая костер, думал я о необыкновенной способности птиц предчувствовать погоду. Несомненно, глухари знали о приближении тумана, и это было причиной молчания. Мы, охотники, должны приглядываться к явлениям природы: от этого зависит успех охоты…»

На лесной канаве

Уже после восхода солнца, возвращаясь с глухариного тока, я шел краем глубокой канавы. Восходившее солнце золотило сосновые вершины. Внизу, под деревьями, на мхах, лежала седая роса, густо пахло прелой листвой и вешней водой. Радуясь солнцу, звонко распевали на деревьях дрозды, на вершине освещенной солнцем высокой сосны, где-то под небом, захлебываясь, ворковал дикий голубь — витютень.

Необыкновенные чувства возникают в сердце впечатлительного охотника в чудесный утренний час! Как бы сливаясь с окружавшей лесной природой, я наслаждался музыкой наступавшего утра, чудесными красками восхода.

Глубокая лесная канава до самых краев была наполнена быстро бегущей мутной водой. Навстречу мне неслись клочья пены, течение шевелило ветви затопленных ольховых и ивовых кустов. Следя за течением, я увидел на воде желтоватое легкое перышко, очень похожее на крошечный кораблик. Чем дальше я шел по канаве, навстречу мне больше и больше вода несла таких корабликов-перышек. Плывшие по воде желтоватые свежие перышки, несомненно, принадлежали самке-глухарке.

«Наверное, — подумал я, глядя на перышки, — утром в лесу произошло что-то недоброе, а я ничего не слышал. Мне нужно в этом хорошенько разобраться».

Я шел, внимательно приглядываясь к местности, к кружившимся на воде перышкам, к кустам и деревьям. Кораблики-перышки все плыли и плыли. Бродя все утро по глухариному току, я не слышал ни одного выстрела, да и вряд ли в эти глухие, малодоступные места мог проникнуть браконьер, не постеснявшийся застрелить на току глухарку. Лесная загадка очень меня занимала.

Пройдя около сотни шагов, на самом краю канавы я обнаружил следы недавней борьбы. На земле были разбросаны перья, и, нагнувшись, я разглядел свежую кровь. Несомненно, здесь и произошло загадочное преступление. Погибшей глухарки не оказалось. Внимательно оглядевшись, я заметил, что капельки крови ведут к воде. Я тщательно осмотрел место. Под ольховыми кустами из-под берега канавы торчал хвост птицы. Я вытащил из воды мертвую, еще теплую птицу. Голова была отъедена, из раны сочилась кровь. По всем признакам, глухарку убил какой-то лесной хищник. Злейший ночной разбойник филин, который иногда охотится на глухариных токах, вряд ли станет прятать добычу в воду. Несомненно, глухарку убил хищный зверь. Я долго думал над лесной загадкой. Самое вероятное, что глухарку поймала и убила норка. Этот небольшой, очень хитрый и злой зверек живет по берегам лесных рек и ручьев. Обычно он разбойничает по ночам, и человеку его трудно увидеть. Мне очень отчетливо представилась картина недавнего преступления. Будучи на току, разгоряченная любовной игрою глухарка подошла к канаве напиться, и тут на нее набросилась норка. Расправа была короткая. Злой зверек отгрыз у глухарки голову и, чтобы спрятать добычу, стащил ее в воду, старательно запихнув под корни ольхи.

На охоте я всегда любил разгадывать загаданные природой загадки, и эта загадка таинственного убийства показалась мне интересной. В скрытой от нас жизни птиц и зверей происходит много загадочных событий, отмечать и разгадывать которые должен уметь каждый наблюдательный охотник.

Филин

Летом однажды мне пришлось пробовать новое ружье. Я вышел в лес на глухую поляну, где никто не мог помешать. Повесив на толстой осине мишень и отсчитав шаги, я хорошенько прицелился и выстрелил пулей. Пуля насквозь пробила осину, а после выстрела из дупла вылетела огромная птица с большой круглой головою. Ослепленная дневным светом, птица неуклюже уселась на старой осине.

В необыкновенной птице я узнал филина, голос которого мы слушали по ночам в лесу. Из рассказов охотников я знал, что в птичьем мире филин слывет самым злым и страшным хищником, которого все птицы боятся и ненавидят. Чтобы приманить хищных птиц, охотники сажают на дерево чучело филина, и тогда со всех сторон слетаются ястребы и вороны чинить расправу над своим лютым врагом.

В самом облике ночной страшной птицы есть нечто зловещее. Филин сидел, как копна, на осине, и его круглая, с ушами, кошачья голова медленно вращалась, а ослепленные светом большие глаза беспомощно закрывались. По-видимому, филин скрывался днем в дупле старой осины, и пробившая осину пуля его испугала.

Я не торопился убивать редкостную птицу и, спрятавшись за стволом дерева, стал наблюдать. Филин сидел почти неподвижно, только ушастая голова его медленно вращалась, как на шарнире. Головастое чудовище, сидевшее на голой осине, было видно со всех сторон издалека.

С появлением филина на моих глазах в лесу стало совершаться нечто необычайное. Первыми заметили филина неведомо откуда появившиеся стрекотухи-сороки. С особенным, тревожным и злым стрекотаньем закружились они над осиной. Они кружились, взлетали и падали, присаживались на сучки и тотчас слетали. Беспокойное их стрекотанье как бы возвещало по всему птичьему царству большую тревогу.

«Тра-та-та! Тра-та-та!..» — трещали, слетаясь со всех краев, сороки.

Точно по птичьему радио был передан этот сорочий сигнал тревоги. С реки, с полей, из леса на сорочье стрекотанье торопливо летели вороны и вороны, откуда ни возьмись, появились большие и малые ястребы, тучею кружились галки. Птицы слетались на великий суд над ненавистным разбойником. Они кружились, подсаживались ближе и ближе к филину, угрюмо ворочавшему ушастой головою. Даже самые маленькие птички смело подлетали к нему. Сбитый нападавшими, филин распустил крылья и, преследуемый всей птичьей оравой, неловко переместился на соседнее дерево. Но и здесь птицы не оставляли его, все настойчивее и смелее теребили его и клевали.

Чтобы не дать свершиться жестокому самосуду, я поднял ружье, прицелился. Убитый наповал филин упал с дерева. Напуганные выстрелом птицы еще долго кружились надо мною, но отчаяннее всех суетились и трещали неугомонные сороки…

Много лет спустя довелось мне охотиться в глухой лесной местности на глухарином току. Каждую весну я выезжал в исхоженные мною лесные угодья. Знакомый егерь Егорыч показал мне глухариный ток, и, разумеется, я хорошо запомнил указанное место.

После двухлетнего перерыва довелось мне еще раз побывать на этом глухарином току. Старинный приятель Егорыч встретил меня, с досадою покачивая головою.

— Плохо наше дело, — сказал он. — Наш глухариный ток нынче стал не тот. Дай бог, чтобы на всем току несколько птиц живых осталось.

— Браконьеры, что ли, завелись? — спросил я.

— Какие у нас браконьеры! Будет похуже.

— Да что такое?

— Филин! Филин разбойничает на току.

Я и прежде слыхивал от старых охотников о проказах филина, охотящегося на глухариных токах. По словам этих охотников, где повадится филин — глухариному току конец. Охотится филин так же, как люди, пользуясь беззащитностью токующих птиц.

— Что же, совсем, что ли, птицы не стало? — с грустью спросил я Егорыча.

— Есть птица, да ток теперь стал не тот, далеко не тот, — ответил мне старый приятель.

Под вечер я один отправился в лес на знакомое место. Уже на подслухе (обычно охотники приходят на ток перед закатом солнца, чтобы заранее услышать, где усаживаются вечером на деревьях слетающиеся птицы) я заметил перемену. Глухари слетались лениво и рассаживались осторожно, по краям токовища.

Возвращаясь с подслуха, я натолкнулся в темноте на черный предмет. Нагнувшись, я рассмотрел мертвого глухаря. Голова и крылья были целы. С груди и спины мясо было ощипано, торчали голые кости скелета. Я знал, что звери — лисицы, норки, хорьки, — поймав крупную птицу, обычно съедают голову. Осмотрев глухаря, я решил, что его убил хищник пернатый. «Наверное, — подумал я, — это проделки филина, расстроившего мне охоту и уничтожившего глухариный ток».

С большим негодованием на лесного разбойника устраивался я на ночлег. Сидя у костра, я вспоминал прежние удачные охоты. «Только бы мне попался этот разбойник!» — злорадно думал я, и рука тянулась к ружью.

Ранним утром, еще до рассвета, я затоптал костер и, оправив свое охотничье снаряжение, отправился на ток. Я шел тихо, прислушиваясь к звукам, наполнявшим просыпавшийся лес. Иногда я останавливался, думал: «Только, только бы встретить лесного разбойника!»

Я долго бродил по токовищу. Пели всего две-три птицы. Глухарь пролетел над моей головой; я не вытерпел, выстрелил влёт, и огромная птица, ломая ветви, грузно упала на землю. Я поднял птицу, спрятал в мешок и, присев на пенек, закурил трубочку.

Странный, очень громкий, как бы наполнявший весь лес звук поразил мой слух. Я услыхал шум близкой борьбы, громкое хлопанье крыльев, раздававшееся по всему лесу. Схватив ружье, я со всех ног бросился на раздававшиеся звуки. «Филин, это филин поймал и убивает глухаря!» — думал я, продираясь сквозь густую чащобу. Задетая сучком шапка слетела с меня. Не обратив внимания на потерю, я бежал на непрекращавшийся звук борьбы. Подбегая к раздававшимся звукам, я был уверен, что увижу филина. Ружье я держал наизготовку.

На краю раскрывшейся перед глазами лесной зеленой поляны я остановился. То, что я увидел, не соответствовало ожиданиям. Вместо разбойника-филина, приканчивающего свою добычу, я увидел дерущихся самцов-глухарей. Это был настоящий рыцарский турнир. Одетые в бронзовые латы лесные рыцари бились на покрытой бархатным мохом арене, а их прекрасные дамы, поквохтывая и ободряя бойцов, сидели вокруг на березах.

Пораженный чудесным зрелищем, едва переводя дух, я остановился. Боясь двинуться, я стоял за стволом дерева, и передо мною продолжался лесной турнир. Я близко видел надувшиеся шеи и красные брови. Громкое хлопанье раскатами наполняло лес.

Не знаю, долго ли продолжался поединок. Лесные рыцари то расходились, следя друг за другом, то вновь сшибались своим оружием. Затаив дыхание я следил за невиданным турниром. Вдруг один лесной рыцарь не выдержал — я не мог понять причины его поражения — и, опустив голову, пустился наутек. Я видел, как за деревьями мелькает черная его шея. Не переставая рассыпать песню за песней, его преследовал торжествующий победитель.

С большим трудом я нашел в чащобе потерянную шапку и вернулся к своему костру. Разбойника-филина увидеть не удалось. От Егорыча, приезжавшего летом в город, я узнал о судьбе знаменитого глухариного тока. Начав разбойничать, филин перевел на току всех глухарей, и богатое токовище совсем запустело.

Однажды, бродя по лесу, Егорыч нашел гнездо филина. Огромная птица взлетела с земли, и, подойдя ближе, Егорыч увидел два больших яйца, лежавших на голой земле под сосною. За поимку и отстрел хищников охотникам полагается награда, и, найдя гнездо филина, любивший выпить Егорыч начал заранее подсчитывать будущие доходы.

«Вот хорошенько примечу сосну и гнездо, подожду, когда выведут детей, тогда прикончу всех, — думал он, рассчитывал побольше заработать. — Будет мне премия тройная. А если доведется всех взять живьем, пожалуй, в десять раз больше заплатят».

В надежде на большую премию и предстоящую выпивку весело возвращался Егорыч домой. Через неделю он решил проведать замеченное гнездо. К его величайшему изумлению, под сосною не оказалось ни филина, ни яиц. Яичной скорлупы тоже не было. Несомненно, почуяв опасность, разумные птицы перенесли на новое место свои яйца, и рассчитывавший на хорошую выпивку Егорыч остался с носом.

Сыч-воробей

Ранней весною я возвращался с охоты. Я шел по лесу знакомой дорогой, и в ночной темноте над моей головою послышался странный негромкий звук. Этот странный звук перемещался, было похоже, что меня настойчиво преследует какая-то ночная неведомая птица. Чтобы приманить птицу, я стал подражать странному звуку. Невидимый провожатый охотно стал откликаться.

В темном лесу мне не удалось разглядеть таинственного провожатого, и, выйдя на лесную опушку, я остановился. На фоне звездного неба рисовались черные ветви деревьев. Здесь, на краю леса, я надеялся увидеть незнакомую птицу.

Я стоял под деревьями, продолжая тихо манить. Небольшая тень пролетела над самой головою, бесшумно уселась на ветке. В ночной темноте трудно точно прицелиться. Я зарядил ружье мелкой дробью и, не видя на ружье мушки, выстрелил наудачу.

После выстрела лес примолкает. Я зажег спичку, стал смотреть под деревьями. На засыпанном опавшей хвоей снегу, раскинувши крылья, лежала маленькая серая птичка с круглой совиной головкой.

В подстреленной птичке я признал сыча-воробья. В наших лесах эта птичка встречается редко, а днем ее трудно увидеть. Обычно она прячется в дуплах деревьев, а по ночам вылетает на охоту.

Дома я внимательно рассмотрел редкостную добычу. Сыч-воробей был немного больше обыкновенного воробья. Круглой головою, ушами, острым крючковатым клювом он напоминал своего собрата — обыкновенного лесного сыча.

Из шкурки сыча-воробья я решил сделать чучело для своего кабинета, в котором хранится множество добытых мною охотничьих трофеев.

Через несколько лет мне пришлось проходить тем же лесом зимою. На краю вырубки, возле только что срубленной и распиленной на дрова толстой осины, теплился огонек, грелись и отдыхали знакомые колхозники-лесорубы.

— Погляди-ка, — сказали они, прикурив от моей трубочки, — и разгадай нашу лесную загадку…

В верхней части лежавшей на снегу распиленной и расколотой осины лесорубы показали выдолбленное дятлом жилое дупло. Узкое круглое отверстие дупла, как крышей, было прикрыто большим грибом-наростом. В глубине этого покинутого дятлом дупла оказался склад продовольствия. Вытряхнув на снег содержимое, я насчитал шесть мертвых клестов и одиннадцать замороженных мышей. Я хорошо знал, что многие животные — птицы и звери — бережливо прячут свои запасы. Не раз в дуплах и под корнями деревьев мы находили наполненные отборными орехами лесные кладовые белок и бурундуков; сороки и сойки на моих глазах прятали в укромных уголках свою добычу. В подземных кладовых мышей хранятся многолетние запасы старательно высушенного сена и зерна. Обнаруженная лесорубами кладовая принадлежала какому-то запасливому хищнику, быть может имевшему в лесу много таких складов.

Редкая находка очень меня заинтересовала. Кто мог убить и спрятать в птичьем дупле этих мертвых клестов и мышей? Злейший лесной хищник — куница не могла пролезть в узкое отверстие дупла. Маленькая ласка, промышляющая на земле под корнями, вряд ли решится забраться под вершину высокой гладкой осины.

Крепко задумавшись над трудной лесной задачей, я направился через лес к дому. Недалеко от поваленной осины слышались тревожные голоса птиц. Я узнал стрекотанье сорок и хлопотливый крик соек. К поднятому этими птицами шуму примешивался тревожный свист синиц.

Чтобы узнать о причине переполоха, я свернул с дороги и осторожно приблизился к лесной маленькой полянке. На острой еловой макушке сидел сыч-воробей. Множество лесных птиц его осаждало. На дневном свете он казался беспомощным, круглая совиная головка его хохлилась и медленно вращалась. Наверное, ослепленному дневным светом маленькому ночному разбойнику пришлось бы совсем плохо, но он вдруг расправил крылья и, тихо и бесшумно планируя, нырнул под нижние сучки густой елки, почти у моих ног.

«Так вот кто жил в дупле, вот кто охотился и прятал свою добычу!» подумал я, заглядывая под накрытую снежною нависью густую зеленую елку.

Не сходя с места, я хорошенько рассмотрел плотно прижавшегося к стволу елки сыча-воробья и, осторожно протянув руку, быстро накрыл его шапкой.

Пойманного мною живого сыча-воробья, несомненно, выгнали на дневной свет свалившие осину лесорубы, и занимавшая меня лесная загадка разрешилась сама собою. Обитавший в дупле маленький разбойник приносил и хозяйственно складывал свои продовольственные запасы. На клестов и мышей он охотился ночью, хватал спящих птичек на ветвях деревьев и убивал их. Разумеется, птицы знали его и ненавидели. Как все хищные совы, он отрывал у пойманных птичек головы и выщипывал крупные перья.

Дома я выпустил маленького разбойника в комнату и стал приручать. Он охотно брал застреленных воробьев, а ночью, вылетая из убежища, сам ловил домашних мышей. Днем он обычно сидел под кроватью, забравшись в голенище старого валенка, которое ему заменяло дупло, а вечером неизменно выбирался из своего дневного убежища. Придерживаясь клювом, он, как попугай, лазил по моим книжным полкам и бесшумно летал по комнате. Иногда он присаживался на письменный стол и при свете лампы делал самые уморительные гримасы.

Весною сыч-воробей стал издавать те самые звуки, которые я некогда услыхал в лесу. Звуки эти будили меня, но я скоро привык к ним, как мы привыкаем к обычным шумам и голосам. С наступлением весенней охоты эти звуки для меня стали необходимостью. Сыч-воробей будил меня, как верный будильник, и за всю весну я ни единого раза не проспал глухариного тока.

На облаве

К месту охоты мы мчались на хорошо откормленных, мотавших гривами и бодро фыркавших на морозе лошадках, запряженных в розвальни и возки. После городской утомительной жизни чудесным казался ночной зимний лес: высокие сосны, и мерцавшие под месяцем крутые снежные взгорки, и сокрытая в извилистых берегах, темневшая провалами речка.

Двадцать километров пути были легкой передышкой. Торопливо разбирая из саней ружья, разминаясь после дороги, вылезли мы на скрипучий снег у привала — в глухой лесной деревеньке, где проживал егерь, следивший за окладом. Городские охотники, собравшиеся на большую охоту, приобретают особенный, солидный вид. Мы с напускной важностью входили в избу, ставили в угол оружие.

Как водится, задолго до выхода на облаву в избе начались горячие споры.

Устроитель охоты, Захарыч, подробно рассказывал о сделанном им окладе.

Потревоженных дровосеками, залегших в новом месте зверей нашли и облаяли собаки. Медведи лежали в небольшом, тесно обрезанном кругу. Это обстоятельство требовало особенной осторожности при расстановке стрелков, ибо малейший шум мог испортить охоту. Зверя должен был выставлять окладчик Захарыч со своими верными помощниками — видавшим на своем веку всяческие виды седомордым Мурашом и молодым бойким Пиратом.

Опытные охотники-медвежатники хорошо знают, что для успеха в охоте прежде всего нужен порядок.

Отправляясь на большую охоту, стрелки должны быть готовы ко всяким случайностям. На зверовой охоте нельзя ничего предрешать. Ни один самый опытный егерь не может знать точно, как и куда пойдет зверь, какие случайности могут помешать стрелку на облаве. Большая наблюдательность, знание повадок и характера зверя, умение хорошо ориентироваться и особенно «охотничье чутье» — вот самые главные качества, которыми должен обладать опытный егерь-медвежатник. В нашем окладчике и устроителе охоты качества эти соединялись: он хорошо знал зверя и его повадки, имел прекрасных собак и умел хорошо руководить трудной охотой.

На больших, многолюдных охотах, в которых участвуют иногда неопытные горячие стрелки, о настоящей охоте имеющие представление только понаслышке, особенное значение имеет твердая дисциплина. Только дисциплинированных, точно подчиняющихся правилам облавной охоты стрелков можно ставить на номера. Малейшая оплошность — звук не вовремя заряжаемого ружья, неосторожное движение на номере — может погубить и сорвать охоту.

За столом, заваленным бумагою с распакованными закусками и принадлежностями для чистки ружей, всю ночь продолжались жаркие разговоры. В помещении было темно, скудный свет маленькой лампы едва освещал возбужденные лица охотников. В низкие окна избы пробивался зеленоватый отблеск зимнего рассвета.

— Итак, товарищи, решено, — заканчивал свои наставления наш руководитель охоты Захарыч, — жребиев не будем кидать, на ответственнейшие места мы поставим лучших стрелков с надежным оружием. В лесу не шуметь и не кричать. Во избежание несчастья, становясь на номер, каждый стрелок должен хорошенько осмотреться. Необходимо наблюдать, где стоят соседи. Со своих мест до окончания охоты не сходить. Зверя напускайте на выстрел как можно ближе.

— А если на соседа идет зверь и сосед не стреляет, — можно стрелять?

— Ни в коем случае.

— А ежели на меня валит?

— Это дело другое. Помните хорошенько, товарищи стрелки, конечную цель нашей охоты: ни одного зверя живым из круга не выпускать, все звери должны быть взяты…

* * *

Чудесен украшенный тяжелою снежною нависью зимний лес. Мы останавливаемся на маленькой, окруженной густым лесом, прикрытой пухлым снегом полянке. Здесь остановка, курильщики могут выкурить последнюю папиросу.

Мы говорим шепотом, приглядываясь к окружающему нас снежному лесу, хранящему тайну сегодняшнего охотничьего успеха.

С утра крепко морозит, чуть тянет, сдувая сухие снежинки с лесных макуш, морозный утренний ветерок.

По протоптанному окладчиками глубокому снегу мы погружаемся в таинственную глубину леса, покрывшего нас своей тишиной. Мы идем, осторожно шагая след в след, чтобы не хрустнула под ногою ветка, не сломался задетый стволами ружья хрупкий мерзлый сучок.

Вот останавливается передний, и вся вереница стрелков замирает. Я чувствую в глазах соседа тревожный вопрос: «Должно быть, сорвалось? Ушли звери».

Нет, звери от нас не ушли! От уха к уху бежит по цепи шепот, переданный от передового. Как ветерок по макушам деревьев, скользит этот шепот от человека к человеку:

— Здесь ждать!

— Здесь…

Шепот далеко замирает. Мы стоим в снегу долго. Минуты кажутся часами. И опять появляется сомнение: «Ушли, ушли звери!»

Но вот из глубины леса выходит обсыпанный снегом окладчик. По его виду — по выражению потного и спокойного лица, по деловой походке — мы догадываемся, что в окладе все благополучно.

Захарыч останавливается, машет нам вязаной рукавицей:

— За мной!

— Осторожней, товарищи, осторожней!

Мы опять идем друг за дружкой, прислушиваясь к глубокой тишине леса, — шестеро гуськом растянувшихся охотников-стрелков.

— Тсс!

По знаку передового мы останавливаемся. Здесь начинаются стрелковые номера. В глубоком рыхлом снегу обтоптаны места для стрелков. Распорядитель охоты разводит и ставит на обозначенные им номера участников охоты. Номера расположены близко, сквозь лесную заснеженную чащу стрелки хорошо видят друг друга. Устанавливая стрелков, Захарыч палкой отчеркивает на снегу угол обстрела; строго поглядывая сквозь очки, шепчет последние наставления:

— Зверя напускайте ближе. Замечайте, где стоят ваши соседи! Помните хорошенько: зверь лежит близко.

* * *

Мое место под елкой-двойняшкой, вершинами своими уходящей в снежную лесную высь. Я обтаптываю мягкий, ссыпающийся снег, оглядываю своих соседей, одетых в белые балахоны. За темными стволами деревьев их фигуры сливаются со снежною белизною.

Дятел глухо долбит за моей спиной. Этот привычный лесовой звук не нарушает торжественной тишины зимнего леса. Над головою, на сухом стволе елки, тихонько попискивая, возится пухлая на морозе синичка. Она как бы интересуется гостем, я близко вижу тоненький ее носик, маленькие бусинки-глазки.

Я вглядываюсь в снежную глубину леса. Там, за густыми деревьями, в нескольких десятках шагов, лежат в своей берлоге медведи, не подозревая нависшей над ними смертной беды.

Передо мною открытая, как бы нарочно проложенная, покрытая глубоким снегом просека-чистинка. Над просекой далеко видно в лесной снежной чащобе. Эта лесная чистинка — самое удобное для стрельбы место, и, как бывало в детстве, я загадываю перед охотой: «Хорошо, чтобы по этому удобному месту вышел на меня зверь…»

Наверное, справа и слева товарищи-стрелки также загадывали о своей удаче, оглядывая место, и каждый надеялся выиграть в охотничью лотерею. Я еще раз осматриваю соседа, смутно виднеющегося в белом балахоне. Он, как и я, обтаптывает место, напряженно вглядывается в окружающую его лесную чащобу…

Я оправляю пояс, заряжаю и внимательно осматриваю ружье. Поднимать или не поднимать на тройнике прицельный щиток? Как нестерпимо медленно тянутся эти предшествующие гону минуты! Синичка возится над моей головой, и я слышу, как валятся сверху сбитые ею соринки.

Как бывает почти всегда, гон начался в ту самую секунду, когда меньше всего ожидаешь. Одновременно с лаем собаки в окладе раздался глухой винтовочный выстрел. «Стреляют, — что это значит?» — подумалось невольно.

Казавшийся незлобным лай собак доносился из глубины леса. Собаки переместились, и я отчетливо услыхал знакомый лай старого Мураша. Про себя я подумал: «Неужто так спокойно лает Мураш на зверя?..»

Бежавшего на меня зверя я увидел, когда уже утратилась, казалось, надежда. Переваливаясь по снегу, он вдруг показался в самом конце узкой чистинки. Зверь шел, как по заказу, серединой облюбованной мною просеки-чистинки. Я видел круглую его спину, широкую голову с маленькими ушами. Старчески лая, за ним на почтительном расстоянии следовал старый Мураш.

Я стоял неподвижно, держа на прицеле надвигавшуюся темную тушу. В прорезь мушки была видна седая от осыпавшегося снега косматая холка.

Не замечая меня, зверь шел неторопливо. Шагах в шести он остановился. Я близко видел круглое туловище, тупые, торчавшие на голове уши. Лежавшая на снегу сухая еловая макуша закрывала голову зверя. Он стоял как бы в раздумье перед макушей, перегородившей ему дорогу.

После выстрела, прозвучавшего в лесу одиноко, зверь опустился на снег. Как бы желая хорошенько проверить, опытный Мураш, не раз побывавший в опасных схватках, не приближаясь, сделал большой круг возле лежавшего на снегу смертельно раненного зверя и опять деловито направился в лес…

Через час стрелки и загонщики стояли над убитыми зверями: медведицей и двумя лончаками. Охота была проведена успешно. Вцепившись зубами в толстую шерсть зверей, как бы желая утолить свою ярость, собаки продолжали теребить неподвижно лежавших на снегу животных.

Стоя в сторонке, я смотрел на труп зверя, ставшего для меня теперь незанимательной вещью. Мое внимание привлекала маленькая синичка, еще недавно вертевшаяся над моей головою. Почуяв кровь, голодная птичка жадно кружилась над лежавшими на снегу зверями. Не страшась людей, она перепархивала под ногами стрелков, садилась на стволы ружей, жадно припадала на снег, пропитавшийся кровью.

Голодная маленькая синичка провожала нас до самой дороги. Она настойчиво перелетала за людьми, вытаскивавшими убитых зверей на дорогу. Сидя в санях, я видел, как перепархивает она с куста на куст вдоль дороги, по которой двигались нагруженные подводы. Казалось, она не хотела расстаться с убитыми медведями и, оплакивая, провожала их в последнюю дорогу.

Малинка

Старые охотники очень любят рассказывать о своих лучших любимых собаках. Из всех мне знакомых собак еще в детстве я особенно запомнил отцовскую старую собаку. Это был замечательно умный пойнтер со странной кличкой Жулик. Отец им не мог нахвалиться.

Мою собаку, английского сеттера Ирэн — дома мы звали ее попросту Малинкой, — хорошо знали многие старые охотники. На выставках собак она неизменно получала почетные награды, а на полевых испытаниях — главном экзамене для охотничьих собак — вышла на первое место. За красоту и полевую работу ей присуждено высшее для собак звание чемпиона.

Не только красотой и охотничьими качествами прославилась Ирэн. Таких добрых, умных, вежливых собак у меня еще не бывало.

Ее привели ко мне семимесячным, но уже рослым, очень подвижным и веселым щенком. С первого взгляда Ирэн нам понравилась своей породистостью, добрым характером и необычайно красивым черно-крапчатым раскрасом.

Прежний хозяин Ирэн был большой любитель собак. После его смерти Ирэн вместе с матерью, тоже очень породистой собакой, оказалась на руках случайного человека. У этого человека собакам плохо жилось, они привыкли у него скитаться по городским помойкам.

Один мой знакомый охотник отобрал у нерадивого хозяина голодавших собак и предложил мне взять на воспитание щенка.

— Я не имею возможности выкормить двух собак; я знал, что вы хороший охотник, решил обратиться к вам, — сказал он, передавая мне щенка. Надеюсь, что вы воспитаете настоящую охотничью собаку.

Как все молодые собаки, Малинка на первых порах любила грызть вещи. В квартире под вешалкой она не раз рвала калоши наших гостей и однажды изгрызла Дорогие новые туфли, забытые под кроватью.

Всего труднее было бороться с пороком, который приобрела она во время своего беспризорничества. Ее по-прежнему тянули к себе грязные помойки, и было положено много хлопот, чтобы вытравить эту дурную привычку.

С первых же дней я начал приучать Малинку к порядку. Я научил ее ложиться и брать пищу по приказанию. Иногда я прятал в комнате маленький лакомый кусочек и заставлял ее искать. Найдя кусочек, Малинка должна была подходить с «Докладом»; тогда я произносил короткое слово:

— Возьми!

Игра «в прятки» нам очень понравилась. Понемногу я приучил собаку к значению человеческих слов и полному послушанию, которое прежде всего необходимо в настоящей охоте.

На лето мы поехали в знакомую деревню. Это было очень хорошее место для охоты.

В деревне я рассчитывал заняться Полевым обучением моей новой собаки. В городе я приучил ее возвращаться на свисток, по приказанию — ложиться, ходить у ноги.

На свободе в поле я старался закрепить первые городские уроки. Я заставлял собаку бегать и немедленно возвращаться к моим ногам на свисток. Чтобы на охоте было поменьше шума, я научил ее ложиться на любом расстоянии по приказанию, которое я отдавал, поднимая над головой руку.

Так же, как в городской квартире, я иногда незаметно прятал в траве лакомые кусочки, и она их по чутью находила.

До середины лета я не показывал Малинке настоящую лесную и болотную дичь. Молодые тетерева только что выводились, а в болото я решил выходить, когда подрастут бекасята.

Однажды в овсяном поле мы набрели на тетеревиный выводок. Старая мать-тетерка, подобрав под крылья маленьких тетеревят, сидела в высокой траве. Маленькие тетеревята-поршки вылетели почти из-под самых ног и тут же расселись на закачавшихся под их тяжестью ольховых кустах. Старая тетерка, стараясь отвести от выводка собаку, притворилась больной и, громко квохча, низко и тихо полетела над овсами.

Носившаяся по полю собака ни малейшего внимания не обратила на вылетевших птиц. На Месте, где сидели в примятой траве тетерева, лежали червячки теплого птичьего помета и тетеревиные перышки. Здесь, казалось, я сам, своим человеческим носом, чуял горячий запах дичи.

Я подвел к тетеревиной сидке собаку, заставил понюхать, но она не обратила на птиц никакого внимания. Сколько ни старался я показывать ей сидевших На ветвях молодых тетеревят, она, не понимая меня, продолжала носиться по полю, как бы разыскивая подложенные мною лакомые кусочки.

Принимаясь за обучение в поле, я знал, что многие молодые собаки, особенно английские сеттера, на охоте принимаются не сразу, и решил терпеливо работать. Но сколько я ни старался — дело не двигалось. Малинка по-прежнему носилась по полю, ни малейшего внимания не обращая на птиц, вылетавших из-под самого ее носа.

Обеспокоенный неудачей, я написал своему приятелю, старому и опытному охотнику, прося у него доброго совета.

«Прежде всего не падайте духом и не теряйте терпения, — ответил мне старый охотник. — У каждой кровной охотничьей собаки, если она не испорчена окончательно городским комнатным воспитанием и лежанием на диванах, рано или поздно непременно должна пробудиться охотничья страсть, и дело охотника — помочь пробуждению этой страсти. Попробуйте однажды при ней убить тетерева так, чтобы она все видела, и, если понадобится (хотя это и запрещено правилами натаски), позвольте ей немножечко потрепать убитую птицу…»

Я решил испытать совет старого охотника. Однажды мы проходили лесной опушкой. Из ольховых кустов вылетел старый, уже вылинявший косач. Удачным выстрелом я срезал его, и застреленная птица упала на глазах удивленной, насторожившейся собаки.

Немного повременив, я заставил ее искать. Удивленная собака бросилась к птице, еще бившейся в высокой траве, и, не доходя, сделала стойку. Это была ее первая стойка по настоящей дичи.

Убитого тетерева я дал ей хорошенько обнюхать и взял с собой. Проходя мимо кустов, я незаметно подбросил его. Собака скоро его нашла, и стойка опять повторилась.

Удачный урок был началом пробуждения охотничьей страсти, и с каждым выходом на охоту эта страсть укреплялась.

Многие охотники еще до охоты приучают молодых собак носить тяжелую поноску. Разумеется, очень приятно, если вежливая и очень послушная собака принесет в руки охотника убитого вальдшнепа или достанет из воды утку. Мне эта наука казалась второстепенной, и, начиная охоту, я был уверен, что умная собака непременно сама догадается и, когда нужно, Принесет убитую дичь.

Проходил я как-то берегом лесного озерка. С незаметной глазу, заросшей лопушняком протоки неожиданно вырвался кряковый селезень; я выстрелил, и селезень упал в воду.

Берег озера был очень зыбкий, я не мог подойти и достать плававшего посреди озера убитого селезня.

Я подозвал Малинку, стал ее гладить, бросать в селезня палочки и просить:

— Ринушка-Малинушка, голубушка, принеси!

Собака поняла. Она вошла в воду, поплыла к селезню и вынесла его на берег. Подать в руки добычу она не догадалась, но и так я был доволен.

С тех пор Малинка выносила дичь из воды безотказно, но по-прежнему отказывалась подавать в руки, как это делают некоторые собаки, исполняющие при ленивых охотниках должность лакеев.

Лето обучения для нас было особенно счастливым. Мы выходили каждое утро почти на рассвете. Просыпаясь, я видел Малинку, лежавшую возле моей постели. Темные глаза ее были открыты.

Я неторопливо одевался, кормил собаку и брал ружье. С каким неудержимым восторгом приветствовала меня веселая Малинка! Мы выходили из дома привычной дорогой, и перед нами раскрывалось залитое светом зеленое счастливое царство охоты.

На охоте я никогда не бывал жадным и не терплю жадных и грубых охотников, но нередко мы возвращались с тяжелой, многообразной добычей. Каждый день прибавлялся опыт, и к концу охотничьего сезона туго принимавшаяся Малинка была опытной и умелой собакой.

Охота на Кавказе

Я познакомился с ним на колхозном базаре. Он стоял посреди площади, оскалив свои белые зубы, гордо отставив ногу в дырявом и пыльном чувяке, высоко держа сухую, носатую, небрежно повязанную башлыком голову. Концы башлыка живописно свисали на его покатые плечи. Тоненький, оправленный серебром ремешок перетягивал талию.

Одежда его была ветха и пыльна, а в дырьях штанов, изодранных в лохмотья о лесные колючки, сквозило худое смуглое тело. Странными казались при всей бедности одежды охотника гордая его осанка, серебряный дорогой поясок.

На левом плече Нестора сидел ученый ястреб. Охотник гордо осматривал проходивших мимо людей, скалил зубы и улыбался. Ястреб на его плече сидел смирно, изредка встряхиваясь, и, точно на шарнире, поворачивал во все стороны свою клювастую плоскую голову, позванивая колокольчиками, привязанными к груди и ноге.

Все было чудесно и замечательно вокруг! Яркое и высокое солнце, синее море и лиловые над городком горы. Абхазец-колхозник недвижно восседал над корзинами с виноградом. Огромный буйвол, запряженный в арбу, стоял на дороге; положив на спину толстые рога, лениво жевал. Два мингрела-рабочих, загорелых и черных, сидели на корточках на земле, разговаривали и курили…

Охотник Нестор пришел на базар продавать добытую дичь. Неделю назад, когда на побережье высыпали пролетные перепела, он с утра до вечера бродил с легкой палкой в руке, с обученным ястребенком, у которого на левой ноге был привязан маленький колокольчик. Он ходил не торопясь, пошевеливая в кустах палкой, и оттуда дождем вылетали ожиревшие, тяжелые перепелки. Нестор сбрасывал с руки ястребенка, и ястребенок стрелою падал на неповоротливую, летевшую над травою птичку. По звону колокольчика Нестор отыскивал в кустах добычу, отнимал у ястреба перепелку и, свернув ей голову, подвешивал к своему серебряному пояску. Перепелиный легкий пух плыл за ним по теплому воздуху.

Познакомил меня с Нестором знакомый абхазец.

— Это — большой охотник, — сказал абхазец, — он много ходит, много знает, может ходить на охоту без собаки. Кукурузу сажать не любит, на охоту ходить любит. Ты пойди с ним, он тебе покажет.

Вечером мы вместе сидели в духане. Нестор долго отказывался от предложенного стакана вина. Мне нравилось его лицо, орлиный нос, сдержанная важность. Ястреб по-прежнему сидел на плече его. Соблюдая достоинство, он пил мало, говорил того меньше.

Поутру, как было условлено, Нестор явился меня будить.

Мы вышли на охоту рано. Еще лежала на траве и деревьях седая роса, сильно и пряно пахли кипарисы. Сизая дымка висела над морем и над горами. Мы прошли садами по каменной, поросшей травою тропинке. Нестор шел впереди. На его плече качался длинный бамбуковый шест. Другого оружия при нем не было. Он шел, легко ступая, высоко держа обмотанную башлыком черную голову. Нас, охотников с ружьями, было трое. Мы едва поспевали за быстроногим нашим проводником.

Мы шли садами и убранными полями с торчавшими из земли сухими стеблями кукурузы, колючими кустарниками, росшими по закрайкам полей, по местам, где ночью кормились зайцы. Нестор внимательно осматривал и, казалось, обнюхивал каждый куст. Задневавший в долине шакал выскочил из-под наших ног и стрелою помчался в горы. Нестор пронзительно свистнул ему вслед. У густого, проросшего высокой травою куста провожатый наш остановился и поднял руку. Два раза он обошел куст, точно принюхиваясь, как идущая по следу собака. Потом поставил нас вокруг куста и снял с плеча длинную палку. Лицо его было торжественно. Мы остановились подле куста с приготовленными ружьями, ждали, — я смотрел в лицо Нестора и не мог удержаться от улыбки. Еще раз обойдя куст, он стал шуровать в траве палкой, совершенно так, как деревенские рыболовы шуруют под берегом, ловя рыбу и раков. Тотчас из куста на меня выскочил крупный заяц-русак и, положив на спину уши, заковылял по чистому полю. Это было так негаданно, что я забыл выстрелить. Нестор свистнул, пощелкал языком и укоризненно покачал головою.

Мы проходили все утро. Нестор внимательно осматривал каждый куст. Иногда он останавливался, поднимал руку, и мы привычно располагались вокруг указанного куста и приготавливали ружья. Мне была непостижима способность Нестора учуивать в кустах затаившихся зайцев. Я внимательно следил за всеми движениями его, стараясь раскрыть занимавший меня секрет Несторова охотничьего чутья.

В обед мы подошли к хатенке Нестора. Это была сбитая из тесу, обмазанная известью маленькая избушка. Трудно было представить, как в этой избушке помещается вся многоголовая Несторова семья. Два дерева с голыми сучьями стояли у «въезда» в Несторово поместье. Узластый стебель виноградной лозы с подсохшими кистями черного винограда обвивал эти деревья и всю ободранную крышу хатенки. На развалине старого дерева были сложены кукурузные листья — заготовленный на зиму корм.

Мы восседали на земле вокруг горевшего под котлом огня, пили молодое красное вино и, по обычаю, произносили приветственные речи. Хозяйка угощала нас мамалыгой.

Когда мы выпили по стакану, я решил расспросить Нестора о его замечательном уменье находить зайцев.

— Ты удивительный охотник, — сказал я Нестору, поднимая стакан. — Я много ходил на охоту и много встречал охотников. А еще ни разу не встречал такого, чтобы сам мог чуять дичь и находить зайцев, как это делаешь ты. Я здесь человек новый и хочу все знать: скажи мне, пожалуйста, как узнаешь ты, под каким кустом лежит заяц?

Нестор покрутил усы, важно ответил:

— Ты русский охотник?

— Да, я русский охотник.

— Я охотник кавказский. Кавказский охотник и русский охотник — теперь браты. Слушай: есть ваш русский заяц и есть наш заяц, кавказский. Наш кавказский заяц ночь туды-сюды ходит, потом идет спать и делает в кусту норку. Если есть в кусту одна норка — лежит один заяц, если две норки два зайца. Кавказский охотник берет ружье, а другой пугает зайца. Так можно убить много зайцев…

Я сообразил не сразу — так был прост охотничий секрет Нестора. Потом мне все стало понятно. Кусты на Кавказе очень частые и густые, в них всегда растет густая жесткая трава. Ложась на дневку, заяц, как крот, точится в сухую траву, а за ним остается заметный охотнику лаз. Если внимательно осматривать каждый куст, можно найти заячьи ходы и по расположению примятых травинок наверное знать, в котором кусте лежит заяц.

Не знакомому с такой охотой охотнику может показаться чудесным, как находит кавказский охотник «по чутью» зайцев. А все же и самому опытному охотнику не так просто находить в кустах заячьи ходы. Нужно примечать зорко, уметь хорошо читать живую и сложную книгу природы.

Мы сидели у него долго. Со свойственным кавказцам гостеприимством он угощал нас чем мог и с гордостью показывал все свое семейное богатство. Потом он провожал нас до города. Я еще несколько раз виделся с ним и ходил на охоту, а в конце месяца мы расстались большими друзьями.

Журавль-летчик

Совершая воздушное путешествие над тайгой, я слышал от летчиков много интересных рассказов о лесных и охотничьих приключениях. Летчики рассказывали, как доводилось им наблюдать зверей в тайге. На лесном аэродроме мне показали маленького медвежонка. Доставленный из тайги на самолете, лохматый авиатор чувствовал себя с людьми прекрасно. Он жил в клетке, устроенной на аэродроме. Иногда мишку выпускали гулять, и, смешно переваливаясь, как бы выполняя роль строгой охраны, он гонялся за козами, забиравшимися в запрещенную для посторонних посетителей зону… Кроме авиатора-мишки жила в штате лесного отряда, пользуясь общим дружеским расположением, маленькая белочка Дуся, пойманная летчиками в реке (белки во время своих кочевок нередко переплывают широкие реки). Но самой большой любовью и почтением пользовался в авиационном отряде ручной журавль Василий Иванович. Важно, точно распорядитель-диспетчер, ходил он по аэродрому. Казалось, он наблюдал за общим порядком, и можно было подумать, что без Василия Ивановича не может отправиться ни один самолет. Денно и нощно присутствовал он на аэродроме, и странно было видеть ночью в свете фар въезжавшей на аэродром машины стоявшую на одной ноге его высокую, сторожевую фигуру.

* * *

Живя с летчиками в лесном отряде, наблюдая и знакомясь с жизнью людей, запомнил я рассказ о Василии Ивановиче.

Однажды летчику Ермакову пришлось лететь над лесами. Над тайгой мотор закапризничал, летчику пришлось спускаться на лес. Садиться в сплошном лесу особенно трудно и опасно. С высоты летчик разглядел внизу большое открытое болото и стал планировать. С остановившимся мотором он скользил по воздуху все ниже и ниже…

В болоте ему удалось благополучно сесть между деревьями, не повредив машины. При посадке самолет зарылся в болото и «скапотировал» перевернулся вверх колесами. Летчик благополучно выбрался из перевернувшейся машины и огляделся.

Болото было большое, чистое — на много десятков километров. На карте летчик определил место и, отправив за помощью бортмеханика, решил терпеливо дожидаться людей, не покидая своей машины. «Наверное, меня скоро хватятся и начнут искать», — думал он, приготовляясь к ночлегу.

К своей неудаче летчик отнесся спокойно. Он хорошо знал, что товарищи его не оставят и непременно скоро разыщут. Провизии с ним было немного, но у летчика было с собой охотничье ружье и патроны. Он не боялся погибнуть.

На болоте летчику пришлось прожить больше недели. Каждый день он ходил на охоту, а ночью спал на крыле самолета.

Бродя по болоту, он однажды поймал журавленка. Это был длинноногий, уже оперившийся птенец, не умевший хорошо летать.

Пойманного журавленка летчик привязал за ногу к опрокинутому самолету.

«Я не знал, чем питаются журавли, и стал приносить из болота лягушек, собирал ягоды» — так рассказывал потом о своих заботах летчик.

Больше недели летчик и журавль жили одни в лесу. А через несколько дней летчика нашли. Прилетевший самолет сбросил ему записку, пакет с продовольствием и ружейными патронами. Скоро к самолету вместе с бортмехаником пришли люди.

Работы было много. Нужно было расчистить в болоте место для взлета, сделать настил из бревен, чтобы не завязла машина. Когда все было готово, летчик посадил в кабину своего журавленка, дал газ и благополучно взлетел.

С ближайшего пункта, где ему пришлось заправлять бензином машину, он послал в свой отряд такую телеграмму:

«Все благополучно, вылетаю журавлем. Встречайте».

Непонятная телеграмма наделала много хлопот в штабе лесного авиационного отряда. Там никто не знал Журавлева (на телеграфе переделали слово «журавлем» в «Журавлева»). «Наверное, это приехало наше новое начальство, — сказал начальник штаба. — Нам нужно его встретить».

Самолет летчика Ермакова на аэродроме встречали по форме. Едва показалась в небе машина, на аэродром вышел дежурный начальник. Почтительно подбежал он к приземлившейся у старта, еще катившейся по земле машине. Из кабины виднелось знакомое лицо Ермакова. Пассажиров в самолете не было видно. Закинув на лоб очки, Ермаков приветливо улыбался.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал он, останавливая мотор.

Держа под козырек, дежурный начальник осторожно спросил:

— А где же товарищ Журавлев?

— Журавлев?.. Товарищ Журавлев со мной, в кабине.

Дежурный осведомился тревожно:

— Может быть, товарищу Журавлеву дурно?

— Быть может…

Лицо летчика сияло. Обеспокоенный дежурный заботливо заглянул в кабину. Там, на сиденье наблюдателя, прихлестнутый поясным ремнем, спокойно сидел… журавль. Увидев нежданного гостя, дежурный рассмеялся:

— Так вот ты какого нам Журавлева доставил! А мы тут головы ломали думали, новое наше начальство летит.

Прибывшего журавля поселили на аэродроме. Скоро он привык к людям и, важно выступая, ходил возле поднимавшихся и садившихся крылатых машин. На аэродроме новый гость чувствовал себя как дома.

Новая жизнь очень понравилась журавлю. Он стал брать из рук угощение и совсем перестал бояться людей. Днем и ночью он был с людьми, работавшими на аэродроме.

Осенью, в положенный срок, журавль начал учиться летать. Вытянув шею, он брал разбег против ветра и, как разбежавшийся самолет, отделялся от земли. Сделав круг над аэродромом, журавль благополучно и аккуратно приземлялся.

Следя за его полетом, летчики с уважением говорили:

— Здорово летает наш Василий Иванович!

Однажды, особенно увлекшись, Василий Иванович улетел на соседнее болото и пробыл там почти весь день.

Под вечер, когда в отряде начинались учебные полеты, он услыхал звук запускаемых моторов и тотчас вернулся.

С тех пор он часто улетал на болото, но каждый раз возвращался на звук мотора. Присутствовать на аэродроме при вылете самолета он как бы считал своей служебной обязанностью.

Поздней осенью, когда потянули на юг журавли, Василий Иванович, говорят, порядочно заскучал. Курлыкавшим в небе крылатым землякам он отвечал своим журавлиным приветствием и, подняв крылья, тревожно носился по аэродрому.

Иногда, заслышав печальный голос отбившегося земляка, дикие журавли, разбив строй, долго кружили над аэродромом, как бы приглашая с собой в долгий полет; но подниматься высоко в небо Василий Иванович не решался.

Медведица-мать

Это было в Барсуковском колхозе. Два охотника пошли порошею тропить белок. День был мягкий, туманный, охотничий. Охотники шли по лесу, искали белок и напали негаданно на медвежьи следы. Один след был крупный, величиною в лапоть, а рядом два маленьких, точно напечатанных на мокром снегу. Это прошла медведица с двумя медвежатами-лончаками.

Охотникам хотелось выследить берлогу, и они пошли по следу. Скоро маленькие следы пропали, а крупный уходил в лес. Охотники стали оглядываться, осматривать ближние деревья. На одной густой елке, вытянувшись по сучьям и затаившись, сидели два медвежонка. Один охотник прислонил ружье и, подтянув пояс, полез на елку.

Медвежата зашевелились и, продираясь по сучьям, забрались от охотника под самую макушу. Одного медвежонка охотник схватил за заднюю лапу, стал отдирать от елки. Медвежонок кусался, отчаянно скулил. Охотнику было трудно поворачиваться на дереве, он отодрал медвежонка и бросил вниз. Падая, медвежонок напоролся глазом на сук и свалился на землю мертвый.

Другого медвежонка охотник с большим трудом живьем снял с дерева. Этого медвежонка охотники положили в мешок и принесли на деревню.

Около медвежонка собралась вся деревня — малые и большие.

Медвежонок был косматый, очень смешной. Около него толпились колхозные ребята и смеялись.

— Надо его привязать под елкой и караулить, — сказали охотникам на деревне. — Медведица обязательно к нему вернется.

— Это верно, — сказали охотники, — мать обязательно должна воротиться к своему дитю…

Вечером охотники пошли в лес. По следам было видно, что медведица ходила кругами, но к самой елке не приближалась.

Охотники сделали на елке из кольев «сижу» и привязали под елкой медвежонка. Ночь была темная. Медвежонок рвался внизу, жалобно скулил. Всю ночь охотники слышали, как вокруг ходила медведица, подзывала медвежонка. Под утро она подошла под дерево и стала кормить. На дереве, было слышно, как сосет и чмокает внизу медвежонок.

Охотники просидели на дереве до самого света, а когда рассвело, увидели, что старой медведицы уже нет, под деревом спокойно спит накормленный матерью медвежонок. Они тихо спустились, посадили спящего медвежонка в мешок и принесли в деревню.

Целый год после этого он жил на колхозной мельнице, и колхозники поили его молоком, угощали медом. Он брал в лапы бутылку, опрокидывался на спину и сосал из горлышка, как сосут грудные ребята соску. Сладкий мед ему очень пришелся по вкусу, и он на мельнице стал сладкоежкой.

Сойки

Это было ранней весной. Лес еще не успел одеться. С ружьем за плечами я тихо шел по знакомой глухой тропинке, покрытой опавшей хвоею. Вдруг впереди послышались тихие, необыкновенно приятные звуки. Мне показалось, что здесь собрались настоящие музыканты, играют на флейтах, свирелях и еще на каких-то мне неведомых инструментах.

Прислушиваясь к незнакомым звукам, я стал осторожно подкрадываться. Прячась за деревьями, я скоро увидел над самой тропинкой около двух десятков соек. Рассевшись на сучках соседних деревьев, сойки приятно пели и как-то особенно весело щебетали. Можно было подумать, что я попал на самый настоящий лесной концерт.

Сойки — веселые, общительные и самые беспокойные птицы в лесу. Их обычно можно видеть на глухих лесных дорогах и на опушках. Заметив собаку или человека, они перелетают с сучка на сучок, издавая резкий, тревожный крик. По этому крику звери и птицы узнают о близкой опасности, стараются хорошенько укрыться.

Раньше я не знал и ни от кого не слышал, что крикливые, беспокойные сойки умеют так красиво петь и даже устраивают концерты.

Присев на пенек под елкой, я закурил трубочку и с удовольствием стал слушать лесную музыку, любоваться веселыми, разнаряженными в весенний, праздничный наряд музыкантами, распевавшими над моей головой.

Неожиданно лесной весенний концерт был испорчен. По моим следам вдруг примчался мой охотничий пес, которого я нарочно оставил дома, отправляясь на тетеревиный ток. С высунутым языком, громко хахая, он стал носиться, нюхать под деревьями и, разумеется, все испортил. С тревожным некрасивым криком, оповещавшим птиц и зверей о появлении собаки, сойки разлетелись во все стороны.

Я очень рассердился на мою собаку, испортившую лесной концерт. Услышать поющих соек больше никогда мне не удавалось.

Голубые дни

Сны

Что это? Свистят в небе крылья или это лопнула над моей головой дубовая почка? И откуда этот крепкий ветровой над землею дух? Смеется, играет на позеленевшем небе весеннее солнце. Бегут, звенят по береговым глинистым скатам ручьи… Я сижу на берегу под большим деревом, смотрю на реку, кругами уплывающую в синеву. На дубу надо мною поет дрозд. Высоко над землею, свистя крыльями, пролетают дикие утки, а за рекою в деревне ревет на дворах бык. И вдруг с такою силою охватывает меня неудержимое желание странствовать, что я крепко сжимаю руки, щурюсь и смеюсь, глядя, как подо мною уплывает река…

— Куда?

Нужно ли знать? Спрашивают разве друг у дружки птицы? Конечно к морю, куда бегут все реки, текут все ручьи.

К морю!

И я вижу себя у вагонного окна. Что-то очень веселое выбивают колеса. Я неотрывно смотрю на черные, точно смазанные маслом, поднятые плугами поля. Легкой паутинкой взлетает и опускается над полями стая грачей. Ласковая старушка — моя вагонная спутница — заглядывает в окно через мое плечо, крестится на дальнюю белую церковь.

Как славно выбежать из вагона на остановке, полной грудью вдохнуть легкий тополевый воздух, перемахнуть через круглую лужицу, в которой, как в оброненном зеркале, отражается пухлый край белого облака, сорвать под насыпью первый весенний цветок и вскочить в вагон на ходу! Опять сидеть у окна и ожидать неотрывно, когда за полями широкое заблестит море, у большой станции остановится поезд и ласково скажет старушка:

— Помоги-ка мне, милый…

* * *

Белый просторный город, синее море, над городом и морем по голубому глубокому небу тихо плывет горячее солнце. Я с утра в порту, где один к одному стоят пароходы, пропахшие краской, дымом, морскими ветрами. Грохот лебедок, свист и шипение пара, скрип деревянной эстакады, по которой медленно движется поезд, стук молотков, трепетание флагов, смешение наречий и языков — и над всем этим соленое и кроткое дыхание морского ветра.

В конце эстакады, у мола, уходящего далеко в море, разгружается большой, только что прибывший из дальнего плавания пароход. Костлявые длинноносые персы, с выкрашенными в огненный цвет ладонями и ногтями рук, ходко бегают взад-вперед по перекинутым с берега сходням, а на каменном берегу растет высокая гора ящиков и мешков.

Я стою долго, смотрю на пароход, недавно переплывший океан, на старого кочегара в синей куртке с засученными рукавами, стоящего над трапом с трубкою во рту и спокойно поплевывающего в воду.

Как памятен мне этот день поступления на «Ольгу»! Вот я медленно поднимаюсь по скрипучему высокому трапу, ступаю на чистую палубу. Тяжелый краснолицый человек сидит за дверью открытой каюты. Мне виден его затылок, въевшийся в красную шею воротник белого кителя, редкие, коротко обстриженные волосы и толстые, прижатые к голове уши. Он взглядывает на меня мельком, не меняя позы, продолжает набивать над столом папиросы. Я смотрю на его локти, на большие руки, берущие из коробки папиросные гильзы, на внутренность каюты: фотографии над покрытой коричневым одеялом койкой, японский веер, стеклянный аквариум с зелеными водорослями и маленькими рыбками.

— Паспорт есть? — коротко спрашивает он, укладывая в портсигар папиросы. И, тяжело повернувшись на складной табуретке, смотрит в упор своими опухшими глазами. — Можешь приносить вещи…

С каким неподкупным весельем проводим мы последний тот вечер!..

А через день пароход уходит в море. Как всегда перед отходом, на палубе шумно и толкотно. Играет на берегу оркестр. Чиновники в белых кителях и фуражках с белыми верхами важно стоят в толпе. Плотно теснятся на краю серой каменной пристани женщины со смеющимися и заплаканными лицами, машут платками. Ревет третий гудок, от которого вздрагивает, глубоко дрожит железное нутро парохода, а женщины, морщась и смеясь, закрывают уши… Когда отрываюсь от работы, пристань уже далеко, уплывают крыши пакгаузов, белые кителя, блеск труб оркестра, тоненькая полоска толпы, над которой все еще трепещет белая пена платков.

А ночью я на вахте. Над морем, над пароходом глубокое, запорошенное звездами, темно-синее небо. Я стою один на баке, смотрю на небо, на море, на кипящую, горою встающую под носом парохода воду, в которой все время загораются, гаснут голубые холодные искры, и при свете их мне видны веретенообразные гибкие спины дельфинов, играющих у самого пароходного носа. Сменяюсь, когда на востоке чуть зеленеет заря, а над самым морем ярко сияет одинокая звезда. Засыпая, думаю о завтрашнем дне, а будят меня, когда над морем уже встает-подымается большое горячее солнце…

* * *

Было или не было?

Босфор и Константинополь, Смирна и Бейрут, Мерсин и Триполи, Родос и Александретта, Пирей и Яффа! Мы возим старых седых евреев, молчаливых турок, ленивых персов, говорливых греков, красивых болгар, огненноглазых итальянцев, каменноспокойных англичан, стройных и легких арабов. Помню вечерние матросские разговоры; голопузых порт-саидских ребят-арабчонков; фокусников феллахов в голубых капотах. Помню поразившую меня своею красотою, как бы летящую над синим морем мраморную гору, древний Атос Афон…

Как сон, помню кирпично-красный, покрытый садами берег, узкую, груженную ярко-желтыми лимонами барку, нахлест прибоя… Я один ухожу за город по каменной стежке, справа и слева огороженной каменным валом. За мною, ломаясь на камнях, катится прозрачная лиловая тень. Под ногами по каменному желобу бежит нагретая солнцем вода. В руках у меня жестяное ведерко и круглая сетка (отпуская на берег, старший помощник капитана наказывал наловить для аквариума рыбок). Я иду легко, жмурясь под солнцем, чуть позвякивая порожним ведерком. Там, где, скрытая зарослями, бежит по желтому дну веселая речка, сажусь на горячую землю, разуваюсь. Тяжелые черепахи грузно шлепают в воду. Рыжие бездомные собаки мирно греются на песке у самого берега.

Прохожу мимо, осторожно ступаю в прозрачную воду. Два обожженных солнцем пастушка-араба долго присматриваются ко мне с берега и, осмелившись, также ступают в реку; высоко поднимая ноги, идут по воде. Они с удивлением глядят на мою сетку, на ведро. Бронзовые их груди обнажены. Они проходят близко, заглядывают в ведерко, говорят что-то птичьими голосами, доверчиво смотрят большими темными глазами.

Мы выходим на горячий берег. Я присаживаюсь на камень, обуваюсь. Похожая на дракона ящерица черными глазами-бусинками смотрит на нас со ствола пальмы.

— Оне метелик! — говорю я, вынимая маленькую никелевую монету, прося изловить ящерицу.

С быстротою молодых ястребов бросаются они к пальме и через минуту приносят живое чудовище, разевающее в их черных руках свою пасть.

— Родин, родин! — по-арабски называют они ящерицу, сажая в ведро.

Я даю им монетку, и, смеясь, вприпрыжку они бегут ловить для меня ящериц. Через полчаса ведерко мое полно: в нем бьются, скрежещут, царапаются серые, черные, зеленые маленькие чудовища. В моих карманах нет больше ни единого метелика. Последних двух ящериц они приносят мне в подарок, и, попрощавшись, я иду дальше, к верхнему городу.

Я прохожу садами, маслиновыми рощами, каменными акведуками, по которым, журча, текут прогретые солнцем ручьи, перепрыгиваю с камня на камень.

В городе — сером и плоском — останавливаюсь на мосту над рекою, и тотчас меня окружает пестрая густая толпа. Меня разглядывают, смеются, робко трогают пальцами. И опять я слышу:

— Инглиш? Италиен? Френч?

— Нет, нет, — отвечаю я. — Москов! Русский!

— Москов! Москов! — передается, перекатывается, летит по базару. Москов! Москов!

Чья-то любопытная рука неосторожно открывает крышку моего ведерка. Серые, черные, зеленые чудовища бросаются под ноги отхлынувшей толпы.

— Родин! Родин! — слышу уже знакомое, запомнившееся мне слово.

Вечером возвращаюсь. На пароход меня перевозят два черноголовых араба. С нахлынувшей волною они сталкивают шлюпку, и нас высоко подхватывает и опускает зыбь. Садится над морем солнце, туманно уходит в золотую даль берег. Качаясь на зыби, мы плывем к стоящему на якоре пароходу. Далеко запрокидывая курчавые головы, арабы враз поднимают длинные весла, и на их темных лицах, на курчавящихся волосах, на мокрых веслах розовато отражается свет зари. Я быстро поднимаюсь по штормтрапу, меня окружает знакомая, шумная жизнь. И пусть ворчит начальство, что я не наловил для него рыбок, и бранится только что проснувшийся подвахтенный Жук, которому в сапог заскочила одна из разбежавшихся по кубрику ящериц… Вечером пароход уходит, а ночью я опять на вахте, — горят над морем и пароходом звезды, тускло желтеют на мачтах огни. Я стою на баке, в самом носу, свесясь в море, и мне до осязаемости начинает казаться, что нет парохода, нет кубрика, нет желтых огней, что это лишь сны, я лечу, а внизу подо мной море и надо мной — звезды.

Голубые дни

Весь май море было тихое, голубые проходили над морем дни. И может, потому, что дни были теплы и тихи, что у человека весною свежа о земле память, бывало, на пароходе не раз — поднимет от работы какой-нибудь из матросов свою светловолосую голову, уставится в голубое и, вспоминая далекую родину, вдруг молвит:

— Веселое, братцы, наше село! Земля у нас сахарная, мужики сытые, бабы круглые. Скотинки худой у нас не найдешь. У нас бык в стаде ходил рога по аршину. Бывало, мимо идем, он землю роет. Кони у нас — лёт, спина как палуба, шея дугой. Улица в селе светлая, колокольня — шестьдесят сажен, строили выше, да обвалилась. Грачи поле обсядут — как черный снег. У нас петух жил — гребень в ладонь. Речка у нас, Гордота, — ры-бы! Бывало, пойдем верши трясть — суму накладешь, рубаху скинешь — накладешь. Да поболе того — назад в речку… От ягоды, бывало, в глазах рябит. Девчата наши по ягоду ходят в лес… Ух, и горячи наши бабы и девки песни играть…

Теперь мне все это — как давнишний молодой сон. Но как памятна каждая подробность этого далекого сна! И я вижу себя совсем юным и легким, с головокружительным ощущением молодости в сердце, с ненасытной жаждой странствовать…

Мы на вахте. Над пароходом и морем ночное лежит небо. Если смотреть на звезды, кажется — чуть колышется небо, и в нем, как неподвижная стрелка, стоит клотик мачты. Из трубы в темно-синее небо черными клубами валит дым, а над ним мигают ясные звезды. Тихо так, что слышен шелест воды, бегущей за бортом. Я стою на спардеке, под капитанским мостиком, у трапа. Слышно, как над нашими головами ходит взад и вперед вахтенный штурман. Иногда он тихо стучит по медному поручню.

— Есть! — говорю, подбегая, останавливаясь в темноте у трапа.

— На лаг! — приказывает штурман.

— Есть на лаг!

Топоча каблуками по пустынной палубе, поспешно бегу на корму, где от уложенных в бухты снастей крепко пахнет смолой и, сгущая синюю темноту ночи, тускло горит под решеткой одинокая лампочка. Когда поднимаюсь на мостик, слева — у невидимого берега — вспыхивает, медленно погасает огонь маяка, на минуту вдруг начинает казаться, что нет парохода, нет ночи и звезд и что все это хороший, молодой, радостный сон.

Мой товарищ по вахте — старый матрос Лоновенко, видавший на своем веку виды, такой широкий и круглый, что даже в темноте огромными кажутся его обтянутые белой рубахой грудь и живот. Пользуясь случаем, он лежит, развалясь, в забытом на спардеке удобном лонгшезе и, чтобы отогнать сон, рассказывает занятные истории из своей жизни. При звездном свете чуть видны его лицо, сложенные на животе руки.

— Силы у меня, дружок, — говорит он, справляясь со своим зычным голосом, — силы у меня очень даже много. В Киеве была со мной история, в городском цирке. Были мы там на борьбе. А борцы всё-то народ тощий, ляжками дрыгают. Вот вызывают из публики желающих бороться. Толкают меня товарищи под бок. «Выйди, — говорят, — Лоновенко, выйди!..» Ну, я взял и вышел. Лезу через скамейки с галерки, а публика во все горло орет. Вылез, стою. А он передо мною сучит голыми ляжками. «Согласны?» — «Согласен, говорю, — за тем и лез». Оглядел он меня с головы до ног. «Разрешите, говорит, — начинать?» — «Начинайте!» А галерка, известно, мою держит руку. Очень меня это ободрило. Стали мы в позу, по всему правилу, пожали друг дружке руки — и как ухватил я его поперек, заплакали его косточки!.. Подбегает ихний, в колокольчик звонит: «Не по правилу! Не по правилу!..» «Как не по правилу!» А наверху галерка ревмя ревет, мою сторону держит…

Он долго рассказывает о своей силе: о том, как семерых «соленых» греков один уложил в одесском «Медведе», как, сидя на злом «декохте», таскал в порту кули и удивлял грузчиков-персов. Многое в его рассказах отдает выдумкой, но какое мне до того дело… Ночь идет тихая, чуть колышется пароход, в синем ночном небе широким потоком льется Млечный Путь, а в нем, раскинувши крылья, летит звездный Лебедь. И мертвенно-белый загорается, опять гаснет над морем молчаливый огонь маяка.

— Расскажи, как вы погибали на «Константине», — рассеянно говорю я.

Он долго молчит, точно дремлет. Мне видны его белая рубаха, руки на животе, верх белой фуражки.

— О, це було дило! — отвечает он по-украински, подбирая толстые ноги. — Плавали мы тогда на анатолийской. Поганое было время. Закрутил нас под Бургасом штормюга, сбились с курса. А капитан у нас, Лазарев, что теперь на «Николае», — парень бравый…

Лица его мне не видно, но я очень живо представляю маленькие его глазки, широкие скулы и большой, прикрытый усами рот.

Я стою рядом, прислонясь к холодной стойке, смотрю в море.

— Сели мы тою ночью на камень у самого берега. Штормюга ревет, жгем фальшфейеры, воду качаем. Всех пассажиров приставили к делу. А пароход на той каменюке — как черт на кресту. Вот, думаем, развернет пробоину, сломится пароход пополам. Вышло нам приказание: завозить якорь. Стали мы спускать шлюпку — до половины не спустили: разбило ту шлюпку на мелкие дребезги. Другую кой-как сбросили на воду. Посажались в нее люди, стали завозить якорь. Может, сажен пятнадцать отошли от парохода — перевернуло шлюпку, и пошел ко дну якорь. Осталася на пароходе одна, последняя шлюпка. Призывает нас капитан: так и так, говорит, братцы, осталась у нас одна шлюпка, надо будет завести на берег конец, установить связь… А нам очень хорошо слышно, как у берега бьет о камни прибой… Спустили мы благополучно шлюпку, сели в нее гребцы и третий капитанский помощник. Через час слышим — с берега кричат в рупор, запалили огонь: шлюпку разбило о камни, а люди все живы. Призывает меня капитан Лазарев, вот этак перед собою поставил, смотрит в глаза. «Ну, — говорит, — Лоновенко, последняя на тебя надежда: можешь ли добросить до берега лот?» — «Что ж, — говорю, попытаюсь, авось и доброшу…» — «Стой, — говорит, — обожди, надо тебе подкрепиться для такого дела!..» Налил он мне коньяку стакан полный. «На, — говорит, — выпей…» Выхожу я на палубу: пароход на камне весь так и трясется, мачта пляшет, порвало ванты. Под мачтой как раз и приходилась пробоина. Пассажиры, что безголовые куры, цапаются за руки. «Цыц, говорю, — не мешайте!» Сейчас скинул я с себя все до сподних, вылез на бушприт, кончиком притянулся — ну, благослови, думаю, боже! — стал крутить лот… Бросил — самую малость до берега не докинул. А позади весь пароход на меня смотрит, капитан с людьми стоит, дожидает: на меня вся надежда. Такая меня разобрала досада: разорвусь, думаю, а докину… Опять я смотал лотлинь, начал над головою крутить, аж гудёт, слышу, — кинул… Зарябило у меня в глазах. Слушаю, сквозь ветер кричат и с берега потянули: есть! Не подкачал Лоновенко!.. А сказать — не соврать: до берега саженей сто было хороших…

И опять, помолчав, почесывая под мышкой и скрипя лонгшезом, не вмещающим его тяжелого тела, положив ногу на ногу, продолжает:

— Тою минутою отдали мы на берег манильский конец, приготовили блок, закрепили за мачту, а к блоку принайтовали сетку, что вирают из трюмов грузы. И — раз, раз! — пассажиров в ту сетку сажать по три человека, сперва баб и детей, потом мужиков. Глядеть было страшно, как их с мачты да по концу на берег вниз… Так-то всех переправили, остался на пароходе один пассажир, грек соленый, — видать, из богатых купцов, в шляпе, с чемоданчиком (видно, деньги были), зубами стучит, боится. Подмигнул мне капитан, схватил я того соленого грека поперек хребта, скрутил руки-ноги, бросил в сетку, и только доставили мы его тем порядком на берег сорвалась с палубы мачта, упала в море. И так на малый от меня вершочек, даже содрало кожу с плеча… Остались мы на палубе одни. Собрал нас капитан всех до кучи. «Ну, — говорит, — хлопцы, теперь я вам не капитан больше, каждый теперь действуй по своей воле. А спасение, — говорит, осталось нам всем одно: кто доплывет до берега, тому счастье. А перед тем следует нам всем перекусить и подкрепиться, потому не ели мы целые сутки, а теперь зову вас всех в мою каюту…» Пошли мы в его каюту, матросы и кочегары, поставил он нам на стол все, что у него было. Выпили мы, закусили, начали друг с дружкой прощаться. Говорит нам капитан просто: «Ну, — говорит, — братцы, надевайте теперь пояса и все на бак, — недолго теперь продержится на камне пароход…» И только мы на бак вышли, случилось по его слову: разломился пароход на две части, и посыпались мы с бака в море, как груши с подноса… Пал я в море, кой-как вынырнул из воды и чую: держится за мою ногу человек, и так прочно, словно клещами… Хотел я его пристукнуть, а потом про себя подумал: авось до берега дотяну, будем живы. Сколько я тогда с морем бился, теперь не упомню… Почуял я под рукой камни, выкинуло нас на берег; поднялся я на четвереньки, тот человек со мною — наш третий механик.

Я давно знал о подвиге Лоновенки, силе которого были обязаны своим спасением пассажиры и экипаж погибшего на камнях «Константина». Сам он рассказывает мне об этом впервые. И я пытаюсь рассмотреть в темноте его лицо, но мне видны только белые его плечи и широкий живот.

— Большую получил награду?

— Получил черта лысого, — отвечает он, поднимаясь и соленое прибавляя словечко. — Им, дьяволам, только свой карман дорог, нашему брату — дулю под нос…

Белеясь спиною, он спускается вниз по трапу — мерить в трюмах воду. Чуть-чуть светает, тают звезды. Виднее на позеленевшем небе проступает позади парохода застывший хвост черного дыма. Я гляжу в море и забываю о Лоновенке, о его рассказах, о шагах надо мною. Я знаю, что скоро станет над морем солнце, придет новый, счастливый, голубой день. И мне весело и легко думать, что скоро мы увидим землю, новый город и я пойду бродить по его узким, переполненным людьми, залитым солнцем каменным улицам. Я гляжу на звезды, на море, на розовеющую полосу рассвета, говорю себе вслух то, что говорю теперь, что буду говорить всегда: «Человеку великая дана радость — видеть, знать и любить мир!..»

Нож

Помню — синее небо, синее море, белый на берегу город и высоко над городом лиловые горы. За городом — пальмы, на их сером войлоке дремлют ленивые ящерицы. В канавы и теплые лужи чебурахают с берега тяжелые черепахи. На горячих дорогах, выставив колени, лежат под солнцем верблюды. Солнце светит так, что, если закрыть на минуту глаза, сквозь закрытые плотно веки как бы видишь пламенную завесу пожара.

Один поднимаюсь в горы каменной стежкой. Изумрудная ящерица висит на кусте олеандра, и, когда протягиваю руку, она исчезает так быстро, что протираю глаза: была ли? Каменистая тропинка поднимается круто, я слышу, как стучит в висках кровь. Так иду час, другой, чувствуя под ногами, как горяча земля. На выступе, покрытом сожженной травою, останавливаюсь, смотрю вниз. Мне виден весь залив, широкий, как блюдо. Его обступили синие горы, и похоже, что город и залив лежат на дне глубокой голубой чаши.

Зачем я иду, куда?.. Снизу казалось, что легко дойти до вершины, теперь я вижу, что на это нужен не один день. Но я все иду выше, ступаю упорно с камня на камень, и моя тень скользит позади. Впереди надо мной горы. Они поднимаются синевеющими зубцами, похожие на груды далеких вечерних облаков. Синяя снизу и седая сверху большая туча висит над ними, бросая на горы лиловую тень.

Потом я останавливаюсь, сажусь на камень. Слышу, как глухо стучит сердце, а дышать так тяжело, что нет силы идти. Я смотрю вниз на залив, кажущийся еще глубже, вижу в нем продолговатую точку — наш пароход. Понять невозможно, как, когда выросла и приблизилась синяя туча. Над горами она кажется зловещей, я вижу над собой ее седые, освещенные солнцем космы. Тихо так, что отчетливо слышно, как ползают насекомые в обожженной траве. Лиловая тень накрывает горы, и видно, как над другой частью гор, над городом по-прежнему светит солнце. Душно… И я вспоминаю рассказы о грозах в горах над этим заливом, похожим на дно голубой чаши. Тучи, спустившиеся в чашу, не имеют выхода, дождь льет, пока не выльется весь, молнии бьют, пока не израсходуется накопленное электричество.

Первый удар прогремел так, точно где-то близко упала скала и обломки посыпались вниз. И еще душнее насунулась туча. Я сидел на камнях, положив голову на руки; голова, руки и ноги были точно налиты горячим свинцом. Второй удар ухнул так близко и грозно, что я долго не мог опомниться и поднять голову.

Все, что было потом, не похоже ни на что, пережитое мною. Я видел наши июльские деревенские грозы, когда небо рвется, как кусок коленкора в сильных руках… Видывал град, дочиста выхлестывающий стекла и кладущий в лоск хлеба; бури, поднимающие на воздух крыши.

Я лежал на земле, цепляясь за камни руками, захлебываясь в потоках холодной воды. Я видел эти клубившиеся потоки. Молнии хлестали надо мною, рождались и загорались вокруг меня; я видел, как по мокрым, белым от их света камням прыгают голубые электрические мячи. Если бы я мог тогда думать, мне казалось бы, вероятно, что я умер и что не наврали попы: есть ад, черти опускают меня в преисподнюю…

Не знаю, сколько времени продолжался этот ад. Когда я очнулся, сквозь тучи сияло солнце, я казался себе воскресшим.

Первое, что я увидел: надо мною, на мокром камне, опустив руки, стоял полуголый молодой араб и с великим изумлением глядел на меня. По его плечам и груди еще струилась вода, в курчавых волосах блестели круглые прозрачные капли, а солнце, пробившее тучу, каким-то необыкновенным багровым светом освещало его лицо, курчавые волосы. Минуту я думал, что передо мною видение.

Глядя на меня, он улыбнулся и показал зубы, отразившие тот же багровый призрачный свет. Я поднялся, чувствуя, как заструилась с меня вода. Но куда подевалась грозная туча? Остатки ее быстро таяли в небе, солнце забирало силу, араб-пастух стоял надо мною, приветливо улыбался (я только теперь увидел его стадо: мокрых овец, спокойно пасшихся на горе, и удивился, как не заметил их прежде).

— Аллалала… — что-то сказал он мне по-своему и приложил тонкую руку к груди.

Глядя на меня с приветливым удивлением, он показал рукою на свой шалаш, возвышавшийся под скалою в нескольких шагах от того места, где я пережил грозу, и по его жесту понял я, что он меня приглашает в гости.

В шалаше было пусто и сухо. В углу лежали лохмотья одежды, стоял высокий глиняный кувшин. Мы вползли в шалаш и сели на землю. Он так же приветливо улыбался, открывал свои белые зубы. Я близко видел татуировку на его коричневой сухой коже, его худые, длинные руки с костлявыми быстрыми пальцами, приплюснутый нос, толстые губы. Сидел он на пятках, раскинув острые колени. Продолжая улыбаться, добыл он из-под тряпья колоду карт и, показывая мне, сказал что-то длинное.

«Я человек хороший, и ты человек хороший, — понял я. — Я рад, что ты пришел ко мне в гости. Сиди и сушись. А чтобы не было тебе скучно, давай играть в карты. Видал ли ты когда-нибудь карты?»

Я ответил ему по-русски, что у нас точно такие же карты и играют наши «в дурака», «в свои козыри», «в короли». Умеет ли он, например, «в носики» или «в щелканцы»?..

Он кивнул головой так, точно все понял. Усевшись и расстелив на земле тряпку, он стал сдавать.

«Боже мой! — думал я, глядя на его быстрые руки, на курчавую голову, на открывавшиеся зубы. — Как могло случиться: я, родившийся под Калугой, выросший в русских лесах, и этот курчавый проворный хлопец, — как могло случиться, что вот мы сидим тут, в лиловых горах, над синейшим морем, и, как лучшие друзья, мирно дуемся в карты?..»

Под вечер вместе спускались мы к белевшему внизу городу. Он шел, легко ступая босыми темными, плоскими в ступнях ногами, и на его курчавую голову ложились лучи солнца. Я вспомнил полуголых, нахальных портсаидских и яффских арабчат-подростков. Почему же так прост, так первобытно-благороден, так человечески близок мне этот легкий, коричневый до черноты хлопец?

— Аллалала!.. — говорил он мне по-своему, блестя зубами.

«Вот видишь, — понимал я, — хорошо, что ты не отказался у меня погостить. Теперь мы большие друзья. Я не знаю, кто ты и откуда, и никогда не слыхал о далекой твоей родине, но разве это может нам помешать быть друзьями?»

Под городом от пальм лежали на земле вечерние розоватые тени. Мулла, весь в белом, как в саване, с белой башенки мечети вопил что-то древнее и тоскливое. В городе было суетно и крикливо, изредка проходили завернутые в черное женщины. У набережной колыхались на вздыхавшей воде белые шлюпки, было бело и чисто, широко открывался синий залив.

Молодой араб проводил меня на самую пристань. Даже в этом маленьком сирийском городке казался он необычным своею дикою первобытностью, убожеством своего наряда, бронзовой своей наготою. Не зная, чем отблагодарить его, я купил и подарил ему пачку сигарет. Он обрадовался порывисто, по-детски и, задумавшись на малую секунду, наклонив голову, сорвал со своей тонкой шеи висевший на шнурке складной простой ножик с роговой ручкой. Это все, что он имел и что мог подарить мне.

Когда я сидел в шлюпке, он стоял на пристани и сверху махал мне рукою. С ним рядом стоял монах-миссионер в черной рясе, в широкой шляпе с завернутыми в трубку полями. Сложив на животе пухлые руки, склонив голову, узкими глазками монах смотрел на сверкавшее море. И каким отвратительным показался мне этот бритый толстый монах!..

— Аллалала!.. — крикнул мне с берега улыбавшийся араб.

«Прощай! Счастливый путь!» — перевел я его слова.

Его подарок я рассмотрел, когда мы, колыхаясь на зыби, плыли к пароходу, уже дававшему второй гудок: это был небольшой кузнечной работы ножик, с роговым черенком и железным колечком для шнурка.

Старый город

Нет, никогда-то, никогда не быть мне дельным хозяином, никого я не собираюсь учить, и ночевка у охотничьего костра в весеннюю ночь мне милее домашней теплой постели. Я счастлив тем, что простые люди меня любят и я люблю людей, что не был я никогда на земле одинок. Вот почему на этот раз хочется мне рассказать о самом простом: об одном жарком лете, о пароходе, о голубых днях и о большом базаре, где я бродил, молодой и счастливый.

Это было в то лето, когда мы ходили из Зунгулдака с каменным углем, из Евпатории — с ячменем. Раз в две недели мы заходили в Стамбул, раз в месяц — в Смирну. В Стамбул мы приходили утром, когда разводились мосты Золотого Рога и город тонул в сизом тумане.

Было славно стоять у штурвала на вахте… Солнце, еще не видное на воде, уж золотит на берегу верхушки самых высоких кипарисов. Вода на Босфоре темна и густа. Клочья разорванного тумана, едва касаясь ее, бегут нам навстречу. Тихо подувает в лицо утренний свежий бриз. Тихо текут еще не пробудившиеся туманные берега. Чуждо в утреннем зеленоватом свете горят непотушенные огни бакенов. И пахнет от берегов так, как пахнет только на одном Босфоре: внутренностью древнего храма, свежестью цветущих садов.

По мостику ходит взад-вперед капитан; он по-домашнему: в старом расстегнутом кителе, в ночных мягких туфлях. Иногда он останавливается, прислонясь к широкому поручню, и, не оборачиваясь, говорит:

— Лево помалу!

— Есть лево помалу! — отвечаю я и кладу лево.

— Одерживай! — говорит капитан.

— Есть одерживай! — отвечаю я, напряженно глядя вперед.

И бегут, бегут по бушприту белые домики, купающие в темной воде ступени своих порогов. Мне весело, молодо, — потому что кругом утро и так хорошо чувствовать покладную покорность моей руке большого парохода: ибо моряком может стать всякий, но не всякий моряк — хороший рулевой.

— Так держать! — заключительно, отходя, говорит капитан.

— Есть так держать! — весело отзываюсь я, примечая на синем берегу высокий, как свеча, кипарис, и веду на него прямо.

Проходим и пересекаем Босфор, его бегучие темные воды, над которыми, подчеркивая пучинную глубину, все еще скользят клочья сизого ночного тумана. Мне знаком каждый поворот, каждый извив его широкого, отливающего стальной синевой русла, и, как всегда, ощущение радости, свободы и здоровья охватывает меня широко и полно. Проходим усыпанные постройками, заросшие кипарисами и темными платанами берега — слева, над самой водою, бледно белеет древняя башня Лаванда, и мы поворачиваем в Золотой Рог. Над скутарийским палевым берегом раскаленным краем поднимается солнце восходя, оно переливается, играет золотыми лучами. Чайка, взмывшая над кормой, становится вдруг вся золотою.

Медленно проходим разведенные, потемневшие от ночного тумана мосты. Большие темные пароходы кажутся мертвыми. Проходим порт Валиде, сизую набережную Галаты. Там, где вправо заворачивает Золотой Рог, в редком тумане, в сереющей массе кораблей я узнаю легкий, с откинутыми назад тонкими мачтами профиль «Ольги».

Город едва просыпается. Он весь еще в голубоватой дымке, тающей под лучами. Звонко, по-утреннему и так неожиданно, что вздрогнешь, звучит команда:

— Отдать якорь!..

На минуту, точно для того, чтобы потом подчеркнуть безмолвную торжественность утра, оглушает грохот и лязг падающего в неподвижную воду якорного каната. В последний раз хрустально тренькает звонок машинного телеграфа.

Приятно, сменившись, пробежать по скользкой, еще не обсохшей от ночи палубе в пахнущий жильем и едою кубрик, где стоит на столе чайник, а маленький бойкий матрос Жук, цедя кипяток, уж подсмеивается над угрюмым Котом, неловко через голову натягивающим на толстое тело забрызганную краской рубаху:

— Ух, котюга… Толста стала, много сметаны ешь…

Утро проходит неприметно, и, когда завтрак окончен, над заливом и городом высокое стоит солнце, без числа скользят по зыблющейся воде легкие остроносые лодки, доносятся с берега крики разносчиков, продающих рыбу и зелень. Палубу наполняют шумливые, обожженные солнцем грузчики. Они привычно снимают с трюмов громыхающие шины, волокут и складывают на палубе доски, и уж крепко стоит над пароходом тот свойственный каждому порту запах, по которому опытный моряк с завязанными глазами безошибочно отличит Одессу от Константинополя, Владивосток от Джедды, Ливерпуль от Марселя…

Солнце светит полно и ярко, по борту парохода, по смоленым краям барок зыблются и бегают быстрые блики. Город живет полной жизнью, его шум доносится, как шум морского прибоя.

Славно спуститься по веревочному трапу в узкую легкую лодчонку черного лодочника-сандалджи, уютно сидящего на низкой скамейке. Славно ступить на берег, выбитый миллионами ног, и погрузиться в кипучую, пеструю, милую сердцу людскую сумятицу.

На базаре светло и шумно. Красные, как кровь, помидоры, стручковый перец, лиловые баклажаны, розовая морковь, густая пахучая зелень петрушки, полосатые зеленые арбузы, бледные капустные кочаны, укроп, сельдерей, лук — все это высокими грудами разложено на земле, окроплено водой из фонтанов, пахнет свежестью и весною. Толстые черноглазые греки, с засученными по локоть рукавами, со щеками, лоснящимися от солнца и сытости, стоя за горами овощей, перебрасываются быстрыми словами. А дальше, под парусиновыми козырьками, — мясные ряды: темно-синие, с радужным блеском с узелками белого жира бараньи туши, мертвые бычьи головы с высунутыми языками, красное воловье мясо и нежно-розовая молодая говядина. Ниже к морю — длинный узкий рыбный ряд, в самом конце которого виден клочок воды, отражающий небо и черные носы рыбачьих лодок. Тут всего сильнее пахнет морем: на мокрых, засыпанных рыбьей чешуей прилавках навалена толстоспинная кефаль, серебряная, со стальной синевою скумбрия, шишковатая камбала и огромная морская рыба с костяным носом, похожим на меч. Ближе к морю, где у берега жмутся просмоленные лодки, осыпанные подсохшею рыбьей чешуей, греки-рыбаки, сидя на низких камышовых табуретках, под навесом миниатюрных кофеен пьют кофе, играют в кости. Можно присоединиться к ним, спросить мастики[1] и кофе, которое тут же неторопливо сварит на угольях хозяин-грек, позавтракать свежей рыбой, испеченной на угольях, слушать и глядеть…

Весело бродить по базару вместе с пароходным артельщиком Баламутом, веселым и говорливым, жевать теплые от солнца абрикосы, кидать в пыль скользкие косточки, слушать, как смешно и весело торгуется на всех языках Баламут, класть в мешочек хрустящие капустные кочаны, зеленые огурцы и румяные помидоры — и потом, с мешком на плечах, пробираться к лодке на пристань, где сквозь зелено-синюю воду видно, как по бархатистому морскому дну скользят Солнечные зайчики-блики.

А еще славнее, расставшись с товарищами, остаться в городе одному, стать на углу круто загибающейся в гору, залитой солнцем узенькой улицы, пошире вздохнуть, улыбнуться себе самому, почувствовать, как сладко ноют повыше локтей от недавней работы руки, — и пойти наугад, не спрашивая, куда заведет дорога. Так бродить весь день из улицы в улицу, счастливо чувствуя себя заблудившимся…

Так идти мимо небольших каменных домиков, на порогах которых, вытянувшись в рост, греются на солнце ленивые коты. Улица выстлана камнем, горячим настолько, что нога чувствует жар сквозь подошву. Там, где улица упирается в стену, выложенную камнем, бьет из стены фонтан, проложена узкая, вытертая подошвами ног каменная лестница. Надо подняться, и тотчас поверх черепитчатых рассыпанных беспорядочно крыш откроются блестящее, изогнутое ятаганом лезвие Золотого Рога, серые скаты Галаты и Пера, древние кладбища, заросшие синими кипарисами, а на этом берегу — ближе черная крыша Валиде и Чарши — Великий Базар, своими бесчисленными темно-охряными куполками похожий на огромное осиное гнездо. Насмотревшись, идти дальше, под прохладную зеленоватую тень деревьев и деревянных турецких домов с зарешеченными окнами, таких тихих, что весь город вдруг начинает казаться вымершим или спящим. Идти дальше и выше, мимо большого вишневого здания, где стоит на часах чернолицый солдат и верхом на белой арабской лошади гарцует смуглый турецкий офицер. В небе купается, вспыхивая на солнце, стайка бело-коричневых голубей, а на земле переливаются, перебегают серо-зеленые тени листвы и золото солнечных бликов…

Дальше — мертвый каменный город. Он спускается вниз, к иссиня-светлому морю, перевитому белыми струйками течений. Разрушенные землетрясениями, обглоданные тысячелетием стены отжившего города белы и открыты, залиты солнцем.

Там, где мертвая улица выходит на твердую белую, обдутую ветром дорогу, прямо на горячей земле сидит босой человек. Его сухие, сизые, обросшие волосами ноги покрыты зажившими шрамами. Острые поднятые колени он держит врозь, подобрав под себя пятки. Большие узловатые руки свисают между ними. Он долго, внимательно глядит на меня, и его запекшиеся губы чуть шевелятся. Кто он: нищий, крестьянин, приходивший по делам в большой город, погонщик мулов или бездомный бродяга? Какое мне до того дело! Я чувствую лишь одно, что этот обглоданный солнцем и нуждою человек, черный, как деготь, говорящий на непонятном мне языке, — мне родной брат.

— Селям! — говорю я, подходя ближе.

— Селям! — отвечает он, прикладывая большую черную руку к блестящему лбу, и прибавляет по-русски: — Здравствуй.

— Здравствуй, — говорю и сажусь рядом на прогретые солнцем камни, выпавшие из стен мертвого города, обхватываю руками колени, — но нет, не научиться мне сидеть с таким живописным удобством на собственных пятках…

Мы сидим молча, припоминая слова, смотрим под солнце. Серо-зеленая, точно шитая бисером, ящерица, выбежав из-под камня, вдруг замирает у его ног, таких же черных и сизых, как сама земля. Мне видно, как часто-часто дышит ее светло-синеватое скользкое горло.

Мне хорошо, как бывало хорошо только в дальнем детстве, когда заберешься тишком в высокую, зыбко ходящую рожь. Высоко в небе пел и купался жаворонок, и по высоким коленчатым нежно-зеленым былинкам цепко ползали божьи коровки. От земли пахло сыростью и чем-то волнующим, близким и теплым, хотелось прижаться к родной материнской теплой земле.

— Война — нет карошо! — говорит турок, покачивая черной высокой головой. — Рус — кардаш, турк — кардаш. Инглиш — нет карошо.

Сидим долго. Солнце, стоящее над нами, прозрачно печет. Тени коротки и лиловы. В глазах от яркого света рябит, и, если зажмуриться, — видится, как в малиновом поле серебряные быстро катятся шарики…

И, как бывает со мной всегда, когда я нахожу в простом человеке то, что мне всего дороже, — большое, легкое наполняет меня чувство, и, не желая себя сдерживать, я беру его большую теплую от солнца руку, пожимаю крепко.

Когда ухожу в город, он долго провожает меня глазами, оставаясь по-прежнему неподвижным, точно темный и древний камень среди камней. Оставшись один, проходя дорогой, по которой вдруг, поднимая сор и пыль, волчком проносится быстрый вихрь, я мысленно говорю себе самые простые слова:

«Хорошо жить. Хорошо быть на земле своим и счастливым…»

Чарши

Я иду в город, так чем-то похожий на огромное древнее кладбище. С ребячьим любопытством заглядываю в узкие зарешеченные окна усыпальниц, где громко воркуют голуби, а глаз в зеленоватой прохладной полутьме улавливает очертания каменной гробницы, мраморный столб с чалмою. Солнце, проникнув гущу листвы, дымящимися стрелами пронизывает полутьму.

Оторвавшись, иду дальше длинной широкой улицей, по которой, звеня и громыхая, крутя пыль, пробегает трамвайчик. Захожу в маленькую кофейню. Молодой красивый турок, в феске и белом халате, в туфлях, надетых поверх зеленых чулок, приветливо улыбается. Необыкновенно вкусным кажется кофе, поданный в крошечной чашечке.

Чувствуя сладкую усталость, опять выхожу на волю, под горячее солнце. На просторном дворе белой, залитой солнцем мечети пустынно. Устилающий землю камень сер и горяч. Каменные водоемы фонтанов горячи и сухи.

Уставшие глаза отдыхают в прохладной полутьме мечети, выложенной синей холодной майоликой. Улетающие вверх колонны кажутся легкими. Свет проходит сверху, озаряя середину мечети, в тени оставляя высокие стены. Белый голубь с громким хлопаньем проносится над головою…

Вхожу в высокую приоткрытую дверь, неся в руках обувь и осторожно ступая босыми ногами на скользкие чистые циновки, и тотчас глубокая прохладная тишина отрезает меня от мира.

В мечети пустынно. Упади капля — и ее стук тотчас подхватит, отразит насторожившаяся тишина. Тихо прохожу, держась синей тени. Под большою колонною, лицом к стене, неподвижно спит человек. Колени его подобраны к животу, в них зажата рука. Другая рука — под головой. Трогательно, по-детски лежат его плоские, с сухими выступающими мослаками ступни. Темное тело просвечивает в дырах изношенной куртки. Мне виден его затылок, часть тонкой шеи.

— Свой! — улыбаюсь я, проходя.

И, отойдя, так же, как он, я опускаюсь на циновку, пахнущую завядшими цветами, кладу в головах пыльные ботинки. Как приятно, чувствуя холодок пола, протянуть ноги, заснуть, все время слушая, как высоко наверху звенят крылья голубей…

Будит меня журчание, подобное журчанию отдаленного ручья. Поднимаюсь, чувствуя в теле легкий озноб. Привыкшие к полутьме глаза теперь отчетливо видят глубокую голубоватую внутренность древней мечети. Поднимаюсь и обхожу ее еще раз; у одной из колонн, в столбе золотого дыма, неподвижно сидит дервиш-монах. Большая тяжелая книга лежит на коленях.

Улица ослепляет светом, слышится оглушительный крик осла, несущего высокие корзины, с верхом полные арбузами. Тень, скользящая передо мною, указывает мне путь.

Иду не торопясь, задерживая каждый шаг. Спускаюсь тихими улицами, кладбищенски прикрытыми неподвижной зеленью платанов и шелковиц. Сбегаю по обсохшему руслу ручья вниз, в запутаннейший лабиринт тесных улиц, составляющих предместье Чарши — Великого Базара.

Я узнаю его по запаху аниса и ладана, по бесчисленным тесным лавчонкам, набитым ремесленным людом. Точильщики по кости и янтарю, кузнецы, катальщики меди, башмачники, гладильщики фесок, столяры, ножовщики, трепальщики пуха, взлетающего под тетивой лука белейшей пеной… Тесные закутки, гроздья разноцветных туфель, кожа, пахучая стружка, чад горнов, ослиный помет на вытертых камнях улиц… Позади большой сиво-черной мечети, под большим серым платаном, сидят писцы бумаг и прошений. Долго стою над одним. У него длинная борода, седые брови, большие очки на горбатом носу. Он обмакивает перо в чернильницу, висящую на груди, быстро пишет справа налево, арабские буквы бегут по бумаге, как черные муравьи. Ремесленный городок сменяют тихие, безлюдные ряды складов и каменных амбаров. Там, где кончаются склады, на небольшой площади над каменным водоемом бьет фонтан.

Это один из многих входов Чарши.

Как в подземелье, вхожу под его нависшие своды, и тотчас меня принимает прохладная пахучая полутьма. Сколько ни бывай здесь — запомнить невозможно всех бесчисленных коридоров, арок и узких проходов, скудно освещенных сквозь верхние окна. И опять я долго брожу по его тесным пахучим переходам. Старые турки, с серебряной щетиной на впалых щеках, неподвижно сидят в лавочках, похожих на опрокинутые сундуки, и не спеша посасывают из шарообразных мундштуков холодный дым наргиле. Пустынно звучат шаги под сводами коридоров. Когда-то я любил бывать в большой каменной зале, подпертой колоннами, тускло освещенной. На каменном полу, на прилавках, на широких полках грудами лежало старинное оружие. Можно было целый день копаться в пистолетах, обделанных в перламутр, дамасских кинжалах и саблях, изогнутых лунообразно, в тяжелых принадлежностях древних доспехов… Хозяин-турок в свежевыглаженной феске неподвижно сидел за конторкой. Его пальцы перебирали костяшки перламутровых четок. И так величествен был его жест, которым он отвечал иностранцу, задумавшему торговаться! Теперь здесь запустение, пыль; гулко отдаются шаги, толстый паук спускается с купола, мутно поблескивает запылившаяся сталь забытых на стене доспехов… И только сквозной небольшой ряд, торгующий ароматами, по-прежнему полон и головокружительно пахуч. Тут можно достать все, начиная с осьмушки сухой корицы и кончая смирнским ладаном и ливанским розовым маслом…

Быстро прохожу узкой улицей, одна сторона которой в розоватой тени. Там, где улица поворачивает вниз, за открытой дверью мешочной лавки мне видна склоненная женская голова. Старый турок, с седою бородою, пересчитывает мотки шпагата. Привычно прохожу до угла красного здания с гнездами ласточек, прилепившимися у карниза. Слепой старик, держа в беззубом рту кривой нож, быстро плетет неподалеку от меня из зеленого камыша корзину. И каждая черточка его темного немого лица, движения губ и жилистых рук навсегда остаются в памяти.

В тот день обедаю в крошечной харчевне, где на высоком вертеле, вращаясь, жарится шашлык. Пью густое, терпкое вино. Когда выхожу, золотыми свечами горят минареты ближайшей мечети, и над Золотым Рогом небо — в огне.

Сад Черномора

Белый шумный город. Синее сверкающее море. Над городом — лиловые горы. Над морем, городом и горами — солнце. Солнце затопляет город, море и горы. Солнечным светом и теплотою пронизаны камни, тяжкая листва кустарников и деревьев. Земля горяча и тверда.

Как всегда, один поднимаюсь широкой каменной улицей. Направо и налево — лавки-клетушки, увешанные многоцветным товаром. Многоголовая, многоликая, шумная окружает и несет меня толпа. Она течет, перекатывается, шумит, затихает, омывает улицы, площади. Песочно-бурый верблюд, поколыхивая облезлыми горбами, кораблем плывет над толпою. Ступая босыми ногами по горячему камню, его ведет обожженный солнцем сириец с открытой грудью. Ошеломляющий крик ослов сливается с возгласами водоносов и продавцов льда, с лязгом тарелочек и звоном заводных колокольчиков, со стуком ножей в харчевнях… Невыразимо мила мне эта густая толпа, где никому ни до кого нет дела и где человек, как никогда, вместе со всеми…

Я иду не спеша, незаметно вбирая в себя каждую подробность пути. Останавливаюсь на площадях и перекрестках улиц, переполненных людьми, верблюдами, ревущими ослами и мулами, нагруженными корзинами с виноградом; над журчащими фонтанами, у которых, раздвинув колени, сидят обожженные солнцем люди, подставляя пригоршни под хрустальные струйки воды. На площадях — скользящая тень шелковиц, пальм, платанов. Под навесами кофеен, заставленных мраморными столиками, сидят неподвижные люди в малиновых фесках; темноглазый стройный слуга-араб, ступая мягкими туфлями, разносит узкогорлые кувшины наргиле, украшенные кистями и медными бляшками. Прямо на улице курчавоголовый цирюльник в распахнутом балахоне накладывает мыльную пену на подбородок кофейно-черного великана.

Я иду дальше и выше, как всегда увлеченный, очарованный, забыл о дороге и времени. Наугад я иду узкими извивными улицами, останавливаюсь у лавчонок-клетушек, где, сидя на голой земле, засыпанной стружками, придерживая пальцем ноги резец, старик араб точит из пальмового дерева трубочные мундштуки, а темноглазые женщины тетивой лука взбивают пух. Незаметно выхожу за город, прохожу горбатый каменный мост, под которым бьется, шумит мутный поток. Иду мимо белых, увитых цветущей геранью плоскокрыших домов; встречные женщины, закутанные с головы до ног, спешат спустить на лица черное фередже… Иду, ступая по твердой, звенящей, раскаленной солнцем земле. И мне смутно вспоминается далекая родина Россия, луга, покос, сверкающие в лугах косы, туман над рекою, стрижи, свист иволги в зеленой березовой роще… Солнце светит так, что больно глазам. Все недвижимо: камни и небо, синева моря и синева гор, жесткая тяжелая листва садов и придорожных деревьев. Стон цикад странно сливается с этой застылой, знойной, полуденной тишиной. Чем дальше иду, глуше, тяжелее шумит в ушах кровь. Легкое журчание слышится близко. Я останавливаюсь, прислушиваюсь — и гляжу: справа, в каменном акведуке, заросшем, колючками, сочится ручей. Жадно бросаюсь к воде, обдирая лицо и руки, обливаю пригоршнями голову, мочу платок, шапку, вода струйками сбегает за воротник под рубаху…

* * *

Возвращаюсь иными путями. Синее, в светлых сверкающих жилках, открывается море. На крутых спусках камни катятся от моих ног. Я перепрыгиваю с камня на камень, иду заросшей кустарниками дорожкой, незаметно погружаюсь в море садов. Пальмы легкими метелками стоят над садами, над каменными оградами, над плоскокрышими домиками. Стволы их снизу заросли войлоком, иные наклонились над большими зеркальными лужами, точно глядят на себя — не наглядятся; разноцветные ящерицы дремлют на их стволах; черепахи шумно падают в воду, зарываются в ил… За поворотом у каменного моста, похожего на выгнутый горб верблюда, под огромным тутовым деревом раскинулся пастушеский балаган. У балагана, подобрав под себя ноги, сидят на земле арабы-погонщики в коричневых бурнусах, в небрежно намотанных чалмах над загорелыми лицами. Два верблюда лежат на дороге. Сизый сторож-сириец сидит над жаровней, держа в руке вертел. Лицо его морщинисто, руки длинны и костлявы, на меня он глядит снизу вверх.

Он что-то говорит мне, перекладывая из руки в руку вертел, прикладывая ко лбу ладонь.

— Меса бель хойр, — приветствую его по-арабски, — мир твоему дому.

И я сижу на маленькой плетеной табуретке, вынесенной хозяином из балагана, ем пастушескую лепешку, пропитанную салом. Хозяин глядит на меня дружески, смеется, выказывая белейшие зубы.

А вечером (пароход уходит только поутру) опять сижу в большом, шумном кафе на городской площади. Проворный слуга-кафеджи быстро варит на угольях кофе в маленьком медном кофейнике. В кафе шумно и тесно, люди в фесках, в легких летних костюмах лениво сосут шарообразные мундштуки наргиле. С площади под парусиновый навес кафе проходит полуголый цыган, волоча на цепи ручного медведя.

Побрякивая цепью, неуклюже переваливаясь, медведь показывает фокусы. Люди в малиновых фесках сидят равнодушно. От ближнего столика поднимается незнакомый человек; улыбаясь, подходит ко мне.

— Отдыхаешь, дружок? — говорит он с чуть приметным украинским выговором. — С «Ольги»?

А через минуту мы сидим вместе с друзьями, и новый знакомый рассказывает, что родом он с зеленой Черниговщины, что здесь в городе их двое русских, что оба матросы с броненосца «Потемкина», что уже третий год они служат в шоферах, что хорошо бы по случаю встречи погулять с земляком.

И на весь вечер я остаюсь с потемкинцами-земляками. Как из дальнего далека, помнится наша поездка за город. Как из сна — ночь, ясный месяц, сады, сказочная дорога; высокий экипаж, извозчик, восседающий на высоченных козлах и отчаянно трубящий в рожок, прикрепленный к сиденью. Сказочными показываются сады, стройные свечи кипарисов, бледно белеющая дорога, лес каких-то змееподобных деревьев с голыми сплетенными стволами, блеск месяца на недвижимых метелках пальм…

Мы едем далеко, долго. У спутников в руках русская гармонь. Необычайными кажутся здесь знакомые звуки гармоники, русской песни. Лес пальм кажется нескончаемым. Вся долина полна ароматом цветов; широкие листья бананов, перегнувшиеся стволы пальм низко склоняются над дорогой…

Ниже и ниже спускаемся в глубину благоухающей долины. Перед каменной узкой лестницей, круто поднимающейся от дороги в густую заросль садов, экипаж останавливается. Ступая по обтершимся ступенькам, поднимаемся вверх, в сад. Длиннобородый старик выходит на стук из калитки и, приложив к чалме руку, пропадает. Сказочным представляется дворик-сад, в котором устраиваемся на отдых; опахалами кажутся широкие листья бананов, низко свисающие над нами.

Скатерть-самобранка появляется перед нами. Я сижу очарованный, смотрю на спутников, на длинную бороду старика, и мне чудится — вот стронется, как на театре, декорация.

Возвращаемся на рассвете. Над всею долиной голубоватый, призрачный разливается цвет. Чуть розовеют, обозначаются вершины гор. Мы опять едем белой дорогой, садами, но уже нет ночного очарования.

В город въезжаем на восходе солнца; оно поднимается из-за моря огромным пламенеющим шаром, и на минуту торжественно все примолкает. Лица спутников кажутся бронзовыми, крыши города — в огне. Мы останавливаемся на городской площади, крепко пожимаем руки, прощаемся, и я один спускаюсь к морю. На пристани шумно, уже кипит портовая жизнь, ветер треплет флаги. На пароходе знакомая суета, грохочут лебедки. Ревет, потрясая воздух, гудок; сбегают по трапу чиновники в фесках. И, чуть накренясь, отходит от пристани пароход. А через час мы опять в море, я на корме убираю флаг, смотрю на уплывающий дымчатый берег. Город, люди, бессонная ночь, сказочный сад Черномора, новые друзья кажутся легким веселым сном.

Яшка

Помню: синее-синее море, над морем синее — чуть зеленее — небо, в синем стоят — чуть чертят — тонкие мачты «Ольги», теплый полуденный ветер сбивает с трубы седые плотные кудри дыма. И живо помнятся мне тогдашние береговые стоянки: яркое над морем и знойными берегами солнце; великое множество человеческих голосов, тел, лиц, рук, глаз; синеющая прохлада стамбульских мечетей и кипарисовая тихость Босфора; ослепительный Атос, знойная Александретта, Мерсин, Триполи, Смирна, Пирей, Бейрут, Яффа; шумные вечерние переулки Александрии и Галаты.

Помню ночные долгие вахты: полное играющих звезд небо, ослепительно прекрасный над древним греческим морем восход солнца, легкое дуновение предутреннего бриза. Помню себя молодым, легким, жадно вглядывающимся в светлый просторный мир.

А еще помнится мне из этого дальнего года мой маленький друг шимпанзе Яшка.

Купил я его в Порт-Саиде у кривого араба-подростка. В те времена матросы занимались невинною контрабандой: в Смирне и Бейруте покупали всякие пустячные украшения и безделушки, в Александрии и Порт-Саиде страусовые перья и табак. В Порт-Саиде покупали матросы еще много всякой живой твари, и в кубрике было тесно от клеток с маленькими зелеными попугаями-неразлучниками, от клеток с обезьянами и коробок с медлительными хамелеонами…

Животных приносили на пароход арабы. Они наполняли палубу, толпились и кричали, размахивали руками. Весь день, пока разгружался и стоял в порту пароход, в зеленовато-мутной воде, задирая на пароход курчавые головы, плавали голые коричневые арабчата, а сверху, с парохода, свесясь за поручни, глазевшие на них пассажиры изредка бросали в воду монету, и арабчата, как по команде, мелькнув желтизною пяток, ныряли. Одна за другою поплавками всплывали их круглые мокрые головы, один из них показывал пойманную монету.

Яшку принес на пароход высокий араб с вытекшим глазом. Он долго таскал его по всему пароходу, держа на голом плече, прижимая к нему свою курчавую голову. Яшка сидел спокойно, по-человечьи держась за хозяина руками, печально поглядывая на рассматривавших его людей. И то ли, что опоздал араб к разгару торговли или не умел соперничать со своими крикливыми земляками, — до позднего вечера он бродил по пароходу, и вышло так, что перед самым отходом Яшку купил у него я. Это был крупный самец шимпанзе, обросший густой шерстью, с серебряной — в виде полумесяца серьгой в левом ухе, с поседевшею грудью, с черными ладонями маленьких рук, которыми он осторожно и цепко брал даже самые хрупкие предметы, со старушечьим лицом, на котором умно и печально глядели вертевшиеся в глазных впадинах печальные темные глазки. Араб торговался долго, показывая на обезьяну, колотя себя в грудь, закатывая единственный глаз и жалобно скаля зубы. И мне показалось, что он жалеет продавать своего зверька. Показывая на серьгу в ухе, улыбаясь, я спросил как умел:

— Кардаш?.. Яхши?..

— О-о! — ответил он, раскачиваясь и прикладывая к голой груди свою темную руку. — О-о!.. Яхши, яхши!.. Хорош!

Получив деньги, он передал мне конец тонкой цепочки, обвившей волосатую шею Яшки, раскинул острые колени, пружинисто опустился на своих тонких, сухих ногах и, посадив на палубу Яшку, чтобы показать его уменье, скомандовал громко:

— Селям!

Яшка обеими руками оперся о палубу, перекинул свой голый зад, смешно и жалко зашевелил бровями и, вытянувшись строго, приложил к голове козырьком руку, как это делают турецкие и египетские солдаты, отдавая честь.

Яшкой его окликали на пароходе матросы. И в первый же день оказалось, что у Яшки самый неуживчивый характер, что других самцов-обезьян он не терпит, при всяком случае ладит дать хорошего тумака.

Местечко ему отвели под полубаком, в углу, на стружках. Он сидел покорно-печальный, брал от подходивших к нему матросов гостинцы, посматривал исподлобья. Матросам он полюбился за скорую смекалку, за уменье выделывать всякие смешные штуки. К нему подходили, садились на корточки:

— Ай да Яшка! Молодчина!

И он смотрел снизу вверх, будто все понимая.

— Яшка, селям!

Встряхнувши серьгою, он быстро и отчетливо отдавал честь.

Го лето — последнее перед войной — я долго и счастливо скитался по широкой, теплой, обогретой солнцем и людьми земле. На пароходе я заведовал почтой. У меня было много свободы, я наскоро принимал и сдавал приезжавшим с берега чиновникам запечатанные кожаные баулы, запирал почтовую каюту и один уходил на берег — случалось, на целые дни. Так я бродил по горам над заросшею синими кипарисами Смирной, откуда море казалось синей, до краев налитой чашей; прятался от грозы в горах душной Александретты; блуждал в пальмовых долинах Бейрута, где земля на дорогах была горяча, как жар. И все это время на пароходе жил, привыкал к людям наш маленький Яшка, и случалось нередко: забредет к нему в угол подгулявший, расчувствовавшийся хлопец, сядет рядком и почнет изливать свое горе-тоску. Яшка смотрел человечески-понимающими глазами и говорил будто:

«А ну, дружок, не тужи, нам тужить — на белом свете не жить!..»

И от полноты чувств крепче обнимал мохнатую его шею расчувствовавшийся хлопец, плакал и смеялся:

— Ты, Яшка, черт! Умница ты, Яшка…

В июне — это был самый жаркий месяц — мы подходили к греческим берегам. Меня ошеломила, покорила красота мраморной горы, как бы летевшей над синим морем, маленькие домики, прилепившиеся на головокружительной высоте. Оставивши на пароходе Яшку на попечение матросам, я съехал на берег.

Два месяца бродил я по незнакомым чудесным берегам, купался в море, где на глубине многих сажен было видно зеленое, призрачное, усеянное морскими ежами дно; ловил огромных омаров и доставал с морского дна осьминогов, из которых греческие монахи делали кушанье. Однажды, садясь за трапезу и прочитавши молитвы, чернобородый монах сказал нам тихим и дрожавшим голосом:

— В России началась война. Германия объявила России войну…

Через три дня мы, спешившие в Россию, ожидали на пристани «Ольгу», возвращавшуюся из александрийского рейса. Ночь была тихая, тихое было море, тихо сыпались над морем звезды. Я отошел в сторону, на еще горячую от дневного зноя мраморную скалу, глядя на звезды, лег. И опять мне показалось: нет скалы, нет моря, я в мире один. Колючий краб пробежал по моей руке. Я поглядел в море: там зажглась и двигалась желтая звездочка это шла «Ольга». И как обрадовался я палубе, свету, знакомым лицам, звеневшим голосам женщин, стоявших у борта… Яшка смотрел на меня своими понимающими глазками. А над людьми летало, трепетало новое страшное слово: «Война!..»

Мы в Одессе, благополучно миновав Константинополь (Турция еще не объявляла войны), стоим у знакомого места. Но как неузнаваемо тревожен этот город, как беспокоен порт, широкие, обсаженные зеленеющими деревьями улицы!

Вечером я ходил в город, где развевались флаги, а над толпою гимназисты качали одетых с иголочки офицеров. Каким зловещим предчувствием наполнилось сердце! Вернулся я на пароход рано. В кубрике было тоскливо; тяжко храпел задремавший над неубранным столом богатырь Лоновенко…

В те суматошные дни мы забыли о маленьком Яшке. Он сидел на своем месте, грустно смотрел темными глазами. Однажды, во время перетяжки, он сорвался с привязи. Матросы кликали его, а он сидел на мачте, свернувшись черным комочком. Ночью он пропал.

В последний раз я видел его в день отъезда. Он лежал на берегу, на подсохшей, закиданной жеваными окурками земле, — умирал. Говорили, что его придавило упавшим ящиком. Он судорожно, коротко вздыхал узкой грудью, смотрел поверх собиравшейся над ним толпы, и мелко-мелко дрожали его маленькие темные ручки. Матросы стояли над ним, жалели; кто-то сказал:

— Эх, Яшка, Яшка, не воевавши пропал!

Морской ветер

Перед выходом в океан брали уголь в бухте лежавшего на море одинокого каменного островка. Дело было спешное, начальство торопилось сдать фрахт, и грузились мы быстро, с помощью наемных рабочих, разом с четырех барок, прибуксированных к борту. Из всего экипажа на берег съезжал только помощник капитана — отбыть необходимую портовую форму. Городок, построенный рыцарями-крестоносцами, впоследствии служивший пристанищем для морских пиратов, названный по-средневековому пышно и трескуче, лежал над самой бухтой, а вокруг простиралось море — просторное, ослепительно синее, с яркими зайчиками, бегавшими по волнам. Над ним весь день дул с африканского берега упругий теплый ветер, пошевеливавший на кораблях кормовые флаги, а на берегу — перистые листья финиковых пальм. Городок был белый, точно из сахара, весь в густейшей зелени апельсиновых садов, таинственный, потому что никто из нас не мог побывать в нем.

Уголь грузили полуголые люди с непокрытыми курчавыми головами. Они гуськом, цепко ступая плоскими ступнями, взбирались на пароход по доскам, перекинутым с барок на верхнюю палубу, сбрасывали с худых мокрых спин круглые корзинки, черные от угольной пыли. Пыль, смешанная с потом, лежала на их лицах, на голых плечах, на толстых губах и черных ресницах. Вытянув шеи, опустив темные длинные руки, они тяжко взбирались на палубу и, выпрямившись, быстро сбегали по гибкой, колебавшейся под ногами сходне вниз, в барку, где шестеро таких же вычерненных углем людей большими лопатами набрасывали в корзины тяжелый смолистый, тускло блестевший на изломах уголь. Работали они неутомимо, без отдыха, и смолистый поток угля по их спинам непрерывно поднимался вверх, падал в черную пасть угольных ям. Внизу два человека привычным движением взваливали наполненные углем корзины на подставляемые плечи, мокрые от пота, с проступающими под темной кожей мослаками мышц и костей, а наверху другие два опрокидывали корзины в яму, и каждый раз над ямой поднимался клуб сизой, металлически блестевшей пыли. Иногда один из них, поднимаясь по доскам, испускал тонкий продолжительный крик, и тогда все отвечали ему такими же жалобными криками. Работа шла быстро, потому что внизу, отражаясь в воде головой вниз, стоял невысокий, гладкий, празднично выбритый человек в легкой, надвинутой на глаза шляпе-панаме, в просторном летнем костюме и ботинках светло-желтого цвета с широкими каблуками.

Невысокий человек, оберегаясь от пыли, лениво стоял на борту и, заложив за спину руки, медленно перекатывал в пухлых пальцах костяшки янтарных четок. Круглые серые, с острыми точками зрачков, его глаза зорко следили за непрерывным потоком угля, вбегавшим на пароход по мокрым человеческим спинам. Изредка, не разжимая зубов, он произносил краткое горловое слово, и тогда вся человеческая очередь двигалась быстрее.

Уголь стали грузить с полудня, когда прозрачное, как всегда над морем, все переполнявшее солнце пронизывало город и море, а от людей ложились на палубу короткие тени. С парохода была видна белая набережная, освещенная солнцем, по ней проходили женщины и мужчины; женщины в черных шелковых покрывалах, похожих на большие раскрытые крылья. И весь день на пароходе была та суета, которою неизбежно сопровождается всякая торопливая погрузка.

Матросы работали внизу, в пароходных коридорах, где было темно, дул теплый сквозняк, нагретым маслом пахло из машины. За железною дверью камбуза сонно возился с кастрюлями старый китаец-кок, было слышно, как за перегородкой с грохотом падает уголь.

На задней палубе, у входа в кубрик, свободные от вахты кочегары, облокотясь на поручни, глядели вниз, где на тяжелой, медленно вздыхавшей воде колыхалась наполненная фруктами шлюпка. В ней стоял рослый грек и, задрав голову, пошевеливая закрученными черными усами, предлагал свои товары. Другой грек, в шерстяных полосатых чулках, с непокрытой седеющей головой, сидел на веслах. На дне шлюпки лежали свежие апельсины, коробки с сардинами, египетские папиросы и греческий коньяк в толстых бутылках. Кочегары от скуки торговались, пользуясь тем смешанным языком, состоящим из набора английских, итальянских, греческих и арабских слов, на котором обычно переговариваются между собою моряки разных наций. Время от времени они спускали на тонкой бечевке корзинку с серебряной мелочью и взамен получали кучу мелких тугих апельсинов. На палубе остро и свежо пахло апельсинной коркой.

Под вечер, когда маленький широкозадый буксир отводил от парохода опорожненные барки и матросы смывали с палубы черную пыль, к пароходу подошла нарядная моторная лодка. В ней кроме двух матросов в навернутых на головы белых повязках сидели пассажиры: молодой румяный человек в пробковом шлеме и стройная девушка, одетая с тою дорогой и тщательной простотой, по которой узнаются богатые люди. Молодой человек первый взошел на решетку спущенного для них трапа, подал спутнице руку. И матросы, протиравшие щетками палубу, видели, как она легко и бойко взбежала по трапу. Бой-китаец, продувной парень, сухой, как рыбья кость, скатываясь вниз за чемоданами, успел подмигнуть вахтенному, стоявшему у трапа, робко поглядывавшему вслед новой гостье.

А вечером, когда вышли в море и на пароходе установилась привычная, налаженная тишина, свойственная большим грузовым пароходам, обычно не берущим пассажиров и неделями остающимся в море, о новых людях знал уже весь кубрик. Как всегда, пароходные новости приходили через буфетную прислугу, и от китайца-боя, носившего мудреное для произношения имя, переименованного на пароходе просто в Ивана, матросы узнали, что пассажир и пассажирка — брат и сестра — очень богатые люди, владельцы хлопковых плантаций в английских колониях, что едут они до Гибралтара. Взяли их на пароход по просьбе пароходного агента, из уважения к их богатству. Вечером каждый из команды, по делу и без дела, старался пробежать мимо открытой двери приготовленной для пассажиров каюты, откуда уже пахло дорогими духами.

Весь день пассажиры оставались наверху, на спардеке. Между собой они говорили мало, с тем спокойным равнодушием, с каким говорят друг с дружкой близкие люди. Она выходила на мостик и, прислонясь к стойке, смотрела на море, на заходившее солнце, разговаривала с третьим помощником капитана, молодым черноголовым латышом, игравшим под американца. Смеясь, она показывала острые, хищно выдающиеся вперед зубки. Помощник капитана притворялся старым морским волком, поминутно притрагивался к козырьку, сердито отводил глаза, ловя насмешливый взгляд рулевого, стоявшего над компасом. К концу дня на пароходе не оставалось человека, кто бы невзначай не подошел к трапу взглянуть, как вокруг девичьей головы вьется легчайший светло-зеленый газ. Недаром моряки — чувствительнейший народ на свете, и у каждого моряка под рубахой бьется мечтательное сердце.

Потому-то после ужина, когда дневальный Миша, молодой прыщеватый парень, поставил на выскобленный стол большой медный чайник, сидевший верхом на скамейке с иголкой в руках старший матрос Сусликов сказал, вздыхая:

— Эх, он-то за ней ходит! Бережет ярочку, чтобы волк не съел… — И, откинувшись от шитья, почесав ушком иголки жиловатую, темную от загара шею, прибавил: — Хороша девица!..

Ночью пассажиры почти не ложились. Прикрывшись пуховыми пледами, они до утра сидели на палубе в раскрытых лонгшезах. Месяц, почти уже полный, тихо плыл над морем. В его свете казался пароход большим, призрачным; мертво желтели на мачтах огни, в небе холодно таяли звезды. Пароход шел серединою широкой, протянувшейся к месяцу серебряной дороги, и в мерцающем свете месяца четко чеканились силуэт бака, кружево вант. Два раза мимо пассажиров торопко и деловито пробегал на ют вахтенный. Прошел стороною пассажирский пароход, и долго таинственно светились его огни. С моря тянуло сыростью, туманом, йодом. И уж за полночь, когда отошла в сторону и сгасла серебряная дорога, они спустились в каюту.

А утром на другой день на пароходе произошло событие, на целые сутки отсрочившее прибытие пассажиров.

Было так. В тот самый час, когда окончилась ночная вахта и над порозовевшим морем поднималось умытое солнце, на палубе появились два новых человека. Сидели они на крыше трюма, на парусине, еще влажной от ночи. Были они худы, черны, почти обнажены. Их головы, покрытые мелкими, завивавшимися в барашек волосами, были малы и темны. Большие узловатые, сухие в запястьях руки казались длинными непомерно. Тот, что был выше и старше, обеими руками держался за колено правой ноги, ступня которой с уродливо растопыренными пальцами была залита кровью. Пересиливая боль, он старался улыбнуться, бледно скалил крепкие зубы.

Над ним во весь свой рост стоял кочегар Митя, только сменившийся с вахты, бывший борец, огромный, рыхлый, в грязной сетке поверх облитого потом тела, с черными от угля ноздрями, с маленькими глазками, подведенными угольной пылью. Он стоял, уперев кулаки в бедра, разминая в пальцах масленую ветошь, спрашивал хрипло:

— Откуда вы взялись, братишки?

Они смотрели на него снизу вверх влажными темными глазами, скалились жалкими улыбками.

— Ф-фу, черти, далеко ли собрались ехать? — грубо-сочувственно говорил Митя.

Тогда тот, что был моложе и чернее, почти мальчик, показал Мите длинной голой рукой куда-то в море.

— Москов, Москов! — сказал он горловым птичьим голосом.

— Го-го-го! — загоготал Митя, содрогаясь голым телом. — Далеконько, братишки, до Москвы!

К ним спустился со спардека боцман, белесый и крутогрудый, налитый здоровой кровью, ко всему на свете одинаково равнодушный. На черных людей он взглянул мельком, не спуская с лица тугой улыбки; спросил равнодушно:

— Зайцы?

— Черти, — ответил, не оборачиваясь, Митя. — Прятались в угольной яме. Одному ногу перешибло.

И боцман, привыкший ничему не удивляться, еще не проспавшийся, не задерживаясь прошел в кубрик подымать на работу матросов.

Через полчаса матросы, позевывая, выходили из кубрика умываться, фыркая в полотенца, останавливались над трюмом. А черные люди улыбались им наивно-лукаво, в их темных глазах было сказано: «Мы никому не хотим зла, мы немного вас обманули, но вы нас поймете и разве станете возвращаться ради нас — таких бедных и жалких?..»

Матросы глядели на них, покачивая головами, посмеиваясь. И опять тот, что был моложе, блеснув вдруг зубами, показал рукой на зорявшее море:

— Москов! Москов!

Мимо еще раз прошел боцман. Был он в фартуке, забрызганном краской, в рабочем костюме. Он прошел, деловито оглядывая палубу, и, как всегда в это время, поднялся на мостик, где прохаживался старший помощник капитана большой, белый, только что ставший на вахту, пахнувший одеколоном. Поднявшись по трапу, держась руками за поручни, он хозяйственно доложил о текущей на пароходе работе: о рассохшихся шлюпках, которые следовало перекрасить, о свинцовом сурике, купленном в Александрии, о перетершемся при погрузке угля тросе — и под конец сообщил, что на пароходе находятся два посторонних человека, — по-видимому, из грузчиков угля, — спрятавшихся в угольной яме.

Что на пароходе были обнаружены «зайцы», разумеется никого не могло удивить. Экое, подумаешь, дело! Разве можно найти моряка, чтобы не мог рассказать о многих чудаках, предпочитающих угольные ямы грузовиков люкс-кабинам трансатлантических пароходов? Но пароход шел в чужую страну, где законы были незыблемы и жестоки к простым людям. В те годы в России еще бушевала гражданская война, русские порты были закрыты, и много кораблей, оставшихся в руках белогвардейцев, скиталось по морям и океанам: недостижима была Россия. На пароходе было известно распоряжение правительства чужой, неприветливой страны, запретившего капитанам судов, под страхом жестокого штрафа, ввозить людей, могущих прибавить лишние рты и лишние неприятности.

Вот почему через десять минут перед людьми, сидевшими на крышке заднего трюма, стоял сам капитан — невысокий, коренастый, нездорово желтолицый нерусский человек, страдавший, как и многие моряки его возраста, сердцем и печенью, по утрам всегда раздраженный.

Ободренные общим сочувствием, повеселевшие, они глядели на него смело, доверчиво улыбаясь. Перед ними на люке стоял жестяной бак с остатками матросского завтрака, который им вынес дневальный. Они брали из бака своими длинными пальцами и, пошевеливая раковинами больших ушей, не торопясь ели. На капитана они взглянули с тем простодушным и лукавым доброжелательством, с которым глядели на матросов. Облизывая пальцы, сидели они перед ним, говорили глазами: «Вот видишь, все хорошо, мы немножко тебя обманули, но, разумеется, ты не желаешь нам зла».

Капитан стоял в расстегнутом кителе, в туфлях, странно не идущих к порыжелой от ржавчины палубе, смотрел на них с растущей досадой.

— Куда? — спросил он по-английски, хмурясь.

Тогда молодой, проглотив свой кусок и вытерев ладонью толстые губы, взглянул на него весело, дружески встряхнув головой, и опять показал вдаль:

— Москов! Москов!

— Черт знает что! — сказал капитан, разглядывая их, и, выругавшись солоно, чтобы не раздражаться больше, быстро прошел на мостик, где уже подувал просыпавшийся полуденный ветер, было светло, пустынно и чисто. Черт знает что! — повторил он, поднявшись по трапу, и, взглянув на рулевого, приказал быстро: — Лево на борт!

Рулевой, стоявший на верхнем штурвале, привычно пошевелился, ответил ему в тон:

— Есть лево на борт!

Было видно, как, чуть накренясь, покатился налево пароход, быстрее и быстрее, оставляя за собой широкий, кипящий пеною круг.

Когда солнце ударило в глаза и тени побежали по палубе, а перед пароходом на волнах нестерпимо заиграли солнечные блики, капитан уже спокойно сказал:

— Одерживай!

— Есть одерживай!

— Так держать!

— Есть так держать!.. — ответил рулевой, быстро перехватывая рожки штурвала.

К тому времени, когда проснулись пассажиры, пароход шел обратно. Они вышли умытые, освежившиеся, чуть пахнувшие духами, в легких костюмах, с едва приметной синевой под глазами. И опять она, молодо перехватываясь руками, показывая обтянутые чулками икры, быстро взбежала с нижней палубы на спардек, навстречу дневному свежему ветру. На минуту ветер плотно прихлестнул к ногам ее короткую белую юбку. Борясь с ветром, наклонив голову, смеясь, пробежала она, топоча каблучками, мимо матросов, работавших у запасной шлюпки, и в запахе ветра и масляной краски скользнул ее запах — запах молодой женщины и духов. А через минуту пассажиры стояли на мостике перед самим капитаном. И капитан, недавно грубо бранившийся, объясняясь с ними, был подчеркнуто вежлив той грубоватой вежливостью, которой щеголяют старые моряки, прошедшие муштру от матросского кубрика до салонов тихоокеанского парохода. Он говорил по-английски, любезно поблескивая золотом зубов, и, слушая его, пассажиры хмурились недовольно. Он, с видом любезного, но непреклонного хозяина, объяснил им суровую строгость законов. Тогда брат пассажирки, уступая его упорству, пожал под белым спортжакетом плечами и, притронувшись к козырьку шлема, прекратил разговор. И так же, как вчера, весь день провели они на спардеке, и матросы, проходя мимо, видели, как на ее коленях ветер играл листками развернутой книги.

А все это время полуголые темные люди по-прежнему сидели на люке заднего трюма, вытянув ноги. Теперь им прямо в лица светило яркое солнце, ветер обдувал их открытые головы. В свете утреннего солнца еще отчетливее виднелись их нагота и убожество, ветер пошевеливал лохмотьями их одежды. К ним подходили матросы, дружелюбно хлопали по плечу и говорили, показывая на восток:

— Назад идем, домой вас!

И они, не догадываясь о том, что их везут туда, откуда они убежали, скалили зубы, весело и дружелюбно глядели темными покорными глазами.

— Москов? — спрашивал кто-нибудь, пробегая.

— Москов! Москов! — стремительно отзывались они, кланяясь и прикладывая к груди темные ладони.

Так проходил день. Они сидели на люках, глядели на море, на дальние золотистые облака, на нестерпимо блиставшую солнечную дорогу, на длинную полосу дыма, относимую ветром, и тот, у которого была перебита нога, тихонько покачивался, изредка закрывая глаза, как это делают птицы. К пяти часам, когда люди, закончив работу, приходили на ужин, они уже освоились настолько, что тот, что был моложе, горловым голосом запевал странную тоскливую песню.

А под вечер, когда показались берега острова, дымчато-синие, похожие на далекое облако, их опять окружили матросы, показывая на туманную береговую полосу:

— Домой, домой! Понимаешь?

Поняли они, когда пароход подошёл совсем близко и на передней мачте пестро затрепетали флаги, вызывавшие портовую власть. Узнали они внезапно по какой-то примете, открывшейся им на берегу. И так был непередаваемо выразителен их ужас, отразившийся в их темных глазах, что ни у кого не хватило духу, глядя на них, улыбнуться. Они точно окаменели, сникли, а когда, колыхаясь на волнах, подвалила портовая шлюпка и по штормтрапу на пароход поднялись трое — в красных фесках, с полицейскими бляхами на синих мундирах, — они были готовы, сами покорно спустились в шлюпку.

Через полчаса пароход, оставив на волнах шлюпку, вдруг сразу уменьшившуюся, шел в море, а в кают-компании, большой и чистой, ветер отдувал сквозившие занавески, солнце, проникнув в иллюминатор, зайчиком бегало по стенам. Пассажиры сидели за длинным, покрытым льняной скатертью столом. Они успели позабыть впечатление утреннего объяснения, шутили с капитаном. И капитан, как всегда под вечер чувствовавший себя помолодевшим, любезнее им улыбался, глядел на девушку непроницаемо-зоркими черными глазами. В подражание океанскому укладу, обедали очень долго. Чуть-чуть качало, бегал по стенам зайчик, и каждый раз, на него глядя, чувствовала пассажирка, как легко и приятно кружится голова, хотелось беспредметно смеяться…

После обеда, состоявшего из многих блюд, когда зайчик на стене стал оранжево-желтым, капитан приказал бою принести из каюты ликер. За ликером и кофе, поданным в маленьких чашках, впервые вспомнили пассажиры о неожиданной причине, замедлившей их путешествие. Вспоминая о черных людях, ради которых пароходу пришлось задержаться, румяный брат пассажирки вынул из кармана золотое перо и, набросав телеграмму о невольной задержке, передал ее телеграфисту, молодому американцу, почтительно присутствовавшему за обедом.

Ночью пассажиры, утомленные путешествием, согнувшись, дремали под пледами, и опять над морем тихо плыл месяц. Синим, мертвенным светом вспыхивала открытая дверь рубки, где работал молочно-белый телеграфист, теперь странно похожий на чародея. Под утро они спустились в каюту, еще сохранившую духоту дня. Их разбудили только в полдень, когда справа был виден гористый берег, дымчато-призрачный, с белою полосою прибоя. Маленькие яхты с парусами, похожими на крыло чайки, казалось, стояли недвижно. Было видно, как быстро темнело на горизонте небо и море делалось густым и темным. На ближайшей к пароходу яхте, яростно качавшейся на волнах, быстро спускали парус. Пассажиры — уже одетые — стояли на мостике, в бинокль наблюдали, как идет на пароход ветер, как быстро густеет море. Ветер надвигался из океана, и весь пароход чуть-чуть звенел.

Это продолжалось час: в лица пассажиров летела пена, дышать было трудно, пели ванты, хлестко бились о мачты фалы сигнальных флагов. Наклонив голову, обеими руками держась за шляпу, девушка смеялась ветру, дувшему из океана, открывшегося за берегами пролива.

Было видно, как под пароходом кипит и кружит вода двух сталкивающихся течений, как далеко и грозно ходят в океане волны. От правого берега, выступавшего в море, навстречу пароходу шел катер. Повернувшись быстро, катер подвалил к борту, и стало видно, что в нем стоят две женщины и мужчина. Женщины, смеясь, махали платками, им отвечала пассажирка, держась за стойку и свесясь в море. Матросы, спустившие трап, опять увидели, как она ловко и быстро сбежала вниз. Она три раза махнула платочком стоявшему на мостике капитану и улыбнулась.

А через час пароход входил в океан, темный и синий, и — как это бывает — о пассажирах, о случае с черными людьми больше никто не вспоминал.

У синего моря

Охотничий край

Утром, на рассвете, мы остановились в двух километрах от берега, темнеющего группою деревянных построек. Заросшие рыжей шубой лесов лиловые горы были покрыты туманом. Всходившее солнце золотом отливало на стальной поверхности моря. Длинная вереница птиц, вытягиваясь в ниточку и извиваясь, пролетала над пламенеющей линией горизонта.

— Смотрите, смотрите, — воскликнул мой восторженный спутник, показывая в море, — это летят дикие утки!

Как бы утверждая наши охотничьи надежды, в утренней тишине слышалось глухое бабаханье выстрелов. Мы въезжали в заветный охотничий край…

Две плоскодонные барки неспешно подошли к борту. Множество людей в бараньих шапках, крича и толкаясь, неся над головами свои пожитки, ринулись к трапу. Происходило то самое, что всегда происходит при выгрузке парохода в южных портах: люди кричали, отчаянно размахивали руками, как на пожаре.

Вечером мы сидели у местного лесничего. Гостеприимный хозяин нас потчевал великолепным чаем, занимательно рассказывал о богатствах, обилии и охотничьих чудесах далекого края, о замечательных свойствах и особенностях местной природы, о редкостных породах деревьев.

От лесничего узнали мы о проводимых им удачных опытах разведения чая, о плантациях кенафа, выращиваемого в орошенных пространствах некогда безводной Муганской степи, прежде обильной лишь змеями и скорпионами; о лесных питомниках ценнейших пород леса; о сохранившемся поныне лесном диком зверье, обитающем в горных лесах; о горных глухих аулах, где в царское время в великую редкость был цивилизованный человек; о замечательном, почти неиспользованном богатстве края — горячих целебных ключах, излечивающих закоренелые, хронические болезни.

Нас, охотников, имевших терпение тащить на себе пудовый груз дроби и патронов, больше всего интересовали охотничьи богатства края, в который мы приезжали впервые.

— Поохотиться у нас можно, — улыбаясь, сказал лесничий. — Вот посмотрите сами…

Мы поглядели в окно.

Там, на посыпанной песком узкой дорожке, покачивая длинными носами, гуськом бежали два вальдшнепа, окраскою своих спинок сливавшиеся с тоном дорожки и окаймляющей ее жухлой, жесткой травой.

— Поохотиться можно, — пояснил лесничий, — вальдшнепы здесь зимуют, а для охоты здесь даже не нужна легавая собака. Охотники просто ходят по зарослям ежевики и, не жалея патронов, стреляют по вылетающим из-под ног птицам…

Ленкорань

В старой географической литературе было не много сказано о природе, населении и натуральных богатствах далекого Талышского края. В книгах рассказано, что был замечателен этот край непроходимыми горными лесами, в которых в изобилии растут многочисленные породы леса: бук, дуб, клен, липа, ясень, чинара, самшит, а также орех грецкий, фиги и редчайшие растения — персидская акация и железное дерево. В прежние времена вывозили из Ленкорани шелк, рыбу, сарачинское пшено — рис, культура которого на болотных предгорных равнинах существовала с давних времен. Населяли талышские горные и лесные дебри полудикие люди, исповедовавшие магометанство, особую его форму, требовавшую жестоких и кровопролитных самоистязаний, производившихся всенародно. Но и об этих людях, якобы потомках древнего Мидийского царства, ныне населяющих аулы талышских гор и предгорий, рассказано очень мало.

Известно также, что в крутые времена самодержавия в Закавказье высылали бунтующих российских мужиков-сектантов, что только в конце девятнадцатого века было приступлено к первым робким опытам орошения плодородной Муганской степи, что до революции грамотность местного населения обозначалась чудовищно малою цифрою, а совсем недавно крестьяне-талыши еще пахали землю хишом — деревянным плугом, напоминающим орудия первобытных дикарей.

Мне, охотнику, о Ленкорани запомнилось примерно такое: край диких дебрей, обитель миллионов птиц, прилетающих на зимовку с далеких рек Сибири и Урала, раздолье для охотничьих страстных душ. В незамерзающем заливе Кизил-Агач (что значит — Золотое дерево) скопляется столь великое множество зимующей птицы, что, подобно живому движущемуся ковру, она сплошь покрывает пространную площадь залива. Миллионы уток различных пород: тяжелый и жирный материк (кряква), мраморная пеганка, юркая шилохвость и хлопотливая широконоска, разодетые в цвета радуги чирки, ржавая свиязь и пегий крохаль, черная морская чернеть, неисчислимые стада кашкалдаков-лысух, гусь серый и гусь-гуменник, белопенные лебеди, кораблями рассекающие воды залива, краснозобая и обыкновенная казарка, прилетающая с далеких, впадающих в Ледовитое море рек, индийский гость «розовый гусь» фламинго, белый и розовый бабура-пеликан, большие и малые цапли многих видов, нырки, гагары, плавающие под самыми сводами пристаней, бесчисленные виды куликов, чайки и бакланы, коростели, водяные курочки, зимородки — все это миллионное множество птиц живет, плавает, летает, сушится на отмелях, наполняет камыши, протоки, составляет большие, кажущиеся неподвижными острова.

Вечерами, на зорях, множество птиц, закрывая небо, наполняет свистом крыльев ночной влажный воздух, проносится на кормежку на болота чалтычных (рисовых) плантаций, расположенных у подножия гор. Раздолье тогда ружейному охотнику! Успевай заряжать ружье да попадать в быстро проносящуюся, свистящую крыльями птицу.

Не менее богаты разнообразием животного мира примыкающие к заливу камыши и леса. В камышах и дубовых рощах, по осени засеивающих желудями землю, пасутся стада кабанов — зверя, которого не касалась брезгливая рука суеверного охотника-талыша. В зарослях камышей таятся бесчисленные стаи шакалов. В дубовых и буковых лесах, напоминающих непроходимые леса тропиков, роет норы ночной зверь — дикобраз, по поверью местных жителей обладающий способностью стрелять в охотника своими длинными иглами-стрелами.

В чаще камышей скрывается свирепый хищник, неутомимый враг пернатого мира — камышовый кот, дерзость и смелость которого соперничают с его проворством и быстротой. Жители предгорья и гор видят следы страшного гостя — тигра, обитателя лесных трущоб, и не слишком большой редкостью почитается встреча с кровожадным леопардом, ежегодно посещающим прибрежные камыши; в лесах и степях в великом множестве плодятся разные пресмыкающиеся; змеями, черепахами, ящерицами, раскрашенными во все цвета, кишат камыши и колючий, покрывающий высохшую землю кустарник; в сухой степи встречается страшная змея гюрза, укус которой почти всегда смертелен.

На перелете

Охота на вечерних и ночных перелетах, требующая особенного опыта и умения владеть в совершенстве ружьем, справедливо почитается одной из труднейших. Неопытному стрелку, в обычных условиях привыкшему палить из-под собаки, невероятным кажется попасть в проносящуюся над головою, почти не видную в ночном, черном небе, свистящую крыльями птицу. Однако охота на перелетах законно считается одной из добычливейших и интересных. Хороший стрелок, привыкший не ошибаться, с вечерних перелетов всегда возвращается с богатой добычей.

Первый раз нам довелось пойти на перелет с кумбашинским молодым охотником Митей Калиниченко, которого нам рекомендовали еще в Ленкорани. Тогда это был совсем юный хлопец. Крыльцо белой его халупы было увешено битой птицей. Среди висевших на крыльце птиц я насчитал десятка полтора гусей и десятка три уток различных пород. Это была однодневная добыча охотника.

С Митей мы отправились под вечер на берег залива, на его обычную стойку. Завязая по колено в вязкой болотной топи, мы остановились у самого края, в редких, звеневших на ветру камышах. Мы стояли, вслушиваясь в далекие звуки, доносившиеся из туманившегося залива. Звуки то увеличивались, то затихали. Иногда отчетливо слышалось громкое хлюпанье; казалось, что с шумом проносится вдали поезд. Это били по воде крыльями, загоняя на отмели рыбу, огромные пеликаны-бабуры. Звонкое кряканье уток отчетливо выделялось из общего птичьего гама.

На широкой илистой отмели копошились и плавали утки. Они ныряли и, смешно ковыляя, выкарабкивались на берег. В бинокль я наглядел несколько разнообразных пород уток, блещущих своим оперением. Черный хохлач-нырок плавал совсем близко. По краю берега между копошившимися в грязи утками проворно бегал большой кулик-шилоклювка. Клюв его, загнутый кверху, с удивительной ловкостью погружался в жидкую грязь.

С наступлением сумерек начался перелет.

Никогда еще не представлял я себе такого множества птицы. Небо звенело над нами.

Подняв голову, я слушал свист проносившихся крыльев. Несметными косяками птица беспрерывно летела с залива, направляясь на ночную кормежку.

Странное, почти жуткое чувство производил этот, казавшийся космическим, доносившийся с неба свист. Небо было почти беспросветно; я плохо видел в окружавшей нас темноте, и пролетавшие птицы мне представлялись вне выстрела — невольно я пропускал.

Искусство меткой стрельбы требует большого опыта и умения и, как всякое искусство, дается только немногим. Я знавал опытнейших стрелков, без промаха разбивавших глиняные тарелочки на городских стендах и безбожно «мазавших» по внезапно вылетевшему коростелю. Человек, почитающий себя недурным стрелком, должен в совершенстве владеть собою на охоте, а главное — не чувствовать ружья. В момент выстрела все отсекается, чувства сходятся в одну точку, и промедление в долю секунды влечет за собою промах.

Митя, стоявший поодаль, уже сделал несколько выстрелов. Я видел, как острым лезвием вспыхивал огонь и следом тяжело падали на воду убитые птицы. Сделав несколько пустых выстрелов, я наконец свалил тяжелого крохаля. Прислушиваясь к свисту крыльев, приглядываясь к неуловимо проносившимся на фоне облаков теням, я старался постичь искусство стрельбы в ночной темноте. Чем больше я волновался, тем больше получалось промахов.

Мы возвращались поздно. Митя, нагруженный добычею, присоединился к нам. Мне почти невероятным казалось его искусство стрельбы. Сам он объяснял просто: дроби выдавали мало — нужно бить наверняка! Позже, слушая рассказы охотников, просматривая отчеты стрелковых состязаний, я не раз вспоминал ленкоранского охотника Митю, его изумительное умение стрелять без единого промаха.

На биджарах

Под вечер идем на биджары. Это рисовые плантации, обширные, залитые водою пространства. В высоких охотничьих сапогах бредем по воде вполколена. Водою залита широкая низменность, гладкая, как поверхность моря. Горы над нею — как темные тучи.

Залитые водою поля разделены на правильные квадраты. Летом здесь трудятся люди по колени в прогретой солнцем болотной воде. Тучами виснет над людьми малярийный комар. Работа на биджарах особенно трудна. Каждое матовое зернышко риса неоднократно взвешено в обожженных солнцем женских руках.

Зимою рисовые плантации пустуют. Сюда ежевечерне слетаются стаи уток и гусей, зимующих в камышах на взморье. Птица слетается на жировку-кормежку. Всю ночь над болотами слышится шум крыльев, покряхтывание селезней, плеск садящихся на воду птиц.

Мы бредем, вспугивая задневавшую птицу. Матерые утки с шумом столбом поднимаются в небо. Отойдя с версту, расходимся по болоту. Выбрав место, я сажусь на кочку, прикрываясь высокой травою.

Ночь наступает быстро. Узенький и прозрачный вылупляется на небе серп месяца. По небу плывут похожие на легкий дым облака. Кажется, это не облака бегут, а сказочно мчится, мчится среди облаков сам серебряный месяц. Один в наступающей ночи сижу на своей кочке. Отражаясь в зеркале воды, быстро меркнет заря. На фоне освещенных месячным светом облаков вижу неуловимо проносящиеся тени птиц. Кажется, от моря к горам в небо протянулись тысячи невидимых струн и эти струны звучат.

Птицы снижаются, с плеском садятся на воду. В темноте близко слышу звонкое кряканье, плеск воды, жадное щелкотанье утиных клювов.

Обдав ветром, над самой головою, точно стрелы, выпущенные из тугого лука, проносятся чирки-свистунки. Не успеваю поднять ружье… Укрепившись на маленькой кочке, сливаясь с землей, долго сижу, окруженный невидимым плещущим, крякающим, летающим и плавающим птичьим миром.

Необычайный звук раздается посреди ночи. Это из камышей на промыслы выходят стаи шакалов. Звук раздается близко, растет, разрастается, вопли наполняют окрестность. В темноте слышу всплески шагов, вижу сутулую тень робкого зверя.

Я сижу, слушаю, вглядываюсь в темноту. Знакомый волнующий клик заставляет особенно насторожиться. Клик приближается. Из тысячи звуков выделяю этот волнующий охотника клик. Гуси летят почти над водою. Слышу посвист крыльев, спокойные голоса гусей. Они летят прямо, и с бьющимся сердцем я выцеливаю передового. Вижу, как падает на воду тяжелая птица, и, забывая все на свете, бегу ее поднимать.

Птичий заповедник

Поздно осенью, с наступлением первых холодов, над пространствами материков и морей, расположенных в умеренном поясе северного полушария, начинается передвижение воздушных полчищ кочующей птицы, ежегодно отлетающей с мест гнездования на места зимовки. Первыми отлетают наиболее чувствительные к холоду виды утки. Этим чувствительным путешественникам ежегодно предстоит немалый путь в десятки тысяч километров, и удивительно думать, что наша деревенская гостья — щебетунья-ласточка и ревностный обитатель городов — стриж, полетом своим рассекающий скудное городское небо, зиму проводят на «курортах», расположенных в дебрях Экваториальной Африки… Внимательных наблюдателей природы, не разучившихся слышать и видеть движение соков земли (к таким главным образом принадлежит особенное и счастливое племя охотников), волнуют заслышанный высоко над городскими крышами свист птичьих крыльев, спокойный переклик птичьих голосов, сквозь привычные шумы города раздающийся из ночного звездного неба. Осенью, в дни перелета, особенно богатою и волнующею бывает охота. Дупелиные и вальдшнепные высыпки (чудесно поднять вальдшнепа на закрайке раскрашенного во всевозможные цвета осеннего леса!), бекас, гаршнеп, добычливейшая осенняя охота на утиных перелетах, когда от удачного выстрела падает на землю накопившая жиру, раскрашенная в радугу кряковая, — ах, многое может рассказать и вспомнить жадное охотничье сердце! Не меньше радуются охотники весне, когда вместе с первым вздохом пробуждающейся земли, первым движением соков в узластых корнях деревьев, освобождением разлившихся рек высоко в небе над весенними рыжеющими полями появляются птичьи легкие косяки. Кто в отдаленнейших воспоминаниях детства не сохранил этого радостного крика: «Журавли! Журавли!..»

Не только в поэтическом чувстве, возбуждаемом в сердце охотника видом пролетающей птичьей стаи, главная ценность наблюдений над законами кочевания птиц. В неохватных пространствах страны, у берегов бесчисленных рек и озер, живет, гнездует и селится великое множество птиц, общею массой своею составляющих немалую долю в запасе природных богатств нашей страны. Широкие пространства Ледовитого побережья, могучие реки Сибири, озера и реки таежного края являются родиной для неисчислимого количества птиц, ежегодно совершающих свой кочевой путь.

Пути и законы следования пролетной птицы еще недостаточно изучены. Еще не установлено точно, какие таинственные причины заставляют некоторых птиц ежегодно бросать кормные удобные места и, рискуя жизнью, тратя запасы жизненных сил, подвигаться на суровый север. Миллионы птиц гибнут в тяжелых перелетах. Миллионы остаются в живых. Какие таинственные привязанности к местам древних гнездований, «память» далеких дней неуклонно заставляют птиц совершать свой трудный путь? Уже и теперь тщательное изучение путей перелета помогает людям, занятым упорным и кропотливым трудом составления никем не записанной Летописи Земли, в разгадывании самых сложных загадок.

Государственный заповедник в заливе имени Кирова — Кизыл-Агаче представляет собою единственное во всем Союзе место больших птичьих зимовок. Многие миллионы гусей, уток, лебедей, следуя заповедными воздушными путями, находят приют на широком, поросшем высокими камышами пространстве залива, как нельзя лучше приспособленном природою для зимовок птиц. Нескончаемые заросли камышей, просторные удобные отмели позволяют птице кормиться и укрываться от бушующих над дедушкой Каспием зимних ветров.

Окружающая залив предгорная низменность с обработанными рисовыми полями, затопленными водою, представляет прекрасное место жировки, на которое спускаются тучи прилетающих с моря уток, гусей. Зимою незамерзающий залив бывает населен многими миллионами налётной птицы, часть которой отлетает дальше к берегам Ирана, а часть остается на зимовку. Весною все это множество птиц отправляется в обратную дорогу, чтобы на берегах Оби и Енисея, в тундрах и на глухих таежных озерах, на реках и болотах центральной части страны совершить свой жизненный круг и осенью, вместе с новой молодью, вернуться на гостеприимные отмели Кизыл-Агача.

Значительная часть обитающей в Кизыл-Агаче птицы остается в заливе на все лето. Удобное расположение залива, широкие камыши, обилие и доступность корма как нельзя лучше способствуют благополучию гнездящейся птицы.

Охота на зимующую птицу в районах Кизыл-Агачского залива производилась с незапамятных времен. В зимнее и осеннее время, когда в неисчислимых количествах в заливе скопляется пролетная птица и начинаются перелеты на жировку — на рисовые поля, к подножию гор, — из окрестностей приходили местные охотники для лова птиц сетями.

Множество сетей, укрепленных на высоких тонких шестах, устанавливалось в местах ночного пролета жирующей птицы. Ослепленная темнотою осенних безлунных ночей, птица с размаху падала в натянутые сети, билась и погибала. Такая охота по своей добычливости напоминала лов рыбы в весеннее время путины. Пролетевшая многие тысячи километров, спасшаяся от северной стужи птица находила смерть в сетях беспощадных охотников. Тяжелая кряковая, залитый жиром осенний гусь, бесчисленные стаи другой птицы погибали в расставленных охотниками тенетах.

Ловля птиц сетями в районе массовых зимовок теперь запрещена законом, и каждый охотник, увидев расставленные сети, обязан их уничтожить.

С целью охраны зимующей птицы объявлена полная неприкосновенность Кизыл-Агачского заповедника. Охота в пределах установленных границ закрыта строжайше и навсегда.

Благоразумие человека, хозяйственно заботящегося о сохранении неоценимых богатств природы, уже достигло своей цели. Там, где беспощадно истреблялись миллионы редкой дичи, почувствовав безопасность, непуганая птица с полным доверием относится к своему хозяину — человеку.

В заливе

Охотники знают: в ветер и дождь, когда с моря шумит злая моряна, утка и гусь забиваются в камыши — наступает лучшее время охоты. В ясные и тихие дни птица высыпает на открытую воду, и мелководный залив покрывается неисчислимым множеством птичьих стай, редко напускающих охотника на выстрел.

В такой ясный день мы выехали на легком куласе[2], чтобы полюбоваться на великое птичье раздолье. Мы плыли, как в коридоре, по узкой, вливавшейся в залив, заросшей высокими камышами реке. Черные кашкалдаки-лысухи, срывавшиеся перед носом нашей маленькой лодки, с необыкновенной юркостью скрывались в зарослях камыша. На пушистых камышовых метелках качались лазурные зимородки — наши райские птицы. Водяные курочки шныряли среди гниющих камышовых кореньев.

Мы плыли, как куперовские следопыты, в легкой пироге. Бесчисленное разнообразие птичьего мира окружало нас. Над камышовыми зарослями, распластав широко крылья, бесшумно парили болотные луни. Иногда они останавливались в воздухе, трепеща крыльями на одном месте, и внезапно падали в камыш. Мы слышали возню, стон пойманной добычи, треск ломаемого крыльями камыша. Маленькие птички-камышовки, как пух, перелетали по высоким, звеневшим на ветру, высохшим стеблям. В летние месяцы здесь комариное царство, очаг тропической лихорадки. В стоялой воде, насквозь прогреваемой летним солнцем, кишат биллионы личинок малярийного комара носителя заразы.

Подгоняемые тихим течением, колыхавшим высокие стебли перезимовавшего камыша, мы плыли в нашей узенькой и легкой пироге. Если бы не наши почтенные годы, мы и впрямь чувствовали бы себя вождями индейского племени, направлявшимися на опасную и трудную охоту…

Увы, романтические времена молодости отошли далеко, в наших бородах основательно порошится серебряная седина! Мы знаем, что залив, в котором мы плывем, давным-давно исследован человеком, что вылетающая перед носом нашей пироги птица не раз слышала ружейную пальбу, что позади таинственных зарослей камыша человек давно и упорно налаживает новую жизнь.

А все же немножко чувствуем мы себя героями приключенческого романа. Мы, как куперовские следопыты, пробираемся камышами, и, как следопытам, нам открывается широкий, блещущий, наполненный птицею залив…

Упираясь длинным легким веслом, мы плыли серединой мелкого зеркального спокойного залива. Февральское весеннее солнце ослепительно отражалось в окружавшей нас золотившейся глади.

Мы плыли, со всех сторон окруженные птицами. Утки не напускали на выстрел и удалялись незаметно.

Так, медленно продвигаясь, мы постоянно оставались в центре широкого круга птиц, замыкавшегося позади нашей лодки.

В бинокль были видны отдельные табуны кормившейся и нырявшей на воде птицы. Стаи уток, вытянув шеи, высоко взлетали и, покружившись, опять опускались. В местах кормежки, на отмелях, вода мутилась от птичьего помета.

Хорошо было любоваться на великое птичье раздолье! Ружья нетронуто лежали на дне лодки. Широкое зыбкое марево высилось над горизонтом. И, покрываемый маревом, безбрежным, бескрайним казался наполненный птицею залив.

Рассказы зверолова

Умение хорошо править куласом дается только немногим охотникам, и хороших куласников-толкачей было мало. В Ленкорани нам рекомендовали рыбака и охотника Васю.

Уже на восходе солнца мы были на заливе. Окруженные птицами, мы опять скользили по розово-золотистой глади, призрачно туманившейся по горизонту. Мерно отпихиваясь веслом, поблескивая молодыми зубами, Вася нам рассказывал, как ловил редких птиц для зоопарка.

Чем ближе мы подходили к границе запрета, смелее и обильнее делалась птица.

Стаи кормившихся на отмелях гусей и краснозобых казарок напускали на выстрел. На камнях, точно изваяния, сидели огромные орлы-белохвосты.

В черте заповедника открылся большой розовый остров. Нам хотелось увидеть сборище редких птиц, и мы попросили Васю направить поближе. Розовый остров оказался собранием кормившихся на большой отмели фламинго.

В бинокль мы отчетливо видели высоких, с искривленными клювами птиц, стоявших неподвижно и топтавшихся на одном месте. Солнце косыми лучами освещало птичий розовый остров.

Птицы стали подниматься на воздух, когда мы подъехали на выстрел. Широко расправляя красные крылья, вытянув длинные шеи, извивающейся вереницей они потянули на север.

Мы плыли дальше, и, сидя в куласе, я записал несколько рассказов зверолова и охотника Васи.

Бакланы и бабуры

На Каспийском море живет большая птица бабура. У этой птицы есть под клювом большой кожаный мешок, в который она прячет рыбу. Весною бабуры-пеликаны охотятся на рыбу так. Соберутся на отмели большой артелью, окружат цепью косяк рыбы и давай хлопать по воде крыльями. Шум поднимут такой, что издали можно подумать: курьерский поезд мчится. Пригонят рыбешку к берегу на отмель — и пошла потеха! Наглотаются рыбы до отвала, а чего сразу не могут съесть — прячут в свои подклювные мешки. Мешки эти у них растягиваются, как резиновые.

Много раз приходилось стрелять в пролетающих с рыбного промысла бабур. Выстрелишь, бывало, а бабура после выстрела первым делом рыбу выбросит из мешка, нередко еще живую. Точно откупиться хочет.

Замечательные эти птицы живут в большой дружбе с другими морскими птицами — с бакланами. Среди всех морских птиц баклан считается лучшим ныряльщиком. Подолгу могут оставаться бакланы под водою на самых глубоких местах. Много дорогой рыбы уничтожают бакланы, поэтому рыбаки бакланов очень не любят.

Где на глубоком месте кормятся в море, ныряют, достают с морского дна рыбу прожорливые бакланы, там обязательно плавают бабуры. Издали посмотришь — не сразу догадаешься. Поныряет, поныряет баклан, крылья обмокнут — пора бы и посушиться. А до берега лететь далеко. Вот поймает баклан рыбешку, подплывет к бабуре, и такой будто происходит разговор:

«Разреши мне, дружок, на твоей спине обсушиться».

«Если рыбку дашь, разрешу».

«Пожалуйста, вот тебе рыбка!..»

Отдаст баклан рыбку приятелю, а бабура за это ему свою широкую спину подставит: пожалуйста, мол, влезай!.. Каспийские рыбаки часто видят, как посреди открытого моря, далеко от берегов, на спинах больших белых птиц стоят черные птицы, раскинувши мокрые крылья, точно черные паруса. Так на спинах бабур сушатся и отдыхают в открытом море прожорливые бакланы и, хорошо обсушившись, начинают снова нырять. А ленивые бабуры преспокойно плавают наверху, опустивши над водою длинные носы, — ждут новой подачки.

Хитрые шакалы

У нас, охотников, самым хитрым зверем считается шакал, попросту чекалка. Много вреда и неприятностей делают охотникам хитрые шакалы.

Выйдет охотник на охоту, а за ним по камышам десятка два шакалов пробираются незаметно, следя за каждым шагом. Выстрелит охотник — упадет раненая птица в камыши, а шакалы тут как тут. Не успеет охотник подбежать, а добычи уже нет: утащили птицу прожорливые чекалки.

Раз как-то пошел я на охоту, настрелял много кряковых селезней, стало мне тяжело нести сумку. Нашел я в камыше старое кабанье гнездо — кабаны в камышах большие гнезда делают, — спрятал сумку под намятый кабанами камыш. Думаю: «Пойду скоро назад, возьму свою добычу».

Через час возвращаюсь к гнезду — нет моих селезней!

«Ну, — думаю, — разнюхали проклятые чекалки!»

Стал по сторонам смотреть. Уж далеко в стороне нашел свою сумку. Вся в клочья изодрана, а кругом селезневые перышки лежат. Всех до единого съели шакалы моих селезней.

Однажды довелось мне самому видеть, как охотятся шакалы за дикими гусями.

Я тогда в камышах силки ставил, ловил живых птиц.

Сижу, поглядываю из камышей на берег, трубочку покуриваю. А на отмели гуси сидят. Большое стадо.

Вижу: по отмели два шакала тихонько пробираются.

Остановились на минуту — точно совещаются. Вот подбежал один шакал прямо к гусям, а другой остался возле камышей. Увидели гуси зверя, загоготали, поднялись и полетели к дальнему берегу.

У шакалов ушки на макушке: где-то сядут гуси?

Покружились, покружились гуси — сели на новое место.

И вижу я: вошел шакал в воду. Глубже и глубже — присел в воде, только из воды ушки торчат.

А другой шакал помчался к тому месту, где сели на отмель спугнутые гуси.

Стало мне очень любопытно. «Ну, — думаю, — задумали что-то хитрые чекалки. Надо посмотреть хорошенько, что у них выйдет».

Раздвинул я пошире камыши, смотрю.

Добежал шакал до гусей. Опять поднялись гуси и, вижу, прямехонько тянутся на прежнее место. Не видно им, что спрятался в воде их лютый враг.

Покружились, покружились над водой гуси, стали садиться. Сел один гусь, сел другой, а шакал в воде не двигается. Вот еще один гусь совсем рядышком опустился.

Выскочил из воды шакал — цап-царап! — схватил гуся. Загоготали, высоко поднялись гуси. А один гусь бьется в острых зубах у шакала, брызги летят.

Другой шакал тут как тут. Вместе вытащили они гуся на берег, стали добычу делить.

Не вытерпел я. Хоть и далеконько было — прицелился хорошенько, выстрелил в разбойников дробью.

Бросились в разные стороны шакалы.

Выбежал я из камышей, подбежал к берегу. А гусь на берегу лежит, бьется, еще живехонек, только одно крыло переломано. Взял я гуся, принес домой.

Долго жил у меня этот отбитый у разбойников раненый гусь.

Фламинго

С особенным удовольствием переночевав в гостеприимном домике на берегу залива, ранним утром мы опять трогаемся в места птичьих зимовок. Постукивая мотором, маленький катер рассекает усеянную птицами зеркальную гладь залива. Здесь, вне границ запрета, напуганная местными охотниками птица держится осторожно. Завидев надвигающееся судно, далеко — вне выстрелов — снимаются с воды нахлестанные охотниками гуси и утки.

Дорогою нам удалось застрелить только несколько кашкалдаков-лысух, плававших в заливе. Откормившиеся птицы так разжирели (у местных охотников лысухи справедливо считаются самой вкусной птицей), что при приближении лодки им было трудно подняться с воды. Шлепая по воде крыльями, смешно вытянув шеи, неловко старались они взлететь. Раненная выстрелом птица на глазах наших мгновенно скрылась под водою. Мы долго кружили на месте, но так и не довелось нам больше ее увидеть. Охотники хорошо знают об удивительной способности некоторых диких уток укрываться от выстрелов под водою. По раненому нырку неопытный охотник иногда может выпустить несколько десятков зарядов. Раненая птица, нырнув, прячется в густых зарослях водорослей и, выставив над поверхностью воды клюв, остается охотнику невидимой. Исчезновение раненой лысухи на зеркальной глади широкого залива осталось для нас нерешенной загадкой. Трудно поверить фантастическому объяснению сопровождавшего нас местного охотника, уверявшего, что смертельно раненная лысуха, нырнув на морское дно, крепко держится клювом за землю и так умирает, предпочитая задохнуться, чем достаться в руки ранившему ее охотнику…

Путешественники и охотники, побывавшие в местах скопления птиц, хорошо знают, как легко и быстро привыкают в больших заповедниках птицы к человеку, охраняющему их безопасность. Наполнявшие залив птицы, казалось, хорошо знали невидимую черту запрета, и, стоило нам перевалить границу заповедника и спрятать ружья, птицы перестали бояться надвигавшейся на них лодки, спокойно напускали на верный выстрел.

Окруженные шумным птичьим миром, незаметно смыкавшимся за нами в живой, двигавшийся круг, въезжали мы в заповедник — в чудесное царство птичьих зимовок. Птицами были усеяны береговые отмели, туманившаяся гладь залива. Птицы всевозможных пород плавали и ныряли, расправив крылья, стайками и поодиночке проносились в воздухе над нашими головами. На темной поверхности залива виднелись белые островки. Это плавали лебеди, издали похожие на корабли с распущенными белыми парусами.

Огибая заросшие камышом берега, мы еще долго плыли серединою наполненного птицею широкого зеркального залива. Дождливое зимнее небо низко висело над камышами. Как бы обещая на завтра хорошую погоду, на горизонте алела узкая полоска зари.

— Посмотрите, это сидят на отмели фламинго! — разглядывая полоску мнимой «зари», сказал наш спутник.

Чтобы еще раз увидеть редкостных птиц, я попросил поближе направить наш маленький катер. Чем ближе подходили — яснее был виден большой розовый остров, издали показавшийся алой зарею. Несколько таких островов виднелось в туманившейся дали залива. На расстоянии полукилометра можно рассмотреть кормившихся на отмели больших розовых птиц. В бинокль были видны их белые шеи и карминно-красные ноги. Издали весь остров казался недвижным. Большие розовые птицы, казалось, застыли. Нам, охотникам, чудилось — вот сам собою исчезнет, как дивное видение, растает явившийся нам сказочный остров.

В сильный морской бинокль я видел отдельных птиц. Птицы иногда поворачивались, окунали головы в воду. Толстые клювы их были как бы надломаны. Расправляя красные крылья, казалось, они танцевали, и весь остров переливался пламенной алой зарею. (Название «фламинго», что по-русски значит «пламенный гусь», очень удачно определяет огненную окраску этих птиц.)

— На этом острове не менее двадцати тысяч птиц, — окинув опытным глазом весь розовый остров, определил количество птиц бывалый наш спутник.

Мы были шагах в трехстах от живого розового острова, когда, обеспокоенные приближением лодки, птицы зашевелились. Расправляя крылья, птицы взлетали одна за другою, выстраивались в длинную вереницу. Отражаясь в зеркальной глади залива, затейливо извиваясь, красная вереница исчезала за горизонтом, и нам казалось, что это разгорается в небе вечерняя алая заря.

Бесконечной лентой извивалась над заливом вереница чудесных птиц. Любуясь невиданной картиной, долго следили мы, как на глазах наших, точно видение, исчезает, тает в воздухе очарованный розовый остров.

На отмелях

На берегах обширного Кизыл-Агачского залива стояли некогда мощные рыбные промыслы-ватаги, большие морские пароходы беспрепятственно входили в самую глубь залива. В последние годы Кизыл-Агачский залив быстро мелеет. С каждым годом обнажается илистое дно — вязкий черный «батак», в котором неопытный охотник рискует погибнуть. Обмеление вызвано общим понижением уровня Каспийского моря. Причиною этого обмеления является отчасти недостаток воды, подаваемой главнейшими реками — Волгой и Уралом. Так истребление лесов Севера, снабжавших реки водою, отозвалось в противоположной части страны.

Почти с каждым годом изменяет свои очертания мелководный гостеприимный морской залив. Новые открываются кормные отмели. Там, где еще в прошлом году свободно проходила моторная лодка, теперь можно плыть только в легком куласе.

Осторожно толкаясь чапом, медленно приближались мы к отмелистому берегу залива. Чем дальше пробирались в глубину заповедника — смелее, доверчивее были окружавшие нас птицы. Мы слышали непрекращавшийся шум, то переходивший в отдаленные раскаты, то затихавший. Издали этот шум был похож на приглушенный рев водопада. Садясь и взлетая, беспрерывно шумели на отмелях несметные стаи. Птицы вдруг то поднимались темною тучей, то, покружившись, шумно садились. Трудно понять, что пугало, заставляло внезапно взлетать спокойно кормившиеся стаи. Быть может, птиц пугали разбойники-шакалы, подкрадывавшиеся из камышей к своей добыче.

Множество перьев и белого пуха плавало на поверхности воды, под которою было видно мелкое дно, испещренное следами птиц. Длинный тонкий чап глубоко уходил в жидкий батак — слой легкого ила, покрывавшего вязкое дно залива. Черным потрескавшимся батаком были покрыты обнажившиеся отмели, на которых кормились и отдыхали бесчисленные птичьи стаи.

Необычайное обмеление не позволяло нам пробраться в самые глухие уголки птичьего заповедника. Сидя в куласе, только издали я мог любоваться открывавшимся перед глазами не доступным человеку пространством. Чувствуя полную безопасность, птицы плавали, кормились, летали. В бинокль можно было видеть гусей, лебедей, уток, несчетными стаями покрывавших зеркальную гладь.

Упираясь чапом в мягкое дно, с великим трудом добрались мы наконец до береговой отмели, сплошь покрытой потрескавшимся батаком. Окончательно уткнувшись в ил, наш кулас остановился в нескольких сотнях шагов от плоского берега. С большой опаской ступили мы в расплывавшийся под ногами жидкий батак. Каждый шаг здесь грозил опасностью.

Берегись, неосторожный охотник, в погоне за дичью угодивший в бездонный батак! Еще не скрепленная корнями растений болотная топь может расступиться. Напрасно будет стараться охотник выбраться. Вершок за вершком, точно пасть страшного чудовища, засосет его вязкий батак…

С величайшей осторожностью двинулись мы к желтевшей впереди стене береговых камышей. Как бы предупреждая о появлении незваных гостей, кружились и кричали над нашими головами чайки. Острыми косяками проносились стайки гусей, летевших в поля на жировку.

Сопровождаемые тревожными криками птиц, благополучно добрались мы до густой стены камышей, шелестевших на ветру. Выбравшись на сухое, с любопытством я принялся разглядывать чудесную грамоту следов, отчетливо рисовавшихся на грязи. Здесь были тоненькие крестообразные следы куликов и камышовых курочек, цепочкой тянулись четко печатавшиеся следы шакалов и диких котов. Глубокие следы кабанов скрывались в чаще камышей. Разглядывая грамоту следов, еще живее представлял я великое множество зверя и птицы, населявших край птичьих зимовок.

Звериными узкими тропами, пробитыми в камышовой чащобе, выбрались мы из болота. На высоком, покрытом степною растительностью берегу еще виднелись остатки морской пристани; заросшая тростником и бурьяном, лежала на боку старая барка. Несколько десятков лет назад здесь еще был берег моря, стояли рыбные промыслы. Заслышав шаги людей, задневавший шакал выскочил из-под старой барки; с шумом и треском поднялся из высокой травы выводок степных турачей.

Султанские курочки

Скрытыми кабаньими стежками, испещренными следами зверей, я пробираюсь к глухим птичьим озеркам. На этих озерках обитают султанские курочки — нарядные птицы.

Большою редкостью стала теперь султанская курочка. Некогда ею кишели камышовые заросли Кизыл-Агача. В летние месяцы султанская курочка появлялась и в северной части Каспийского моря. Во время сильного шторма однажды живая птица была поймана на центральной улице шумного города Баку. Сильный ветер принес ее на балкон городской квартиры профессора-биолога. Редкостная птица как бы сама пожаловала с визитом к ученому-птицеведу. Чучело этой султанки, пойманной в городе, хранится в зоологическом музее.

В суровую зиму, причинившую много бедствий всему птичьему населению Кизыл-Агача, особенно много погибло от морозов нежной султанки. Не умея хорошо и быстро летать, султанка оказалась беспомощной среди покрывшегося льдом залива. Разбойникам-шакалам досталась богатая пожива. Шакалы переходили по льду замерзшее пространство и подбирали ослабевших от бескормицы птиц. Много миллионов птиц погибло на шакальих зубах.

Оставшаяся после суровой зимы султанская курочка гнездится в самых глухих камышовых зарослях Кизыл-Агача. Увидеть ее очень трудно. Нужно знать места, иметь охотничье терпение и осторожность, чтобы в свое удовольствие полюбоваться редкостной птицей, одетой в яркий костюм, пышность которого послужила поводом к ее наименованию.

Осторожному и наблюдательному охотнику, умеющему хорошо подслушивать и примечать открывающиеся его слуху и зрению тайны, приятно наблюдать из засады за жизнью редкостных птиц, чувствовавших себя в безопасности на глухом, скрытом озерке. Не замечая скрывшегося человека, птицы свободно расхаживают по вязкому батаку, оставляя на жидкой грязи тонкие крестики следов. Длинные пальцы султанки устроены так, что эта птица, величиною едва уступающая домашней курице, не проваливаясь и не завязая, легко бегает по самым топким местам. Странно видеть, как, точно нарядные маркизы в старинном чопорном танце, раскланиваясь и обмахиваясь веерами, друг за дружкой следуют птицы. По поверхности зеркального озерка, покрытого не заметными глазу листьями водорослей, птицы проходят как по паркету. Тонкие, длинные пальцы их опираются на листья растений, и охотнику кажется, что птицы идут по зеркальной поверхности воды.

Осторожно, как зверь, раздвигаю высокий, шелестящий над головою камыш. Не замечая человека, надо мной проносятся стройные косяки птиц. Я слышу свист крыльев, обдающих меня ветром, вижу тяжелые тела птиц, их длинные, вытянутые шеи с маленькими головами. Чтобы не выдать себя, приседаю в густых камышах, и птицы низко проносятся над моей головою.

Я иду тихо, напряженно прислушиваясь к каждому звуку. Неровен час, на счастье охотника, вывалит из батака зазевавшийся, задремавший секач-кабан или покажет гриву седой камышовый волк, свежими следами которого покрыта пробитая кабанами глухая тропинка…

Но тщетны ожидания охотника-следопыта, незвано забравшегося в звериное и птичье царство. Тысячи невидимых глаз продолжают следить за ним, тысячи ушей прислушиваются к каждому его шагу. Напрасно верит в свое одиночество схоронившийся в камышах охотник!.. Вот хрустнула и шевельнулась высокая пушистая камышина. Охотник догадывается — близко прошел сопровождающий его соглядатай-шакал. Маленькие птички хлопочут над человеком. Шустрою стайкою перелетают они по верхушкам высокого камыша, и в их осторожном чириканье охотнику слышится:

«Чужой! Чужой!»

«Чужой! Чужой!» — произносит остановившийся в воздухе взмывший над охотником лунь.

«Чужой! Чужой!» — громко кричат казарки, вдруг заметившие человека. «Чужой!» — испуганно повторяют они, столбом поднимаясь в небо.

Следя за ними, знает о приближении гостя и затаившийся в камышах волк, и старый секач-кабан, оберегающий многочисленное свое семейство. Все притихает, все настораживается, и только разбойники-шакалы, трусливо прячась, в надежде на легкую поживу невидимо и неотступно провожают человека…

* * *

Отразив голубизну неба, блеснуло впереди чистое зеркало воды. Здесь открывается маленькое, прикрытое камышами озерко. С особою осторожностью я раздвигаю чащу камыша, высовываю голову. За маленьким мелким озерком, отражающим блеск солнца, на потрескавшемся батаке длинной вереницей разгуливают редкостные птицы. Они одеты в синие бархатные камзолы, ярко играющие на солнце цветистой радугой красок. Отражаясь в недвижном зеркале воды, птицы чинно идут друг за дружкой. Здесь я чувствую себя как бы в сказочном театре. На богатую удобную ложу похож скрывающий меня густой куст камыша. Из ложи я наблюдаю невиданное представление, диковинный птичий балет. Актеры-птицы то скрываются в камыше, то опять появляются на освещенной солнцем зеркальной сцене. Я совсем близко вижу маленькие, изящные головки птиц, их кораллово-красные ножки, изукрашенные в радугу бархатные камзолы. Как настоящие опытные актеры, птицы прогуливаются по сцене, раскланиваясь и приседая, и мне впрямь кажется, что сижу в невиданном, дивном театре и, потешая меня, передо мной ходят, танцуют настоящие разнаряженные маркизы.

В горах кавказа

На Кише

В управлении Кавказского заповедника нам посоветовали отправиться на реку Кишу, где в небольшом горном поселке жили зоологи-студенты, занимавшиеся научной работой.

— На Кише вы сразу познакомитесь с условиями вашей работы, — говорили нам бывалые люди. — Там, наверное, найдется для вас помещение, а для вашей работы это будет самое подходящее место…

Добрый совет нам пригодился.

Киша оказалась глухим, диким, заброшенным местом. Позднею ночью, рискуя сломать голову, добрались мы к затерянному в горах маленькому поселку, расположенному на месте старинного аула на берегу реки.

В первый же день узнали мы последние новости, волновавшие жителей глухого поселка. На склоне горы Пшекиш волки зарезали оленя. Остатки волчьей трапезы — обглоданные копыта и окровавленные клочья шерсти обнаружили наблюдатели-егеря, обходя свой участок. Волки, видимо, чувствовали себя полными хозяевами в диких этих местах и не стремились нападать на гурты лошадей, пасшихся обычно у подножия гор.

Кроме людей — зоологов и сторожей-наблюдателей, охранявших свои участки, — в поселке обитали четвероногие существа: верховые казачьи лошади и единственная дойная корова, молоко от которой люди уступали трем воспитывавшимся на Кише олененкам. Маленькие олени были недавно пойманы в заповеднике и за короткое время сделались совсем ручными. Они хорошо знали клички, по пятам ходили за ухаживавшими за ними людьми. Особенной смекалкой отличался олененок Чугуш, взятый у пастухов-имеретинов, поймавших его в горах. На молодых оленятах еще не сошли светлые пятна, делавшие их похожими на пятнистых оленей. Чугуш ежедневно приходил в нашу комнату и, стуча копытцами по полу, разыскивал приготовленное угощение. Другого маленького олененка поймал двенадцатилетний Ваня, сын егеря-наблюдателя. На берегу реки на Ваню набросилась из кустов мать олененка и, сбив его с ног, умчалась в лес. Испуганный мальчик долго не мог понять, что с ним случилось, потом, оглядевшись, увидел под поваленным деревом маленького олененка. При появлении человека олененок бросился в реку, но Ваня успел его схватить и, отогревая на своей груди, принес на Кишу.

Молодые олени отлично чувствовали себя с людьми. В них не было и следа дикости, свойственной лесным животным. Ухаживавшую за ними студентку они принимали за свою мать, ходили за нею неотлучно. Трогательно было видеть, как бредут они за нею по лесной дикой тропинке. Маленькие оленята были общими баловнями и любимцами в поселке, и люди всегда уступали им лучшее из своих запасов.

Заповедник

Кавказский государственный заповедник занимает центральную часть главного Кавказского хребта. Северные границы заповедника проходят по линии диких скалистых гор, спускаются по реке Кише и реке Белой, берущим начало свое в ледниковых горах. На южном склоне, обращенном к Черному морю, граница заповедника проходит возле поселка Красная Поляна, где — во времена прошлые — для императорской охоты был построен дворец и проложена в горах большая дорога. Эту дорогу строили вручную, ломами проламывая скалы. Стоившая много миллионов дорога была проложена исключительно для проезда знатных гостей, приезжавших побаловаться горной охотой.

Самые глухие, малодоступные места находятся на северном склоне гор. Здесь, в горах и глубоких ущельях, заросших девственным лесом, на обширных альпийских пастбищах — ранней весною особенно прекрасны цветущие луга! на неприступных голых высотах пасутся стада охраняемых в заповеднике редкостных животных.

В заповеднике не дивное дело встретить стадо оленей. Поднявши головы, долго будут вглядываться сторожкие звери в путника, нарушившего дикую неприступность горной пустыни. В них все легко и прелестно: гордый постав головы, тонкие ноги, грациозные линии спины и груди. Стоит хлопнуть в ладоши — как стрелы, спущенные с лука, не касаясь земли, умчатся олени, и уследить трудно их мелькающий легкий лёт…

Многое может увидеть путешественник, любитель природы, попавший в заповедные эти края. Нужен сильный многократный бинокль, чтобы раскрылись перед ним тайны окружающих его горных просторов. Утвердившись на камне, с вершины скалы неторопливо обозревает он раскрывшиеся перед ним горные дали. Здесь чувствует он себя как бы в необыкновенном театре. Смутно синеет в поле бинокля опушка дальнего леса. Стадо серн пасется на склонах гор. Издали животные кажутся легкими тенями. Вот, освещенный утренним солнцем, медленно взбирается по каменистому крутому откосу медведь. С непостижимою ловкостью хватается мишка за камни. Куда, по каким делам прокладывает он себе дорогу?

Черные птицы парят над ущельем, синеющим своей глубиною. В бинокль они видятся небольшими пылинками. Так парят над черною пропастью стервятники-грифы. Что разглядели они в глубине темной расселины? Быть может, там лежит разбившийся насмерть горный козел или упала в пропасть неосторожная лошадь… Несчастные случаи — не редкость в горах. И, вглядываясь в грифов, с содроганием вспоминает охотник, как поскользнулась в пути его лошадь. Жутко представить, как растерзанный труп валится в пропасть и, его наглядев, спускаются делить добычу мрачные птицы.

Но всего интереснее охотнику следить за турами. У самой границы снегов видится их чуткое стадо. Туры пасутся на крутых скатах горы. Головокружительная, неприступная окружает их высота. Нужно хорошо уметь ходить по горам, уметь прятаться и припадать к земле. Осторожные туры зорко сторожат опасность. Стоит столкнуть камень, неосторожно показаться стадо исчезнет, точно совсем его не бывало.

Но бывают счастливые дни, когда путешественнику удается приблизиться к турам. Сидя за камнем, может долго любоваться он на рассыпавшееся по горному пастбищу стадо. В память охотника навсегда врежется редкостная картина. Четко рисуясь на гребне скалы, неподвижно стоит крутолобый бородатый козел с тяжелыми, круто завитыми рогами. На каменное изваяние похож этот, как бы застывший в неподвижности высокогорный страж. Точно из недосягаемой древности, из забытого, встает перед охотником чудесное зрелище, наблюдать которое приходится, быть может, единственный раз в жизни…

В тех самых местах, где Советской властью основан Кавказский заповедник, некогда была знаменитая великокняжеская охота. Казна отпускала много денег на содержание охраны. Кубанскую охоту (так назывались места княжеской охоты) охраняли егеря. Кроме оленей, туров, серн, медведей, населявших дикие склоны гор, в те времена обитало большое стадо кавказских зубров. По словам старожилов, помнящих прошлые времена, князь приезжал на охоту с большою и пышною свитой. Княжеские гости охотились на туров и серн, стреляли оленей. Для знатных охотников в горах были проложены особые тропы. По этим тропам можно было подъезжать верхом к самым отдаленным местам.

Охотничьи подходные тропы сохранились. Многие из них заросли лесом, стали почти непроходимыми, а сохранившимися тропами пользуются наблюдатели-сторожа, охраняющие заповедник.

В годы голода и гражданской войны много зверей погибло. Добравшись до запретных мест, браконьеры беспощадно уничтожали все, что попадалось под руку, иногда не имея возможности даже воспользоваться своею добычей.

Особенно много диких животных истребили скрывавшиеся в горах белые бандиты.

Последнего зубра браконьеры убили много лет назад. Выследить огромное животное — дело простое. Тяжелые зубры не могли убегать от охотников. Огромная туша зубра представляла даже для неопытного стрелка надежную мишень.

По горной тропе

Ранним утром началось наше путешествие в горы. Сидя на лошадях, нагруженных вьюками, тронулись мы из гостеприимной Киши, дружески нас провожавшей. Двигаясь по лесной узкой тропинке, вряд ли имели мы вид лихих горских наездников. Ну что же, пусть посмеется со стороны над кавалерийской выправкой неопытных наездников очень притязательный наблюдатель! Здесь, в горном лесу, на глухих темных тропинках, чувствовали мы себя прирожденными кавалеристами.

Воинственное шествие наше возглавлял кишинский осел Федор Иванович. Это благородное животное в рассказе своем я сознательно называю человеческим именем. С благодарностью и восхищением вспоминаем мы ушастого спутника, облегчавшего трудное путешествие наше. Нагруженный громоздкими тюками, с разумнейшей осторожностью обходил он препятствия, ни разу не зацепившись даже уголком давившего его груза. Он шел впереди, как опытный проводник, трогательно заботившийся о своих спутниках. По временам он останавливался и, повернув голову, заботливо вглядывался в отставших. Во взгляде его была тревога. «Что же вы, братцы? — говорил нам как бы с упреком его взгляд. — Что же вы? Этак сорваться с тропы можно!»

Там, где приходилось вести лошадей в поводах, чтобы сохранить вьюки, Федор Иванович со своим грузом следовал самостоятельно. Лошади уступали в уме и сообразительности своему длинноухому собрату. Они пугались предметов совсем безобидных и делали непростительные глупости. Но больше всего Федор Иванович изумлял нас своими гастрономическими вкусами. На остановках с особенным аппетитом он кушал колючий чертополох, точно это было любимое, самое лакомое кушанье.

* * *

Здесь, на уступах гор, где начиналось наше охотничье путешествие, некогда жили в горных аулах воинственные наездники-горцы. До сего времени печальное зрелище представляют заросшие густым лесом покинутые пепелища. Еще виднеются в кустах и колючем терновнике накрытые бурьяном груды развалин, кое-где сохранились старинные каменные колодцы. Студеная и прозрачная вода струится по каменному лотку. Роняя налитые соком плоды, свесилась над заброшенным источником дикая алыча. После долгой дороги приятно прильнуть к прозрачной ключевой воде, опустившись на мягкую траву, и, закрыв глаза, представить в воображении далекое прошлое.

По извилистой утоптанной тропинке отсюда некогда спускались горские женщины с высокими кувшинами на плечах. Лица их до половины были прикрыты чадрою. Яркое солнце отражалось на плоскокрыших домиках горного аула. Синие дымы очагов поднимались к небу. У источника слышался плеск воды, звучно звенели голоса…

Я открываю глаза. Вызванного воображением видения нет. На одичавшей поляне пасутся стреноженные лошади. Дым охотничьего костра стелется тонкою струйкой.

И особенно печальными кажутся одичавшие сады. Медведи и кабаны приходят по ночам собирать падающие с деревьев плоды. В этих одичалых садах удобно подкарауливать ночью медведей. В темноте слышит охотник, как, лакомясь сладкими грушами, орудует под деревьями зверь. Вот он забрался на дерево, и под его тяжестью внезапно обломилась покрытая плодами вершина. Далеко слышно тогда, как кряхтит упавший с дерева неуклюжий топтыгин…

* * *

Шаг за шагом поднимаемся по лесной узенькой тропинке, ведущей нас, как сказочный бабушкин колобок. Тропинка то поднимается, круто свиваясь, то ровною нитью тянется по обнаженным хребтам.

Чем выше поднимается — реже встречаются лиственные деревья. Высоко в горах не видим раскидистых зеленых буков. Их незаметно сменили мрачные пихты. Точно готические колокольни, высятся эти деревья, вонзаясь в небо заостренной темной вершиной. Мрачное впечатление производит пихтовый лес. Вот лежит на пути необъятное дерево, некогда поваленное ветром. Тропинка свернула, чтобы обогнуть ствол упавшего великана. На гигантском стволе дерева выросли грибы, замысловатыми кружевами развесился пышный лишайник. Сколько столетий простояло в лесу это дерево, сколько довелось ему выдержать бурь! Сколько еще пролежит, пока не рассыплется прахом необъятный труп богатыря!

Мы останавливаемся на привал у упавшего дерева. Усталые лошади жадно хватают листву ежевики, густо обвившейся вокруг великана. Еще много живых старых деревьев высится в девственном лесу. Их черные вершины сокрыты от глаз. Видим толстые стволы, густые темные ветви, над нашими головами закрывающие синеву неба.

Безжизненным, мертвым показывается лес. Путешественник не услышит в горном лесу кукования кукушки, звонкого свиста дрозда. Птицы избегают бескормной глуши горного леса.

Вот у дороги показались рододендроны — первые жители горных высот. Железная, жесткая листва их недвижна. Видится что-то доисторическое, чуждое в форме этих реликтовых растений.

У самой границы альпийских лугов все резко меняется. Исчезают пихты, опять зеленеет низкорослый лиственный лес. На большой высоте путешественники входят в полосу горных кленов. Этими кленами — яркою золотою оправой — мы любовались еще у подножия гор. Отсюда, с оголенной хребтины, головокружительный, глубокий открывается вид.

После долгого путешествия легко и свободно дышит путник, оказавшийся в воздушном просторе альпийских лугов. Впервые во всей силе чувствует он горную высоту.

Рев оленей

— Желаем вам услышать в горах рев оленей, — еще в управлении заповедника говорили нам молодые зоологи, напутствуя нас в дорогу. — Рев теперь в полной силе, и для охотников, любителей природы, это будет как лучшая музыка, послушать которую удается очень немногим…

Добрые пожелания наших друзей осуществились. Еще по дороге отчетливо увидели мы в бинокль пасшихся на опушке оленей: красавца самца с рогами, похожими на украшение рыцарского шлема, и безрогую красавицу самку. Олени бродили на опушке, прислушиваясь к каждому звуку. Рыцарь поднимал голову, как бы рисуясь перед прекрасною дамой, спокойно щипавшей полегшую траву.

Я долго сидел на краю каменного обрыва. Внизу, на покатой поляне, зеленевшей свежей травою, паслись легкие серны. Они казались тенями, скользившими среди кустов и каменных обломков.

Солнце скрылось за острый гребень хребта, и над горами быстро опустилась ночная лиловая тень. Тотчас внизу, близко, из накрытого тенью ущелья послышался звук трубы. Невидимый влюбленный рыцарь трубил, созывая соперников на поединок.

Удивительное чувство в сердце охотника порождает этот призывный и страстный звук. Чуются в этом звуке гордая сила, и страстный призыв к возлюбленной, и угроза сопернику.

Широкая расходившаяся котловина усиливала звук, эхо далеко повторило голос ревущего оленя. Тогда на склонах горы ответили трубачу голоса соперников. Казалось, вокруг охотника ожили вдруг леса и раскрылась лесная сказочная тайна…

Ночью, лежа у дымившего костра, я не спал. Я поднимал голову, прислушиваясь к раздававшимся в горах трубным звукам. Звезды наполняли ночное черное небо. Не в силах заснуть, я смотрел на звезды, слушал треск костра, далекий рев оленей, трубивших радостную песню своей любви.

Живя в горах, мы еще долго слышали победный рев оленя. Это ликовал олень-победитель. Рев победителя отражался в горах, и ему отвечали другие. В звуках трубы была воинственная угроза. Среди многих голосов мы узнали робкие голоса молодых. Один олень трубил особенно печально. Наверное, это был старый одинокий самец, из года в год ревевший на облюбованном месте. Наш провожатый — опытный охотник — по голосу знал старого оленя. В голосе старика слышался звук разбитого металла, печаль утраченного. Нам этот старый олень представлялся печальным рыцарем, замкнувшимся в своем одиночестве…

* * *

На Кавказ мы приехали в октябре. Рев оленей еще продолжался. Закованные в бронзу, стояли леса. Сверху мы видели чудесный ковер осеннего раскраса, лиловую шубу буковых лесов, червонное золото горных кленов.

Разумеется, нам очень хотелось ближе увидеть турнир лесных благородных рыцарей, но редкому охотнику выпадает такая удача.

Опытные люди, близко наблюдавшие ревущего самца-оленя, рассказывают, что каждый олень в пору игры облюбовывает место, свой маленький «точок». Здесь он проводит осенние ночи, чутко слушая голоса соперников и трубя. Осторожному охотнику удается иногда подойти близко к оленю, увлекшемуся любовной игрой. Редкое удовольствие испытывает такой счастливец. Он видит влюбленного рыцаря, гордо поднявшего голову, украшенную ветвистыми рогами. Ожидая возлюбленную, олень трепещет. Горе сопернику, осмелившемуся приблизиться! Рука не поднимается у охотника стрелять в прекрасное животное, объятое страстью любви…

Бродя в горах, мы открыли несколько «точкой», выбитых оленями во время рева. Видеть лесной турнир близко нам, однако, не посчастливилось. Все же воспоминание о ночах, проведенных в горном лесу в пору рева, осталось драгоценнейшим воспоминанием, которым может похвастать не каждый охотник.

Пастбище Абаго

Ранним утром я вылез из дощатого пастушьего балагана. Восходившее солнце ярко блистало на пелене снега. Выпавший ночью снег покрывал широкое пастбище Абаго.

Сделав несколько шагов, я увидел на снегу следы двух оленей. Животные ночью подходили к самому балагану. След русака вытягивался длинной петлею.

Выпавший снег раскрывал перед нами тайны ночной жизни зверей. Нам интересно было воспользоваться первой выпавшей порошей, и, наскоро напившись чаю, отправились мы в дальнее путешествие.

Шагая по таявшему снегу, подвигались мы набитой оленями тропинкой.

Приятная встреча ожидала нас в пути. Спустившись в лощину, мы увидели медведя.

На ярком фоне снега отчетливо была видна его черная туша. Зверь стоял как бы задумавшись. Малейшего движения было достаточно, чтобы испугать зверя. С необычайной легкостью медведь метнулся в сторону и, вытягиваясь, быстро умчался. Несколько мгновений мы наблюдали, как улепетывает по снегу перепуганный топтыгин, и, довольные приятной встречей, бодро двинулись дальше.

Путешественник и охотник, привыкший бродить по полям и лесам обширной страны нашей, в горном лесу чувствует себя неуютно. Здесь нет привычных уголков родной нашему глазу природы — нет тихих речек, заросших зелеными лопухами, таинственных заводей, манящих сердце охотника-рыболова.

Подавленным и одиноким чувствует себя на первых порах поднявшийся в высокие горы охотник. Незнакомый, головокружительный он видит простор. Здесь все величественно и грандиозно. Вершины гор уходят в небо. Точно золотистое пустынное озеро, распластался внизу туман. Как одинокие сверкающие острова, встают над туманом обнаженные ледяные вершины. Обманчива величественная тишина гор. Тысячекратно отражается в глубокой теснине звонкое эхо. Жутко взглянуть на головокружительную глубину, где, седая от пены, ревет и мчится река.

Прекрасны, стремительны горные реки. Как бы разгневавшись, в седой злобной пене бьются они о каменное русло. Необычайная сила выражается в сокрушительном их потоке. Кружится голова, когда стоишь возле такой реки. Кажется, все проносится мимо с бешеной быстротою, и, осыпаемый брызгами, ты один стоишь, укрепившись на камне. Разноцветная радуга висит над рекою…

Вот упало с кручи огромное дерево и мгновенно скрылось в пенящемся потоке. Как пустую соломинку, понесла его седая от пены река. Долго следим, как кувыркается, ныряет в клубящейся пене растерзанный труп лесного гиганта.

Ночь у костра

Поздним вечером — уже смеркалось — мы останавливаемся на ночлег в горах. У сочащегося из земли родничка растут старые пихты, тянутся корявые березки. Яркая звезда загорелась над горами.

Летом под высокими пихтами жили пастухи-имеретины. Когда-то здесь стоял сделанный из пихтовых дранок балаган. Ветер и непогода давно разметали легкое пастушеское жилище.

Мы тотчас взялись за восстановление разрушенного балагана. Под умелыми руками охотников быстро возникло походное жилище.

Среди охотников и путешественников есть особенно неоценимые в путешествиях люди. Друг и спутник мой обладал драгоценнейшим талантом. С ним можно смело пускаться в самые тяжелые путешествия. На войне, в трудных походах и путешествиях особенно драгоценны эти умелые, деятельные люди…

Склонившись на колени, приятель раздувает костер. Лицо его освещают вспышки огня. Красные искры уносятся в небо и остывают.

В чертах друга я узнаю давно знакомое. В детстве мы были товарищами. Охота и любовь к путешествиям опять нас соединили.

Здесь, у охотничьего костра, мы будем чувствовать себя молодыми счастливцами, для которых раскрылась прекрасная дверь Природы. Разве когда-нибудь состарится человек, силы свои черпающий в скитаниях и охоте?

Мы, охотники, счастье свое находим у огня в лесу. Здесь мы слушаем дыхание земли, а сердца наши крепко и радостно бьются. Искры улетают в небо, и как ладно, легко течет наша беседа…

Ночью, разбуженные холодом, необычайностью ночлега, мы будем вставать, чтобы подкинуть топлива в костер. Вот я кладу в огонь заготовленные дрова. Пламя принимается жарко лизать сухие поленья.

Как хороша, как чудесна над горами звездная ночь!..

И мы опять лежим у огня, вглядываясь, как танцует жаркое пламя, как в ночном черном небе плывут и мигают над нами ясные звезды.

Есть поэтическое, привлекательное в охотничьем ночлеге. Смутные возникают воспоминания. Тысячи лет назад на берегах полноводных рек жили у костров наши предки — лесные охотники. Радостнейшим воспоминанием деревенского детства остались костер, ночное. Тревожными огнями светились во времена войны лагери бойцов. У бивуачных костров складывались сказки, слагались звучные песни. Недаром счастливая молодежь — советские пионеры знаком своего счастья избрала высокий, весело полыхающий костер…

Осень в Чуне

На «Росомахе»

Золотой осенью довелось мне первый раз побывать на Севере в лесах Чуны, богатых глухариной охотой. Вместе с московскими охотниками, приехавшими на побывку, мы плыли через большое и бурное озеро на «Росомахе». Звериное имя нашей парусной лодки невольно обращало нас в куперовских героев.

Весело и свободно было бежать по волнам чудесного озера. Перед нами широко открывалось кипевшее волнами седое пространство. Сидя в лодке, раскачиваясь, любовались мы проходившими мимо лесистыми берегами.

Как полагается в куперовских романах, первое путешествие не обошлось без приключений. Пройдя добрую половину пути, поздней ночью остановились мы ночевать на берегу пустынного острова, носившего мрачное имя Могильный. Название это осталось за островом от времен прошлых, когда кочевавшие по берегам озера лесные жители — лопари-саами — в лодках привозили своих покойников хоронить на устроенное на острове кладбище. Памятником древнего лопарского погоста (немало связано с этим островом легенд и сказаний!) остались большие голые камни, высокие, шумевшие на ветру сосны, росшие на могилах.

Мы хорошо выспались у костра на берегу высокого острова, прикрывшего нас от ветра, и, собрав взятые на берег вещи, ранним утром отправились в дальнейшее плавание. На сей раз предстояло пройти открытую часть озера, где невозможно укрыться за подветренными берегами лесистых островов, которыми была богата только восточная, наиболее изрезанная часть озера.

Подобное бурному морю, кипело волнами отделявшее нас от Чуны широкое озерное пространство. С борта «Росомахи» мы видели узкую полоску берега, окатываемого волнами, лиловые горы Чуны. Как бы убегая от опасности, одинокий рыбачий парус то показывался, то пропадал в грозном, шумевшем высокими волнами пространстве…

Пускаясь в рискованное путешествие, невольно вспомнили мы наставления председательницы Хибинского сельсовета. В день отъезда хлопотливая председательница рассказывала нам о гибели инженера, рискнувшего выехать на озеро в ветреную погоду. Тело погибшего путешественника, не послушавшего совета опытных людей, было выброшено волнами на берег, а сельсовету много выпало хлопот, чтобы установить причину несчастья.

— Поганое озеро, — поглядывая в окошко на разбушевавшуюся стихию, заботливо предупреждала нас осторожная женщина. — Поганое наше озеро, и лучше бы вам, дорогие товарищи, обождать маленько.

Нам не хотелось упускать прекрасного времени охоты, и, поблагодарив женщину за добрый совет, крепко надеясь на «Росомаху», смело отправились мы в дорогу.

Чем дальше уходили мы от приютившего нас островка, сильнее подхватывала волна наше судно. Подхваченные попутным ветром, мы неслись точно на крыльях. Высокие, с белыми гребнями волны шумно вставали за кормой «Росомахи», и нашему рулевому Олегу трудненько было держать вырывавшийся из рук руль.

Подгоняемые волнами и ветром, промчались мы больше половины пути, когда постигла нас катастрофа, едва не погубившая «Росомаху». Причиной несчастья была маленькая лодка, которую тащили мы за собой на буксире. Находившаяся на буксире лодка тормозила ход «Росомахи», мешала править парусом и рулем. Будучи неопытными в парусном спорте, мы прикрепили лодку слишком близко к корме «Росомахи», и это обстоятельство едва не погубило нас.

На гребне догонявшей нас волны в одно мгновение мы увидели смоленый нос лодки, той же секундой всей тяжестью обрушившейся на корму «Росомахи». Этим ударом руль был разбит вдребезги, а потерявшее управление судно едва не опрокинулось, порядочно зачерпнув бортом.

— Ронить, ронить парус!..

Заботясь о спасении, мы бросились спускать парус. Кораблекрушение казалось нам неизбежным. Вовремя успели мы спустить заполоскавшийся парус. Став поперек ветра, беспомощно закачалась на волнах поврежденная «Росомаха». Осмотревшись, мы увидели на гребнях волн оторвавшуюся от буксира, потерянную лодку.

— Весла скорее берите, нужно лодку спасать! — стоя на корме «Росомахи», командовал наш кормчий Олег.

Оторвавшаяся лодка нам была необходима, чтобы переправляться через пороги реки Нижняя Чуна, где не могла пройти тяжелая «Росомаха». Вправив весла, мы взялись грести дружно. Нелегкая выпала задача. Волны и ветер упорно несли «Росомаху» на камни, в белой пене показывавшиеся над водою. Чтобы не погубить судно, пришлось выбросить якорь, и, положив весла, стали мы поджидать, когда волны поближе поднесут потерянную лодку.

Только теперь можно было учесть миновавшую нас опасность. Стоило лодке обрушиться не на корму, а на слабый борт «Росомахи» — и всему экипажу грозила бы участь несчастного инженера, о котором рассказывала, напутствуя нас, председательница совета…

Как часто бывает, благополучно закончившееся опасное приключение нас развеселило. Сидя на дне «Росомахи», мы подсмеивались над кормчим Олегом. Мокрый до нитки, Олег мужественно сидел на ветру и продолжал вслух декламировать любимые лирические стихи, никак не соответствовавшие обстановке. С неменьшим хладнокровием и усмешкой относился к постигшему нас несчастью московский профессор-зоолог. Дядя Петя — так за глаза звали профессора — видывал на своем веку виды. Подшучивая над Олегом, собиравшим остатки разбитого руля «Росомахи», рассказывал он о прежних своих приключениях.

— Самое главное, — поучал дядя Петя, — спокойнее относиться ко всякой беде и напасти. Мы, путешественники и охотники, должны любить приключения, и опасности нас привлекают. Не потому ли с большей охотой идем мы на опасного зверя? Опасные приключения закаляют молодых путешественников, а нас, стариков, возвращают к романтическим временам юношеских мечтаний, очаровательнее которых нет ничего в жизни…

* * *

Долго мучились мы с «Росомахой», добираясь к озеру Чуна, закрытому дикими лесистыми горами. Более трех часов пришлось грести и упираться веслами в дно, пока, миновав широкую закрытую ламбину (залив), вошли мы в каменистое и мелкое русло реки.

Много терпения и труда потребовалось, чтобы перетащить тяжелый наполнявший «Росомаху» груз и благополучно переправиться на озеро Чуна.

Порожистая и короткая река Нижняя Чуна отделяет один из заливов озера Имандра от озера Чуна. Чтобы попасть в Чуну, приходится вручную перетаскивать по порогам лодку, на себе переносить груз. Груженая лодка не в состоянии пройти по мелкой и каменистой реке, шумно плещущей по камням. Для искусного рыболова здесь чудесное место для ловли. Нагруженный тяжелыми пожитками, тяжело шагая по берегу, заросшему мохом и брусникой, с удовольствием приглядывался я к полюбившемуся мне месту. Молодые товарищи, оставшиеся на реке, не страшась осенней холодной воды, перетаскивали лодку. Я уже дотащил до места взваленную на меня поклажу, когда сопровождавшая нас лайка, скрывшись в лесу, начала облаивать глухаря. «Должно быть, и впрямь много здесь птицы», — с радостью подумал я, заряжая ружье и направляясь на звук доносившегося лая…

Лапландский заповедник

Государственный Лапландский заповедник в Чуна-тундре занимает пространство на северо-запад от озера Имандра, со всех сторон окруженного глухими лесистыми берегами. Гранича с обильной природными богатствами и близкой к железной дороге Монче-тундрой, заповедник покрывает наименее исследованную и пустынную площадь, богатую зверем и птицей.

В прошлые времена по всей Лапландии в изобилии водились в лесах и тундре дикие олени. Охота за дикими оленями представляла основной промысел охотников-саамов. Живя первобытной жизнью лесных следопытов, лопари-саами кочевали по всему пространству страны полуночного солнца и лесных светлых озер. На берегах рек и озер, изобиловавших рыбой, жили они в покрытых землей и мохом вежах.

Продолжая охотиться за оленями — в выслеживании зверя, знании повадок животных саами достигли высокого совершенства, — охотники каждый год истребляли большое количество диких оленей. До сего времени на оленьих старинных тропах, сохраняющихся веками, видны остатки некогда вырытых охотниками ловчих ям. Оленьи тропы по-прежнему пересекают эти древние ямы, давно заплывшие землей и заросшие мохом. Здесь, в этих ямах, некогда ловили лопари пасшихся на ягельниках диких оленей.

Для внимательного наблюдателя северной природы замечательную картину представляют запутанные в лесу пробитые оленями тропы и дороги. Кажется, возможности нет распутаться в их хитром узоре. Здесь нет ничего сходного с известными охотникам звериными тропами, которые обычно прокладывают животные к местам водопоя. Протоптанная оленями лесная тропинка не приведет охотника к берегу реки или глухого озерка. Затейливо и глубоко вьется она по лесной дикой хребтине. Чудесное зрелище представляет собой чистый ягельный бор. Седой ковер ягеля упруго подается под ногою. На чистом его покрывале видна каждая веточка, каждый упавший с сухого дерева тонкий сучок. Стройными колоннами стоят красноватые сосны, как бы украшающие величественное здание, построенное самой природой.

Хорошо, оставшись в лесу, брести по таким проложенным оленями лесным тропинкам. Тихо ступает нога, и кажется путешественнику — вот откроется перед ним сказочное царство, и сама собой задом наперед повернется лесная избушка.

Вьется узкая оленья тропинка, и с насторожившимся сердцем продолжает свой путь забравшийся в дальние эти края охотник. Две кукши — лесные северные птицы — перелетают за ним неслышно. Они садятся близко на ветках, как бы изумляясь дерзости человека.

И впрямь открывается перед охотником лесное сказочное царство. Он видит заросшую ягельником и мохом лесную поляну. Светлое озеро плещет в засыпанный галькой берег. Глухарь, встрепенувшись, срывается с гальки… Здесь видит охотник объявившуюся перед ним лесную избушку. Он видит дверь, крышу, покрытую еловой корою. В этой лесной сказочной избушке устраивает свой отдых утомленный долгим путешествием пришлый охотник…

* * *

Еще к началу первой мировой войны по всей Лапландии сократилось количество диких оленей. Причиной тому была хищническая охота, отсутствие какой-либо заботы о сохранении природных богатств страны. Местные жители истребляли оленей беспощадно. Огнестрельное оружие облегчило им добывание этих истреблявшихся животных.

Государственный Лапландский заповедник взял под охрану остатки дикого оленьего стада[3]. Убегавшие от человека-хищника олени нашли защиту у нового человека-хозяина. С каждым годом умножается теперь поголовье. Зимой оленье стадо уходит в голые горы, где бывает тоньше сдуваемый ветром снежный покров, а летом спускается в лес на древние тропы, протоптанные в ягельном бору.

Каждую весну, когда встанет высоко солнце и окрепнет в лесу наст, сотрудники заповедника выезжают проверять в горах оберегаемое ими дикое стадо. Неспешно идут в запряжке обессилевшие за долгую зиму ездовые олени. Длинные лиловые тени, ломаясь, скользят за ними по нетронутой белизне снегов.

Нужен зоркий глаз охотника-саама, чтобы на расстоянии нескольких километров увидеть зарывшееся в снег стадо. Прикрываясь взгорками и камнями, держась от ветра, осторожно подкрадываются люди к оленям. Вместо винтовок в их руках бинокли и фотографические аппараты. Оставив нарты, ползут они по снегу к гряде камней, скрывающих их от оленей. Вот, подобравшись к камню и сняв с головы шапку, поднимает голову человек. Олени видятся ему близко. Спокойно они пасутся, разрывая копытами снег. На снегу, освещенные солнцем, видны дымчатые спины, ветвистые, похожие на лес, рога. Важенка-самка подняла голову, ноздри ее открыты. Неуловимую струйку запаха почувствовала она в дуновении ветерка. Волнение важенки передается всему стаду. Точно птицы, с крылатой легкостью вскакивают зарывшиеся в снег олени. И точно на невидимых крыльях, пыля снежной пылью, кидается в гору все стадо. Улыбаясь, поднимаются люди во весь рост. Они нацеливаются объективами, стараясь сосчитать убегающих вниз животных. И, сосчитав исчезающие точки, поблескивая стеклами очков, добродушно говорит опаленный лучами весеннего солнца чернобородый человек:

— Хороший, черт возьми, будет у нас в этом году приплод.

* * *

Благополучно добравшись до места, мы недолго пользовались гостеприимством приютившего нас лесного отшельника Олега. Сидя в жилом домике на берегу Чуны, с большим удовольствием мы ели уху, пили чай с сухарями, благоразумно заготовленными в дорогу. Кулинарное искусство Олега было достойно всяческого поощрения, и, отвалившись наконец от жирной ухи, сердечно благодарили мы гостеприимного хозяина, угостившего нас на славу.

Отлично переспав ночь в постелях, на другой же день выбрались мы в дальнейшее путешествие.

Московский профессор-зоолог спешил на реку Верхняя Чуна, где по его настоянию были выпущены доставленные из Воронежского заповедника бобры. Нам хотелось увидеть, как устроились на новоселье переселенцы-бобры, и, подкрепившись вчерашней ухой, мы уселись в нагруженные охотничьими пожитками лодки…

В осеннюю тихую погоду сказочно прекрасным кажется путешественнику лесное озеро Чуна. Точно чистое зеркало, лежит оно в диких своих берегах. Как в недвижимом зеркале, отражаются в нем расцвеченные осенью горы.

Ни единый посторонний звук не врывается в не нарушенную человеком тишину. Как бы подчеркивая глубокое спокойствие северной пустыни, слабо доносится до слуха журчание лесных ручьев. Тихо и недвижно стоит на берегах озера лес. Точно в лесном заколдованном царстве чувствует себя плывущий по зеркальному озеру охотник. Хрустальный звук водопада слышится сверху. Приглядевшись, охотник видит хрустальную струйку воды, падающую в пропасть с изумрудной скалы, от верха до низа покрытой бархатным мохом…

Но неузнаваемо озеро в ветреную погоду. Черные, с грозной сединой, ходят по нему волны. Берегись, застигнутый бурей охотник! Нужно иметь твердую руку, чтобы высадиться на берег. Долго вынужден путешественник дожидаться на берегу погоды, чтобы отважиться в путь.

Чуна

В прежние, отдаленные от нас времена захаживали на Чуну только охотники-саами. Для чужих, пришлых людей недосягаемыми казались лесные дебри. Множество рыбы водится в чистых, как кристалл, водах. Здесь живут сиг, кумжа, излюбленный рыболовами-спортсменами харьюс. Любителю-рыболову не приходится выдумывать замысловатые ловушки. Не утруждая себя, тут же с лодки забрасывает он самодельную дорожку. Скоро почувствует он сильный, упругий толчок. С волнением выбирает рыболов намокшую снасть. Широкая спина рыбы показывается под водою. Попавшаяся на крючок рыба извивается, бьется в воде и наконец, высоко выпрыгнув, покорно ложится на дно лодки. А еще увлекательнее ловля на речных перекатах. Со спиннингом в руках стоит охотник на полюбившемся ему месте. Он устроился на большом камне, окруженном шумно плещущей, стремящейся по каменистому дну водой. Шум близкого падуна заглушает все звуки. Нужна привычка, чтобы стоять возле бешено стремящегося потока. Голова кружится у непривычного человека. Ему кажется: вот сорвешься — и помчит, понесет тебя, сокрушая о камни, бурный поток.

Я особенно полюбил этот лов на бурных северных реках. Тихо стоишь на камне, а кругом бушует, шумит, водяной пылью с головы до ног окатывает рыболова река.

Спина большой рыбы показалась над водою. Борясь против течения, рыба вывернулась, как поросенок, как выглянувший и скрывшийся тюлень. И еще с большей страстью хватается за удочку завидевший добычу охотник. Послушная взмаху руки, далеко падает на воду блесна. Вот натянулся шнур, в три погибели изогнулось упругое удилище. По силе рывка чувствует рыболов тяжесть попавшейся добычи. Белая сильная рыба высоко взлетает над водой.

Долго продолжается упорная борьба. Нужно много терпения, сноровки, выдержки характера, чтобы вытащить иногда пудового великана. И как счастлив рыболов, подбагривший наконец добычу. Огромная скользкая рыбина покорно лежит у его ног. Она еще вздрагивает скользким хвостом, судорожно поднимаются, хватая воздух, мокрые жабры. И, глядя на добычу, с особенным удовольствием набивает счастливый рыболов свою неизменную трубку.

* * *

Чем выше поднимаемся по реке, больше и больше попадается бобровых погрызов. Мы издалека видим плывущие по реке оглоданные ветви. На заросшем молодым ельником, засыпанном опавшими листьями берегу лежит поваленная береза.

Березу эту повалили бобры. Мы подъезжаем ближе, выходим на берег, заросший мохом и жесткой травою. Кажется, здесь работал искусный дровосек. Мы осматриваем стружки, точно наструганные стамеской. Рассматривая поваленное дерево, говорит наш спутник профессор:

— Признак хороший: отлично работают наши переселенцы!

Охотнику, истинному любителю северной природы, полюбится дремучая река Чуна. На глухих ее берегах пасутся лоси и олени. Не дивное дело встретить лося, на глазах путешественника переплывающего реку. Вылезши на берег, спокойно подпускают человека. Счастлив путешественник, попавший в нетронутые края. Забыв о своем ружье, он любуется раскрывшейся перед ним природой.

Чудесной своей тишиной, нетронутостью природы полюбилась мне Чуна. Со всеми подробностями вспоминаю каждый проведенный на этой реке день.

Я помню маленький домик, отразившиеся в воде маковки деревьев. Опавшие листья сплелись в пестрый ковер. Как в сказочном домике на курьих ножках, живем мы с молодым другом моим Олегом. По утрам мы встречаем солнце, ярко загорающееся над тундрой, и ветер обсушивает наши лица, шелушащиеся от загара. Огонь потрескивает в очаге, сложенном из простых камней. В охотничьем котелке мы варим уху. Мы сами чистим рыбу, трепещущую в наших руках. Как красива эта живая, трепещущая рыба! Непуганый горностай доверчиво показывается из-под камня. Ожидая подачки, он смело подбегает к самым ногам. Стараясь не шевелиться, долго любуемся нашим гостем. Я бросаю внутренности рыбы, и на глазах наших зверек тащит добычу под камень.

* * *

Путешествуя по реке Чуне, сотрудники заповедника однажды нашли гнездо лебедей. Гнездо возвышалось в стороне от берега, посреди непроходимого болота. Олег издали приметил черневшую посреди болота высокую кочку. Срубив длинные жерди, мы осторожно перебрались через зыбившееся под ногами болото. На широкой торфяной кочке оказалось выстланное торфом гнездо.

Не трогая находившихся в гнезде уже насиженных яиц (многие птицы бросают гнезда, убедившись, что их содержимым интересовался человек), исследователи осторожно сфотографировали гнездо и, чтобы не тревожить лебедей, поспешили вернуться в лодку.

Спустя недолгое время Олегу довелось проходить тем же местом. Желая проверить наблюдения, он остановил лодку и опять пробрался к замеченной им торфяной кочке. Гнездо лебедей оказалось пустым. По торфяной грязи тянулись следы какого-то зверька. Фарфоровая скорлупка разбитых яиц была разбросана в беспорядке. По-видимому, покинутое гнездо нашел пронырливый хищник.

В том же году, плывя на «Кривом носе», мы заметили одинокого лебеденка. Птицы уже отлетели, и на поверхности пустынного озера молодой серый лебедь казался сиротою. Он жался к каменистому берегу, стараясь укрыться от приближавшейся лодки.

Поймав лебеденка, мы доставили его в избушку. Здесь он скоро прижился, привык к ухаживавшим за ним людям. Смешно переваливаясь, гулял он в отведенном ему чулане. Любимым его кушаньем был лесной хвощ.

Позднею осенью пойманного лебеденка отправили в Москву. В зоопарке лебеденок вырос; любуясь на птицу, посетители не догадываются, что она родилась на берегах далекой и неизвестной им реки.

Бобры

Поднимаясь по реке, часто видели мы примятую бобрами траву и свежие, поваленные на берегах деревья. Желая на месте застать бобра, мы передвигались на лодке с возможной осторожностью. Чуткие животные не пожелали, однако, показаться приезжим гостям. Только по большому количеству погрызов, по обилию свежих покопов можно было с уверенностью заключить, что выпущенные весной бобры хорошо прижились на лесной реке.

В давние времена бобры обитали повсеместно. В Азии и в Европе, на реках Америки находили люди обширные становища бобров.

С давних пор начал охотиться человек на замечательных животных. Охотников привлекали великолепный мех бобра, вкусное мясо и особое вещество из желез — бобровая струя, — употреблявшееся в старину как лекарство. Бобров добывали хитро устроенными ловушками, в которые загоняли осторожных животных.

В Древней Руси мех бобра расценивался очень высоко, а бобровый промысел считался статьей самой доходной. «Бобровыми гонами» — местами лова — жаловал царь своих любимцев. Ценной «меховой» валютой рассчитывались торговые люди с заморскими купцами. Мехом бобра украшалась одежда знатных людей, а по количеству шкурок определялось принадлежавшее человеку богатство.

Скрываясь от беспощадного преследования, бобры уходили в глухие, иногда неудобные для их жизни места, селились на глухих ручьях и лесных речках.

Но и здесь, в малодоступных местах, человек не переставал преследовать бобров[4]. К началу двадцатого века на всем пространстве Российской империи бобры считались исчезнувшими животными. Только в самых глухих местах уцелели небольшие колонии бобров.

Много лет назад один богатый воронежский помещик купил пару живых бобров, изловленных крестьянами Витебской губернии. Он перевез и выпустил этих бобров в своем имении под Воронежем. Выпущенные бобры быстро прижились.

Уже в годы революции оставленные без присмотра бобры, спасаясь от преследования, переселились в глухие районы. В воронежских лесах, на заросшей лозняком речке, животные освоились, начали размножаться.

Ныне в Воронежском бобровом заповеднике, находящемся под особой охраной, насчитывается большое количество бобров, свободно расселившихся по лесным рекам. За живущими в заповеднике животными ведется наблюдение. В жилых помещениях заповедника устроен питомник, где выкармливаются отловленные в заповеднике молодые и старые бобры.

Воронежский заповедник является основным поставщиком редкостного племенного материала. Преданные своему делу люди вывозят выловленных в заповеднике бобров, чтобы поселить их на отдаленных и глухих реках нашей страны, где некогда существовали бобровые поселения.

Из Воронежа переселявшихся на Чуну бобров везли в клетках, обитых внутри листовым железом.

На узловых станциях сопровождавшие бобров люди выносили путешественников из вагона и окатывали их водой. В клетки бобров провожатые подкладывали пищу — разрубленные на куски осиновые сучья и свежие лозовые ветви. Благодаря хорошему уходу бобры отлично выдержали дорогу. Для обитателей северного поселка прибытие невиданных пассажиров было событием. Особенное любопытство возбуждали хвосты животных, покрытые «рыбьей чешуей».

— Гляди-ко, гляди, — показывали пальцами взрослые и ребята. Хвосты-то — как у сигов.

— Водяные, видать, звери.

— Неужто икру мечут?..

При осмотре прибывших путешественников было установлено, что за дорогу у них ненормально отросли резцы. С чрезмерно выросшими зубами животные не могли сгрызать деревья. Для устранения неудобства требовалась операция. Вооружившись напильниками, сотрудники заповедника привели в порядок зубы бобров.

Людям, взявшим на себя попечение о переселенцах-бобрах, стоило много терпения и труда переправить их к месту выпуска. Завидев родную стихию, бобры пришли в беспокойство. Всю дорогу — их везли через озеро в лодках они метались в тесных клетках, нетерпеливо трясли железные прутья. Во время этого путешествия одному из бобров удалось расшатать клетку, и на глазах людей животное ускользнуло в воду, к счастью, неподалеку от места, где намечался выпуск.

Несомненно, с течением времени беглец присоединился к родственной компании земляков, обосновавшихся на реке Чуне.

Место, выбранное людьми для запуска бобров-переселенцев, соответствовало привычкам зверей. По берегам дремучей лесной реки, почти не посещавшейся человеком, росли березы и мелкий кустарник. Заросшие осокой берега представляли большие удобства для сооружения нор и избушек.

На фотографических снимках, изображающих выпуск бобров, хорошо видно, как животные скрываются под водой. Привыкнув к людям, на первых порах они смело плавали вокруг клеток и даже устроили драку. Фотографу удалось поймать редкий момент: мокрый зверь выбрался на берег в осоку. В облике сидящего зверя есть что-то сказочное. Наверное, робкому человеку невзначай появившийся из воды зверь казался самим чертом.

Недолго оставались на виду у людей выпущенные из клеток бобры. Привычка к скрытности и осторожности взяла свое. Почувствовав волю, бобры быстро исчезли. Не скоро довелось увидеть скрывшуюся в темной воде тень зверя.

Летом в устье реки Чуны были обнаружены первые погрызы. Сверху по течению плыли обглоданные и разгрызенные на куски сучья и ветки.

В конце лета Олег, следивший за поведением выпущенных в Чуну бобров, открыл их первую постройку. Он плыл осторожно в лодке. У самого берега — в заросшей кустарником и осокой протоке — метнулась и бултыхнулась в воде скользкая тень. Колебля осоку, покатились от берега волны. Олег подплыл к берегу тихонько. Под береговым навесом темнела нора. Животные бывали здесь часто. Об этом свидетельствовала гладко утоптанная на берегу площадка.

«…Сегодня видел бобра, ускользнувшего от меня в воду, — писал в своем дневнике зоолог Олег. — На берегу нашел признаки постройки. Вокруг много погрызов. Я нашел больше десятка поваленных и обглоданных деревьев. Срез гладкий, точно сделанный отточенным инструментом. Это показывает, что зубы бобров теперь в порядке. Надеюсь, бобры будут жить в Чуне…»

«…Поднимался по Чуне в лодке. Почти у самого устья, недалеко от избушки, бобры разбредаются, ищут новых мест. Плохо, если уйдут в озеро».

«…Недалеко от места запуска несколько поваленных деревьев. Кора частично обглодана. Видно, бобры трудились здесь не одну ночь. Хороший признак».

«…Сегодня мы рубили березы на берегах реки. Выбирали самые „аппетитные“. Старались подражать работе бобров. Валили так, чтобы ветви падали в воду. Это для того, чтобы помочь бобрам запасать на зиму корм. Возьмут ли бобры эти заготовленные для них человеческими руками зимние запасы?..»

Северный лес

Птицы, пролетающие с севера на юг, минуют обширные и бескормные для них пространства Кольского полуострова, покрытого массивом северного леса. Главнейшие пути пролета близятся к берегам морей. Отлетающие с дальнего севера лебеди, гуси, гагары, дикие утки весной и осенью летят над берегами Норвегии, над бассейном впадающих в Белое море северных рек.

Водоплавающей птицы на озере Чуна в течение года держится мало. Редко увидит охотник возле возвышающихся из воды черных камней пару нарядных гоголей. Других пород уток еще меньше. Редко-редко просвистит крыльями над порогами реки, сядет на воду кряква; стрелой спустится под берегом чирок-свистунок; вытянувшись в нитку, протянут над поверхностью озера гагары… Тем радостнее видеть любителю северной дикой природы лебедей. Точно белые корабли с крепко надутыми парусами, плавают они на середине широкой ламбины — залива…

Любуясь на лебедей, кладет весла возвращающийся с добычей охотник. Ясная, древняя окружает его красота. С спущенными веслами сидит он в своей лодке. Расшитые блеклым узором, отражаются в прозрачной воде берега. Точно в опрокинутом зеркале, задернутом дымкой, видится охотнику сказочный край.

Не приближайся к сторожким птицам, вторгшийся в лесное царство охотник! Величественно повернут они свои шеи, как бы изумляясь дерзости пришельца. Вот, обеспокоенный приближением человека, гневно ударил передовой крылами. Точно осколки прозрачного хрусталя, летят от воды брызги. Один за другим тяжело поднимаются лебеди и, распластав белые крылья, летят над лесными синими берегами…

Возвращаясь с реки Чуны, излюбленной лебедями, решили мы переправиться на противоположный берег озера, находившийся вне границ заповедника. Это было глухое, прекрасное для охоты место. Вытащив на берег лодку, отправились мы устраивать стоянку.

— В прошлом году здесь мы поохотились на славу, — сказал профессор. Глухарей здесь превеликое множество. Разумеется, жадничать не станем, и глухариное царство не останется в большом уроне…

Мы обосновались в пустынном месте, где еще в прошлом году останавливался профессор-охотник. Возле высокого камня чернело засыпанное хвоей кострище. Редкие сосны возвышались, точно колонны. Осматривая место, насчитали мы много сухих стоявших на корню деревьев.

— Прекрасные дрова! — соображали мы, ощупывая пропитанные смолой сухие толстые сосны.

Не теряя времени, принялись мы за работу. Охотники и путешественники хорошо знают, какое значение имеет удачно устроенная стоянка. В умело выбранном районе полным хозяином чувствует себя охотник.

Высокий столб дыма поднялся возле нашего становища. Сидя у разгоравшегося костра, мы пили чай, обсуждали план предстоявшей охоты.

* * *

Путешественник, побывавший в лесах Чуны, не может похвастать разнообразием охоты. Здесь нет тетеревиных выводков, нет любимых охотниками утиных перелетов. Зато особенно добычливой бывает осенняя охота на глухарей с лайкой.

Любуясь лесом, не торопясь бредет охотник, а впереди весело катится собака. Она то скрывается в лесной глуши, то негаданно появляется под ногами. Охотник с удовольствием видит веселый глаз, чутко поднятое собачье ухо. Вот, пробегая заросшей ягодником поляной, собака подняла кормившегося на земле глухаря. Громко хлопая, взлетает тяжелая птица. С веселым лаем стремительно бросается за нею собака. Не разбирая препятствий, мчится она за улетающей птицей, стараясь не спускать ее с глаз. Ломая ветки и обрываясь, усаживается на дерево глухарь. Серым клубочком подкатывается внизу собака. Вытягивая шею, с любопытством глядит на нее с высокой елки дремучая птица. Странный скрежещущий звук вырывается из ее клюва.

Издали слышит охотник призывный лай собаки. Прислушиваясь к лаю, неторопливо пробирается он к еще невидимому глухарю месту. Громче и громче слышится лай. Сквозь зеленые ветви видит охотник рыжую спину собаки, согнутый кренделем хвост. Зачуяв хозяина, с удвоенной страстью облаивает птицу собака. Она как бы торопит охотника, указывая глазами на глухаря…

Осень в лесу

С детства я знаю и люблю лес: березовые чистые рощи, просторный шатер орехового подсада, бросающий на землю зеленую тень. С восторженным чувством любовались мы тысячелетним бором, до самого неба возносившим качавшиеся на ветру величественные свои вершины. Торжественная тишина в бору. Под великанами соснами кажется себе путник не больше лесного муравья. Я помню милые сердцу березовые перелески, росистые заросли молодняка. Не раз ранней весной стаивал я на тяге в молодом ожившем лесу. Я любил искать тетеревиные выводки на лесных закрайках, покрытых цветами и земляникой, манить рябчиков по берегам лесных ручьев и оврагов. Я слышал угрюмое молчание тайги, где, не тронутые человеком, умирают своей смертью отжившие век тысячелетние лесные патриархи. Навсегда запомнились мне эти налившиеся смолой мертвые великаны.

На дальнем севере страны нашей в помине нет таких величественных деревьев. Нет здесь и зеленых, радующих глаз березовых перелесков, нет пышных деревьев, покрытых плодами и листвой. Чем дальше отходит на север лес, пустыннее, скуднее растительная его природа. Самый внимательный наблюдатель не насчитает здесь много названий.

А все же сказочен и прекрасен дикий северный лес. Сиво-зеленые бороды до самой земли свешиваются с покрытых потрескавшейся корой, обросших лишайниками деревьев. Здесь мало тени, нога выше колена тонет в глубоких сфагновых мхах. Чудесны эти, похожие на пышную постель, лесные северные мхи.

С особенным чувством любуется охотник окружающей его лесной северной природой. Он видит украшенные в червонное золото маленькие березки широкий, расписанный в радужные цвета лесной и болотный ковер. Цветными яркими пятнами видится на этом ковре трепещущая листьями редкая на Севере осина. Неуловимо нежны и прекрасны тона осеннего раскраса. Тонкая лиловая дымка прикрывает раскинувшееся пространство. Здесь не увидит путешественник режущих глаз красок. Все призрачно и воздушно. Каждая моховая кочка, куст черничника, укрепившийся над обрывом, покрытый лишайниками каменный обломок вплетаются в дивный цветной узор. Еще не было художника, на полотнах своих полностью отразившего подлинную красоту северного пейзажа. Неуловимы краски, редки на Севере солнечные дни, когда во всей красе своей заблистает вдруг перед глазами уединившегося охотника украшенная осенью северная природа. Кратко чудесное время, пролетающее над Севером, точно одетая в радугу птица…

Весна в Чуне

Домик в Чуне

Я гляжу на небо, где тоненькой ниточкой вытянулись косяки пролетающих на свою родину птиц. Путь этих птиц — на север. В полете они переговариваются между собою. Слабыми звуками доносятся на землю их трубные голоса.

Воспоминания детства с необычайной силою возникают во мне. Я вижу себя на берегу реки. Весенние облака плывут над землею. Прозрачные тени скользят по воде.

Родина! Особенно звучит для меня это слово, полное глубокого смысла. Я вижу необъятные ее поля, волнующиеся урожаем. Теплый ветер пролетает над ними, поднимая цветочную пыль. Обширна и многообразна родившая нас страна. Неиссякаемы и полноводны реки, пересекающие пространства ее. Обширны, зелены леса, высоки горы, блистающие вечными ледниками. Свет яркого солнца отражается в их снеговых вершинах. Широки знойные степи, непроходима глухая сибирская тайга, раскинувшаяся океаном. Многолюдны и многочисленны ее города, разбросанные в нашей стране. На многих языках говорят люди, населившие величественную эту страну. Просторны синие дали, звонки и чудесны песни живущего в ней народа.

Вот я опять гляжу на небо, где летят на свою родину любимые мною вольные птицы. Я узнаю лебедей, их белые крылья, длинные вытянутые шеи. От края до края пересекли они полнящуюся жизнью страну. И неудержимое желание странствовать вновь влечет меня за ними на Север. Опять я складываю охотничьи пожитки. Громыхающий поезд, следом за птицами, мчит меня к уже знакомым мне лесным светлым озерам. Из окна вагона жадно я наблюдаю, как проходят, одна другою сменяются проплывающие мимо картины, а высоко над землею, обгоняя поезд, летят весенние косяки птиц…

* * *

Когда-то — много лет назад — поселился на лесном озере пришлый опытный человек. Человек этот пришел издалека. Он выбрал место, где в узкое озеро впадает дремучая лесная река Чуна. Здесь человек срубил для себя маленькую избушку. Место понравилось человеку своим безлюдьем. В устье реки богато ловилась рыба, кругом в лесу жили звери. Вместе с собакой человек обходил леса, в легонькой лодке объезжал озера и реки. Жившие в своих вежах саами почитали пришлого в их край человека. Он учил их по-новому ставить ловушки, плести и насаживать сети.

— О, это был великий охотник! — говорили о нем старые саами, надолго запомнившие этого человека. — Он знал зверя и птицу, умел ловить много рыбы. Больше всего в жизни он любил охоту.

Тогда же на берега озера пришел прибывший из далеких краев ученый человек. Вместе с охотником уходили они в горы. Пришлый искал и рассматривал в горах камни. Потом — люди слышали — этот человек написал большую книгу о богатствах Кольского края.

С тех пор много раз накрывалась Чуна белым покровом, улетали и возвращались гнездившиеся на ее берегах птицы, опускалось за горы и опять вздымалось полуночное солнце.

В давние времена поставил охотник на берегу Чуны избушку. Окруженная глухим лесом, до сего времени смотрится в зеркальное озеро полуразвалившаяся эта избушка. Давно вросли в землю, покрылись мохом ее стены. Зеленые елки выросли на крыше, засыпанной землей и хвоей.

В этой избушке некогда устраивались мы на ночлег. Мы спали на нарах под нависшим, покрытым многолетней копотью потолком. Присев на корточки, я разводил в каменном очаге огонь, и топившаяся по-черному избушка наполнялась густым дымом.

Теперь в старой охотничьей избушке в худую погоду находят ночлег увязавшиеся с охотниками собаки, да осталась от прошлого лета сделанная рукою молодого зоолога-практиканта обращенная к ленивым сожителям шутливая надпись:

«Лень, закрой за собой дверь!»

Рядом с полуразвалившейся избушкой руками сотрудников заповедника выстроен новый маленький домик. Сами рубили они в лесу и таскали на себе бревна, сами тесали доски, прилаживали двери и окна. Не многими удобствами отличается новый домик от поставленной старым охотником полуразвалившейся избушки. Саами Артамон сложил в углу большой каменный очаг. Закопченный чайник висит над углями; на маленькой, прилаженной к стене полке уложилось все наше несложное кухонное хозяйство. В узкое, застекленное пузырчатым стеклом оконце видится заросшее кустарником устье реки. Из окна видно, как плавают и перелетают над устьем реки дикие утки.

В этом маленьком домике устраиваемся на весну со спутником моим Олегом. Здесь, на реке Чуне, мы не нуждаемся в городских удобствах. Мы спим в оленьих меховых шапках, боками своими ощущая колья, из которых наспех сколочены наши кровати. Маленькие неудобства не мешают спать крепко. К утру мы просыпаемся от мороза, от весенней трели дятла, усевшегося над крышей.

Мы умываемся на ветру холодной водою, а ветер и солнце быстро обсушивают наши лица.

С утра мы растапливаем очаг, сосновое сладостное тепло наполняет лесное жилище. Мы сидим в одних рубахах у пылающего в очаге огня, пьем попахивающий дымком чай и беседуем о весне, о птицах, о приближающихся днях весенней охоты.

Ни единый посторонний звук не долетает до берегов реки Верхней Чуны. Утром, когда поднимается над озером солнце, мы берем наши удочки и отправляемся ловить рыбу. Проваливаясь в снегу, выходим на лед. Глубокая, темнеющая водою полынья образовалась в устье реки. Мы осторожно обходим полынью, шагаем по мокрому снегу, хрустко рассыпающемуся под ногами.

До места лова не более километра. Я вижу берега озера, сверкающие на солнце голые горы. В голубоватой, как бы прозрачной тени лежит покинутый нами берег.

В большой открывшейся посредине озера полынье плавают лебеди, недавно прилетевшие с юга. Обходим подальше, чтобы не пугать сторожких птиц. Лебеди вытягивают шеи, уплывают неторопливо.

По колеблющемуся, готовому провалиться под ногами льду подходим к самому краю полыньи. Топор легко уходит в раскисший на весеннем солнце лед. Головкою топора выбрасываю осколки льда и набившийся снег. В круглой лунке сквозь прозрачную воду виднеется песчаное дно, освещенное солнцем. Темная тень рыбы скользит по песку. Мы распутываем удочки. Видно, как серебряной змейкой опускается на песчаное дно блесна. Прозрачная тень рыбы ее накрывает. Я подхватываю, быстро тащу крепкую лесу. Сверкая чешуею, трепещет, бьется на крючке серебряный хариус.

Я долго любуюсь весенней брачной расцветкой рыбы. Цветистым радужным переливом играют раздувшиеся прозрачные плавники. Алмазами скатываются капли воды с серебряной чешуи.

Весенний лов хариуса в этих обильных рыбою местах не требует от рыболова ловкости и терпения. Несложны и просты снасти. Скоро на мокром снегу за нашими спинами накапливается много рыбы. Свернув удочки, мирно любуемся ходом весны. Весеннее солнце освещает покрытое льдом озеро, горы, синие лесистые берега. Белые лебеди, привыкнув к нашим движениям, спокойно плавают в полынье. Вот они бережно выходят на лед и, утратив величественную свою осанку, смешно, по-гусиному, переваливаются на кривых лапах. Как бы вдруг спохватившись, у самых ног наших срывается с воды парочка пестрых гоголей и, свистя крыльями, уходит в небо, покрытое весенними облаками.

Лесные робинзоны

Зимою и летом, при каждом удобном случае, молодой приятель мой отправляется проверять находящихся под его наблюдением обжившихся на реке переселенцев-бобров. Он углубляется в лес, как подлинный следопыт-охотник. Сходство с лесным робинзоном дополняет охотничья одежда Олега — широкая с капюшоном рубаха, пошитая на манер лопарской «юпы». Робинзоновская жизнь закалила молодого охотника. Он не боится холода и дождя; кажется, никакая простуда его не берет. Накрывшись старенькой одеждой, с завидным удовольствием проводит он ночи, привалившись под деревом на моховой кочке. Неделями безвыходно бродит Олег в лесу.

Отправляясь в длительные лесные походы, мой спутник редко брал с собою тяжелое охотничье ружье. Единственное оружие его — маленькая, обтершаяся в походах винтовочка «тозка» да большой охотничий нож в кожаных ножнах. Из своей винтовочки лесной робинзон с большим мастерством добывает глухарей и куропаток. Однажды, бродя по лесу с собакой, охотник встретил медведицу с медвежатами. Зверей в лесу не было видно. Об их присутствии доложила собака, с тревожным лаем бросившаяся к ногам робинзона. По следам собаки катила большая медведица. Сверкая маленькими глазками, медведица остановилась в двух шагах от окаменевшего в неподвижности человека. Долго стояли зверь и человек друг против дружки. Не выдержав взгляда охотника, медведица шевельнулась. Неспешно повернулась и, грозно рыча, направилась к своим медвежатам.

На первых порах лесной робинзон чувствовал себя неважно. Разумеется, он не решался стрелять из своего почти игрушечного ружья: маленькая пулька могла бы только обозлить зверя. Долго он стоял недвижимо, обдумывая опасное положение. Олег хорошо знал неписаный звериный закон, по которому ни один зверь без основательной причины не решается первым наброситься на человека. Выждав время, он решил хорошенько осмотреться. Предположения его оправдались. Под большим деревом, на котором было гнездо орлана, он увидел остатки медвежьей трапезы. На моховой кочке валялись перья объеденной птицы. Здесь, на кочке, медведица угощала своих медвежат выпавшим из гнезда орленком, и, видимо, собака подскочила не вовремя, помешав медведям спокойно закончить завтрак.

Чтобы отогнать назойливого гостя, медведица злобно кинулась за собакой, но негаданно нарвалась на человека, вид которого приводит в трепет зверя.

— Разумеется, я немножко струсил и уже приготовился влезть на дерево, — отвечая на шутки, откровенно рассказывал нам о необычной встрече лесной робинзон. — Впрочем, я хорошо знал, что зверь очень редко бросается на человека, а если бы ему пришлось меня съесть, он, наверное, околел бы от несварения желудка…

На этот раз мы отправляемся с Олегом вдвоем.

Цель нашего путешествия — наблюдение за бобрами, перезимовавшими на реке Верхней Чуне. Нам нужно узнать, благополучно ли перенесли долгую лапландскую зиму прибывшие из далеких мест хвостатые переселенцы, хорошо ли обеспечены кормом поселившиеся на берегах Чуны семьи бобров.

— Самое интересное для нас, — говорил, собираясь в дорогу, Олег, установить точно, был ли весною у бобров гон. В привычных условиях эти животные гоняются ранней весной. Как подействовала на сроки любви затяжная зима? Можно ли ожидать осенью потомства, появление которого должно разрешить поставленную заповедником трудную задачу?..

Выломав прочные палки, мы осторожно брели по камням, оголившимся из-под снега.

В лесу еще лежал снег.

Мы то взбирались на обнаженные скалы, то проваливались в снег по пояс.

Пробираясь по местам бобрового гона, мы углубились в лес. Зимою здесь была поставлена ловушка на росомаху, нередко бродившую возле нашей избушки. Неудержимой прожорливостью, необычайной дерзостью отличается этот отчаянный хищник. Всю зиму бродит он возле кочевок, истребляя все, что Достанется в зубы. Никакие ухищрения и запоры не спасают от дерзкого вора. В поисках пищи смело забирается он в охотничьи избушки, влезает на деревья, где охотники прячут свою добычу, подкапывается и прогрызает закопанные в землю бочки с просоленной рыбой.

Недалеко от ловушки проходил свежий след зверя. Осторожно приближались мы к оставленной в ловушке приваде.

К нашему огорчению, ловушка оказалась пустою. Прикрытая сосновыми ветками, она возвышалась над сугробом. В ее открытой пасти лежала нетронутая приманка.

— Черт побери! — остановившись возле ловушки, сердито говорил Олег. Сколько трудов положили напрасно…

— Бывалый, видать, разбойник.

— Хитрющий, подлец! А все-таки рано или поздно добьемся своего: будет у нас висеть на стене росомашья шкура!..

Встреча со зверем

Пройдя около трех километров по глубокому, проваливавшемуся под ногами снегу, мокрые почти По пояс, добрели мы наконец до берега реки Чуны. До становища бобров было недалеко. С осторожностью мы спустились на пожелтевший вздувшийся лед. В заберегах катилась весенняя вода, похожая на крепкий чай. Местами на поднятом водою льду темнели промоины.

Шагая по колено в воде, мы вышли на взгорбившийся, рассыпавшийся под ногами лед. Поначалу было страшно сделать лишний шаг. Конец заостренной палки уходил в лед, нередко проваливался насквозь.

Следуя за Олегом, я шагал смело, не думая об окружавших нас промоинах и провалах. Идя руслом реки, я любовался лесом, дремучей, полюбившейся мне рекою. Мы брели по льду. Пустынная, дикая окружала нас природа, и казалось, что до нас еще не ступала сюда нога человека. На берегах реки мы видели следы и помет лосей; упавшие, вмерзшие в лед деревья перегораживали нам дорогу.

Ровно год назад этим местом проходил человек, возвращавшийся с истоков реки. Обходя упавшее дерево, он зацепил лыжей — и на него выкатился скрывавшийся на берегу зверь. Нападение было так неожиданно, что, не успев сбросить лыжи, человек упал в снег.

Медведь навалился, стал мять ему ноги. Лежа под медведем, человек успел снять с плеча ружье и в упор навел его в голову зверя. Старый патрон дал осечку. Услыхав щелканье курка, медведь отскочил в сторону. Раненый человек привстал на снегу и выстрелил в него дробью. Громко рявкнув, пачкая кровью снег, медведь быстро укатил в лес.

Человек — это был один из сотрудников заповедника — хорошо знал повадки зверей. Желая узнать причину необычайного поведения зверя, позабыв о своей ране и зарядив ружье, он стал внимательно осматривать местность. Под берегом в незамерзавшей глубокой полынье торчала нога лося. Хорошенько осмотрев находку, человек убедился, что напавший на него медведь убил этого лося. Спрятав добычу под лед, зверь, видимо, ее караулил. Приблизившегося к полынье человека он заподозрил в покушении на свое добро. Защищая добычу, медведь нарушил неписаные лесные законы — первый напал на человека.

Известно, что в пустынных и глухих лесах далекого Севера медведи встают из берлог еще по снегу. Зимний вынужденный пост заставляет топтыгина просыпаться в апреле и отправляться в лес за добычей. Ранней весною голодные медведи раскапывают под сугробами муравьиные кучи, охотятся на лосей нагоном. Выследив стадо лосей, медведь-лосятник старается отбить одного лося, потом долго гоняет его по глубокому снегу. Крепкий весенний наст хорошо выдерживает тяжесть медведя. Проваливающегося в снегу лося медведь преследует, пока тот остановится от изнеможения, и тогда легко расправляется с выбившейся из сил добычей.

Летом Олегу удалось убить бродившего в Чуне разбойника-медведя. Встреча со зверем произошла в тех самых местах, где мы охотились на глухарей. Зачуяв человека, зверь смело вышел навстречу. На сей раз Олег был вооружен надежным карабином. Став на колено, он хорошо выцелил зверя. Смертельно раненный зверь все же пробежал несколько шагов. Охотник долго не решался подойти вплотную к огромной туше медведя, по которой в густой шерсти кишмя ползали муравьи. По-видимому, этих муравьев медведь набрался, раскапывая муравьиные кучи.

Бобровый гон

Мы идем по льду, любуясь девственной природой, с трудом выбираемся на берег, истоптанный копытами лосей. Здесь, в завороте реки, в заросшей корявым кустарником старице-глущице, обитал бобр. Мы осматриваем деревья осины и березы, — поваленные трудолюбивым дровосеком. Некоторые из поваленных деревьев имеют значительную толщину. Стоявшие у самого берега березы старательно свалены макушками в воду. Кажется, их валили опытные в своем деле лесорубы. Осины, поваленные в стороне от берега, были старательно разделаны на короткие отрезки.

— Хорошенько присмотритесь, — говорит, осматривая место, мой спутник. — Как разумно у них делается! Вот дерево: чем ближе к комлю, кряжи разделены короче. Так делают бобры, чтобы легче было таскать кряжи в реку.

Мы внимательно исследуем погрызы. Удивительно работают у этих зверей зубы! Кажется, острейшим инструментом, направленным опытной рукою, срезаны лежащие на земле деревья. Знающие люди утверждают, что, догрызшись до сердцевины, бобры оставляют на корню подгрызенные ими деревья, а ветер доканчивает дело.

Глядя на поваленные деревья, трудно поверить, что все это сделал зверь. Необычайное трудолюбие бобров объясняется необходимостью заготовлять на зиму запасы свежего корма. Как большинство грызунов, бобры питаются исключительно растительной пищей. Летом бобры кормятся ветками лозняка и березы, травой и осокой. В зимнее время довольствуются запасами заготовленного корма.

Живого бобра на свободе очень трудно увидеть. Веками преследуемые человеком, оставшиеся в живых бобры стали очень осторожны. Тем более интересно, что там, где налажена охрана, бобры становятся доверчивее, нередко ручными.

Обнаруженное место было покинуто бобром. По следам и полазам видно было, что хозяин посещает избранный участок. Об этом свидетельствовала нора зверя. Подземный ход в жилище был скрыт водою. В наружное отверстие я свободно просунул голову. Слабый зеленоватый свет проходил снизу. В глубине норы было устроено логово, устланное мягкой травою. «Неплохая квартирка для одинокого холостяка», — подумал я, рассматривая помещение бобра.

Стоя над берегом, Олег внимательно разглядывал вылаз бобра. Мы вместе наклонились над отпечатками круглых следов. Следы выходили из воды, цепочкою тянулись вдоль ледяной кромки и пропадали. Быть может, именно здесь гонялись выходившие из воды звери.

* * *

Любуясь ходом весны, мы жили на реке Чуне как отшельники и робинзоны. С каждым днем вступала в права весна. Чернее и шире делалась полынья. Со свистом пролетела над нею, присаживаясь, нарядная парочка гоголей, уже приготовившихся гнездиться. Каждое утро любовались мы плавающими в полынье лебедями. Чирикали на проталинах пуночки, свистела, шустро бегая по краю полыньи, северная птичка оляпка, по-весеннему наигрывали на своих флейтах щуры.

Опасаясь половодья, мы складывались в обратный путь.

Мы вышли из устья в полночь. Призрачным светом зачинавшихся белых ночей наполнена озерная долина. Похрустывая снегом, мы брели по льду — два человека, терявшихся в торжественной тишине северной прозрачной ночи. Немного морозило, пристывший, хрустевший под ногами снег облегчал ходьбу.

Мы прошли почти половину пути, когда впереди, отделившись от берега, показался какой-то пробегавший через озеро зверь.

Зверь бежал по льду, не останавливаясь. В сумраке ночи он казался катившимся по льду сказочным колобком.

«Наверное, это росомаха!» — вглядываясь в зверя и остановившись, подумали мы.

До пробегавшего зверя было далеко — он не замечал нас, — и я приготовился стрелять. На большом расстоянии трудно попасть в быстро катящуюся точку.

Не присаживаясь на колено, я с руки выпустил первую пулю, и нам показалось, что зверь прибавил ходу. Переменив патрон в тройнике, я старательно стал целиться.

Второй выстрел оказался удачным. Точно остановленный невидимою рукою, быстро катившийся колобок остался на месте.

Радуясь удачному выстрелу, мы побежали к лежавшему на льду убитому зверю, надеясь увидеть росомаху.

Призрачный свет белой ночи нас обманул. Вместо росомахи перед нами лежала на льду подстреленная пулею лисица.

С некоторой досадою и разочарованием смотрели мы на убитого хищника, возвращавшегося с ночной охоты.

Конечно, любому охотнику было бы приятнее убить редкого зверя росомаху.

Кладя добычу в мешок, все же мы очень радовались, вспоминая удачный выстрел, всегда делающий охотника счастливым.

Чунские записи

Сегодня, выйдя за порог избушки, я услыхал пение глухаря. Наши собаки крепко спали, никто не мешал глухарю продолжать его страстную весеннюю песню.

Осторожно шагая по снегу, я стал приближаться. Глухарь пел недалеко. Не будь собак, с лаем бросавшихся на каждый шум крыльев, глухари пели бы над самой крышей.

У высокого, покрытого шапкою снежного пня я остановился. Глухарь точил надо мною. За его щелканьем я слышал пение других состязавшихся на току птиц.

Мне редко доводилось быть на таком «домашнем» току. Окруженный лесом, я слышал каждое движение сидевшей надо мною птицы.

Ночью в лесу было светло. Я хорошо видел колыхавшуюся под глухарем ветку, бородатую голову с раскрытым клювом. В призрачном свете северной полярной ночи чудесным казался окружавший меня северный лес.

Я всю ночь простоял под деревьями, прислушиваясь к лесным таинственным звукам. В лесу под деревьями беззвучно летали весенние мотыльки. Как бы для того, чтобы усилить таинственность ночи, голосом лешего близко хохотала белая куропатка.

* * *

Восходит над горами солнце. Сперва заянтарели снежные горы тундры. Над ними повисли лиловые облака. Небо на востоке зеленое. На снежной вершине горы загорелось пламя — яркая точка. Мы остановились посреди озера. Кругом — лед, темные лесные островки. Быстро изменяется окраска гор. По ним как бы стекает лиловая краска. На горе ярче и ярче загорается пламя… И вдруг брызнуло, прорвалось: солнце взошло!

От наших ног легли на розовый снег длинные тени. Тени протянулись почти на километр. Я взглянул на лицо спутника: его нос, очки, борода были как бы из янтаря. Я поднял руку — и рука стала янтарной.

* * *

Весною здесь мы проходили на лыжах. С нами был охотник Артамон. Этот человек видит, как птица, и слышит, как самый чуткий зверь. У камня он остановился.

Загадочно улыбнувшись, показывал он рукою на снежные горы:

— Видишь?

Мы долго вглядывались в сверкающую снежную белизну окружавших нас гор:

— Нет, Артамон, ничего не видим.

Охотник потрепал меня рукой по плечу, добродушно заметил:

— Немного подождем, тогда, может, увидишь.

Мы развели у большого камня огонь, вскипятили в походном чайнике чай.

Держа в руке свою кружку, продолжал посмеиваться Артамон:

— Не видишь?

— Нет, не видим.

— Ну, подождем еще немного, — может, тогда увидишь.

Когда мы допили весь чай и опять подвязали к ногам лыжи, Артамон показал нам на грядку неподвижных камней, как бы возвышавшихся из-под снега. До этих камней было не менее километра. Точно такие грядки камней встречались в горах повсюду.

— Посмотри теперь хорошенько: это не камни, это лежат олени в снегу.

Лежавшие под снегом камни впрямь оказались большим стадом диких оленей. Завидев приближавшихся людей, олени поднялись. Мы долго наблюдали, как, уходя от нас, пыля снежной пылью, катились под гору робкие звери.

* * *

Я хожу по лесу, разговариваю с каждой птичкой, каждая ветка мне здесь своя. Вот я останавливаюсь, внимательно слушаю… Тут прошел зверь. Мохнатая гусеница, похожая на крохотного медвежонка, упрямо ползет по весеннему снегу. Весеннюю звонкую трель пустил, усевшись на сухое дерево, пестрый дятел — лесной барабанщик.

На пригорке проснулись муравьи в своей куче. Я ковырнул кучу палкой. Как быстро забегали, засуетились хлопотливые муравьи!..

Вот под развесистой еловою лапой пробежала куропатка в своем весеннем брачном наряде. Брови у птиц — чистая киноварь. Лето придет — эти птицы наденут свои летние кафтаны.

* * *

Подлетела кукша — с ветки на ветку — уселась над самой головой. Близко вижу коричневую ее грудку, разглядывающий меня глаз.

— Кто ты, кто ты?

— Свой, кукша, свой.

— Зачем пришел?

— Хочу посмотреть, кукша, твой дремучий лес.

— Посмотреть? Посмотреть?

— Посмотреть пришел, кукша.

* * *

В полынье два лебедя — точно два корабля белопарусных тихо плывут. Вот один повернулся, вытянув шею:

— Человек идет!

Ударили лебеди о воду могучими крыльями.

— Не бойтесь меня, не улетайте, прекрасные лебеди! Я вас не трону!

У Новой Земли

Путь корабля

Чем дальше мы подвигаемся к северу — синее и синее в море вода. Теперь вода имеет глубокий зеленовато-синий цвет. Точно такой цвет воды я видел когда-то у знойных берегов Африки, в Атлантическом океане. По словам гидрологов, это теплая ветвь Гольфстрима — Нордкапское течение, омывающее лапландский берег. Здесь, несмотря на приближение к северу, температура воды повышается с каждым часом.

Мы идем к южному берегу Новой Земли, где должны взять двух промышленников для зимовки на Земле Франца-Иосифа. Путь этот (мы давно уже отклонились от обычного пути кораблей, идущих из Архангельска в Европу, и море перед нами пустынно) хорошо известен нашему бывалому капитану, исходившему вдоль и поперек суровое Баренцево море, первыми исследователями которого были вольные новгородцы, ходившие в море на крепких смоленых ладьях, ставившие меты-кресты на каменных берегах Новой Земли, тогда еще неведомой европейцам.

В губе Белушьей мы остановились в полумиле от берега. Сквозь сетку дождя видны плоские, точно подрезанные сверху горы. Белые пласты снега вкраплены в них, как серебряные сверкающие латы. Налево — скалистый остров, заселенный птичьим базаром. Его отвесные берега, как белой известкой, залиты птичьим пометом. Над темной водой то и дело проносятся стайки нырков и скрываются за откосом туманного берега, на вершине которого маячит поселковое кладбище — редкие покосившиеся кресты. Дикие гуси низко пролетают над аспидно-черными волнами.

С несколькими спутниками я съехал на берег. Мы оставили шлюпку на берегу у амбара, крыша которого была сплошь обложена тушками убитых птиц, предназначенными для корма собакам, а на стенах, мездрою наружу, были распялены блестевшие жиром шкуры тюленей. На берегу, подле строившегося сарая, работали плотники. Они сидели в рубахах верхом на бревнах и, поблескивая топорами, рубили углы. От них знакомо и приятно пахло смолою и дымком махорки.

Несколько больших, казенного типа, скучноватых домов высилось на голом взгорке. Поселок был похож на железнодорожную станцию. По нерастаявшему грязному сугробу мы поднялись на взгорок. Здесь все напоминало весну, наш поздний апрель. По пригорку зеленела коротенькая травка, бродил бородатый белый козел.

Мы выбрались на берег, вооруженные с ног до головы, с винтовками, в тяжелых кожаных шубах. А все здесь обозначало обычную и давно обжитую жизнь. В окошке деревянного дома, мимо которого мы проходили, белела кружевная занавеска, за нею житейски блестели шишечки двуспальной кровати. Лицо любопытствующей женщины в белой косынке показалось в окне на минуту и скрылось. Другая женщина, накинув на голову теплый платок, с ведерком в руках перебежала с крыльца на крыльцо.

На улице нас кольцом окружили собаки. Они виляли хвостами и, по-видимому, ни малейшего желания не имели признавать в нас чужих. (Вообще ездовые собаки, воспитывающиеся в обстановке, где нет необходимости охранять дом и хозяйское имущество, в отличие от наших собак не годятся в караульщики. Чужого они встречают как своего и каждого человека готовы почитать своим хозяином.)

Следуя за спутниками, я пришел к домам промышленников. На вытоптанном собаками и людьми берегу по колено в воде бродили два маленьких ненчонка. В своих меховых костюмах с растопыренными глухими рукавами они удивительно были похожи на пингвинов. Их мать, похожая на двенадцатилетнюю девочку, одетая в мех, с ребенком на руках сидела под амбаром на камне.

Возле нее лежала собака, копошились слепые повизгивавшие и сосавшие щенята. Ребенок тянулся с рук матери к щенятам, махал ручонками и смеялся.

Нам она улыбнулась, поправила черные, блестевшие на открытой голове, стриженные в скобку волосы. На ее смуглом личике чернели раскосые глазки. Ее муж, такой же маленький и простоволосый, с коричневой, высовывавшейся из малицы головой, выказывая плотные зубы, радостно улыбался и беседовал по-ненецки с промышленником Журавлевым, идущим с нами на Землю Франца-Иосифа, много лет зимовавшим на Новой Земле. От приятелей по весеннему воздуху немного попахивало сорокаградусной. Из дома они вышли, чтобы поупражняться в стрельбе из винтовки, которой хвастал Журавлев. Они по очереди стреляли в брошенную на воду чурку, и падавшие пули вспенивали воду. Охотнику-ненцу стрельба доставляла большое удовольствие (к своему «орудию производства» — оружию — и умению с ним обращаться промышленники относятся с таким же уважением, как крестьянин к плугу). Он был серьезен, хлопал по плечу Журавлева, метко попадавшего в колыхавшуюся на волнах чурку, заменявшую голову тюленя, и одобрительно говорил:

— Холосо, холосо!..

Чтобы осмотреть внутренность жилища, я зашел в избу, где жил с семьею пригласивший нас промышленник-ненец. Это была просторная, довольно чистая изба, разделенная на две части. У порога стояло ведро, наполненное птичьими яйцами, лежали окровавленные тушки птиц. У стены на полу сидела маленькая женщина, а в углу под нарами, завалившись навзничь и откинув голову, мертвецки спал молодой охотник. Во второй, чистой комнате, куда направились гости, домашне блестел самовар, а на бревенчатых, еще не потемневших стенах висели разноцветные плакаты. Пол в обеих комнатах, стены и подоконники были до блеска пропитаны звериным салом.

Я спустился к берегу и пошел вдоль узкой, покрытой галькой косы к видневшемуся вдали кладбищу.

На берегу, испытывая новые винтовки, стреляли в мишень промышленники-зверобои. Они присаживались на колени и патрон за патроном выпускали в валявшуюся на берегу бочку.

Я полюбовался на стрелков и пошел на остров, где виднелся сложенный из камней старый гурий[5], высились кладбищенские кресты. Остров был открыт с моря. Сорванные ветром белые клочья пены, подпрыгивая, как мячики, катились над покрытой камнями землею. На кладбище я впервые увидел полярные цветы — желтые маки и круглые подушечки лиловых камнеломок.

Холмы над могилами были сложены из камней. Здесь глубоких могил не роют, а гроб обкладывают сверху тяжелыми камнями. Из одной могилы торчал угол деревянного ящика, грубо сколоченного гвоздями, по-видимому детский гробик. Высокие деревянные кресты были источены ветром и морозной пылью, которую в зимние ночи несет над снегами новоземельский бешеный сток. Две пегие пуночки, тряся хвостиками, юрко бегали между могил. Обойдя остров, набрав на память цветов, нежно пахнущих весною, я воротился к поселку, где наши, закончив дела, уже усаживались в шлюпки.

Мы остановились в губе Белушьей, чтобы взять промышленников для зимовки на Земле Франца-Иосифа. Один из них, с, удивительным спокойствием согласившийся ехать на далекую землю, уже грузил в шлюпку свои пожитки и собак. Другой (это был тот самый ненец, который стрелял с Журавлевым в чурашку), сгоряча сам назвавшийся в поездку, стоял возле шлюпки.

С ним рядом стояла жена его, нянчившая на руках грудного ребенка. Маленькой рукой она вытирала быстро катившиеся по ее коричневому личику слезы. Два похожих на пингвина ненчонка жались к ногам ее.

— Твои дети? — спросил я конфузливо улыбнувшегося ненца.

— Мои, мои, — ответил он быстро.

— Что же ты не едешь?

— Зена не пускаит. Зена хоцет ехать…

— Нельзя с бабой ехать.

— Поцему нельзя с бабой?

— Начальник не велит.

— А ты нацальник?

— Нет, я не начальник. Начальник другой.

— Нельзя, нельзя с бабой, — уныло соглашался ненец, — беда будет, стрелять друг друга будут…

— Проспишься, друг, радоваться будешь, — успокаивал его, отталкивая шлюпку и вскакивая на весла, веселый матрос. — Это ты сгоряча захотел. Женку бросать нельзя.

Шлюпка, царапая килем, отходила от берега. На корме без шапки (ветер отдувал его светлые волосы) сидел Сергей Журавлев с новоземельскими подарками в руках.

Я в последний раз посмотрел на неприветливый берег, на остававшихся на нем людей. По лицу маленькой женщины текли радостные слезы.

Новоземельские гости

Пятый день в море. Вчера стояли в Белушьей губе. Бурые новоземельские горы-берега — в снеговых, белых латах. Над ними — северное небо, плоские облака.

Такого неба и облаков я не видывал нигде. С суровостью каменных берегов созвучны лица промышленников, их белейшие, как снег в горах, зубы, их серые, как береговой камень-валун, глаза.

Первую новость с новоземельского берега принес Сергей Журавлев: на Маточкином Шаре на днях родила женщина двойню. Сергей смеется — лицо обветренное, как камень.

— Живы?

— Живехоньки! — отвечает Сергей, смеясь.

В кают-компанию он приходит слегка хмельной, высокий, с теплым шарфом на шее. Зубы белые, крепкие. Здесь о нем, о его храбрости ходят легенды. В нем странная смесь решимости с бахвальством, выносливости с неврастенией. Вчера он вошел хмельной, сияющий.

— Будет туман, Сергей?

— Нет, тумана не будет, — с непоколебимой уверенностью объявил Сергей.

А сегодня и дождь и туман — долго стоим недвижимо.

Вечером последний раз мы остановились у Кармакульского становища. Здесь, по предварительному сговору, нас ожидал второй новоземельский промышленник, идущий с нами на Землю Франца-Иосифа.

Туман, ветер и дождь были такие, что на палубу не хотелось показывать носа.

Шлюпка, отойдя от трапа, скрылась в серой пелене дождя и тумана. Сквозь сетку дождя смутно виднелся берег.

Поздней ночью приехали с берега гости. В темноте они поднялись по трапу. С гостями были две женщины и ребенок. Одна из них, скинув мокрую шубку, оказалась в летнем, без рукавов, легоньком платье. Она уже вторую зиму безвыездно жила на Новой Земле, и приход первого корабля был для нее событием. Собравшись в гости на ледокол, она оделась, как женщины в городе одеваются перед театром. На ее миловидное, покрытое каплями воды лицо и на зазябшие голые руки нельзя было смотреть без улыбки. Мы посадили гостей за ярко освещенный стол в кают-компании «Седова», поставили угощение пирожные и конфеты.

— Скучно было зимовать? — спросил кто-то.

— Сначала было скучно, теперь привыкла, — бойко ответила гостья. Теперь уезжать отсюда не хочется…

— Ну, это вряд ли.

— Ей-богу, не хочется.

Женщина очень скоро освоилась и отогрелась. Она пила чай и рассказывала о скудных радостях новоземельской жизни. Ее спутница, жена отправлявшегося с нами промышленника Кузнецова, держа на руках ребенка, молчаливо сидела в углу и, ослепленная ярким светом, исподлобья смотрела на окружавших ее людей.

Сам Кузнецов, вместе с Журавлевым, устраивал на палубе собак. Они пришли мокрые, возбужденные, пахнущие ворванью и псиной. Весь багаж Кузнецова состоял из одноствольного дробного ружья, мешочка с патронами, меховой малицы и нескольких собак, приехавших с ним в шлюпке. Со своими собаками промышленник не хотел расставаться. В кают-компании, наполненной людьми, ярко освещенной электричеством, он казался суровым и молчаливым.

Присев к столу рядом с женою, он взял на руки маленького сына, родившегося и росшего на Новой Земле.

Новоземельский гражданин настойчиво тянулся к конфетам, которые высыпал перед ним на стол хлопотавший и успевавший заботиться обо всех буфетчик Иван Васильич. Маленькому новоземельцу понравились конфеты с белым медведем, нарисованным на обертке.

— Видать, что промышленник растет.

— Как звать-то?

— Владимир.

— Ну, Владимир, дожидайся — отец через год вернется, гостинцев привезет…

Меня удивили необычайная простота и легкость, с которыми промышленник собрался в далекое и длительное путешествие. Казалось, что человек отправляется на неделю навестить соседнее становище. Ни малейшего следа беспокойства, волнения не было заметно на лице его.

— На это у нас смотрят просто, — объяснил мне капитан, — здесь люди привыкли не считаться с большими расстояниями, а лишнюю зимовку считают ни во что. Бывает, что зимою люди приходят пешком из становища в становище. Верст двести через бурю и снег темною ночью отмахает запросто человек только для того, чтобы запастись табаком или поделиться последними новостями. И никто не смотрит на такой поход как на подвиг…

Мы простились с последними обитателями Новой Земли, и, подняв якорь, «Седов» взял курс — теперь уже к далекой Земле Франца-Иосифа.

В открытом море

Покачивало еще вблизи берегов, а чем дальше уходили мы в море, ветер и зыбь прибывали. Многие не показывались из кают. Туго пришлось доктору, каюта которого находилась в кормовой части. Борясь с морской болезнью, доктор добровольно наложил на себя самый строжайший пост и, вместе с матрацем и подушкой, переселился под трубу на верхнюю палубу — под ветер и дождь. В кожаной шубе, бледный, как с погоста мертвец, он представлял собою весьма печальное зрелище.

Уже волны нет-нет перекатывали через палубу, доставляя удовольствие кинооператору, спешившему вовремя заготовить кадры «страшного шторма». Тяжелее всего доставалось несчастным лошадям, стоявшим на палубе без всякой защиты от непогоды. Широко расставив скользившие по железной палубе копыта, переваливаясь и дрожа, засекаемые брызгами, они стояли понуро, не дотрагиваясь до сена.

Собаки приспособились скоро. С удивительной ловкостью они удирали и прятались от накатывавших на палубу волн, разливавшихся шумным и пенистым потоком. Некоторые из них, не обращая внимания на катившиеся потоки ледяной воды, успешно занялись охотой за окороками, вывешенными для проветривания на вантах. С мостика можно было наблюдать, как с ловкостью цирковых акробатов они с разбегу подпрыгивают на трюме и, уцепившись зубами за мясо, остаются висеть с дрыгающими на воздухе ногами.

Невесело пришлось нам, обитателям твиндека, где были расположены наши каюты. То и дело мы были вынуждены принимать проливавшиеся с потолка холодные души. Не помогали ни подвешенные к потолку ведра, ни другие экстренные меры. Вода гуляла по палубе, заливала столы, вещи, глубокими лужами скоплялась на постланных одеялах. К довершению несчастий и неудобств, вызванных качкой, в переднем трюме опрокинулась и разлилась пудовая бутыль с формалином, и зловонная жидкость, наполняя удушливым запахом каюты, расплывалась по всему твиндеку.

Чем дальше мы уходили в море, злее свирепствовала на корабле морская болезнь. Тяжелые неприятности качки спокойно выдерживали моряки, не желавшие даже почтить погоду за большой шторм, да некоторые из участников экспедиции, чувствовавшие себя прекрасно. Счастливцы с двойным аппетитом садились за опустевший стол, вокруг которого с прежней заботливостью хлопотал неутомимый Иван Васильич, кажется, и не замечавший никакой качки. Вскоре наиболее крепившиеся из подверженных болезни принуждены были сдать… Вот, не справившись с трескою, любовно предложенной рукою Ивана Васильича, и заливаясь медленной бледностью под здоровым загаром, поднялся и побежал к выходу Ушаков, и обедающим было слышно, как, к удовольствию дежуривших собак, он приостановился на самом пороге. Вот, неожиданно отказавшись от супа и положив ложку, поглаживая великолепную бороду, вышел из кают-компании и прислонился к поручням сам начальник экспедиции впрочем, лишь для того, чтобы получше полюбоваться видом бушующего моря…

Первые льды

Редкие айсберги, имевшие цвет кристаллов медного купороса, начали встречаться уже на широте мыса Желания.

От близости кромки, ширины ледяного пояса, загораживавшего подступы к Земле Франца-Иосифа, зависел успех нашего похода.

Множество разнообразных, не вполне изученных причин влияет на характер и распространение полярных льдов. Рядом длительных наблюдений установлено, что режим льдов, наполняющих безбрежные полярные пространства, подвержен периодическим и закономерным колебаниям. Бывают периоды многолетнего похолодания, когда льды как бы спускаются к югу. В такие годы плавание по северным морям становится особенно трудным и опасным (так, исключительно тяжелыми в ледовом отношении были годы, предшествовавшие первой мировой войне: в этот период погибло несколько полярных экспедиций, затертых льдами уже в незначительных широтах).

Мало-мальски опытный глаз по одному цвету безошибочно определяет географическое происхождение льдов. Так, ледяные плавучие горы, отколовшиеся от мощных глетчеров Новой Земли, имеют только им принадлежащий ярко-синий, почти купоросный цвет. Плавучие льды Земли Франца-Иосифа бесцветны. Большинство айсбергов, встречающихся у берегов Земли Франца-Иосифа, имеют так называемую столообразную форму и в самом деле похожи на большой стол, покрытый белой праздничной скатертью.

Плавучие новоземельские горы нам встречались самых неожиданных и поразительных форм. Почти невозможно описать неожиданную яркость и красочность полярного ледового моря, которое прежде представлялось мне застылым и неподвижным.

Приближение кромки нам показали падавшая температура воды на поверхности моря и особенный, пахнувший весною, мартовскими полями, дувший в лицо ветер. На близость больших ледяных полей указывало и особое, висевшее над льдами, белесое и как бы застывшее, ледовое небо. Отдельные, точно обсосанные льдинки попадались все чаще. Опять в изобилии появились птицы: перелетавшие над водою полярные кайры и белые, колыхавшиеся на ветру чайки.

При появлении первых признаков льдов качка утихла, а на палубе, как ни в чем не бывало, объявились все наши быстро оправившиеся страдальцы. Трудно выразить первое впечатление от открывшейся перед нами, сверкавшей на солнце, показавшейся бескрайной ледяной пустыни. Корабль шел, легко одолевая встречавшиеся пока еще слабые ледяные поля, изредка обходя попадавшиеся айсберги и торосы в белых снеговых шапках, оставляя на разбитых льдинах следы бортовой краски — точно следы свежей крови.

Забыв о еде (к великому огорчению буфетчика Ивана Васильича, звонившего изо всех сил), участники экспедиции, совсем оправившиеся от недавних страданий, стояли на палубе, не спуская глаз с сиявших белизною и светом, широко простиравшихся на север ледяных полей. Капитан, стоя на верхнем мостике, осматривал горизонт в большой, укрепленный на треноге бинокль и с особенной бодростью командовал рулевому. Впечатление белизны, необычайности усиливал яркий свет солнца, не закатывавшегося за горизонт.

Чем дальше мы уходили во льды — чаще попадались на льдинах, на белом рассыпавшемся снегу расплывшиеся следы медведей. Звери бродили близко.

Нам хотелось поскорее увидеть первых медведей, и добрый десяток биноклей неотрывно ощупывал сверкавшие белизною, покрытые ропаками и торосами просторные ледяные поля. Медведи объявились, когда их перестали ждать. Многие из нас находились в кают-компании за ужином, когда кто-то принес с капитанского мостика весть:

— Медведи! Медведи!..

Ужинавшие, оставив непочатые тарелки, поспешно выбежали на мостик. Оттуда было видно, как, милях в полутора от ледокола, хозяйски неспешно, не обращая внимания на корабль, гуськом пробирались три медведя, казавшиеся грязновато-желтыми на иссиня-белом, сверкающем фоне снегов.

Медведи

Этих первых зверей встретили мы на пути к Земле Франца-Иосифа, во льдах, недалеко от кромки. Я стоял на верхнем мостике с капитаном, смотревшим на окружавшие нас освещенные полуночным ярким солнцем льды.

Мне, новичку, все было необыкновенно в сверкающем ледяном море: и ослепительный снег, и голубые, лежавшие на снегу тени. Капитан ходил по мостику из угла в угол и приказывал вниз рулевому.

Слышалось то и дело:

— Лево на борт!

— Право!

— Так держать!

И снизу отвечал глухой голос вертевшего штурвал рулевого:

— Есть. Право. Так держать…

* * *

«Седов» осторожно пробирался в окружавших его льдах, нащупывая путь. Иногда он бил в лед с разгона, лед под форштевнем ломался и трескался, и тогда по железным, тяжело содрогавшимся бортам скрежетали огромные, кувыркавшиеся в воде льдины. На многих льдинах, на покрывавшем их мокром снегу отчетливо видны были медвежьи следы, похожие на следы человека в лаптях. Медвежьих следов было множество, свежих и расплывшихся старых, и я не сходил с мостика, ожидая увидеть зверей.

Первый заметил медведей сам капитан. Он все время осматривал льды, и его опытный глаз еще далеко приметил подвигавшихся посреди ледяного застывшего мира зверей.

— Смотрите, идут медведи! — сказал он, показывая рукою в меховой варежке на восток.

Я стал глядеть в ту сторону, куда показывал капитан. Там все было белое и голубое, от яркого света болели глаза, и я не мог разглядеть ничего, кроме бесконечного нагромождения ропаков и белого сверкающего снега.

— Смотрите левее большого тороса. Вот они идут гуськом… вот медведица скрылась… Вот они все взобрались на льдину…

Я напрягал зрение — и по-прежнему ничего, кроме льдов и белого снега, не видел.

— Посмотрите в бинокль, — сказал капитан.

В большой, прикрепленный к треноге бинокль, служивший капитану на промысле для разглядывания залежек зверя, я со всей отчетливостью, как на картинке, увидел подвигавшееся во льдах семейство медведей. Они шли друг за дружкой гуськом — впереди медведица и сзади два медвежонка. Очень хорошо было видно, как бредут они неторопливо, то пропадая за стоявшими торчком ропаками, то опять появляясь. Иногда медведица останавливалась и, покачивая головой на длинной шее, нюхала воздух. Тогда на общей сверкающей белизне угольно-черной точкой отчетливо выделялся ее нос. Обнюхивая воздух, она взбиралась на груды льдин и сама была похожа на неподвижную грязноватую льдину. Медвежата покорно следовали за ней. Звери шествовали своей дорогой, ни малейшего внимания не обращая на подвигавшийся во льдах ледокол, который они, видимо, принимали за большой айсберг. Случалось, медвежата равнялись с медведицей; тогда казалось, что по льду движется одно желтовато-грязное бесформенное пятно.

Пока подходили медведи, на «Седове» охотники готовились к встрече. Еще задолго в кают-компании висело расписание, кому и когда стрелять, и первая очередь стрелков (всех охотничьих групп было десять, по пяти стрелков в каждой) высыпала на переднюю палубу, застегивая куртки и заряжая на ходу винтовки.

Больше всех суетился, таская за собой огромный съемочный аппарат на тяжелой треноге, наш коротенький кинооператор, которому было предоставлено особенное право до начала охоты снимать каждого объявившегося зверя, что впоследствии не раз служило поводом жарких ссор.

Чтобы отрезать проходившим зверям дорогу, «Седов» изменил курс. Удивительно было наблюдать эту никогда не виданную мною охоту. Большой железный корабль, ломая толстый лед, догонял неторопливо идущих, не ведающих опасности зверей. Теперь все медвежье семейство было в нескольких десятках шагов от борта. Медведи продолжали идти гуськом, не прибавляя шагу и не изменяя направления своего пути. С ледокола мы видели, как ступают они, смешно загребая лапами, ступнями внутрь, как трясется на их ляжках густая белая шерсть. Шагах в двадцати от пароходного носа медведица не торопясь перелезла через стоявшую на ребре льдину, за нею мячиком перекатились ее медвежата.

Медведи почувствовали опасность, когда под самым носом медведицы с грохотом раскололся лед и на снег потоком хлынула морская вода. Медведица остановилась, с негаданной ловкостью откинулась и встала на дыбы.

Стукнул первый выстрел.

С мостика я видел, как сунулся зверь на краю лужи, кровавя снег. Красное пятно росло у него за ухом. Один медвежонок подбежал, тупо ткнулся в материнское брюхо; она подняла окровавленную узкую голову, и медвежонок кинулся прочь. Казалось, умирая, она успела ему шепнуть: «Спасайся, спасайся отсюда поскорее!..» Все это продолжалось мгновение. Медведица лежала на краю прозрачной лужи, а медвежата с поразительной быстротой и ловкостью удирали прочь от «Седова».

С бака продолжали стрелять, пули близко падали в снег, и мы видели, как двумя клубками катились невредимые медвежата, как задний провалился в глубокую полынью и, взобравшись на лед, по-собачьи встряхнулся[6].

На лед спустились матросы с длинной веревкой, застучала на палубе, прогреваясь, лебедка, а все еще было видно, как удирают, оглядываясь, ныряя за ропаками, осиротевшие медвежата. Иногда они останавливались, поднимались на задние лапы и смотрели на пароход, точно поджидая оставшуюся мать, потом, опустившись на лапы, клубками катились дальше.

Убитую медведицу, накинув на шею петлю, подняли лебедкой на ледокол. Она лежала на железной палубе, вытянув шею, раскинув лапы. Черные собачьи глазки ее были открыты. Из пробитой разрывной пулей шеи сочилась ярко-красная кровь, а в открытой мертвой пасти были видны страшные зубы. Странно было касаться ее вздрагивавшего под ногою еще теплого тела. Собаки жадно лизали текущую по палубе кровь.

Кочегар в синей робе, с выпачканным угольной пылью лицом, на котором, как у негра, блестели глаза, сел над нею на корточки, потрогал выступивший под белой шерстью мягкий сосок, сказал:

— Кормила. Гляди, ребята, молоко идет…

— Потому и худущая, — сказал другой. — Медвежата ее вытянули. Вона какие здоровенные…

— А большущая, черт…

— Гляди, коптюри! Этакая, брат, приголубит…

— Пудов на двадцать… А все Хлебникову везет, — в прошлом году он тоже первый убил…

— Поздравить надо…

Над убитой медведицей долго шли разговоры. Мне было жалко лежавшего на палубе убитого зверя, недавно спокойно шествовавшего по льдам. Я поднялся на мостик, где, ступая валенками, из угла в угол ходил капитан. Он показал вслед катившимся по льду медвежатам и, поправляя на голове меховую шапку, сказал:

— Их можно было живыми взять. У нас на поморье есть промышленники, большие спецы по этому делу. Бывало, возьмут медвежонка за шиворот — ни единый не вырвется из их рук.

Наверное, если бы мы подождали, медвежата, разыскивая мать, вернулись бы. Ждать было некогда, и, чтобы не терять времени, ледокол полным ходом пошел догонять видневшихся на льду медвежат. Нам было нужно мясо для прокорма собак, и капитан не хотел упускать первую добычу. Догнать медвежат, быстро катившихся через торосы, — дело нелегкое. Они поминутно оглядывались на догонявший их ледокол, быстро перелезали через льдины, перегораживавшие им дорогу. Уйти было некуда: впереди синела открытая вода, сзади настигал корабль, ждали люди с винтовками. Пуля попала в плечо заднему медвежонку. Он захромал, стал спотыкаться и скоро лег. «Седов», разламывая лед, близко подошел к лежавшему на снегу маленькому желтому комочку, и опять по освещенному солнцем снегу забегали люди с веревкой. Оставшийся в живых медвежонок под градом осыпавших его пуль благополучно убегал вдоль кромки льда. Мы не стали его преследовать. Еще долго можно было видеть, как он ныряет и показывается среди белых и лиловых, бросавших длинные тени торосов.

— Пропадет без матери, — с жалостью сказал капитан, берясь за ручку телеграфа и отдавая приказание в машину.

В бухте Тихой

У белой земли

На седьмой день пути мы увидели сверкавшую в лучах солнца, покрытую снегом и льдом вершину одного из островов архипелага Земли Франца-Иосифа. Тот самый путь, на который экспедиции лейтенанта Седова некогда понадобилось более года, мы проделали в неделю. Такому успеху помогли исключительно благоприятное для плавания состояние льдов Баренцева моря и замечательная способность мощного ледокола справляться со льдами, непроходимыми для простых кораблей.

Сверкающее, покрытое снегом и ропаками ледяное поле отделяло ледокол от белого острова, казавшегося призраком в прозрачной чистоте полярного воздуха. В самом деле, открывшиеся горы показались сказочными. Было похоже, точно серебряное широкое облако спустилось на лед и здесь застыло. Яркое светило солнце. Ослепительно блистали вокруг льды. На мостике капитан старался определить, к какому именно пункту архипелага вышел корабль. Оказалось, что открывшийся берег был южной оконечностью острова Хукер. Путь к Бухте Тихой лежал левее.

Мы взяли курс к западу. Снежная и ледяная, с редкими пятнами разводий, казавшаяся непроходимой, лежала перед нами пустыня. В проливе льды были крепче и стесненнее. Все медленнее, одолевая каждую пядь, пробивался ледокол к Бухте Тихой, где нас ожидали оставленные ровно год назад зимовщики, по радио уже знавшие о приближении смены.

Участники экспедиции не сходили с палубы. Хотелось покрепче запомнить каждую подробность ледяного пути.

Не многим людям выпало любоваться на эти сверкающие серебряные горы и берега…

Поразительной казалась призрачная белизна ледяных гор. Это не было похоже ни на что виденное прежде.

На высоком светло-голубом небе висели, как легкий дым, далекие облака. Полярное солнце отражалось во льдах и снегу. И снега, и горы, и розоватые льды казались спустившимися на землю застывшими облаками. В черневших во льду полыньях плавали одиночные птицы. Когда ледокол, кроша и раскалывая лед, наваливался близко, они торопливо и беспомощно пытались взлететь и внезапно исчезали под запенившейся темной водою.

В глубине открывавшегося пролива, покуда хватал глаз, зубцами и башнями, бесчисленными колокольнями поднимался ледяной сверкающий город. Чаще встречались высокие айсберги, похожие на неприступные белые замки. Над сказочным ледяным городом, окруженное мерцающим кругом, неподвижно высилось солнце.

Все было необычайно; смешались представления времени, пространства и места — казалось, видишь это во сне.

И только то, что на палубе по-прежнему продолжалась обыденная жизнь: коровы под дощатым навесом спокойно жевали жвачку; толпились, навострив уши, у камбузной двери собаки; сзывая к обеду, звонил наш поилец-кормилец Иван Васильич, — возвращало нас в обычность.

Странным и чуждым, в окружении застывшей ледяной пустыни, казался этот крошечный островок человеческой жизни.

Я на минуту представил бескрайность окружавшей нас белой пустыни и маленький, населенный людьми кораблик, крошечной точкой затерявшийся в ней, и мне стало страшно. Упорно пробирался этот кораблик на север, а перед ним, точно легкая декорация, раздвигались призрачные стены и города.

«Подходим к Тихой, — записывал я в дневник. — Вокруг льды, пустыня. Я смотрю на эту окружающую нас ледяную пустыню, и чем больше смотрю, отчетливее видится, что именно такой — мертвой и белой — была Земля в свой ледниковый период и такою же, наверное, будет, когда застынет, умрет наша планета».

Бухта Тихая

— Смотрите по правому борту прямо, — сказал мне один из спутников, уже побывавший на Земле Франца-Иосифа и хорошо знавший эти места. — Это остров Скотт-Кельти. Он закрывает вход в Бухту Тихую. Видите направо белый берег? Это мыс. Медвежий. Дальше скала Рубини — главное украшение Бухты Тихой. Против Рубини, на северном берегу бухты, находится наша станция. Сейчас ее закрывает остров Скотт-Кельти…

Некоторые названия мне были уже знакомы по книгам, которые я взял с собою в путешествие. Заглазно представлялось совсем другое. Я всматривался в открывавшиеся покрытые льдом берега той самой Бухты Тихой, в которой некогда разрешилась трагическая судьба первой русской экспедиции к Северному полюсу, и никак не мог представить ужасов полярной полугодовой ночи, сокрушающих бурь и голодной, уничтожающей человека цинги. Все сияло белизной, светом. День был на редкость прозрачный и солнечный. Невозмутимая стояла над льдами и берегом тишина. Это было так величественно и прекрасно, что я невольно подумал: какое бы здесь могло быть прекрасное место для отдыха, для излечения больных нервов!

— Однако здесь не худо, — точно угадывая мои мысли, сказал мой сосед, вместе со мной любовавшийся на сказочный ледяной край. — Не худо бы здесь пожить…

Самые дальние берега, лед и плавучие ледяные горы здесь были видны со всей отчетливостью, как в хороший бинокль, и как бы поднимались на воздух. Даже самые близорукие видели дальше, точно здесь само собою исправлялось зрение и глаза видели зорче.

С большими усилиями приближался корабль к Бухте Тихой. Остров Скотт-Кельти, оставшийся слева, был виден со всей отчетливостью. На крутых обрывах его берегов, как узор на белом полотне, краснели на фоне освещенных солнцем снегов обломки и выступы скал.

Еще по пути к Земле Франца-Иосифа капитан получил от зимовщиков радио, предупреждавшее о трудной проходимости канала Мелениуса, соединяющего Бухту Тихую с Британским каналом. Этот южный путь был для нас наиболее коротким. Чтобы попытать счастья, капитан пошел этим кратчайшим путем, но очень скоро вынужден был уступить тяжелым, нагроможденным в узком проливе льдам. Пришлось вернуться и идти в обход острова Кельти, у северных берегов которого вход в бухту был свободен. Это вынужденное удлинение пути на несколько часов отсрочивало прибытие «Седова» на место.

Мы шли в обход острова, название которого мне было памятно еще по книге моего друга художника Пинегина, некогда охотившегося в этих местах на медведей, и мне отчетливо припомнились подробности давнишнего несчастного похода. Именно здесь, в этом месте, механик «Фоки» Зандер поднялся на мостик из машинного отделения и, вытирая катившийся с лица пот, доложил начальнику экспедиции лейтенанту Седову, что в топку брошен последний кусок угля. Седов задумался, помолчал и, как бы решившись, отдал приказание идти в открывавшуюся за островом небольшую круглую бухту, чтобы стать здесь на вторую зимовку. Маленькая бухточка, хорошо защищенная от северных и восточных ветров, приветливо встретила путешественников. Седов назвал ее Тихой. Здесь деревянному суденышку «Фоке» было суждено провести зиму, вторую после выхода в полярное плавание. Отсюда, после тяжелой зимовки, замученный цингою, не дождавшись выздоровления и не слушая предостережений своих друзей, по первому рассвету весною 1914 года, в сопровождении двух матросов, Ленника и Пустошного, Седов отправился в поход к полюсу на собаках. Это путешествие оказалось для него роковым. Измученные до последней крайности, больные и обмороженные, матросы вернулись в Бухту Тихую к стоявшему во льдах «Фоке», рассказали молчаливо слушавшим их людям о гибели начальника, который почти до самой смерти, лежа на нартах, впадая по временам в забытье, не выпускал компаса из рук и упорно заставлял матросов идти на север. Матросы похоронили скончавшегося Седова на берегу неизвестного острова и с большим трудом сложили над могилой каменный холмик. Они вернулись на корабль после долгих блужданий в ледяной пустыне. Смерть Седова решила судьбу экспедиции. Нужно было возвращаться. С величайшим напряжением сил, отапливаясь тюленьим и моржовым салом, разбирая на топливо палубы и перегородки, летом 1914 года «Фока» тронулся в обратный путь. Только поздней осенью, ничего не зная о начавшейся мировой войне, увидели путешественники пустынный мурманский берег. Возвращение экспедиции было не менее печально: над Россией, над всем миром полыхало зарево войны. Царские чиновники и архангельские купцы, снабдившие в свое время экспедицию гнилыми продуктами, по-свойски встретили возвратившихся героев. «Фока» и все имущество экспедиции, вплоть до медвежьих шкур и уцелевших музыкальных инструментов, пошли за долги с молотка.

Имя лейтенанта Седова — замечательного русского человека и исследователя — воскресло, когда Земля Франца-Иосифа была присоединена к владениям СССР, а место зимовки «Фоки» — Бухта Тихая — было выбрано для основания первой научной и постоянной станции. Здание станции построено точно в том же месте, где в 1913–1914 годах зимовала русская экспедиция лейтенанта Седова и похоронен механик «Фоки» Зандер, которому не пришлось вернуться на родину. Имя скромной бухты, где некогда провели зиму русские путешественники, известно теперь многим миллионам людей нашей страны, пристально следившим за достижениями советских полярников.

Зимовщики

Много раз обманывались мы, стараясь разглядеть на приближающемся берегу признаки человеческой жизни. Прозрачность воздуха, непривычно скрадывавшая расстояния, обманывала глаз. Наконец самый зоркий из нас увидел терявшуюся на фоне каменного берега тоненькую стрелочку радиомачты. Поразительно было видеть на этих белых застывших берегах живых, двигавшихся людей. Домик станции, поставленный под высоким береговым обрывом, казался не более спичечного коробка. В большой бинокль мы разглядели одетых в черное людей, теснившихся на наблюдательной вышке. Темные фигурки людей и собак двигались внизу у самого берега.

Расцвеченный по-праздничному пестрыми флагами, надувавшимися по ходу, ледокол входил в бухту.

Все участники экспедиции не отрываясь смотрели на приближавшийся покрытый камнями берег. Любители ружейной пальбы, набив патронами карманы, выстроились на крыше радиорубки и приготовились приветствовать зимовщиков. Три залпа звонким грохотом рассыпались над недвижимою гладью бухты. Грузно и пустынно, захлебываясь паром, заревел пароходный гудок. Было видно, как у крыльца засуетились, выстраиваясь, люди. Звук ответного залпа показался слабым. По береговому припаю клубочками катились собаки, привечавшие радостным лаем долгожданных гостей.

С искренним восхищением разглядывали мы Бухту Тихую, походившую на зеркальное озеро, окруженное ослепительными льдами. Впереди сиял ледник Юрия, челом своим незримо сливавшийся с небом; справа, опрокинувшись в зеркальной глади, высилась базальтовая скала Рубини. Целая флотилия льдин, белых и зеленых айсбергов, точно лебяжье стадо, наполняла бухту. Множество птиц, отражаясь в воде, плавали и пролетали над поверхностью бухты.

Ледокол не успел отдать якоря, как от берега торопливо отвалила маленькая шлюпка. В ней сидели два человека. У сидевшего на корме была большая русая борода. Никто из участников экспедиции не мог признать бородатого гостя:

— Эка за зиму обросли…

— Бородища-то, борода…

— Как борона…

— Да ведь это сам начальник так оброс…

Бородатого признали, когда, выпрыгнув из лодочки, качавшейся под бортом, он легко стал подниматься по спущенному штормтрапу. Гость с берега оказался начальником станции. Густая борода решетом лежала на его груди. Он бодро поднялся по трапу и перескочил через поручень. Его окружили, здороваясь и целуясь.

— Не похудел!

— Поправился.

— Видать, сытное было житье…

По цветущему виду гостя можно было предположить, что зимовка не пошла ему в большой вред. Он сиял здоровьем и свежестью и с удивительной легкостью взбежал на мостик. Гости были одеты почти по-летнему. Нас удивили их легкие потертые курточки, голые шеи. Гостя засыпали вопросами:

— Как зимовали?

— Сколько убили медведей?

— Заждались смены?

Окруженный толпою, румяный улыбавшийся зимовщик наскоро успел доложить, что зимовка прошла благополучно, работа шла бесперебойно, медведей перебили более двух десятков (одного мишку довелось убить на крыльце бани, куда он забрел неведомо для какой надобности). Люди почти не скучали. Все были здоровы, за исключением самого начальника зимовки, всю зиму страдавшего язвой желудка и вынужденного держаться строгой диеты. Меня еще более удивил цветущий вид гостя, выдержавшего столь длительный пост.

— Ну, — сказал он, улыбаясь, когда улеглась горячка первой встречи, теперь позвольте вас всех пригласить на обед. У нас и стол накрыт, давно ждем дорогих гостей…

Корабль уже стоял на якоре недалеко от берегового припая, заполнявшего самый «кут» бухты. По крайним льдинам, перепрыгивая через трещины, туго закрутив пушистые хвосты, бежали береговые собаки. По веселому виду собак, по их закрученным хвостам и звонкому лаю, которым перекликались они с нашими корабельными собаками, столпившимися у борта, было похоже, что и собакам жилось здесь недурно. Стараясь пробраться на ледокол, они заглядывали в воду и визжали от нетерпения.

Пока мы беседовали с гостем, матросы успели спустить шлюпку, и в нее набился народ. Желающих ехать на берег было так много, что для них не хватало места. В шлюпках сидели и стояли. Как водится, впереди всех, с треногою в руках, уже хлопотал и суетился кинооператор, успевавший первым всюду и всегда.

Рассказ о собаках

Так и не довелось побывать мне в первый день на берегу на званом обеде, который торжественно приготовили для нас зимовщики Бухты Тихой. Все желающие не могли уместиться в двух больших шлюпках, и мы, оставшиеся, уговорились с партией отъезжавших, что с берега за нами пришлют шлюпку. А недаром опыт полярных путешествий учит не доверять погоде, и, пока ходили шлюпки, все несказанно переменилось: с юга потянул ветер, по еще недавно зеркальной глади пошла крутая темная зыбь, мы видели с борта, как у самого берега взявшиеся за весла гребцы были вынуждены повернуть обратно. Нам, оставшимся на ледоколе, не удалось принять участие в торжестве, и время мы провели, любуясь замечательной красотой солнечной ночи. Наступившая тишина показалась необычайно глубокой. Впечатление этой глубокой тишины было особенно сильно на опустевшем корабле, недвижно стоявшем посреди наполнявшейся редкими льдами бухты.

Ночь я провел на палубе, не смыкая глаз, изредка заходя в кают-компанию, где с утра толкались и пили чай бодрствовавшие люди. О том, как проходил на берегу обед, мы узнали под утро. Там были цветы на столе, вино и торжественные речи. Утром бухта наполнилась плавучим льдом, а кое-кто из обедавших вернулся на ледокол пешком, выписывая на снегу легкие вензеля, что, впрочем, не помешало вовремя начать работу.

Никто из нас, проработав или пропутешествовав целые сутки, не чувствовал усталости. Та самая работа, на которую в обычных условиях требовалось много усилий, давалась с особенной легкостью и быстротой. Такое замечательное действие полярного воздуха на организм человека может объясняться обилием живительных ультрафиолетовых лучей в свете полярного вечного дня. «Точно помолодели», — говаривали мы, бывало, друг дружке, не узнавая себя. Даже наш почтенный профессор, Борис Лаврентьич, самый из нас пожилой, держался таким молодцом и героем, что юноше было бы в зависть.

Работа по разгрузке началась с утра. Матросы спустили на воду большие просмоленные лодки, стоявшие на палубе и на люках трюмов. Первыми сошли на берег собаки, выдержавшие трудное путешествие из Сибири. Обрадовавшись снегу, они с лаем и визгом стали кататься на льдине, стараясь освободиться от грязи, набравшейся в длинную шерсть. Со своими собратьями, встретившими их на берегу, приплывшие на ледоколе собаки знакомились по правилам собачьего церемониала. Они подходили друг к дружке с туго закрученными хвостами и, осторожно обнюхавшись, начинали драть лапами снег.

Мы с большим интересом наблюдали за этой церемонией собачьего знакомства. Эта мирная встреча, впрочем, не обозначала, что в дальнейшем обойдется без злой потасовки. По неписаным собачьим законам, рано или поздно один из вожаков непременно должен уступить власть сильнейшему. То, что на первый раз собаки разошлись мирно, было несомненным признаком близкой и решительной схватки.

— Весною у нас произошла потрясающая драма, — сказал наблюдавший происходившее на льду собачье знакомство опытный зимовщик. — Собаки разорвали лучшего нашего пса Грейфа. Это было отвратительное преступление…

Зимовщик подробно рассказал о трагической гибели Грейфа. Это был замечательный пес из породы немецких овчарок. В экспедицию его взяли на пробу, чтобы испытать в охоте на медведей. Среди ездовых собак, живших на улице в снегу, Грейф держался особняком и, несмотря на общую собачью ненависть (Грейф обитал в комнатах с людьми и пользовался некоторыми привилегиями), никому не давал спуска, заставлял относиться к себе с уважением. Все собаки боялись его крепких зубов. В охоте на медведей Грейф оказался надежной собакой. Он бесстрашно в одиночку бросался на медведя. Зимой его тяжело поранил большой медведь, забредший близко к постройкам. Врач-зимовщик сделал ему операцию, зашив рану, и к весне Грейф стал поправляться. Весной его выпустили на волю. Однажды, убежав вместе с другими собаками на лед, он не вернулся. По виду возвратившихся собак люди догадались, что случилось недоброе: собаки вернулись облизываясь и тотчас зарылись в снег. Отправившиеся на розыски зимовщики по следам нашли место недавнего побоища. На окровавленном и затоптанном снегу все было хорошо видно. По-видимому, собаки предательски напали на ослабевшего от болезни Грейфа и, почувствовав его слабость, расправились с ним по-свойски. Так трагически погиб понадеявшийся на свои силы великолепный и смелый Грейф.

Скала Рубини

Нашей первой экскурсией на берег Земли Франца-Иосифа руководил Григорий Петрович, наш экспедиционный орнитолог, отлично знавший места обитания птиц. Он занимался исследованием птичьих базаров, и первый наш путь лежал к скале Рубини, где в великом множестве жили и гнездились всевозможные птицы.

Захватив на всякий случай ружья (третьим с нами отправился экспедиционный доктор, с пылом юноши искавший необычайных приключений), мы с удобством разместились в большой шлюпке, предоставленной в наше распоряжение новым начальником станции, руководившим на берегу разгрузкой.

— Настреляйте сотенки три кайр для наших собак, — сказал он, напутствуя нас. — Здесь это очень просто…

Нам показалось невозможным стрелять не боящихся человека птиц, позволявших брать себя руками. Такая стрельба — не дело настоящих охотников; мы решительно отказались выполнить просьбу, тем более что не было настоятельной нужды в корме для собак, всю дорогу питавшихся мясом убитых медведей.

— Еще в прошлом году население птичьих базаров здесь было значительно гуще, — сказал Григорий Петрович, когда мы уселись на весла. — На северном берегу бухты, над самой станцией, был большой базар люриков. Теперь там живут одиночные птицы. Соседство человека дает себя знать. Быть может, в ближайшем будущем для сохранения базаров скалу Рубини придется объявить заповедником, неприкосновенным для охоты…

Не заезжая на станцию, где уже кипела работа и слышались громкие голоса, странно звучавшие в прозрачной тишине полярного дня, мы направились прямо к Рубини, высоким пирогом поднимавшейся над зеркальной поверхностью бухты. Непривычная прозрачность воздуха обманывала зрение, а высокая, отражавшаяся как в зеркале, освещенная солнцем каменная скала показывалась обманчиво близкой. Понадобилось более часа, чтобы переплыть, казалось, совсем небольшое расстояние, отделявшее нас от красно-бурых базальтовых обрывов Рубини. Чем ближе мы подгребали, гуще носились над нами пролетавшие во всех направлениях птицы. Белогрудые кайры садились близко на воду и, повернувшись, быстро ныряли. В иззелена-прозрачной воде было видно, как быстро плавают они, вытянув шеи и загребая крыльями, под килем шлюпки. Маленькие чистики, свистя крыльями, протянув морковно-красные лапки, неутомимо носились над нашими головами. Серый глупыш-буревестник, отражаясь в воде, грузно кружил подле шлюпки.

Чем ближе подплывали мы к выраставшей над водой скале, слышнее доносился шум птичьего базара. Казалось, близко шумит большая, многоголосая ярмарка. В сливавшемся шуме и гомоне множества птичьих голосов отчетливо слышались отдельные вскрики. Было похоже, что это ссорятся и кричат на ярмарочных возах сердитые бабы.

Бесчисленное множество птиц населяли отвесную часть скалы, стеною возвышавшуюся над водой. Птицы кричали, ссорились, непрерывно слетали и возвращались, и над скалою слышался неумолкаемый шум. Вся скала от верху и до низу была покрыта выветрившимся многолетним птичьим пометом. Тяжелый запах грязного птичьего помета чувствовался все сильнее. В абсолютной чистоте полярного воздуха этот запах казался особенно отвратительным.

Окруженные плававшими и пролетавшими птицами, не обращавшими на нас внимания, мы подгребли под самый базар.

Недоступная человеку отвесная скала представляла замечательное зрелище. От самого верха птицы тесно лепились на каждом карнизе, на всяком выступе камня. Невозможно понять, как ухитрялись они держаться. Случалось, иные срывались, падали в воздух и опять с криком садились, расталкивая недовольных соседей. Группы лепившихся по карнизам и выступам птиц представляли собою самые затейливые фигуры.

Птицы лепились в разнообразных позах и положениях. В бинокль можно было разглядеть, как самые крайние, раскинув крылья и вытянув шеи, балансируют на краешке камня.

Тысячи птиц вились над скалою, и казалось, что мы стоим у подножия гигантского улья, из которого в жаркий полдень выходит рой.

На воде под скалой хлопьями плавал пух. Известковый дождь непрерывно сыпался сверху у подножия каменной гигантской скалы, глубоко уходившей в прозрачную зеленоватую воду.

Птицы, сверху донизу занимавшие отвесные скалы Рубини, ни малейшего внимания не обращали на проплывавшую внизу шлюпку. Положив весла и отдавшись течению, мы занялись наблюдениями. Над общим гнездовьем, на краю зеленевшего мохом обрыва, я заметил сидевших попарно больших белых птиц. Эти птицы сидели отдельно и, казалось, с высоты наблюдали за общим порядком.

Несколько этих больших птиц, махая крыльями, летали над базаром, и там, куда они приближались, пронзительнее слышался птичий гомон и крик.

— Этих больших чаек называют бургомистрами, — сказал Григорий Петрович. — Они злейшие враги и разорители птичьих базаров. Птицы их ненавидят. Они отнимают добычу у птенцов, воруют яйца. Промышленники Новой Земли считают бургомистров своими заклятыми врагами, и ни один промышленник, завидев пролетающего или сидящего бургомистра, не пожалеет патрона, чтобы прикончить разбойника. Бургомистры так умны и проворны, что умудряются воровать рыбу из мережей, поставленных рыбаками. При этом не было случая, чтобы бургомистр запутался в рыболовных снастях, что нередко бывает с другими чайками, охотящимися за рыбой…

Над нами, на краю покрытого мохом карниза, сидела пара этих птиц, с большими светло-лимонными клювами. Мне хотелось достать для набивки экземпляр полярного разбойника.

Я поднял ружье.

— Стреляйте так, чтобы поменьше задеть сидящих на базаре птиц, заметил Григорий Петрович, жалевший птичье население базара.

Я целился со всею осторожностью, но вместе с убитым бургомистром, долго валившимся по выступам скалы и ломавшим перья, на воду упало несколько убитых и раненых птиц. После выстрела, много раз отразившегося в прозрачной тишине бухты, со скалы сорвались тысячи птиц.

Небо потемнело над нашими головами. Реденький известковый дождик, сыпавшийся на шлюпку, превратился в сплошной ливень. Срываясь с базара, птицы испражнялись, и под лодкой молочно замутилась вода.

Несколько подранков плавали подле шлюпки. Мы взяли плававшего у скалы невредимого и отчаянно свистевшего кайренка-птенца, подняли убитого бургомистра, оказавшегося величиной с гуся, и бросили на дно шлюпки. Тотчас оставшийся в живых супруг-бургомистр с яростным криком бросился на нас сверху. Он видел лежавшую на дне шлюпки убитую птицу и с угрожающим воплем падал над нашими головами так смело и грозно, что мы невольно наклоняли головы, приготовляясь к защите.

Полярная весна

Быстрое течение, огибавшее Рубини, гнало шлюпку вдоль каменного основания скалы, уходившего глубоко в воду. Поднимавшаяся над морем и заслонившая собою небо, высившаяся над нами скала вблизи казалась как бы сложенной из каменных брусьев. Правильными рядами, одна к одной, лежали тяжелые колонны базальта, некогда землетрясениями вывернутые из недр земли. Было трудно представить, что в этих ледяных застывших краях некогда бушевала огненная сила, а в пламени извержений создавались и рушились горы…

Бурые колонны базальта, бездонная глубина неба, призрачные, окружавшие нас ледяные горы, сверкающие вокруг льды создавали впечатление сказочной страны. Шлюпка медленно плыла у подножия возносившейся в небо скалы. Птицы продолжали кричать и во всех направлениях летать над нами. Самый многочисленный и шумный базар кайр, занимавший западную часть Рубини, сменился базаром моевок-чаек. Эти белые и легкие птицы гнездились высоко над морем у самой вершины скалы, в глубине темной расселины, по каменным уступам которой, блестя и дробясь на солнце, тоненькой струйкой свергался водопад. Снизу казалось, что над вершиной скалы хлопьями кружится снег. Чайки вились высоко над скалой, освещенные ярким солнцем.

Каменные обрывы Рубини были строго поделены между видами гнездившихся птиц. Больше всего здесь было кайр. Эти черноспинные крикливые птицы занимали весь западный выступ Рубини. На южной стороне жили моевки и белогрудые люрики, густыми стайками носившиеся над водой. Последними на полуденном склоне гнездились черные чистики.

Маленькие эти птички во множестве плавали у кромки остававшегося в «куту» еще не растаявшего льда. Завидев приближающуюся шлюпку, они со всех сторон стали собираться, точно для того, чтобы получше разглядеть неведомый предмет. Чтобы их не пугать, мы перестали грести, положили на воду весла. Тогда они приблизились к самой шлюпке, и нам были видны их черные, точно лакированные, головки и разглядывавшие нас бусинки-глаза. Долго наблюдали мы, как они вертятся под самыми бортами шлюпки, стараясь заглянуть внутрь; потом я протянул руку, и, как по команде, они мгновенно пропали под водой. Мы долго ждали, пока одна за другой, шагах в двухстах, поплавочками стали выскакивать на поверхность их черные фигурки. Мы положили весла, и опять, одолеваемые любопытством, черные птички одна за другой стали собираться вокруг притягивающей их шлюпки. Так мы повторяли несколько раз: кто-нибудь поднимал руку — и окружавшие шлюпку птицы ныряли, а вынырнув, опять приближались.

Насмотревшись на маленьких чистиков, настойчиво провожавших шлюпку, мы подгребли к краю ледяного припая, примыкавшего к свободной от ледяного покрова земле. Нужно было исследовать вытекавший из ледника ручей, на котором могли быть гуси, изредка гнездившиеся на островах Земли Франца-Иосифа. Лед, на который мы вышли, был изъеден июльским солнцем. В широких промоинах по-весеннему быстро бежала ледяная вода. В прохладном и чистом воздухе чуялось движение весны, пахло талым снегом и весенним ветром. Раннюю весну напоминали яркий свет и журчание воды, сочившейся в размытом и разрыхленном льду.

Вытащив на лед тяжелую шлюпку, мы отправились к берегу по припаю, во всех направлениях перерезанному трещинами и глубокими полыньями. Наш вожатый с привычной легкостью перепрыгивал через широкие трещины, преграждавшие нам дорогу. Хождение по разбитому льду требует особенной сноровки и ловкости. Мне в первый раз пришлось путешествовать по льду, и, признаюсь, нелегко одолевал я встречавшиеся препятствия, сулившие на каждом шагу ледяную ванну.

На берегу, усеянном мелкими и острыми камнями, заросшими зеленым глубоким мохом, еще приметнее чувствовалась полярная весна. Под тонкой ледяной коркой звонко пели ручьи. По отлогому склону, обращенному на полдень, ярко зеленел мох, похожий на великолепный бархат. Нога тонула и вязла. Наверху, между камнями, покрывавшими потрескавшуюся землю, пучками росли цветы — яркие полярные маки, своей нежностью напоминавшие наши подснежники.

По каменистому скату мы поднялись на вершину пригорка, соединявшего Рубини с покрытой снегом горой Чурляниса. Отсюда открывался вид на бухту, наполнявшуюся льдами, на станцию и окруженного льдами «Седова», казавшегося не больше подсолнечного зерна. Два наших спутника-седовца встретились нам у ручья за пригорком. Они пешком обошли бухту и, завязая по колено в грязи, занимались вылавливанием планктона в мутном, сбегавшем из ледников потоке. К нашей компании присоединился навьюченный добычей ботаник. Он то и дело присаживался на корточки и маленькой лопаточкой ковырял землю.

— Как ваши лишаи?

— Лишайники, — поправил он, вытирая катившийся по лицу пот. — Лишаями называется нечто другое, менее приятное.

— Ну, как ваши лишайники?

— Прекрасно, — отвечал он, показывая на полные папки. — Здесь я нашел несколько видов, еще не известных на Земле Франца-Иосифа. Посмотрите, какие богатые экземпляры!..

От сборов ботаника, доверху наполнявших тяжелые папки, пахло землей и весной. Соблазненный успехами его сборов, я сорвал на память о скале Рубини пучок росших у моих ног цветов. Это были полярные маки. Каждый цветок был похож на настоящий, знакомый мне мак, и от них пахло весной. В корнях вырванного цветка копошилось, поблескивая крылышками, какое-то насекомое.

— Самое замечательное, — сказал я, — что эти по виду нежнейшие цветы могут уживаться рядом с вечным снегом и льдом, в стране, где теплого лета совсем не бывает…

— Все растения, живущие в холодных странах, умеют накапливать и беречь теплоту солнца, — ответил ботаник. — Если измерить температуру под корнями растения, окажется, что там как в натопленной оранжерее. Поэтому насекомое забралось в корни растения. Не будь этих растений, сберегающих солнечное тепло, здесь, наверное, не могли бы существовать насекомые, не переносящие холода… Взгляните на это растеньице, — продолжал он, вынимая из папки зеленую травинку, покрытую крошечными листиками. — Не узнаете? Это — ива. Сколько понадобилось тысячелетий, чтобы обыкновенная ива, растущая на наших широтах, приняла такой вид! Однако все качества и признаки обыкновенной ивы это крошечное растение великолепно сохранило: оно так же цветет и размножается, так же сбрасывает на зиму свои листья…

Я положил на ладонь зеленую былинку, которую ботаник назвал полярной ивой. Это было крошечное деревце, длиною в спичку. По форме листочков в нем можно было узнать нашу иву, уменьшенную почти до микроскопических размеров.

Возвращение

Признаков гусиного гнездовья мы не нашли ни на берегах мутного потока, бежавшего из поднимавшегося над нами высокого ледника, ни в двух пресноватых озерках, блестевших в глубине каменистой долины. На обратном пути к оставленной на льду шлюпке нам пришлось преодолевать новые, негаданные трудности. Наши следы, по которым мы надеялись найти кратчайшую дорогу к покинутой шлюпке, расплылись по снегу так, что их почти нельзя было заметить. Много новых трещин, наполненных водой, образовалось в разрушавшемся от солнечных лучей льду. Надо было опять перепрыгивать со льдины на льдину и переходить вброд глубокие лужи, скопившиеся на льду, кристально-прозрачной пресной воды.

Пробираясь по льдинам и перепрыгивая через трещины, мы не сразу обратили внимание на ожидавшую нас нечаянную неприятность. За время нашего путешествия тяжелая шлюпка, которую мы вытащили на льдину, соскользнула в воду и отошла от края. Первый заметил стрясшуюся беду шагавший впереди Григорий Петрович.

— Черт возьми! — воскликнул он, останавливаясь и показывая на море, где, шагах в десяти от края, окруженная стайкой любопытствующих чистиков, покачивалась наша шлюпка с шубой доктора, отправившегося на берег налегке.

Негаданное приключение озадачило нас. Было трудно понять, как сама собою могла сползти на воду тяжелая шлюпка, которую мы с таким трудом выволакивали на припай. Быть может, нагретая солнцем, под нею раскололась или растаяла льдина. Такие шутки льды нередко вышучивают над неосторожными путешественниками.

Потеря шлюпки, предоставленной в наше распоряжение начальником станции, порядочно нас огорчала. Особенно досадовал Григорий Петрович, самый опытный из нас путешественник. Из создавшегося положения нам оставался единственный выход — возвращаться на своих двоих в обход бухты Тихой. Это была довольно значительная прогулка. Однако мешкать было некогда: мы рисковали совсем потерять шлюпку, которую течение могло угнать во льды, и, не обращая внимания на трещины, преграждавшие нам путь, во всю прыть пешком пустились в обратную дорогу. Пот градом катился по нашим лицам, рубахи прилипали к спине. Это было наше первое серьезное путешествие по льду. Мы бежали напрямки через лед в обход бухты Тихой. Помню, на пути я успел застрелить слоновокостую чайку, сидевшую на вершине покрытого снегом тороса. Эта замечательная чайка белизною своего оперения совершенно сливалась с ослепительной белизной снега. Две капельки крови, точно рубины, повисли на ее серебристо-белой груди.

Мы прибежали на станцию под вечер и, никому не признаваясь в стрясшейся над нами беде, поспешили переправиться на ледокол, чтобы немедленно взяться за поиски шлюпки. С мостика корабля я с трудом наглядел в бинокль у гряды подвижных льдов чуть красневшую, терявшуюся на волнах точку.

Над холодными берегами

Перед полетом

На большом подмосковном аэродроме к отлету на север готовится огромный, с красными крыльями, тяжелый транспортный самолет, способный выдержать любое дальнее путешествие. С любопытством наблюдаем, как в объемистых крыльях гигантского самолета исчезает громоздкий груз: ящики с экспедиционным снаряжением и приборами, перевязанные веревками тюки с зимней обувью и одеждой, обшитые мешковиной тяжелые чемоданы с примелькавшейся надписью: «Озеро Таймыр».

Весь день проходит в головокружительной суматохе. Своим неумолкаемым шумом шумит, грохочет многолюдная Москва, куда-то торопятся, бегут неугомонные москвичи. На просохшем, окрепшем после весенней распутицы обширном аэродроме зеленеет молодая трава. Трепля флаги и траву, упругий ветер наносит с окрестных полей знакомые запахи пробудившейся земли.

Укрываясь от ветра полою, закуривая папиросу, кто-то из нетерпеливых пассажиров высказывает шутливое предположение:

— Думаю так, дорогие товарищи: если не вылетим из Москвы сегодня пожалуй, завтра вылетать совсем не придется.

— Почему?

— Примета худая. Завтра — тринадцатое мая, нехорошее число. Летчики народ суеверный. Непременно найдут предлог задержаться.

— Этого не может быть.

— Уж будьте уверены…

Предсказание недоверчивого пассажира, к счастью, не оправдалось. Советские полярные летчики приметам давно не верят. Поздним вечером нам сообщают строжайший наказ быть к семи утра в полном сборе. Закончив погрузку, взяв горючее, самолет отправляется в рейс без задержки…

Значит, еще раз увидим Москву! И опять — мчатся, мчатся навстречу шумные московские улицы, празднично наполненные народом. Женщины одеты уже по-летнему. Раскрывшейся нежной листвою радостно зеленеют на бульварах молодые деревья. Весна, весна — дорогое, чудесное для страстных охотников время!

С некоторым грустным сожалением думаю о потерянном сезоне весенней охоты. В золотой вечерний час хорошо бы постоять в пробудившемся лесу. Над окутанной зеленою дымкой березовой опушкой тихо спускается вечер. Прелым листом пряно пахнет земля, уже проросшая зелеными иглами растений. На золоте неба чеканится над головою охотника тончайшее кружево покрытых почками веток. В лесу на вершинах берез голосисто распевают весенние гости — дрозды; захлебываясь, кукуют кукушки. В лучах закатного солнца, лениво перебирая позолоченными крылами, влажно хоркая, над кружевными макушками тянет первый вальдшнеп…

Шум московских улиц заглушает приятные охотничьи воспоминания. Мы подъезжаем к гостинице, освещенной бесчисленными огнями. В светлой и просторной комнате нам устраивают постели. После утомительного шумного дня, суматошной беготни и долгого ожидания необходимо выспаться, отдохнуть перед далеким и продолжительным путешествием.

Далекая страна

По рассказам бывалых людей, по описаниям и докладам еще до отъезда я старался заглазно представить далекую полярную страну, в которую мы теперь направлялись. Знакомые путешественники рассказывали о богатствах нетронутой природы, изумлявшей их своей красотою. В своем воображении я видел каменные горы, пустынные берега, глубокие, таинственные озера. Нога человека еще не ступала в неведомые пространства далекой земли. Люди рассказывали о бесчисленных стадах диких оленей, о царстве непуганых птиц, прилетающих гнездиться на свою холодную родину. Увлекательные рассказы разжигали желание самому полюбоваться сказочной природой. Готовясь к далекому путешествию, составляя планы будущих походов, радостно мечтали мы о географических открытиях, новых научных находках. Воображению охотника представлялась прекрасная родина птиц, неведомая страна песцов и оленей, сиявшая нетронутой своей красотою.

— Страна изумительная! — говорили будущие спутники и экспедиционные друзья. — Для охотников, ученых — почти непочатый край. Не думайте увидеть безжизненную и голую пустыню. В центральных районах Таймырского полуострова еще первые путешественники любовались суровою красотою гор, озерами и реками, протекавшими в зеленых, цветущих долинах. Изумительна живая природа далекой страны! Представьте себе нежнейшие с виду растения, нередко с красивыми, благоухающими цветами. Эти нежные растения переносят многомесячную полярную зиму, в период цветения и роста терпят жестокие заморозки и холода. Некоторые из них весною выходят из снега с почти распустившимися цветами, а через два месяца зимняя пурга снегом заносит раскрывшиеся яркие цветы. В течение короткого лета жизненные процессы в природе происходят особенно интенсивно. В полярных районах обнаружены растения, существование которых в холодных странах считалось невероятным. Многие растения уцелели еще от доледниковой эпохи, многие перекочевали на север с далекого юга. В центре полуострова ботаники находили дикий лук, любовались прекрасными незабудками, в отличие от обычных, непахнущих незабудок источавшими тончайший аромат. На берегах озера в полярных широтах участники экспедиции лакомились великолепными грибами, обыкновенно растущими в подмосковных лесах. Самое замечательное, что и в холодной безлесной стране эти грибы растут в миниатюрных березовых рощах. Попробуйте представить такую картину: крошечные полярные березки, высотою десять — пятнадцать сантиметров, а над ними — высоченные круглые шляпки грибов, «надберезовиков», как в шутку их там называли. Сказать кстати, никто не видел червивого или испорченного гриба. Миллионы птиц — уток, гусей, куликов, куропаток — прилетают гнездиться на бесчисленных реках и озерах. Непуганые птицы разгуливают под ногами. Осенью и весною по тундре кочуют дикие северные олени, рыщут волки, песцы. В нетронутых реках и озерах множество рыбы. Эту рыбу можно ловить даже на голый крючок, сделанный из простого гвоздя. И какая ловится рыба! Вкуснейший голец, сиг, чир, омуль. Уха из такой рыбы — объедение. Для вашего брата — рыболовов, охотников — золотое дно. Обязательно поезжайте!..

Так о далекой стране рассказывали бывалые и опытные люди. Для ученых-исследователей особенный интерес представляло прошлое этой страны, где сохранились кладбища вымерших гигантских животных, населявших пространства, покрывавшиеся некогда пышной растительностью. По берегам рек и озер обнаружены залежи древнего плавника. Пробираясь в неисследованные районы, путешественники видели множество пней и стволов ископаемых деревьев, давно превратившихся в тяжелый серый известняк. В холодных просторах этой полярной страны наши ученые нашли труп мамонта, нетронуто сохранившийся в лишенной бактерий подпочвенной мерзлоте[7].

Замечательно геологическое прошлое обширного холодного края. Миллионы лет назад там происходили сложные геологические процессы, отступало и наступало море, изменялись очертания берегов, вырастали и рушились горы, появлялись реки и наполнялись водою озера, неоднократно изменялся климат, развивался, исчезал животный и растительный мир. Изучением истории края, его первобытного прошлого занимаются ученые-естествоведы. По мельчайшим признакам и приметам, незаметным для неопытного глаза, шаг за шагом раскрывается перед ними чудесное прошлое неведомой страны, полным хозяином которой человек становится впервые.

Путь на север

Летим на высоте трех с половиною тысяч метров — прямо на север. Наружные стекла кабины покрылись морозным узором. С трудом соскабливаю с холодного стекла лед. Под крылом самолета — безбрежное, волнистое поле облаков, очень похожих на сверкающий снег. В редких просветах смутно видится земля: реки, леса, озера. Минуем Архангельск, Большеземельскую тундру, снежный Ямал. На большой высоте трудно дышать, неприятно, до самых костей пронизывает холод. В открытую дверь штурманской рубки видна неподвижная спина пилота, голова штурмана, склонившегося над прибором. Одетый в кожаный комбинезон русоволосый радист не снимает наушников. Точно в вагоне дальнего следования, тесно набитом пассажирами, мы спокойно беседуем, шутим. Чтобы согреться, распиваем дорожный товарищеский «посошок». Опрокидывая стаканчик, мой сосед ботаник произносит напутственный тост:

— За благополучное путешествие и успешную работу!

Из штурманской рубки на минуту показывается голова начальника экспедиции. Он одет по-зимнему — в меховой малице и оленьей шапке. Оживленно улыбаясь, начальник просит передать пассажирам приятную весть:

— Делаем по триста тридцать километров в час. Передайте всем: через два часа будем на Диксоне!

Трудно представить себе: утром в Москве мы видели распустившиеся на бульварах деревья, любовались нежною зеленью весенних полей. Здесь под нами еще нетронуто лежит зима, покуда глаз хватит простерлась бескрайняя, холодная белая пустыня.

Еще раз соскребаю со стекла лед, дышу на оконце. В образовавшееся отверстие вижу берег моря, черную полосу открытой воды. Свет полуночного солнца отражается в бескрайних сияющих просторах. Ниже и ниже над снежной пустыней спускается самолет. От перемены давления кружится голова, больно пощелкивает в ушах. Среди ослепительных снегов видны выступы скал, чернеет размытый волнами каменный берег. Сквозь дымку бушующей внизу пурги смутно видим крыши домов. Видим людей, бегущих навстречу тяжелому самолету, коснувшемуся колесами твердого льда.

Пожимаясь от стужи, разминаясь после долгой дороги, выходим из самолета на ослепительно яркий, прикатанный колесами снег. Пронзительный ветер сбивает с ног, зло треплет одежду, сухою снежною пылью обжигает лицо. Здесь еще продолжается зима, нетронуто лежат высокие, дымящиеся на ветру сугробы.

Некоторые пассажиры одеты в весеннее, еще по-городскому. На фоне вьюжной зимы странной и смешной кажется фигура астронома, прилетевшего из Москвы в легком майском костюме. Летние ботинки несчастного пассажира тонут в глубоком снегу.

Наспех вытаскиваем из самолета груз, распаковываем теплую одежду. Сидя на голом снегу, легкомысленный астроном торопливо натягивает ватные брюки.

— Каково, друг любезный, — шутят над астрономом, — здесь не Москва!

Да — не Москва! Тысячи километров уже отделяют нас от зеленых московских бульваров, теплых квартир и удобных гостиниц, от подмосковных веселых полей и зеленых лесов. Зимний, холодный ветер леденит дыхание. Обжигая морозной пылью, завывает, кружит над снегами пурга.

Через пургу и высокие сугробы пробираемся к трактору, совершающему рейсы между зимним аэродромом и береговым портовым поселком. По дымящемуся снежному полю, глубоко зарываясь в снег, тяжелый трактор медленно тащит к берегу обледенелую деревянную платформу, до отказа набитую багажом и людьми.

* * *

На отдых располагаемся в новом, строящемся, еще не отделанном помещении, временно заменяющем здание вокзала. Прежние помещения не вмещают многочисленных пассажиров, собравшихся с дальних полярных зимовок. Среди этих пассажиров видим женщин, маленьких детей. Располагаемся пока по-походному — на голом полу. Небольшие дорожные неудобства мало смущают привычных путешественников. Подкладывая в головах тяжелый рюкзак, веселый сосед подмигивает лукаво:

— Будем спать теперь, как у родной бабушки на пуховой перине.

— Хорошо, если недолго доведется здесь спать.

— Разве бывает?

— Всяко бывает. В прошлом году две недели здесь отдыхали. Пришлось дожидаться летной погоды.

Неприятная перспектива долго ждать погоду смущает даже самых спокойных и терпеливых. Всем хочется скорее приступить к работе. Настоящим путешественникам приятнее жить в походной палатке, бродить в тундре, ночевать в спальных мешках на снегу. Но что поделать? В долгом пути неизбежны задержки. К этим невольным задержкам волей-неволей приходится привыкнуть.

Над холодными берегами

После недолгой передышки в солнечный, ясный день мы вновь летим над пустынной снежною страною. Без конца, без края простирается холодное море снегов. Яркое, недвижное, сияет над белой пустынею солнце. Под крылом самолета видны ледяные поля, застывшим темным стеклом сверкают открытые разводья. Легкая тень самолета скользит по ослепительной поверхности белых снегов. Сопровождаемые неотступным спутником — своею скользящею внизу тенью, — мы летим и летим над безлюдными холодными берегами, пересекая покрытые льдом морские заливы, минуя пустынные острова.

Сидя в самолете, вспоминаю далекие времена, когда каждое воздушное путешествие на север считалось очень опасным и сложным предприятием. Эти опасные времена отошли в прошлое. Совершая обычный полярный маршрут, современные путешественники чувствуют себя уверенно и спокойно. В далеком пути им не приходится заботиться об отдыхе и ночлеге. На многочисленных станциях и оборудованных аэродромах по всему полярному побережью и летчики и пассажиры находят приют и заботливый уход.

Но все же необычайно сложна и опасна работа летчиков на далеком севере нашей страны, где месяцами тянутся ночи, нежданно и быстро меняется погода. Нужен большой, многолетний опыт, хорошее знание местных особенностей и условий, чтобы успешно справиться с летной работой. Над просторами холодных морей, над безлюдным северным побережьем, над непроходимою тундрой во всех направлениях пролетают советские самолеты. Эти мирные самолеты перевозят многочисленных пассажиров, доставляют на полярные станции почту и груз, в период морской навигации наблюдают за передвижением льдов в полярных бассейнах. Только самые опытные пилоты, искусные штурманы и механики отбираются в экипажи воздушных кораблей. Многие из полярных летчиков уже налетали бесчисленное количество часов. В годы Отечественной войны они мужественно защищали Родину. В суровых условиях воспитались и выросли эти крепкие люди. Обитатели полярных станций, отдаленных арктических зимовок знают и любят летчиков, своих желанных гостей.

Совершая путешествие на Север, мы знакомились и сходились с окружавшими нас людьми. В дальних путешествиях люди лучше чувствуют и узнают друг друга, крепче, надежнее завязываются знакомства. Среди наших знакомых — полярников-летчиков — мы обрели много друзей. Это были простые, мужественные люди, добрые товарищи, отчетливо и безотказно выполнявшие тяжелую, подчас очень опасную работу. Редкий полярный летчик станет рассказывать о своих подвигах и многочисленных приключениях. Случалось, однако, — на отдыхе, в легкую минуту, развязывался и у наших молчаливых собеседников язык — в такие счастливые минуты мы наслушались много увлекательных рассказов!..

* * *

У далекой полярной станции, над холодными берегами пустынной земли, снижается самолет. Сверху виден затерявшийся в снегах поселок, дым костра, видны черные фигурки людей, бегущих по снегу к аэродрому, устроенному на льду залива. После многочасового полета над холодной снежной пустыней особенно приятно слышать бодрые человеческие голоса, вновь почувствовать тепло и уют жилища.

У зимовщиков

Мы сидим в маленькой комнатке с железною печью и темными, дочерна закопченными стенами, увешанными шкурами оленей. Свет полярного дня проникает в оттаявшее окно, очищенное снаружи от снега. Обросшие густыми бородами, уже загоревшие на весеннем солнце, оживленные редким событием зимовщики приветливо встречают дальних гостей. С напряженным вниманием они выслушивают свежие новости, жадно просматривают письма и газеты, которых давно не читали. Сидя за скромно накрытым столом, мы рассказываем о родной стране, о Москве и Ленинграде, о напряженных днях восстановительной работы и трудовых победах. За дружеской чаркой завязывается теплая беседа. От новых друзей узнаем местные новости. Зимовщики рассказывают, что, несмотря на тяжелые условия и крайнюю тесноту, провели зиму вполне благополучно. В полярную ночь бодро чувствовали себя люди, занимавшиеся спортом и непрерывным трудом. Даже в плохую погоду многие продолжали совершать длительные прогулки. Особенной предприимчивостью отличался опытный путешественник и неутомимый лыжник В. А. Вакар. Этот необычайно подвижной человек, несмотря на пургу и жестокие морозы, ежедневно пробегал на лыжах десятки километров. О зимних прогулках В. А. Вакара, о его неистощимой изобретательности и приключениях с добродушными шутками вспоминали приятели-зимовщики. Даже в самую лютую стужу закаленный путешественник не желал пользоваться валенками и полушубком. После лыжных прогулок нередко он возвращался с головы до ног покрытый ледяной коркой, звеневшей, как серебряная кольчуга. Менее выносливых друзей закаленный путешественник уверял, что ледяная одежда лучше всякого полушубка предохраняет от ветра и будто бы хорошо согревает.

Шутки и смех помогали людям коротать долгую зиму, переносить лишения и невзгоды. В стенной газете, разрисованной рукою художника-зимовщика, мы прочитали историю зимовки. В газете были отмечены большие и малые события зимней жизни. Излюбленной темой карикатуриста был тот же геолог В. А. Вакар и его бесчисленные приключения. На карикатурах мы узнавали черную бороду неутомимого путешественника и спортсмена, то принимавшего солнечные ванны на двадцатиградусном морозе, то отбивающегося заплечным мешком от целой стаи голодных волков. (Позднее, осенью, подобное приключение произошло в действительности: стая волков со всех сторон окружила однажды безоружного путешественника, которому пришлось отмахиваться от зверей рюкзаком, звать на помощь товарища, вовремя прибежавшего с заряженным ружьем.)

Большим уважением пользовались на зимовке умелые люди, знавшие полезные ремесла. Зимовщики шили и чинили одежду, подготовляли снаряжение для летних походов. Связь по радио с Большой землей зимою не прекращалась. Люди регулярно получали вести от родных и знакомых, почти ежедневно слушали московские передачи.

Полярною ночью зимовщики хаживали в гости к дяде Феде — на соседнюю полярную станцию. Для этого нужно было перебежать по льду на лыжах через морской залив. Для опытного путешественника даже в полярную ночь такое путешествие большой опасности не представляло. На полярной станции можно было пользоваться почти городским комфортом. Здесь горело электричество, в уютных и теплых комнатах слышались голоса женщин, детей, напоминавшие далекую домашнюю жизнь.

Самым радостным праздником в жизни зимовщиков был день рождения света, полярной весны. В этот торжественный день, выйдя в тундру, полярники встречали солнце, впервые показавшееся после долгой и темной зимы.

На далеком берегу

Люди, никогда не побывавшие в холодных странах, обычно преувеличивают ужасы полярной природы. В своем воображении они представляют кромешную тьму, непрерывное завывание холодной пурги. В самых мрачных красках рисуется этим людям незнакомая природа. Такое заглазное представление неверно. Не всегда бушует в холодных странах беспросветная злая пурга. Неописуемо прекрасно в морозную ночь полярное небо. Алмазный свет бесчисленных звезд отражается в каждом кристаллике снегов. Прекрасны, сказочно красивы северные сияния — сполохи. Серебряный свет луны в положенный срок заливает сияющие просторы…

Давным-давно развалились на Севере старинные, сколоченные из плавника избушки, в которых некогда зимовали и нередко умирали от голодной цинги первые отважные путешественники, прокладывавшие путь в неведомые холодные края. Советские люди навсегда справились с обычной на Севере страшной болезнью. Неузнаваемо изменилась на далеком Севере и самая жизнь. Советские полярники-зимовщики живут обычно в удобных, теплых квартирах, подчас не уступающих хорошему городскому жилью. На многих полярных станциях горит электричество. Заканчивая работу, люди ежедневно собираются в уютной столовой за общим товарищеским столом. Даже на самых отдаленных станциях и маленьких зимовках есть хорошие библиотеки. У полярников книги пользуются особенным вниманием и почетом. В течение долгой зимы эти книги перечитываются запоем. Советские писатели могут гордиться вниманием и любовью своих усердных читателей, живущих на далеких арктических берегах.

На все полярные станции и дальние зимовки самолеты забрасывают почту, время от времени доставляют свежие книги и газеты. Обитатели полярных станций общаются между собою, держат непрерывную связь с родиной и родными. По всему обширному пространству, от Архангельска до Камчатки, свежие новости перелетают с удивительной быстротою. Многочисленная семья полярников, разбросанных по станциям и зимовкам, живет общею сложною жизнью. В повседневном быту проявляется общая дружная связь. Стоит произойти даже незначительному событию: родится ли у супружеской четы зимовщиков ребенок, или на далеком острове добудут охотники медведя, или обморозится в походе и попросит по радио у врачей совета неопытный человек, — свежая новость разносится по эфиру. За тысячи километров переговариваются между собою полярники-радисты. По радио сообщаются новости, поддерживается деловая, общественная, товарищеская связь.

* * *

Перед последним этапом пути несколько дней живем на далекой полярной станции, построенной в тех самых местах, где когда-то с величайшими трудностями пробирались первые полярные путешественники. Двести лет назад, завершая знаменитый поход, здесь проходил русский штурман Семен Челюскин; таинственной холодной страной любовался путешественник Фритьоф Нансен.

«Я прошел насколько мог дальше, чтобы осмотреть фиорд, — писал об этих берегах знаменитый путешественник, — но конца его видеть не мог. Широкий и величественный канал тянулся в глубь страны, насколько хватал глаз, далеко, далеко к востоку, вплоть до каких-то голубых гор, которые, казалось, спускались к самой воде…»

Там, где у пустынного, безлюдного берега дикой природой любовались первые путешественники, в теплом и уютном доме нам отвели комнаты. Укладываясь спать в застланные свежим бельем постели, мы весело шутили:

— Точно на полярный курорт прибыли.

— Пожалуй, лучше.

— Нужно дядю Федю и тетю Сашу благодарить. Хозяева они отличные. На редкой станции увидите такой порядок…

О дяде Феде и тете Саше мы слышали еще в дороге. Все полярные летчики хорошо знают гостеприимного хозяина, начальника отдаленной полярной станции, где на перепутье останавливаются самолеты, совершающие рейсы над холодными берегами. Дядю Федю и гостеприимную супругу его добрым словом вспоминают в далекой Москве, в холодной Хатанге, на Чукотке. На своем трудном посту дядя Федя провел суровые годы войны, здесь много лет безвыездно жил и работал.

Новых гостей дядя Федя встречает радушно. Вместе с летчиками мы обедаем в светлой, хорошо убранной общей столовой. Гостеприимный хозяин угощает гостей своей охотничьей добычей — вкусной рыбой и свежей олениной, приготовленной его женою.

После бани и вечернего угощения отправляемся на отдых. Усталым путешественникам приятно протянуть ноги, почувствовать под головой подушку. Засыпая в чистой постели, слышу весенний крик совы, веселое щебетанье пуночек, собравшихся под окошком.

Над неведомой страной

От Таймырского озера нас отделяет теперь небольшое, но очень опасное и трудное пространство. В полярных районах редко удерживается удобная для полетов погода. Зимою и летом обычно скопляются облака, часто свирепствуют затяжные снежные бури. Пролетая над центральной частью Таймырского полуострова, даже в летнее спокойное время полярным летчикам редко приходится полюбоваться неведомой страною. В редкие погожие дни с большой высоты они видят таинственные горные хребты, извилистые, еще неизвестные путешественникам реки, зеркально сияющие горные озера. Под крылом самолета раскрывается обширная гладь Таймырского озера с холодными пустынными берегами.

Живя на далекой полярной станции, наши летчики ежедневно запрашивали по радио погоду. Ответы приходили неутешительные. Над Таймырским озером неизменно бушевала пурга, упорно держалась низкая облачность, препятствовавшая посадке.

Вынужденное ожидание не отражалось на бодром настроении участников экспедиции. Пользуясь свободным временем, ботаники приступили к своей работе. Ежедневно мы совершали экскурсии в тундру, где на каменных россыпях уже перепархивали первые куропатки, а под толщею снега, в ледяных подснежных тепличках, пробуждалась, теплилась жизнь растений…

Воспользовавшись первым благоприятным сообщением об улучшении погоды, летчики торопятся закончить воздушное путешествие. Перед последним этапом пути мы быстро укладываем, грузим в самолет снаряжение. В последний раз тяжело отрывается от снежного поля загруженная машина и, сделав круг, направляется к центру Таймырского полуострова. Прижавшись к стеклам, мы смотрим вниз. В просветах густых облаков видится покрытая снегом тундра, перерезанная извивами застывшей реки. На заоблачной высоте летим над неведомой горной страною. Молочно-белым безбрежным морем расстилаются внизу облака. В нагромождениях облаков чудятся фантастические картины. Мы видим белые горы, волнистые сказочные долины. Ослепительный солнечный свет даже через стекло режет глаза, отражается на неподвижном крыле самолета. От непрерывного шума моторов и большой высоты немного кружится голова. Точно застыв в ледяном воздухе, плавно плывет над облаками крылатая машина. Странное, еще не испытанное чувство овладевает воображением. Все кажется фантастическим, невиданным, необычайным.

Нашу машину ведет пилот Мальков. Бывалый, опытный летчик не раз пересекал это пустынное, холодное пространство. У Малькова на Севере было много опасных приключений. Спускаясь первый раз над Таймырским озером, в прошлом году он оказался в очень рискованном положении. Пробив облака, самолет мчался в тумане на отвесную каменную гору. Ни на секунду не растерявшись, искусный пилот развернул машину у самой горы и, избежав катастрофы, благополучно сделал посадку.

На минуту я отрываюсь от застывающего, покрытого кристальною изморозью стекла, смотрю на пилота. Спокойно и уверенно он держит штурвал. Трудно постигнуть, как чувствует, находит он в этом заоблачном мире дорогу.

Чувство пространства и времени исчезает. Сколько минут или часов продолжается наш заоблачный полет? Чтобы проверить, смотрю на часы. Судя по времени, где-то внизу, под облаками, должно быть Таймырское озеро конечная цель полета.

На посадку идем неожиданно. Сделав вираж, приглушив моторы, самолет пикирует в облака. Мы как бы проваливаемся в белую холодную пропасть. Клочья тумана стремительно проносятся мимо застывшего, покрытого изморозью стекла. Спускаясь все ниже и ниже (от перемены давления потрескивает в ушах), самолет пробивает толстый слой облаков, летит вслепую. Люди в самолете сидят напряженно. Никто не знает, на какой высоте над землею висят густые, закрывшие озеро облака. На северных берегах озера много высоких гор, опасных каменных останцев, в которые можно врезаться вслепую. Для пилота наступает ответственная, опасная минута.

На мгновение близко вижу снег, черные выступы береговых каменных утесов. На белой пелене снегов движется что-то знакомое, живое. Я узнаю оленей, вижу их спины, ветвистые рога. Испуганные животные беспомощно мечутся в снегу. Успеваю крикнуть своему соседу:

— Олени, смотрите, олени!

Но в одно мгновенье исчезает видение, навсегда засекшись в памяти. Пробив наконец облака, самолет мчится над поверхностью озера. Близко видны голубые тени заструг, острия наносов, похожих на волны. Разыскивая зимовку, на бреющем полете мчится над застывшим озером стремительная машина.

Под самым крылом самолета неожиданно видим утонувшие в снегах крыши поселка, видим людей и собак. Поднимая вихрь снежной пыли, плавно подпрыгивая, касается лыжами, катится по снегу закончившая свой дальний путь машина.

На родине птиц

На озере

28 мая

Ночью последний раз прилетал на озеро самолет. Сквозь сон я услыхал мощный звук приближавшейся машины, одевшись торопливо, вышел на берег, ярко освещенный полуночным солнцем.

На самолете прибыли люди нашей партии: доктор, топографы, зоолог. Боясь непогоды, обычной в холодных краях, летчики торопятся назад. После зимнего сезона они возвращаются в родную Москву. Моторы на самолете уже отработали положенный ресурс. У летчиков остался небольшой запас времени для последнего дальнего перелета. На обветренных, обожженных лучами полярного солнца, радостных лицах летчиков как бы написано веселое слово: Москва!

Едва успев разгрузиться, машина готовится к взлету.

Последний раз крепко жмем руку пилоту, передаем наспех нацарапанные письма в Москву, привет друзьям. Поднимая вихрь снежной пыли, машина трогается с места, скользит все быстрее, отрывается от снежной глади озера и, сделав над зимовкою круг, исчезает в низко насунувшихся снеговых облаках.

По-прежнему дует холодный северный ветер, снежная пыль обжигает до боли лицо. Нестерпимый, ослепительный поток света режет глаза. Света так много вокруг, что даже в облачную погоду без темных очков больно смотреть. Спасаясь от разгулявшейся пурги, возвращаемся в домик-барак, по самую крышу заваленный снежным сугробом, над которым дымит и кружится сухая поземка. После холодного ветра особенно приятно погреться у печки, сооруженной зимовщиками из бочонка от керосина.

Здесь, у раскаленной докрасна печки, топившейся почти беспрерывно, люди коротали долгую полярную зиму, сушили одежду, беседовали, вспоминали друзей, далекую родину, связь с которой надолго прерывалась.

С отлетом последней машины на несколько месяцев остаемся одни почти в самом центре еще неведомой страны. Трудно предвидеть, какие ожидают нас приключения. Дует по-зимнему ветер, высокие сугробы наносит перед домом пурга. Днем и ночью сверкают снега. Полуночный яркий свет непривычным людям мешает спать. В домике, занесенном снегами, мы долго бодрствуем по ночам, работаем, беседуем, готовимся к летним походам.

После городских удобств и домашнего уюта новая жизнь кажется суровой. Суровость походной жизни для бывалых охотников и путешественников привычна. Мы спим в мешках, обедаем за общим скромным столом. (Люди хозяйственно берегут продукты для предстоящих летних походов.) Все же нередко доводится лакомиться превосходной олениной, свежей рыбой. К сожалению, рыба зимою ловится скудно. Подо льдом изредка попадаются крупные гольцы и сиги. Почти вся добыча идет в корм собакам, живущим с людьми на зимовке. Глядя на своих четвероногих лохматых помощников, толкущихся у порога, зимовщики жалуются шутливо:

— Аппетиты собачьи! По два килограмма свежатины на каждую голову ежедневно съедают. Не успеваем для них рыбу ловить. А что поделаешь: зимою собаки нас выручали. Без собак на Севере не обойдешься.

По наблюдениям зимовщиков, месяц май в этом холодном краю соответствует подмосковному вьюжному февралю. Настоящая весна начнется не скоро — придется долгонько ждать!

Вестники весны

29 мая

Поразительно меняется здесь погода! Вчера прилетал самолет, был хороший «летный» день, а сейчас — пурга, нет возможности открыть наружную дверь, до самого верху забитую снежным сугробом. Под напором свирепого ветра стены и крыша трясутся. В невидимые щели ветер надувает тончайшую снежную пыль. Над крышей зимовки на всяческие голоса завывают стальные оттяжки антенны. На непривычного человека эта несмолкаемая музыка пурги невольно нагоняет тоску. Старые зимовщики к неприятным звукам и завыванию пурги относятся с полным пренебрежением. Не обращая внимания на разбушевавшуюся в тундре погоду, мы спокойно сидим за столом у раскаленной по-зимнему печки, пьем крепкий чай, беседуем, шутим.

Греясь у печки, доктор Корнеич рассказывает: несмотря на лютую погоду, сырость и жестокие холодные ветры, в полярную ночь никто из зимовщиков не болел простудой. Зимою люди не знали гриппа, никто не пожаловался на кашель и насморк. По словам доктора, полярный климат благотворно влияет на больных туберкулезом. Есть наблюдения, что легкие формы этой распространенной болезни излечиваются на Севере бесследно. Воздух холодных стран лишен бактерий. На Крайнем Севере не гниет дерево, веками сохраняется выброшенный на берег плавник. Трупы животных и растения, погребенные в вечной мерзлоте, долго не разлагаются. В случайно вскрытых могилах на холодном Севере не раз находили покойников, пролежавших много десятков лет. На ресницах не тронутых разложением мертвецов, как в первый день погребения, пушился чистейший иней.

Разумеется, не все люди одинаково переносят зимовки, переживают долгую полярную ночь. Вынужденная скученность и неподвижность, теснота и неудобства общего помещения, постоянный холод и мрак иногда докучают самым выдержанным зимовщикам. За долгую зиму выговорены все слова, выслушаны все рассказы, жесты и движения товарищей давно пригляделись. Лучшее лекарство от начинающейся тоски — ежедневная неустанная работа, длительные прогулки. Постоянно работающие люди даже на самых трудных зимовках обычно чувствуют себя превосходно.

В истории полярных путешествий были известны печальные случаи, причиною которых было неравенство людей, отсутствие подлинных человеческих отношений, обострявшаяся вражда. В царские времена тяжелой трагедией завершилось плавание «Святой Анны», бесследно погибшей во льдах полярного океана. В записях штурмана Альбанова, совершившего некогда знаменитый пешеходный поход по дрейфующим льдам, с потрясающей правдою рассказано о печальной трагедии прошлого, происшедшей в отжитые, далекие, невозможные теперь времена…

* * *

Сегодня весь день жестокая пурга, носа нельзя показать за дверь. Но уже чуются признаки близкой весны. Вчера над озером видели гусей — первых разведчиков великой армии птиц, ожидающей время прилета. Гуси-разведчики летят небольшими косяками, парами и в одиночку. Под ними еще расстилается освещенная полуночным солнцем снежная пустыня. Трудно представить, где укрываются теперь застигнутые пургою, быть может обреченные на гибель, крылатые смелые вестники весны…

После пурги

30 мая, ночь

После жестокой пурги (утром дверь нашего жилища пришлось долго откапывать лопатами) — высокое, чистое небо, спокойные белые облака, под ногами проваливается мокрый снег: оттепель. Быть может, пришла наконец долгожданная настоящая весна! Непрерывно летят с южного берега гуси. Их небольшие усталые косяки низко тянут над ослепительно белою тундрой. Утомленные долгим полетом птицы присаживаются на снег. Можно видеть в бинокль вытянутые толчками шеи, маленькие серые головки. На обнажившихся каменных россыпях токуют тундряные куропатки. У птиц начинается весенняя брачная игра. Иногда, тихо планируя, размахнув белые крылья, над каменной россыпью бесшумно пролетает полярная сова. При появлении хищника, высматривающего добычу, все живое прячется и примолкает.

Утром поймал на самодельный крючок огромного гольца. Красивая, сильная рыбина с зубастой, чудовищной головою. Эх, показать бы такую добычу ленинградским приятелям-рыболовам! Опытные люди говорят, что летом такой рыбы наловить можно здесь сколько угодно. Зимний подледный лов затрудняется необыкновенной толщиною льда. Пробивать лунки в двухметровом крепком льду непосильно даже для самых настойчивых рыболовов. За обедом сегодня ели уху. Вряд ли кому из знакомых рыболовов приходилось лакомиться такой наваристой, вкусной ухою!..

Сказочно хороши, чудесны сверкающие солнечные ночи. Днем слишком много света, под ногами проваливается мокрый и рыхлый снег. Ночью прихватывает морозец, все как будто настороживается, примолкает. Недвижное сияет над снежной пустынею солнце, и в ослепительном, сказочном мире слышатся далекие голоса птиц.

* * *

Сегодня за обедом зимовщики рассказывали о трудностях зимних походов. Продвигавшимся вездеходам приходилось находить дорогу в кромешной мгле. Чтобы не провалиться в невидимую пропасть или засыпанную снегом полынью, на крыле вездехода посменно дежурили рабочие со щупом в руках. Время от времени они измеряли глубину снега, точно так, как на волжских речных пароходах матросы меряют глубину воды, покрикивая ежеминутно привычные слова:

— Табак! Подтабак!

Однажды, приближаясь к берегу (переходили занесенную снегом реку), тяжелый вездеход провалился в невидимую полынью. К счастью, передние колеса были уже на твердом берегу. Под воду ушла левая гусеница вездехода. Люди выскочили на лед, измерили глубину реки. Стали думать-гадать: как выручить машину? В рискованные моменты с особенной быстротою работает у людей смекалка. Вколотили в мерзлую землю железные ломы, прикрутили к гусеницам стальной трос, завели мотор.

— Пошел! Пошел!

Тяжелый вездеход двинулся, машина была спасена.

Подледный лов

31 мая

Ходили на рыбалку, на лед. Под глубоким слоем снега скрыты прорубленные еще с осени, наполненные водою глубокие проруби-лунки. Долго раскапываем утрамбованный пургою снег, лопатами выбрасывая тяжелые белые пласты. Рыболовные сети спущены на дно. Чтобы не порвать тонкую снасть, тщательно очищаем лунки от кусков снега и льда. В прозрачной воде видится зеленовато-темная холодная глубина. В привычных руках рыболовов медленно выходит из воды мокрая сеть. Серебристо-розовая рыбина запуталась в сети. Рыбак вынимает из сети гольца, выбрасывает добычу на снег. Необычайно красива живая, сильная, извивающаяся на снегу рыба. На розоватых мокрых боках тончайшими красками играет многоцветный узор. Живая, скользкая рыбина извивается в снегу, бьет сильным хвостом, огромная зубастая пасть беспомощно раскрывается. При ярком солнечном свете медленно гаснут на воздухе подводные краски ее цветного узора.

Нестерпимый свет солнца отражается в снегах. Солнечный свет обжигает лица, слепит глаза. Жестокий, нестихающий ветер валит с ног. Сбиваемый ветром, над нашими головами низко тянет отбившийся разведчик-гусь. Усталая птица низко летит над снегами. Долго наблюдаем, как, тяжело махая крыльями, птица борется с ветром, упрямо держа путь на север. Черною точкою разведчик-гусь исчезает в сверкающей ослепительной белизне.

С каждым днем приближается настоящая весна. Днем и ночью ослепительно сияет солнце. На белом снегу, на обнажившихся каменных россыпях куропатки делятся на пары. Где-то на вскрывшихся горных ручьях собираются прилетные гуси. Отбрасывая синеватые тени на сверкающий снег, с хищным криком кружат над тундрою чайки. Если посмотреть в сильный бинокль, можно увидеть в ослепительной дали спокойно бредущих по снегу оленей.

В первый год зимовки табуны диких животных безбоязненно подходили к самому человеческому жилью. Из окон своего жилища зимовщики наблюдали тысячи оленей, осенью и зимою проходивших привычным и безопасным путем. Появление людей, и особенно собак, по-видимому, их пугает. Чтобы добыть оленя, охотникам теперь приходится отходить на несколько километров от шумного жилья, которое олени старательно обходят.

Наступление весны

1 июня

Необычайно наступает здесь ранняя весна. В сильном дыхании ветра не чувствую обычных возбуждающих запахов пробудившейся земли. Холодный ветер мчит над закованной снегом пустынной страною, завывает в горах и ущельях, скользит над ледяной гладью озера, дымит снежною пылью в кружевных белых застругах. Но уже с каждым днем на наших глазах вырастают, ширятся в тундре темные пятна проталин. Засохшие стебли растений выходят из снега. По крепкому снегу ветер разносит их зрелые семена.

Множество птиц собирается на обнаженных полянах. Видно издалека, как перелетают они, садятся на снег, незримо сливаясь с сияющей его белизною. Распластав белые крылья, пролетает над тундрой сова.

В розысках воды непрерывно тянут над тундрою гуси. Приятно слышать знакомый клик гусей, пробуждающий далекие воспоминания…

На чистой пелене снегов ежедневно наблюдаем оленей. Робкие животные сторонятся жилья. В хороший бинокль видно, как пугливо толкутся они возле глубокого следа вездехода, пересекшего их привычный путь. За стадами оленей, идущих на север, неотступно следуют волки. Горе зазевавшемуся, ослабевшему, отбившемуся оленю! Бесчисленное количество оленей погибает в тундре от беспощадно преследующих их волков.

Даже опытным и умелым охотникам трудно наладить борьбу с хищным зверем. Уверенно ведут себя волки в полярной тундре. Здесь они чувствуют себя полными хозяевами, и даже присутствие человека их мало смущает. Не раз участники экспедиции подвергались волчьей осаде. Застигнув безоружного человека, волки пытались окружить его кольцом, осторожно подкрадывались к предполагаемой добыче. Напасть на человека звери, однако, не решались. Вид и запах двуногого существа, звуки человеческого голоса наводили страх на зверей, и, отбежав на некоторое расстояние, угрожающим воем они провожали своего ненавистного врага.

Охотясь за полярной мышью-пеструшкой, летом и зимою рыщут по тундре песцы. Необыкновенно дерзок и смел этот зверь, обитающий в безлюдных просторах. В прошлые времена стоянки полярных путешественников неоднократно подвергались набегам песцов. Из походных палаток песцы воровали плохо укрытые продукты, растаскивали снаряжение, портили научные приборы. В тех местах, где люди охотятся на песцов, эти животные бывают осторожнее и не всегда решаются приблизиться к жилищу.

На берегах озера мы нередко видим мышкующих песцов. Низко опустив голову, прислушиваясь и останавливаясь, совершает зверь свой охотничий маршрут. Малейший звук привлекает его внимание. Под толщею снега он слышит писк леммингов. С необычайной ловкостью разрывают песцы слежавшийся снег. К молодому, неопытному песцу иногда удается подойти вплотную. Увлекшись охотой, зверь не обращает внимания на человека, спокойно устанавливающего фотографический аппарат.

Солнечная ночь

2 июня

Чудесная солнечная ночь!

Готовлю ружье, патроны. Один выхожу на прогулку.

Над тундрою — полуночное солнце, сверкающая тишина. Пощипывает легкий морозец.

Наст держит, как крепкий паркет. На снегах — лиловый оттенок. Небо без единого облачка, глубокое, чуть-чуть голубое.

Чем дальше ухожу в тундру, испытываю большее чувство одиночества, оторванности от обычного мира.

Сказочный, пустынный окружает охотника мир.

Радостно слышать в пустынном, призрачном мире весеннее пение птиц.

В знакомом пении птиц, разбившихся на пары, — утверждение жизни, радостное чувство весны, всеобщего пробуждения!

Полуночное солнце светит в глаза, нестерпимо отражается в белизне снегов. Поверхность снега покрыта кристаллами, хрустально звенящими под ногами. Голубые, лиловые, розоватые, лежат на снегу тени.

По белой скатерти снега, мягко подпрыгивая, катится легкий сказочный колобок. Это выбрался из своих подснежных ходов крошечный зверек лемминг. Ослепленный солнечным светом, он торопится изо всех сил. Куда, по каким весенним делам выбрался этот скрытный неловкий зверек? Тысячи опасностей ожидают его на открытой поверхности снега.

Долго и внимательно наблюдаю в бинокль, как совершает он свое опасное путешествие. В сияющем поле бинокля вдруг появляется темная тень. Вижу внезапно появившегося поморника — большую хищную чайку. Приподняв черные крылья, зоркая птица садится на снег. В страхе мечется на снегу лемминг, стараясь защититься от крылатого врага. Но спокоен, равнодушен к своей жертве черный разбойник. Он как бы наслаждается беспомощностью зверька.

Недолго продолжается неравная борьба. Сытая птица не торопится. Ударом клюва поморник приканчивает добычу.

Я опускаю бинокль, берусь за ружье, торопливо вкладываю патроны.

«Хороший подарок будет зоологам!» — думаю, осторожно приближаясь к птице, расхаживающей возле добычи.

Зоркий хищник не допускает на выстрел. Поспешно проглатывает он мертвого лемминга, всего целиком (трудно понять, как вмещается в горло хищника добыча), и неторопливо улетает, отбрасывая на снег лиловую тень…

Расстегнув куртку, я иду дальше по рассыпчатому хрупкому снегу, один-одинешенек в сверкающем снежном просторе.

Полуночное солнце сияет на небе. Жмурясь от света, смотрю в бинокль: далеко-далеко в белом пространстве видятся крыши зимовки. Я иду, рассыпая под ногами хрустальные кристаллы льда, изредка останавливаюсь, слушаю, наблюдаю.

Необычайные звуки родятся в призрачной тишине.

Справа и слева раздаются эти хрустальные, чистые звуки. Сказочным кажется охотнику полуночный свет, ослепительное сияние снежной равнины. На темных пятнах проталин со странным, тающим в воздухе звуком взлетают, точно снежные белые хлопья, трепеща крыльями, токуют куропатки.

По освещенным полуночным солнцем снежным просторам я иду среди бесчисленных токующих птиц.

Не обращая внимания на человека, птицы сидят, гоняются по снегу, дерутся, перелетают. При взлете они как бы растворяются в воздухе, девственной белизною своего оперения сливаясь с ослепительной белизною снегов.

Осторожно приближаюсь к парочке птиц. В двух шагах от меня белоснежный краснобровый самец-петушок ухаживает за своей скромной подружкой. Защищая подругу, петушок отважно пытается вступить со мною в бой. С отчаянной храбростью он подбегает к ногам, грозно хохлится, принимает самые воинственные позы.

«Берегись, берегись, я тебе задам!» — выражает его воинственный вид.

Чтобы доставить полное удовольствие маленькому храбрецу, притворяюсь очень испуганным и понемножку, шаг за шагом, начинаю отступать. Петушок-забияка гонится за мною. Убедившись в своей победе, с торжествующим видом возвращается он к подружке. Делая возле нее круги, чертя по снегу крылышками, он рисуется перед нею своей отчаянной храбростью, готовностью жертвовать жизнью.

Множество раз повторяю игру с птицами, не боящимися человека. Увлекательная, веселая игра доставляет особенное удовольствие, я забываю о заряженном ружье, которое здесь не нужно.

Гнездо совы

В каменных россыпях, еще покрытых слежавшимся снегом, мы нашли жилое гнездо полярной совы. Огромная белая птица бесшумно слетела почти у самых ног. Хорошо видна круглая голова, раскрытые широкие крылья сливаются с белизною снегов.

В устланном пухом гнезде я увидел два насиженных яйца. Несмотря на мороз, яйца были теплые, в них наклевывались птенцы.

Эта замечательная птица очень рано начинает откладывать яйца. Самое удивительное, что даже в сильные морозы охраняемые родителями насиженные яйца не застывают.

Нередко в гнезде совы находят оперившихся птенцов и только что снесенные, еще не насиженные яйца.

Полярные совы зимуют в тундре. В ночной темноте пролетают они над мерцающими в звездном свете снегами. Обычным кормом птиц являются полярные мыши-пеструшки, зимою живущие под снегом. Там, где водятся зайцы, полярные совы беспощадно преследуют беспомощных зверьков.

Редкий заяц не побывал в когтях полярной совы. Старые зимовщики рассказывают о невероятном скоплении зайцев, по неизвестным причинам теперь почти исчезнувших на берегах озера. Зайцев, собиравшихся многочисленными стаями иногда под самыми окнами зимовки, преследовали полярные совы. Они садились на крышу, точно грозные часовые, своею тяжестью не раз обрывали антенну. Чтобы избавиться от докучливых посетителей, зимовщики стреляли их беспощадно, но полярные совы всю зиму продолжали их беспокоить.

Весною и летом, как бы поделив на участки просторы тундры, полярные совы ведут уединенную сторожевую жизнь. На темном фоне тундры неподвижными белыми столбиками маячат их застывшие головастые фигуры.

Долгими часами в полнейшей недвижности дежурит на своем наблюдательном посту сова. С непостижимым терпением ожидает она появления добычи. Удивительной остротою зрения обладают полярные совы. В ночной темноте и при дневном свете на большом расстоянии замечают они промелькнувшего в траве лемминга. Охотнику редко удается подойти близко к спокойно сидящей сове. В отличие от других птиц, населяющих тундру, необычайно осторожно ведет себя этот свирепый и зоркий хищник. Только при случайной встрече удается подстрелить огромную птицу, зимнее оперение которой кажется белее снега.

Выходя по ночам, мы слышим странное гуканье, доносящееся с каменных россыпей и останцев. Так перекликаются над тундрою полярные совы, вместе с другими птицами переживающие пору любви. Сказочными кажутся в тишине солнечной ночи голоса невидимых, таинственных птиц.

Подснежные цветы

3 июня

Кораблики на снегу

По утрам ботаники отправляются «в поле» — на работу. С рюкзаками за плечами гуськом бредут они по снегу — профессор и его помощники-ученики. Проваливаясь в сугробах, они уходят в тундру надолго, терпеливо роются на обнажившихся от снега проталинах, разыскивая редкие растения на прогретых солнцем южных склонах каменных останцев.

Изумительны эти необыкновенные растения, оживающие под снегом!

Их стебли и листья покрыты теплым и густым пухом, спасающим от стужи. Многие растения жмутся друг к дружке, образуя круглые плотные цветнички. В обросших пушистою шубкою корнях прячутся насекомые, устраивают гнезда лемминги и полевки. Только у немногих северных растений созревают за лето семена. Большинство растений, сохранившихся еще от доледниковых времен, продолжает размножаться вегетативно.

Гонимые ветром, по снежному полю под ногами путешественников мчатся крошечные кораблики с поднятыми парусами. Я поднимаю, внимательно разглядываю такой маленький кораблик. Мелкие круглые семена прикреплены в раскрывшейся легкой коробочке, похожей на лодочку с парусами.

Куда ни посмотришь — мчатся, мчатся по снегу кораблики с распущенными парусами. Во всех направлениях они пересекают покрытую снегом голую тундру. В этих крошечных корабликах по бескрайним снежным просторам путешествуют семена растений, несущие в себе упорную, неистребимую жизнь.

Снежные теплички

— Не желаете ли полюбоваться на снежные теплички?

Глаза профессора-ботаника радостно смеются. Лежа на снегу, большим ботаническим ножом он осторожно вскрывает прозрачную ледяную пластинку, образовавшуюся над углублением в снегу, в котором виднелись живые, зеленые побеги.

— Посмотрите, как ладно устроено. И прозрачное ледяное стекло, пропускающее живительные солнечные лучи, и мягкая теплая подстилка. Настоящий миниатюрный парничок, крошечная снежная тепличка!..

Я опускаюсь рядом с профессором на снег. Под тончайшею хрустально-прозрачною коркою льда хорошо видно в снегу распустившееся растение с пушистыми, свернутыми в трубку зелеными ростками. Термометр, просунутый в снежную тепличку, показывал положительную температуру. Тот же термометр на поверхности снега быстро спустился на двенадцать градусов мороза.

На южных склонах холмов, покрытых тонким снежным покровом, мы нашли множество маленьких тепличек. Весною растения выйдут из снежных тепличек с почти распустившимися цветами. Наличием этих тепличек объясняется удивительное явление в растительной природе полярных стран, где рядом со снегом весною можно видеть живые прекрасные цветы, поражающие путешественника своей нежностью и красотою.

Первые цветы

С каждым днем борьбы с отступающей зимою в природе побеждает живая, радостная весна. На озере, в тундре, на вершинах призрачных гор и холмов нетрожно сияют снега. Высокий зимний сугроб закрывает окно, у которого я пишу. Но уже выше колена тонет нога в напитавшемся весенней водою размытом снегу, глубоко проваливаются гусеницы вездехода, который готовят к далекому походу. На южных склонах ширятся пятна проталин. На солнечном пригреве, у основания каменных останцев, ботаники обнаружили первые распустившиеся цветы. Удивительно и необычайно: вокруг зима, почти нетрожно лежат снега, а рядом с глубокими сугробами на мохнатых стебельках ветер колеблет нежнейшие живые цветы! Кажется, от одного дыхания должны завянуть тончайшие лепестки, чудесным образом переносящие морозы и холодный, обжигающий ветер.

Охота

Оттепель. Снег быстро тает. На береговых проталинах, прогретых солнцем, распустилась сиверсия — полярный подснежник. Так странно видеть рядом со снегом нежные золотые цветы! Пользуясь сном собак, свернувшихся калачиками в снегу, стайки куропаток ночами токуют под окнами. На кучах отбросов прыгают, поют по-весеннему пуночки.

В окрестностях озера продолжается большой ход оленей. Сегодня мимо зимовки прошло несколько табунков. Из окна хорошо видно, как бредут они по снежному полю, с южного берега на север. Бредут тихо, с устало опущенными головами. На ослепительном фоне снегов видны их дымчатые спины, откинутые рога. Иногда передовой олень останавливается, ловит ноздрями воздух. Быть может, в кристальной чистоте полярного воздуха он издали чует человеческое жилье. Осторожные животные обходят зимовку, где их пугают незнакомые запахи, лай собак.

Весенняя охота на кочующих оленей даже для опытных и привычных охотников особенного интереса не представляет. Жалко убивать истощенных долгим походом, измученных зимнею голодовкой животных. Только крайняя потребность в мясе и корме для собак, необходимость научных наблюдений заставляет продолжать не всегда добычливую весеннюю охоту.

Сегодня зоолог Василий Михайлович вернулся с такой охоты. Сидя в засаде на маленьком островке, он напустил проходивших оленей на близкое расстояние. После первого выстрела испуганные животные продолжали беспомощно толпиться. Не сходя с места, охотник уложил четырех оленей. Вернувшись домой, он отправил людей свежевать добычу. Как потом оказалось, один раненый олень при появлении людей поднялся на ноги и быстро пошел в горы. Охотники долго и безрезультатно преследовали раненое животное, несомненно угодившее на зубы волкам.

Проводы

Ночью наши товарищи-топографы уходили в долгий поход. С особенным чувством провожали мы друзей, отправлявшихся в трудное путешествие.

Кузов тяжелого вездехода набит до отказа. Здесь — железные бочки с бензином, ящики с продовольствием, свернутые палатки, прикрытые спальными мешками и шкурами оленей. Людям приходится пристраиваться на крыльях и подножках вездехода, цепляться за переполненный кузов, брести пешком за машиной, прокладывающей в снегу глубокую и плотную колею.

Толпясь на утоптанном снегу, мы прощались с отъезжавшими друзьями, укладывавшими в вездеход последние вещи, шутили и смеялись:

— Счастливый путь!

— Не забывайте нас.

— Желаем удачи!

Перегруженная машина тяжело трогается с места и, оставляя широкий след в снегу, медленно уходит в тундру. Люди и собаки долго ее провожают.

Жмурясь от света, мы наблюдаем, как удаляется, исчезает в снежном пространстве, крошечной точкой становится покинувшая нас наполненная людьми машина.

Проводив товарищей, не торопясь возвращаемся в опустевшее, неубранное помещение, хранящее следы недавнего отъезда. Как всегда после большого напряжения, особенная чувствуется усталость. Присаживаемся за стол, пьем чай, припоминая подробности хлопотливой и бессонной ночи.

— Крепко придется поработать ребяткам, — говорит кто-то из зимовщиков. — Дело сурьезное: раньше осени, пожалуй, не увидимся…

Потоп света

6 июня

Изумительный день — день яркого света. Такого ослепительного света не приходилось еще наблюдать. Выходить без темных очков невозможно. Отраженный в снегах солнечный свет нестерпимо режет глаза. Ослепительный свет льется потоками — невыносимый, яростный потоп света!

Ночью дневное буйство света немного утихает. Звенит под ногами, на мельчайшие кристаллы рассыпается снег. Призрачный — и все же почти невыносимый — свет полуночного солнца отражается на далеких, тающих в воздухе вершинах. Светом пронизан воздух, призрачные вершины, тонкие холодные облака в высоком небе.

Ход весны трудно предвидеть. По словам старых полярников-зимовщиков, если продержится тепло, — в конце месяца может начаться ледоход. Обычно озеро вскрывается позднее.

Пока весь лед стоит нерушимо. Кажется, конца-краю не будет ослепительному потопу яркого света.

Весна в тундре

В тундре

Даже опытному путешественнику легко заблудиться в полярной тундре. Идешь, идешь, бывало, и ничто как будто не изменяется перед глазами. Маячат впереди далекие горы, да однообразно желтеют уже освободившиеся от снега пологие холмы. То и дело с треском срываются или быстро под ногами разбегаются белоснежные куропатки, злобно вьются над головой путешественника черные хищные чайки — поморники, с поразительной смелостью охраняющие свое гнездо, искусно скрытое в моховых кочках.

Безбрежна, однообразна таймырская тундра. Точно корявыми бородавками покрыта скудная почва, насквозь пропитавшаяся ледяной водой. Крошечная полярная березка стелется кое-где под ногами. Идешь, идешь без дороги, глубоко проваливаясь в мокром, раскисшем снегу, спотыкаясь о кочки, покрытые бурой травою. Заставив путешественника вздрогнуть, вдруг выскочит маленький бесхвостый зверек — пеструшка. Сколько в нем лютой ярости, отчаянной готовности защищать свою жизнь! Подпрыгивая над землею, он храбро набрасывается на сапог путешественника, нарушившего его покой. Замечательна жизнь этих бесчисленных обитателей тундры. Всю долгую зиму пеструшки проводят под снегом, с поразительной быстротою прорывая извилистые ходы, питаясь подснежной растительностью тундры. В летние месяцы, подобно другим, более крупным северным животным, маленькие пеструшки совершают дальние кочевки. Целые полчища этих зверьков пускаются в далекие путешествия. Смелых пеструшек не останавливают реки, крутые горные перевалы. С изумительной настойчивостью, во множестве погибая в пути, они переплывают бурные потоки, бросаются в глубокие пропасти, вползают на каменные обрывы. Зимою и летом за пеструшками охотятся многочисленные враги. В огромных количествах пеструшек истребляют полярные лисицы — песцы, ловят совы и чайки, живущие в тундре почти повсеместно. Даже северные олени — эти природные вегетарианцы — не отказываются полакомиться свежим мясом раздавленной копытами пеструшки.

Тяжелой показывается непривычному путешественнику ходьба. На первых порах как бы сами собою подламываются ноги, глухо стучит сердце в груди. Тяжелая походная ноша давит плечи, ослепительный свет полярного дня нестерпимо режет глаза. Но с каждым часом втягивается путешественник в ритм ходьбы. Ноги уверенно находят точку опоры, зрение и слух обостряются. Мало-помалу привыкаешь думать, наблюдать на ходу. С особенной остротою примечаешь и стремительный полет птицы, со свистом пронесшейся над головою, и журчание сокрытого снегом весеннего ручейка, и яростный писк пеструшки, промелькнувшей в траве под ногою. Бодрым, полным живых впечатлений возвращается путешественник из похода. После многих часов утомительной ходьбы особенно приятно увидеть дымок костра, знакомые походные палатки, разбитые на берегу реки, увидеть друзей, своих спутников, смехом и шуткой встречающих запоздавших товарищей, увлекшихся охотой в пути.

После трудного похода особенно крепко спится на постелях из мягких оленьих шкур. Бодрым просыпается путешественник, разбуженный утренними голосами птиц, пролетевших над самой палаткой. Здесь он как бы не чувствует своего возраста: молодость и бодрость к нему возвращаются…

Лагерь в каньоне

Наш походный лагерь разбит в глубине живописного ущелья — каньона, промытого водою в течение многих тысячелетий. С вершины крутого обрыва видим внизу маленькие фигурки людей, движущиеся возле палаток, раскинутых на берегах реки, начало свое берущей в горах Бырранга.

По крутому распадку, наполненному крепким, слежавшимся снегом, осторожно спускаемся в глубину каньона. Тяжелые пласты снега нависли над нашими головами. Синие, лиловые, лежат на них тени. Осторожно ощупывая дорогу, мы пробираемся к подножию скал, высокой стеною возвышающихся над извилистым руслом реки.

У основания этих скал работают наши исследователи-следопыты. Они старательно роются в россыпях и каменных обвалах, внимательно осматривают каждый камешек, каждое маленькое растеньице, робко пробившееся на свет пушистыми нежными ростками. Под взором исследователей шаг за шагом раскрывается отдаленное прошлое холодной, некогда неведомой страны. Вот в куске каменной породы, умело расколотой стальным молотком, с поразительной четкостью отпечатались створки древних моллюсков, узорчатые ходы давно вымерших морских червей. Много миллионов лет прошло с тех пор, когда эту холодную и пустынную страну покрывало море. Точные наблюдения помогают ученым-разведчикам раскрывать прошлое Земли. С упрямством настойчивых следопытов выслеживают они свою добычу. Нагруженные тяжелыми трофеями, разведчики земли возвращаются к походным палаткам, чтобы, отдохнув и немного подкрепившись, с новой энергией приняться за увлекательную работу.

Сбросив тяжелую ношу, мы располагаемся у походного костра, пьем вкусный чай, делимся впечатлениями. Чудесная, невиданная природа нас окружает. Любуясь этой природой, прислушиваемся к прозрачной тишине, которую впервые здесь нарушают живые человеческие голоса.

Вот опоздавший молодой путешественник показался на самой вершине высокого снежного откоса. На белом фоне снегов отчетливо видится его крошечная черная фигурка с треногою за плечами. Как бы из дальней дали доносится голос:

— Готов ли, товарищи, обед?

— Го-тов! Готов! — нарушая чуткую тишину, отвечают снизу веселые голоса.

— Иду-у-у!..

— …у-у-у!.. — с поразительной отчетливостью катится, гремит по каньону громкое эхо.

Точно чуткий часовой, охраняющий от людей недоступное сказочное царство, на вершине скалы уселась большая серая птица. Изредка слышится ее сторожкий стонущий клик.

— Пи-и! Пиу-у! Пи-и! Пиу-у! — жалобно канючит птица.

— Пи-и! Пи-у-у! — откликаются ей другие невидимые сторожкие часовые.

Каждый звук многократно отражается в глубоких извилинах каньона. Вот, потревоженный птицей, небольшой камень упал с вершины высокой скалы, и, отразившись многократно от каменных стен каньона, гулкое эхо повторило, усилило раздавшийся звук. Тяжелый пласт снега обрушился к ногам путешественников, и на минуту всем показалось, что начинается землетрясение, — такой грозный гул раскатился вдруг по ущелью! Пролетные гуси загоготали над головою — далеко и гулко раздался их крик, в сердце охотника разбудивший знакомые счастливые воспоминания.

Необычайно прозрачен воздух над этой полярной страною. За десятки километров отчетливо видим таинственные горы, их снежные хребты и сверкающие вершины. К этим сказочным вершинам лежит путь путешественников, впервые нарушивших неприкосновенность холодной страны.

Горное озеро

С тяжелыми мешками и ружьями за плечами мы медленно поднимаемся к истокам реки, начало свое берущей в горах. С каждым поворотом раскрываются перед глазами новые живописные картины. Над нашими головами возносятся в небо отвесные стены каньона. Высоко видятся их освещенные солнцем вершины.

Следуя извивам реки, одна за другой пролетают стайки диких гусей. В воздухе хорошо видны их вытянутые длинные шеи, изящные маленькие головки. Увидев людей, свистя крыльями, птицы поднимаются в небо столбом, исчезая в прозрачной и солнечной голубизне…

Русло реки затейливо извивается по широкому дну каньона. Выбиваясь из-под слежавшегося снега, вода то расплывается изумрудными пятнами наледей, зажор, то пенится, кипит на голых каменистых порогах. Образуя глубокие тихие озерки, поток прижимается к подножию скал; тогда в чистейшей глади воды отражаются скалы и небо с высокими облаками. В прозрачной воде, поблескивая чешуею, резвятся стайки серебряных харьюсов красивых маленьких рыбок; разноцветным узором камешков играет в глубине дно.

Изредка приходится переходить реку вброд. Мы снимаем сапоги и портянки, неловко ступаем в обжигающую холодную воду, осторожно ощупывая жесткое дно реки.

Еще ни одному путешественнику не приходилось побывать в этих местах. Шаг за шагом поднимаемся мы к истокам реки, вытекающей из таинственных гор Бырранга, воздушными очертаниями которых лишь издали любовались. Но по-прежнему далекими, недостижимыми кажутся их призрачные вершины.

После многих часов пути, тяжелых переходов изумительная развернулась перед путешественниками картина. Мы увидели горное озеро, окруженное отвесными скалистыми берегами, отразившимися в неподвижном зеркале воды. Середина озера покрыта синеватым размокшим льдом. Сокрытое неприступными берегами горное озеро на первый взгляд казалось изумрудным. Но со сказочною быстротою на глазах наших менялась его окраска. В течение дня вода была голубой, розово-золотистой. Бесчисленное количество гусей кружилось над устьем реки. Завидев людей, птицы тревожно поднимались шумными стаями, летали над нашими головами. Небольшие табунки диких оленей спокойно паслись в прилегающей к устью долине. В прозрачной холодной воде почти у самого берега спокойно плавали крупные рыбы. Под слоем прозрачной воды были отчетливо видны их толстые спины.

На берегу озера, среди кочек и голых камней, мы обнаружили много гусиных гнезд. На мягкой пуховой подстилке лежали теплые насиженные яйца. Потревоженные птицы кружились над нашими головами.

Трудно забыть впечатление, оставшееся у путешественников, посетивших чудесное озеро в горах. Навсегда запомнилась трудная дорога, суровая красота горной страны, в обширные пространства которой впервые вступил человек.

Высокие скалы, возносившиеся над озером неприступной стеною, не позволяли двигаться дальше. Закончив наблюдения и отдохнув на берегу чудесного озера, мы отправились в обратный путь. Бесчисленные птицы долго нас провожали.

Погребенный лес

Самое необыкновенное чувство испытывает путешественник, впервые посетивший эту холодную и почти неведомую страну. Все кажется ему необычайным. Необычайна звонкая тишина. Необычайно солнце, даже в полуночный час ослепительным светом своим озаряющее холодные и пустынные пространства. Необычайны звуки, рождающиеся в чуткой и звонкой тишине.

Подобно охотникам-следопытам, шаг за шагом путешественники изучают живую и мертвую природу почти неведомой страны. Нужно много терпения, настойчивого труда, чтобы обойти и обследовать недоступные некогда пространства. С упорством подвижников ученые — разведчики земли путешествуют по всей нашей великой стране. Они поднимаются на высочайшие горы, смело спускаются в пропасти, углубляются в мертвые песчаные пустыни, во всех направлениях пересекают глухую тайгу.

Самые замечательные открытия делают предприимчивые путешественники. Здесь перед ними открывает тайны свои природа. В полярной, холодной стране они открывают еще неизвестные реки, изучают глубокие озера, обследуют неведомые горные хребты.

Спускаясь вдоль русла горной реки, эти путешественники однажды обнаружили ископаемый древний лес. Окаменелые стволы деревьев лежали на дне реки, пересекавшей безжизненную долину. Обломки пней возвышались над каменистой землею. Не прикоснувшись руками, было трудно отличить окаменелое дерево от обычного плавника. На стволах деревьев были отчетливо видны узоры годовых колец. Но даже небольшой обломок трудно поднять руками. Пролежав много тысяч лет в земле, деревья превратились в тяжелый и крепкий известняк.

Необычайное впечатление производило кладбище погребенного леса, над которым, точно памятник древней эпохи, еще возвышался ствол окаменелого дерева высотою в два с половиной метра. Воображение переносило путешественников в далекие времена, когда в этой, ныне лишенной древесной растительности, холодной стране простирались обширные леса, а по берегам рек и озер, в зеленых цветущих долинах, паслись гигантские вымершие животные, кости которых мы неоднократно находили в береговых размывах.

Тяжелые образцы окаменелого дерева мы прибавляем к сборам геологов и геоботаников, собирающих образцы минералов и древних растений. В собранных коллекциях уже есть редкостные и красивые экземпляры. Мы любуемся загадочными окаменелостями, чудесными разноцветными кристаллами, добытыми старательными руками трудолюбивых разведчиков земли.

Полярный цветник

Еще ранней весною наши ботаники находили под снегом крошечные естественные теплички, где под прозрачной коркой тонкого льда, пропускавшей живительные лучи солнца, уже распускались нежные растения с мохнатыми пушистыми стебельками. Ни ветер, ни стужа этим растениям не вредили. В маленьких парничках сберегалось тепло, необходимое для роста растений, выходивших из-под снега с распустившимися яркими цветами, изумлявшими нас своею красотою. Нежные растения успешно боролись со стужей, и даже под снегом всепобеждающая жизнь не прекращалась…

Наблюдая жизнь северных растений, ботаники обнаружили целый островок этой загадочной жизни. На южном склоне высокого останца, возвышавшегося над снежною тундрой, они увидели множество распустившихся цветов. Обогреваемый лучами солнца, защищенный от северных холодных ветров, крутой склон останца напоминал пышный цветник, огромную естественную теплицу. Среди обломков камней здесь цвели полярные маки, золотыми венками горела сиверсия, голубым пышным ковром расстилались высокие полярные незабудки. Среди обычных полярных растений встречались редкие виды. Особенно интересной находкой оказался папоротник — реликтовое растение, находить которое в полярных странах еще никому не удавалось. Интересная находка взволновала и обрадовала ботаников. С большим волнением рассказывали они о своем открытии. Крошечное растеньице с зелеными, пушистыми, свернувшимися спиралью ростками мы рассматривали с почтительной осторожностью. Этот торжественный день ботаники решили пышно отпраздновать. По случаю события в походной палатке мы распили заветную бутылку вина и поздравили главного героя, профессора-ботаника, со счастливой находкой…

Вместе с ботаниками-друзьями, занимавшимися ежедневно своей кропотливой работой, я нередко приходил на цветущий склон останца. Усевшись на камне, расписанном узором лишайников, я любовался оживающей природой полярной страны. От каменных обломков разрушенного временем останца исходило живительное тепло, накопленное солнцем, день и ночь сияющим над тундрою. Весь южный склон останца покрыт яркими цветами. На живописных каменных уступах, в извилинах трещин, наполненных перегноем, распускались разнообразные растения. Обилие света способствует их росту. Холодный ветер шевелит тончайшие лепестки. Отсюда, со склона высокого останца, прекрасный вид открывается на обширную гладь Таймырского озера, озаренную светом незаходящего солнца…

Сидя на камне, я разглядываю окружающие меня нежные цветы. Их тонкие стебли покрыты пухом, и кажется, от одного дыхания должны завянуть тончайшие лепестки. Однако необыкновенно выносливы эти нежнейшие с виду растения, переносящие жестокие морозы и злые, холодные ветры.

На вершине останца

Так странно представить — где-то под самой Москвою уже расцветает сирень, а над берегами рек и ручьев в зеленых росистых кустарниках яростно заливаются соловьи. Здесь, в центральной части холодной страны, только начинается настоящая весна: на склонах холмов появились проталины, покрытые прошлогодней мертвой травою. Кое-где на припеке уже распустилась золотая сиверсия, а вокруг нашей зимовки по-прежнему возвышаются нанесенные за зиму высокие сугробы.

Но и здесь с каждым днем ощутительнее приближение полярной весны, так непохожей на подмосковную нашу. В холодном дыхании ветра, проносящегося над пробудившейся тундрой, мы не чувствуем знакомых запахов земли, неизъяснимыми чувствами наполнявших сердце охотника. По-прежнему холодом зимней пустыни дышит полярная тундра.

С приближением весны больше и больше над тундрою птиц. Давно прилетели, ютятся у самого дома веселые пуночки. На темных проталинах появились лапландские подорожники. Высматривая добычу, кружат над тундрой поморники, жалобно кличут, колыхаясь на крыльях, чайки. Куда ни поведешь глазом, красуясь брачным нарядом, с треском взлетают бесчисленные куропатки. В снежных просторах ожившей тундры радостно звенят голоса птиц.

Этих пролетающих над тундрою птиц некогда наблюдал я в теплом краю птичьих зимовок. С особенным радостным чувством встречаю знакомые косяки. Положив ружье на колени, внимательно наблюдаю, как оживает перед глазами, преображается, веселыми голосами наполняется чудесная холодная родина птиц!..

Как сурова, однако, как холодна эта далекая родина множества птиц, о которой охотнику долго мечталось! Но и в этой суровости неповторимую видим мы красоту. Жмурясь от нестерпимого света, стараюсь представить окружающие нас почти неведомые просторы, Вижу безлюдную пустыню, выступы каменных гор, сохранивших необычайные очертания. Странный вид имеют здесь горы, вершины которых ярко подчеркнуты ослепительною белизною снегов. Точно опаленные пожаром, возвышаются над тундрой остовы разрушенных скал. Многоцветный узор лишайников покрывает их выветренную поверхность. Сколько миллионов лет насчитывают эти темные утесы? Ветер свистит в их каменных вершинах. По дну живописнейших каньонов текут холодные реки, струятся прозрачные ручьи…

Для впечатлительного наблюдателя, любителя девственной природы все необычайным кажется в этой суровой по первому взгляду полярной стране. Необычайный вид имеют возвышающиеся над тундрой древние останцы — остатки размытых и выветрившихся горных хребтов. В очертаниях останцев глазу чудятся фантастические картины. Путешественнику видятся зубчатые стены, разрушенные башни, древние города. Странно чувствует себя путешественник, в полном одиночестве забравшийся на каменную вершину высокого останца. Таинственные горы рисуются перед ним над горизонтом. Призрачным светом озарены их снежные вершины. Пересеченная розоватыми и синими тенями, расстилается впереди снежная пустыня. Как бы подчеркивая окружающую тишину, отовсюду слышатся голоса птиц. В кристальной чистоте воздуха сказочно звучат эти далекие бесчисленные голоса.

Десятки тысяч лет назад здесь, у подножия каменных останцев, бродили косматые мамонты. Костями вымерших животных, тяжелыми бивнями мамонтов, известковыми створками древних моллюсков, кусками окаменелого дерева усеяны берега рек и озер…

Холодный ветер, сбивая с ног, свистит в вершине высокого останца, в беспорядочных россыпях и нагромождениях каменных выветрившихся обломков, покрытых разноцветным узором лишайников. Необычайно тонки эти живые узоры, рукою самой природы нанесенные на мертвой поверхности камней.

Дикие гуси кружат у основания останца. С каменной вершины я наблюдаю легкие тени птиц, скользящие по нетронутой пелене снегов. Пустынный, мертвый ландшафт подавляет. Чуткому путешественнику представляется далекое прошлое Земли. Миллионы лет проносились над этой холодной страною. И особенное, гордое чувство испытывает здесь впечатлительный путешественник, впервые увидевший далекую полярную страну, в которую хозяином вступил теперь человек!..

Примечания

1

Мастика — анисовая водка.

2

Кулас — легкая плоскодонная лодка, удобная для охоты в камышах и на мелких местах. Управляется длинным легким кормовым веслом — чапом, выточенным из упругого дерева.

3

На территории Лапландского заповедника в большом количестве обитают олени, лоси, медведи, куницы, бобры и другие животные.

4

В конце девятнадцатого века за границею — особенно в Париже — были в большой моде так называемые касторовые шляпы из пуха бобра (по-латыни castor).

5

Гуриями поморы называют сложенные на особо приметных и возвышенных берегах груды камней, служащие опознавательными знаками для мореплавателей.

6

В описываемое время в полярных районах еще было много белых медведей, и охота на них тогда разрешалась. Ввиду уменьшения этих редкостных зверей охота на белых медведей теперь запрещена законом. Убивать медведей разрешается только при крайней необходимости, когда путешественники нуждаются в свежем мясе и корме для собак.

7

О такой замечательной находке сообщили участники экспедиции, вернувшиеся из центральных районов Таймырского полуострова. До сего времени подобные находки считались величайшей редкостью. Труп мамонта, чучело которого хранится в Зоологическом музее Академии наук, был найден еще в прошлом столетии на севере Сибири. Новая редкостная находка несомненно станет большим научным событием текущего столетия.

Content

Соколов-Микитов Иван Сергеевич Голубые дни

Иван Сергеевич Соколов-Микитов Голубые дни

Лесные рассказы

Первая охота

Волки

В зимнюю ночь

На глухарином току

Дупелиный ток

Березовый ток

На лесной канаве

Филин

Сыч-воробей

На облаве

Малинка

Охота на Кавказе

Журавль-летчик

Медведица-мать

Сойки

Голубые дни

Сны

Голубые дни

Нож

Старый город

Чарши

Сад Черномора

Яшка

Морской ветер

У синего моря

Охотничий край

Ленкорань

На перелете

На биджарах

Птичий заповедник

В заливе

Рассказы зверолова

Бакланы и бабуры

Хитрые шакалы

Фламинго

На отмелях

Султанские курочки

В горах кавказа

На Кише

Заповедник

По горной тропе

Рев оленей

Пастбище Абаго

Ночь у костра

Осень в Чуне

На «Росомахе»

Лапландский заповедник

Чуна

Бобры

Северный лес

Осень в лесу

Весна в Чуне

Домик в Чуне

«Лень, закрой за собой дверь!»

Лесные робинзоны

Встреча со зверем

Бобровый гон

Чунские записи

У Новой Земли

Путь корабля

Новоземельские гости

В открытом море

Первые льды

Медведи

В бухте Тихой

У белой земли

Бухта Тихая

Зимовщики

Рассказ о собаках

Скала Рубини

Полярная весна

Возвращение

Над холодными берегами

Перед полетом

Далекая страна

Путь на север

Над холодными берегами

У зимовщиков

На далеком берегу

Над неведомой страной

На родине птиц

На озере

Вестники весны

После пурги

Подледный лов

Наступление весны

Солнечная ночь

Гнездо совы

Подснежные цветы

Охота

Проводы

Потоп света

Весна в тундре

В тундре

Лагерь в каньоне

Горное озеро

Погребенный лес

Полярный цветник

На вершине останца

Примечания