Иван Евграшин

Стальной лев революции

Восток

Книга вторая

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой,

С отрядом флотских

Товарищ Троцкий

Нас поведет на смертный бой!

(Ранний вариант припева)

От автора

Живет в нашей стране одна песня, известная под названием «И вновь продолжается бой». Невероятное по своей энергетике произведение. Есть там такие слова:

«Песнь летит во все концы,

Вы поверьте нам, отцы!

Будут новые победы,

Встанут новые бойцы»…

Вот я думаю…

Ладно, бойцы уже не встанут, и побед не будет, а вот перед отцами неудобно получилось. Продали мы их.

Пролог

30 декабря 1918 года.

Екатеринбург.

Андрон Селиванов, вырвавшись с фронта, благополучно добрался санитарным поездом до Екатеринбурга. Мужик неописуемо гордился собой. Он не только сумел далеко продвинуться в сторону родной Акмолинской области, но и смог угодить господам военным врачам, ухаживая за тяжело ранеными во время дороги, заменив пропавшего санитара. Селиванов не знал, куда тот пропал, но, оказавшись практически единственным на весь вагон более или менее подвижным, как умел, помогал врачам и сестрам милосердия. Нога болела несильно, и Андрон умудрялся поспевать везде и всюду.

Сейчас он стоял возле вагона начальника их санитарного поезда и ожидал решения своей дальнейшей судьбы. Самоотверженная работа Селиванова впечатлила врача, который проводил осмотры раненых, и солдату пообещали место санитара. Кандидатура Андрона всех полностью устраивала, так как при этом отпадала необходимость как искать нового санитара, так и сообщать начальству о пропаже предыдущего и обстоятельствах, при которых это произошло. Самое главное — все прекрасно устраивало самого Селиванова.

Поезд находился на главном пассажирском вокзале Екатеринбурга, куда прибыл вчера вечером. В настоящий момент из вагонов выгружали последних раненых, остальные уже были отправлены в городские госпиталя. Для удобства выгрузки тяжелораненых санитарный эшелон поставили на первом пути, но немного в стороне, в самом конце перрона, видимо, для того чтобы не смущать видом человеческих страданий множество солдат и офицеров, находившихся на станции.

Мороз стоял крепкий. Ветра практически не было. С неба нехотя падали маленькие снежинки. С места, где скучал Селиванов, открывался хороший вид в город. Смотреть же в сторону путей солдату опротивело. Так-то — ничего, но всю картину портили горки шелухи от семечек, давние — присыпанные снегом, и свежие — недавно налузганные. Эти горки достаточно равномерно распределялись практически по всему перрону, исключая не очень большую площадку прямо перед центральным входом в вокзал, да и на путях их тоже накопилось немало. Возле некоторых кружком стояли солдаты, сплевывающие шелуху и занятые своими разговорами. Периодически их окутывал дым от маневрирующих по станции паровозов, и люди как бы пропадали из этого мира, а потом появлялись вновь, как ни в чем не бывало. Народу на станции толпился всегда. Люди, гражданские и военные, приезжали и уезжали, а горы шелухи росли. Убирать их было совершенно некому, да и незачем.

Рыжий солдат сначала с интересом рассматривал вокзал, а потом начал присматриваться к окружающим. Андрон покуривал, ожидая положительного решения своего вопроса, и крутил головой по сторонам. В костыле особой нужды не было, поэтому солдат приставил его к вагону. Кроме того, Селиванов опасался, что начальник поезда приняв его за инвалида, может и отказать ненароком (Не дай Бог!).

С того места, где стоял будущий санитар, прекрасно просматривалась большая часть привокзальной площади, по которой сновало множество людей, как военных, так и гражданских. Все занимались своими делами. Кто торговал, а кто и воровал. Одни уезжали, другие приезжали. Кто-то грузил товар на подводы, кто-то ругался. В толпе сновали продавцы всего и вся. Создавалось впечатление, что привокзальная площадь — филиал Центрального городского базара. Все это гомонило, орало, ругалось, материлось. Над толпой поднимался пар. Все это походило на растревоженный муравейник, который месит грязный снег по каким-то своим надобностям. Недалеко от Андрона облюбовали себе место возчики. Тут же топтались возле своих мешков целый ряд торговок семечками. Бабы переругивались между собой и с возчиками, пересмеивались, шутили, зазывали прохожих.

Внезапно совсем недалеко раздался истошный визг, — Держи вора! — Некоторое время народ хаотично бурлил в том месте, потом кто-то громко и радостно заорал: — Поймали! — Толпа загомонила еще сильнее и бросилась кого-то бить и что-то смотреть. Через пару минут появились конные казаки, перед которыми люди недовольно расступились, пропуская. Казаки забрали у толпы кого-то, видимо, воришку, и вместе с ним удалились, лишив, таким образом, людей развлечения.

Несколько раз к зданию вокзала подъезжали легковые автомобили и грузовики. Они непрерывно сигналили, пробираясь к своей цели. Люди, пропуская эти чужеродные тела, расступались, затем толпа снова смыкалась и становилась единым живым, своеобразно пахнущим организмом никогда не знавшим мыла.

Андрон, бывавший несколько раз в заезжем цирке, чувствовал себя зрителем в первом ряду. Он смотрел на разворачивающееся перед ним представление, посмеивался про себя и спокойно курил. Спустя какое-то время его внимание привлекла разношерстная толпа народа, быстро собирающаяся у одного из вновь пришедших со стороны Перми эшелонов. Там были и мужчины, и женщины, и солдаты, и офицеры, и даже дети. Еще Андрон заметил нескольких священников. Перед попами, благословляющими всех подряд, ломали шапки, низко кланялись, по очереди подходили за благословением. Некоторые, видимо, самые верующие, бухались перед служителями церкви на колени, совершенно не обращая внимания на грязь под ногами. Народу на том конце перрона все прибывало, и через некоторое время шум толпы начал перекрывать звуки собственно станции.

Из вагона выглянул начальник поезда с погонами капитана. Он, видимо, вышел в тамбур подышать, услышал шум и решил выяснить, в чем тут дело. Селиванов, заметивший движение на площадке, быстро повернулся. Увидев Андрона, военврач сначала нахмурился, но потом, оглядев рыжего солдата, который не только успел отбросить окурок, но и принять стойку «смирно» и отдать честь по всем правилам, без всякого окрика, приветливо обратился к нему:

— Ты, что ли, братец, рядовой Селиванов?

— Так точно, Ваше Благородие!

Коллежский асессор еще раз оглядел солдата и подумал о том, что давненько он не видал такого бравого служаку, а главное — старательного, если, конечно, верить рекомендациям.

— Зачисляю тебя санитаром. Поступаешь в распоряжение доктора Хватова. Хвалит он тебя, да и сам теперь вижу — молодец!

— Рад стараться, Ваше Благородие!

— Вольно, Селиванов, — начальник поезда дождался, когда Андрон встанет «вольно». — Вот что, служивый… Сходи посмотри, что там происходит, потом доложишь.

Солдат отдал честь и двинулся на другой конец перрона, в сторону толпы, которая все прибывала. Подойдя ближе, Селиванов увидел открывающуюся дверь одного из товарных вагонов. Толпа загомонила еще сильнее. Из вагона стали спрыгивать какие-то люди.

Красный командир Андрей Горшков попал в плен по собственной неосторожности. Кто знал, что колчаковцы, вдруг побежавшие в панике под натиском его батальона, неожиданно развернутся, а с флангов кинжальным огнем по наступающим в беспорядке ротам вдарят пулеметы? Батальон, который наступал на станцию Кормовище, расколошматили в считанные минуты. Кто смог и успел — тот отступил, некоторые в панике бросились бежать назад, многие погибли, а Горшков и еще восемнадцать красноармейцев попали в плен.

«Все! Отвоевались», — подумал Андрей, когда его вместе с бойцами окружили колчаковцы. Оружие отобрали, избили крепко. Однако вместо того, чтобы расстрелять на месте, попавших в плен красноармейцев рассадили по нескольким саням и скорым порядком повезли под конвоем казачков на ту самую станцию Кормовище, которую большевики так хотели занять, чтобы окружить отступавших по Горнозаводской ветке белогвардейцев. До места назначения добрались к вечеру. На станции Горшкова и его бойцов подвезли прямо к эшелону, стоящему под парами, и, недолго думая, прикладами загнали в товарный вагон. Как только пленных затолкали внутрь и закрыли за ними дверь, раздался свисток. Состав тронулся. У Горшкова сложилось впечатление, что ждали только их приезда.

Эшелон двигался всю ночь без остановок. Иногда поезд замедлял ход, видимо, проходя железнодорожные станции и на подъемах, а потом вновь разгонялся. Колчаковцы явно спешили, но находящимся внутри арестантского вагона людям легче от этого не становилось. Было очень тесно. Кроме Андрея с товарищами в теплушку затолкали еще человек шестьдесят. В основном — командиры и комиссары. Кроме них в вагоне толкались и девять матросов, держащихся несколько особняком. Народ в основном сидел на корточках или стоял, так как лежать оказалось не на чем. Несколько затоптанных охапок прошлогоднего сена не в счет. Обсуждали, куда и зачем их везут, но вариантов много, а люди устали и жались друг к другу, чтобы не замерзнуть в холодном вагоне. Отхожего места тоже не было. Нужду справляли в одном из углов.

Горшкову и его бойцам не повезло. Они, как последние прибывшие, стояли у самой двери. Сквозь щели сквозило, и хотя дышали свежим воздухом, мерзли сильно. Топали ногами, менялись местами, пытаясь спрятаться от ветра и снега, залетающего сквозь щели.

Заснуть Андрей не мог. Командир то присаживался на корточки, то вставал, как и остальные узники. От сиденья на полу сразу начинало стыть все тело. Кругом слышались обрывки разговоров. Народ старался перекричать грохот движущегося поезда, тем более что изношенный и щелястый арестантский вагон шумел и гремел много больше других. На одном из подъемов, когда поезд ощутимо сбавил ход и лязг поутих, Горшков услышал разговор стоящих рядом матросов.

— Похоже, отгуляли мы, братишки, — негромко и очень спокойно говорил один из них, видимо, старший по возрасту. — Хорошо погуляли. Всего попробовали — и вина господского, и баб ихних. Амба нам пришла.

— Побьют? — спросил кто-то.

— Наверняка.

— А везут чего?

— А хрен их, крыс сухопутных, знает? Господа, театру любят. Может, и нас для какого представления приберегли?

— Да, уж, — вдохнул еще один и закашлялся тем глубинным кашлем, услышав который думаешь, что сейчас человек выплюнет из себя легкие. Его постучали по спине. Успокоился, харкнул под ноги:

— Точно поубивают нас, братишки. Обозлились господа, как черти морские. Якорь им всем в гузно, мать их за ногу, в перехлест, да об бронепалубу. Стреляли мы их, а надо было под корень изводить. Всех до единого.

— Чего уж теперя-то делать? — всхлипнул совсем молодой голос.

— Плюнуть им в харю, а потом помереть. Боле ничего.

— Можешь еще жопу господским бабам напоследок показать али еще чего, — встрял кто-то.

Кругом загоготали, но смех быстро смолк.

— Можа, пожалеють? — В молодом голосе слышалась надежда.

— Господь Бог тебя пожалеет, а могет быть, и черт самый главный, — бас этого матроса был похож на пароходный гудок.

— Этот пожалеет. Отправит уголек в топки подкидывать до Божьего Суда, — отмахнулся другой.

— Уголек подбрасывать — это ничего. Работенка для матросни привычная.

Вот за такими разговорами и короталась ночь, сквозь которую шел эшелон. Обреченным на смерть всегда есть что вспомнить и о чем поговорить в последнюю ночь жизни.

Несмотря на балагурство матросов и их показную браваду, никто особо не сомневался, что жить людям, тесно прижимавшимся друг к другу, осталось недолго. Андрей и сам это чувствовал. Он думал о том, как прожил свою жизнь. Вспоминал родных и мирное время, потом мысли его перекинулись уже на Великую войну. Потом Революция и Гражданская.

В последнее время он очень много думал о происходящем вокруг. Особенно много мыслей появилось после того, как они похоронили вместе с колчаковцами жителей в той страшной деревне. Практически каждую ночь ему снились мертвые дети и сожженные избы. Иногда во сне с ним разговаривал дед из Малой Бартымки. Он говорил всегда непонятно, Андрей никогда не слышал его слов, сколько ни пытался разобрать. Горшков обычно вскидывался в холодном поту, после того как дед в его сне обреченно махал рукой и совершенно четко произносил: «Не слышишь ты меня, Андрюша (Взмах руки). Порядку у вас нет, а должон быть! Бьете друг друга без жалости. Зачем бьете? Вторую Смуту устроили. Сеять и детей ростить когда будете?»

Размышляя о словах повесившегося старика, Андрей припомнил, как их полк отвели на переформирование в Кунгур. Его как раз назначили командиром батальона. Предыдущего убили. Полк пополнили, выдали зимнее обмундирование, солдаты поели вдосталь, сходили в баню. Перед тем как их опять отправили на фронт, был митинг. Выступали многие и говорили тоже о многом. Больше всего Горшкову запомнилось выступление товарища Троцкого, который как раз в это время прибыл с инспекцией в Кунгур. Троцкий говорил недолго, но некоторые его слова запомнились многим. Он показал в сторону Екатеринбурга рукой и сказал: «Там те, кто морил голодом вас и ваших детей. Чем быстрее мы их разобьем, тем скорее дети перестанут пухнуть по весне от голода и умирать от недоедания. Пора сеять хлеб и строить будущее. Уничтожим тех, кто стоит у нас на пути, и наведем порядок в нашей стране!».

Люди тогда говорили, что прав Председатель Реввоенсовета, очень многие с ним согласились, и Андрей тоже. Потом тот злополучный последний бой и плен.

Уже утром поезд ощутимо замедлил ход, и сквозь щели вагона стало видно, что эшелон двигается к окраине какого-то города.

— Это Екатеринбург, — произнес кто-то. — Мимо Верх-Исетского пруда проезжаем.

Через некоторое время поезд остановился. Сначала ничего не происходило, только снаружи слышался гул толпы. Внезапно он начал нарастать.

Дверь вагона открылась, и люди снаружи заорали во всю мочь.

* * *

Селиванов шагал на другой конец перрона, не сильно торопясь, побаливала нога. Он подошел к толпе как раз в тот момент, когда из вагона выпрыгнул последний человек.

Спины людей маячили перед глазами, поэтому Андрон взобрался на подножку ближайшего вагона, откуда стало видно происходящее. «Пленные?!» — удивился он про себя. Рыжий не понимал, зачем их сюда притащили? Расстрелять можно где угодно. В том, что это большевики, Андрон перестал сомневаться, увидев среди них нескольких матросов. Людей из вагона строили по четыре человека в ряд. Это получалось не очень быстро. Пленники замерзли и некоторые из них, спрыгнув с вагона, не держались на ногах и падали. Красноармейцев поднимали свои же товарищи. По бокам находился конвой — солдаты с винтовками и конные казаки, который пытался отогреть большевиков с помощью зуботычин, прикладов и нагаек. Один из казачков подъехал на коне к вагону, заглянул в него и, видимо, удостоверившись, что внутри никого нет, махнул рукой. После этого дверь вагона с грохотом закрылась. Некоторые пленные с испугом обернулись на этот звук. Они выглядели, как люди, только что потерявшие последнее прибежище.

Вокруг орала, свистела и бесновалась толпа. Дамочки визжали и угрожающе замахивались на пленников муфточками и ридикюлями. Солидные мужчины в дорогих шапках матерились и потрясали тростями. Священники чуть не хором предавали большевиков анафеме. Бабы лущили семечки и плевали шелухой в сторону арестантов. Тут же торговали пирожками. Носились вездесущие мальчишки. Гвалт стоял такой, что конвойные вынужденно переспрашивали команды. Опять кого-то обворовали. Началась давка…

Немного подумав, Андрон понял, что занял не самую выгодную позицию. Сейчас-то ему все видно, но как только пленных поведут, придется искать другой пункт наблюдения, так как здание вокзала закрывает собой привокзальную площадь. Селиванов решил, что лучше выйти на площадь сейчас. Иначе потом придется догонять арестантов и конвой.

«Да и народ помешает», — Андрон спустился с подножки. Он прошел через здание вокзала, вышел на площадь и, оглядевшись, направился на ее противоположную сторону, туда начинался Главный проспект Екатеринбурга. На площади тоже гудела толпа, напиравшая на цепи солдат, охранявших дорогу от пассажирского вокзала и до начала проспекта. Селиванов пересек привокзальную площадь и остановился у самого начала Главного проспекта. Тут он разговорился с возчиком лет пятидесяти, который спросил у служивого табачку. Андрон достал кисет, а мужик бумагу. На санях были сложены дрова, которыми бойко торговала жена возчика.

— Ты откедова сам-то будешь, солдатик? — Мужик прикурил и искренне улыбнулся щербатым ртом.

— Омский я. Андроном прозывают, — улыбнулся в ответ рыжий.

— А меня Федором называют. Домой двигаешь?

— Да где там, — Селиванов махнул рукой. — Кто ж пустит-то? Почитай пятый год пошел, как дома не был. Соскучился за своими, никакой мочи уже нет.

— Вон оно как, — мужик сочувственно покивал. — А служишь где?

— Под Пермью в ногу меня поранили. Сейчас при санитарном поезде служу. Санитаром. Сегодня приехали. Раненых только выгрузили.

Возчик понятливо покивал, а Селиванов показал в сторону вокзала.

— Чего тут у вас происходит-то? Народищу — толпа целая. Пленных каких-то привезли.

— Эх, темнота ты, рыжий. Генерал Лебедев распорядился привезти красных на потеху. На всех столбах объявления о том поклеены. Писано, что для поднятия боевого духа. Где это видано, чтобы людишек собирать и черт-те откудова на убой везти? Видно, господские дела совсем плохи, — сделал вывод Федор.

От неожиданности Селиванов поперхнулся дымом и удивленно посмотрел на мужика.

— Чего вылупился-то? — Рассмеялся тот. — Сам посуди. При порядке торговал бы я тут дровами?

Селиванов покачал головой. Мужик-то кругом прав. Федор оказался разговорчивым и поведал солдату все основные городские новости. Жаловался на то, что сыновей в солдаты забрили, хлеб отобрали, да еще и выпороли в последний раз, когда продразверстка приезжала. Селиванов внимательно слушал собеседника.

— Людей берут, хлеб берут, землю, поговаривают, тоже отберут, а потом заставят снова выкупать. Совсем жизни от этих господ не стало. Ничего у бар не выйдет. Ничего они не понимают, — пренебрежительно махнул рукой Федор.

— Не боишься говорить-то такое? — Солдат улыбнулся.

— А чего мне бояться-то? Отбоялися ужо. Да и табачок у тебя, служивый, дюже как хорош. Не может такого хорошего табака у плохого человека быть.

Мужик и солдат посмотрели друг на друга и искренне рассмеялись.

В это время со стороны вокзала послышался нарастающий гул. Люди вокруг начали подпрыгивать, в надежде увидеть происходящее.

— Кажись, повели, — Андрон привстал на цыпочки и вытянул шею, пытаясь что-нибудь разглядеть на другом конце площади.

— Полезли на воз, — предложил возчик. — Там виднее будет.

* * *

Казакам все же удалось кое-как построить пленных. Семьдесят восемь человек под конвоем пошли в сторону города. Вдоль дороги, по которой они тащились, цепью стояли солдаты, в основном бородатые сибирские стрелки. Конвоировали пленников конные казаки-уральцы, не скрывавшие своей лютой ненависти к обреченным. За цепью солдат волновалось черное людское море. Несколько минут пленные шли достаточно спокойно. До тех пор пока из толпы не вылетел первый камень. Он попал одному из матросов в голову и рассек бровь. Кровь брызнула во все стороны и мгновенно залила лицо балтийца. Это послужило сигналом. Народ завопил.

— Бей комуняк!

— Нехристи! Будьте вы прокляты!

— Ироды, ненавижу!

— Судить их!

— Так повесить, сволочь краснопузую!

В конвоируемых полетели камни, мусор, ледышки. Первые ряды бесновались и напирали на цепи солдат. Те пока сдерживали напор. Красноармейцы, как могли, закрывались от своих истязателей. Залитого кровью матроса, потерявшего сознание, тащили на руках. Спасало только то, что была зима, а раздеть их конвоиры не догадались. Поэтому в основном прикрывали голову. Так продолжалось до тех пор, пока какой-то экзальтированный студент, с криком: «Ненавижу!» — не разрядил свой револьвер в пленных. Убил он двоих. В ответ матросы, находившиеся ближе всех к убийце, с диким ревом бросились в толпу.

Казаки отреагировали мгновенно. В ход пошли плети. Старый матрос, которому плеткой глубоко рассекли лицо, упал первым. Казак, который направил свою лошадь грудью на еще одного балтийца, не стал сворачивать. Копыта прошлись по груди лежащего, и изо рта братишки фонтаном ударила кровь.

В это время с другой стороны толпа прорвала цепь солдат и набросилась на несчастных. Пленных начали истязать. Плевали в лица, били, разрывали на части. Нескольких красноармейцев утащило из строя так, как будто они попали в отлив и их унесло в открытое море. Несчастных с уханьем забили до смерти.

Горшков, которого ударили туляком шашки по затылку, упал на живот и подняться уже не смог. На него навалились сразу двое пленников. Один не двигался, видимо, уже мертвый, второй же хрипел, сипел и дергался. Внезапно он затих, и Андрей услышал, как что-то забулькало. Потом он почувствовал, как за шиворот потекло что-то теплое. Это из горла убитого пошла толчками кровь.

Внезапно раздались выстрелы. Конвоиры начали наводить порядок и оттеснять от пленников массу людей. Пресечь безобразие удалось нескоро.

Наконец с Андрея Горшкова сняли убитых товарищей и подняли на ноги. Он огляделся вокруг.

Солдаты и казаки сумели-таки оттеснить бесновавшихся горожан и очистить достаточно большую площадку, на которую они и согнали оставшихся в живых пленников. Из семидесяти восьми человек в живых осталась едва половина. Из матросов уцелели только двое, но теперь и казаки, и солдаты сторонились их. Братишки стояли с гордо поднятыми головами и нагло сплевывали сгустки крови под ноги казачьих лошадей. Горшков присмотрелся и понял в чем дело. Страшно избитым балтийцам было чем гордиться. Их товарищи смогли дотянуться до казачьего вахмистра, убившего их старшего. Стащили его с коня и задушили.

— Что вылупились, малахольные? — Вдруг заорал один из матросов. — Вам еще начальство поставит по якорю в гузно за такие выкрутасы. Конвоируйте куды приказано да за порядком смотрите! Совсем мать вашу распустились! Никакого порядку! Ничего, кентавры хреновы, скоро придет товарищ Троцкий, он вам, шавкам господским, все вопросы подъяснит, как в семнадцатом! Мы еще порежем вас на ленточки! Для бескозырок!

* * *

Федор и Андрон наблюдали за развернувшимися на площади событиями с воза. Услышав слова балтийца, мужики от восхищения крякнули. Федор толкнул локтем Селиванова.

— Во дает!

— А то! Балтийского флота паря, — сообщил Андрон тоном знатока. — Я на них еще в семнадцатом в Питере насмотрелся.

— Э как, — возчик покачал головой. — Помотало тебя по Расее-то.

Тем временем действо разворачивалось дальше. На площадь прибыл в автомобиле какой-то офицер в чине полковника, принявшийся наводить порядок. С ним прискакало десятка два казаков.

Кричавшего, плюющегося кровью и угрожающе потрясающего руками матроса захлестнули арканом за плечи и, сбив с ног, поволокли вдоль улицы. Полковник так орал на стоявших в оцеплении солдат, что толпа даже подалась назад. Все поняли, что этот шутить не будет. Несколько человек из числа пленных стали кричать, что они мобилизованные и протягивать в сторону офицера какие-то бумажки. Тот подошел ближе к одному из несчастных и, выслушав красноармейца, отрицательно мотнул головой и направился к своему автомобилю.

— Напрасно он. Нельзя так, — Селиванов недовольно сплюнул.

— Чего так? — Федор явно не понял происшедшего и заинтересовано глядел теперь на Андрона.

— Так они ж насильно мобилизованные. С бумагой о мобилизации!

— И чего?

— Того, что никогда мобилизованных не трогали, ни господа, ни большевики. Посмотрят, что документ есть и не трогают. В свою армию мобилизуют и все. У меня самого таких бумаженций аж три штуки.

— Вон оно как, — задумчиво протянул возчик.

— Непорядок это. Совсем сдурели. Кто ж теперь им в плен-то сдастся? Где таких дураков найдут?

В ответ Федор похмыкал, но промолчал.

Тем временем казаки нагайками и темляками шашек кое-как построили оставшихся в живых пленников в колонну и погнали их в сторону Городского пруда. Когда обреченные проходили мимо возчика и солдата, Селиванов узнал одного из пленников. Тот тоже явно припомнил рыжего солдата и не отрывал глаз от него все время пока проходили мимо. В последний момент пленник весело и зло подмигнул Андрону. Тот вздрогнул от неожиданности и чуть не свалился с воза. Перед глазами внезапно промелькнула сожженная дотла деревня с мертвыми жителями, и вспомнилось лицо случайно прибитого подслеповатого комиссара. Селиванов узнал красного командира и даже вспомнил его фамилию: «Горшков он! — Селиванов застыл в изумлении. — Точно Горшков. Андрей! Вот как довелось свидеться».

— Ты чаво всполошился-то? — возчик, не давший солдату упасть, все еще держал рыжего за рукав шинели.

— Показалось, что знакомца встретил. Почудилось мне.

— Так дальше пойдет и не такое привидится, — Федор хотел задать какой-то вопрос и даже приоткрыл рот, но по каким-то своим причинам не решился. Он закрыл рот и, чуть подумав, заявил, — Когда кажется, креститься надо, солдатик.

«Прими, Господь, душу раба твоего Андрея», — Андрон перекрестился несколько раз, провожая взглядом идущих к месту своей казни людей.

После того как пленных увели с площади, люди на площади стали расходиться. Кто-то по своим делам, а многие бросились на лед Городского пруда смотреть заключительный акт драмы.

Когда народ схлынул, Федор слез с воза.

— Пора отсюда ехать.

— Чего так скоро? — Селиванов спрыгнул и начал помогать мужику получше увязать дрова.

— Так сейчас понабегут жандармы и солдаты — порядок навести надо, трупы убрать, куски большевиков от местных отделить. Баб задавленных кто в морг повезет? — возчик указал кнутом на лежавшую в нескольких метрах мертвую женщину. Андрон посмотрел в ту сторону и увидел, что рядом с трупом скулит маленькая, лет четырех девчушка. Мать видимо пыталась спасти ребенка в давке, и сумела это сделать, хотя и ценой своей жизни.

— Поехали, мать, — тем временем продолжил возчик. — Сейчас налетят, заставят дрова сбросить с воза, потом трупы грузить, потом возить.

Федор махнул рукой, но жена с места не двигалась. Она, не отрываясь, смотрела на девочку. Мужик подошел к супружнице ближе и дернул ее за рукав дохи.

— Ты чего, старая?

— Давай ее себе возьмем, Федя! — Тетка повернулась к мужу и умоляюще сложила на груди руки. — Христом Богом тебя прошу! Своих дочерей Господь всех прибрал и ей тоже жизни теперь без матери не будет, — женщина показала рукой на ребенка.

Мужик задумался. Сыновей у него вышло пятеро, а вот дочерей ни одной. Семь раз рожала жена девок и ни разу те не дожили хотя бы до года. Парни уже выросли, а помощницы бабе как не было, так и не будет уже. Федор махнул рукой.

— Забирай, матушка.

* * *

Под усиленным конвоем их повели Главным проспектом Екатеринбурга под улюлюканье, насмешки, ругань, плевки и издевательства беснующейся от вида беззащитных, окровавленных людей толпы. Изможденные пленники ковыляли сквозь омывающие их волны ненависти, презрения и гнева. В голове процессии на великолепном гнедом жеребце красовался бравый хорунжий. К луке своего седла он привязал аркан, на котором тащил по проспекту матроса-балтийца. Ему аплодировали, кричали: «Браво!», им восхищались. Женщины посылали герою, волочившему несчастного, воздушные поцелуи и восторженно визжали, когда хорунжий проезжал мимо них. Казак красовался на публике и не спешил. Периодически он останавливал своего коня и отдавал окружающим честь. Публика взрывалась приветственными криками. Как только балтиец чувствовал, что движение остановилось, он начинал подниматься. Скорее всего, мужик делал это из чувства пролетарской ненависти. Только для того, чтобы показать «господам» еще один неприличный жест или матерно обругать. Белогвардеец дожидался момента, когда поднявшийся на четвереньки пленный оботрет залепленное грязно-белой маской лицо и, выплюнув кровавую кашу набившегося в рот снега, начнет вставать. Подняться на ноги матрос не успевал. Казак, улучив момент, резко посылал своего красавца-скакуна вперед. Конь, играющий под наездником, рвал с места. Пленник вновь падал и волочился по снегу головой вперед.

Доплелись до Екатеринбургского пруда, на берегу которого зимой обычно устраивали народные гулянья. О сегодняшнем мероприятии объявили заранее, и жители стекались на кровавое представление со всего Екатеринбурга и окрестностей от мала до велика.

Плотину перекрыли солдатами, не пропускающими никого без пропуска, а на правом берегу Городского пруда на всем протяжении Гимназической набережной от Главного проспекта до Большой Съезжей улицы, раскачивались петли на установленных еще вчера виселицах.

На той же стороне, у кромки льда, возвышалась большая трибуна, перед которой от плотины и до конца Тимофеевской набережной вытянулась цепь вооруженных солдат.

На льду кишела масса людей, в которой перемешались все слои населения. Посмотреть на действо, кроме черни и солдат, пришло большое количество офицеров и чиновников, девиц из хороших семей и гимназистов, священников и дворян. Люди толклись в ожидании бесплатного развлечения. Со стороны это напоминало обычное зимнее гуляние на пруду. Народ катался с высоких, залитых водой, деревянных горок, сбитых прямо на льду. Развевались флаги и флажки. Тут и там сновали продавцы пирожков со всякой всячиной. Здесь же разливали горячий сбитень, глазели, показывали пальцами, воровали и побирались. Гуляли как всегда, с шутками и прибаутками. Некоторые выпивали и закусывали, кто-то, согреваясь на морозе, употреблял и натощак. На виселицы особого внимания никто не обращал, люди вели себя так, как будто привыкли к такому виду набережной, и со смехом показывали в ту сторону рукой.

При появлении пленных народ радостно завопил. Толпа подалась было в сторону плотины, но быстро отхлынула. Цепи солдат преградили путь. Пока пленники двигались по плотине с левого на правый берег Екатеринбургского пруда, на Гимназической набережной показались несколько автомобилей с господами офицерами. На мероприятие прибыл сам начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего Дмитрий Антонович Лебедев.

* * *

Раздалась команда. Приговоренных поставили на табуреты и накинули петли на шеи.

До места казни конвоиры сумели довести только тридцать семь человек, а всего виселиц установили около ста. Горшков со связанными за спиной руками стоял под «своей», со страхом смотря на волновавшееся внизу людское море. Немного ниже приговоренных на большой трибуне находилась группа офицеров. Один из них, видимо, самый главный, как раз о чем-то разорялся перед народом. Андрей не слышал слов этого человека, офицеры стояли спинами к приговоренным, да Горшков и не хотел его слушать. Он желал только одного — чтобы офицер говорил как можно дольше. Молодой человек страшно не хотел умирать. В какой-то момент ему стало стыдно за свою трусость, и пленник перевел взгляд на своих товарищей. Все они вели себя по-разному. Одни молча и злобно озирались по сторонам, другие молились, некоторые тупо и обреченно смотрели перед собой. Кто-то, Горшков не видел этого человека, плакал и просил милости, а истерзанному матросу не только связали руки, но и заткнули рот кляпом, опасаясь, что этот наговорит всякого в присутствии большого начальства.

Через какое-то время под виселицами появились священники. Они пришли целой процессией из большого собора, на башне которого виднелись часы. Попы торопливо, стараясь не смотреть обреченным в глаза, пробежались по Гимназической набережной, быстро выполнили необходимые ритуалы и удалились в сторону своего монументального храма. Здесь их пассы никто не ценил, поэтому и задерживаться сверхнеобходимого священники не стали. Андрей немного понаблюдал за суетой служителей церкви и перевел взгляд левее. На другой стороне пруда, за домами, стремилась ввысь колокольня какой-то церкви. Некоторое время красноармеец рассматривал изящный силуэт, а потом перевел взгляд на небо, гадая — есть ли на самом деле Бог или это все поповские выдумки?

На какое-то время шум толпы стих.

Внезапно раздался рев.

Наступила пауза.

Снова крики.

Опять слышен только свист ветра и чей-то хрип.

Гомон.

Тишина.

Хрип.

Вдруг справа раздался треск, и Горшков повернул туда голову.

Балтийский флот не собирался идти ко дну без последнего парада. По недосмотру ли подрядчика или по какой-то иной причине, перекладина не выдержала веса здоровяка-матроса и, треснув по всей длине, сломалась.

Толпа ахнула и затихла, жадно впитывая в себя происходящее.

Упавший, полузадушенный человек, с вылезающими из орбит глазами, хрипел и дергался, пытаясь сделать что-то.

— Чего таращитесь?! Добить сейчас же! — Истерично заорал кто-то. — Немедленно!

Раздались выстрелы. Братишка дернулся и затих.

Криков не последовало, люди внизу в ужасе молчали. Кто-то, таща за собой детей, пробирался к противоположному берегу.

Андрей почувствовал на себе чей-то взгляд и посмотрел вниз. Он увидел смертную тоску в знакомых глазах подпоручика Михеева и даже успел, как бы извиняясь, пожать плечами, перед тем, как из-под него прикладом вышибли табурет.

Документы и переписка.

Депеша.

30 декабря 1918 года.

Все шифром.

М.Д. Бонч-Бруевичу. Москва. Управление военной инспекции.

И.И. Вацетису, С.И. Аралову, Ф.В.Костяеву, Э.М. Склянскому.

Серпухов. Полевой штаб.

Копия Дзержинскому.

Товарищи, прошу вас в срочном порядке по моему личному поручению произвести инспекцию Полевого штаба в Серпухове. По участившимся в последнее время сигналам политический настрой и рабочая атмосфера там совершенно неудовлетворительные. По сообщениям в Полевом штабе работают на своих должностях сорок-пятьдесят бывших офицеров. Совершенно неясно, что там делает остальная тысяча штатных единиц, приписанных к этому учреждению? Поступают сигналы о нерадении и даже неисполнении приказов. Систематически нарушается субординация, некоторые управления страдают крайним бюрократизмом. Производятся бесконтрольные выдачи денежных сумм. Злостно нарушается Декрет о родственниках. Служащие страдают излишней болтливостью, отсутствием дисциплины, требования секретности зачастую не выполняются.

Почему не можете навести порядок? Не понимаю, по каким причинам не принимаются меры по противодействию контрреволюции и саботажу? Почему до последнего времени работала машинисткой гражданка Троицкая, находившаяся на подозрении, как шпионка? Почему Предреввоенсовета обязан вмешиваться в работу, отдавая соответствующие вашему уровню ответственности указания и просить о содействии лично председателя ВЧК для решения этого вопроса?

Вполне возможно, что многое — не более чем слухи и сплетни, но повод для них дают сами военные специалисты, видимо, до сих пор ощущающие себя неким офицерским привилегированным сословием. С этим необходимо бороться, как и разбираться в конфликте с Серпуховским исполкомом для нормализации работы РВСР.

В этой связи приказываю:

1. Создать совместную инспекционную комиссию.

2. Начальником означенной комиссии назначить М.Д. Бонч-Бруевича.

3. Назначить членами комиссии с правом голоса: С.И. Аралова, Ф.В. Костяева, Э.М. Склянского.

4. Контроль над действиями инспекции возложить на И.И. Вацетиса.

Инспекционной комиссии во взаимодействии с приданными работниками ВЧК из контрразведки и комиссарами ПШ поручается:

1. Установить точное количество специалистов действительно работающих на благо Республики на соответствующих должностях в Полевом штабе.

2. Определить точно с учетом двадцати процентного запаса число действительных военных специалистов необходимых для бесперебойной и эффективной работы учреждения.

3. Остальных направить в распоряжение командования Южного фронта.

4. Ввести режим секретности.

5. Всех лишних уволить, некомпетентных заменить проверенными рабочих и коммунистами. Кадровый вопрос решить через Серпуховской исполком.

6. Проследить за соблюдением положений Декрета о родственниках.

7. Наладить учет лиц приезжающих и покидающих Серпухов.

8. Установить контроль работы почты и телеграфа города.

9. Разобраться с расходованием средств не по назначению.

10. Уничтожить излишний бюрократизм и волокиту.

11. Навести порядок в Полевом штабе любыми мерами.

12. Всех виновных снять с должности и передать суду военного Трибуна.

13. Наладить бесперебойную и эффективную работу штаба.

14. Увеличить количество комиссаров, контролирующих работу военспецов.

15. Об исполнении в кратчайшие сроки доложить.

16. Представить на утверждение списки на увольнение и замену, с указанием причин.

17. Бонч-Бруевичу и Вацетису докладывать о ходе проверки мне лично.

18. Ответственным за работу инспекции назначить М.Д. Бонч-Бруевича.

19. Срочно разобраться в делах всех арестованных в настоящее время штабистов для чего М.Д. Бонч-Бруевичу поручается организовать особую комиссию из состава работников управления военной инспекции и контрразведки.

Планирую в ближайшее время инспекторскую поездку в Серпухов. Предупреждаю, что в случае неисполнения вышеизложенных указаний виновные будут наказаны Ревтрибуналом по всей строгости за саботаж и контрреволюцию, невзирая на должности и предыдущие заслуги.

Троцкий.

Депеша.

31 декабря 1919 года.

Все шифром.

Заместителю Предреввоенсовета Склянскому.

Серпухов.

СРОЧНО.

Командование Южфронтом доложило о состоянии частей Восьмой, Девятой и Десятой армий, в котором сообщило, что несмотря на предпринятые меры:

1. Организация войсковых частей все еще слабая, а их боеспособность невысока.

2. Управление войсками несколько улучшилось, но командный состав во многом не подготовлен к полевой работе.

3. Оставление командирами и комиссарами своих боевых участков в критические минуты для поездки с докладами в высшие штабы происходит постоянно, отчего боевые участки остаются без управления. При этом подрывается доверие солдатских масс к командному составу и комиссарам.

4. Политическая работа в войсках налажена плохо.

5. Выявленные ранее недостатки в вопросах комплектования частей местными призывными, слабая организация запасных частей и плохая связь с последними до сих пор не устранены.

6. Система снабжения и контроля до настоящего времени толком не налажена.

В этой связи, приказываю:

1. Согласовать с ЦК партии и провести мобилизацию коммунистов Москвы и Петрограда на борьбу с Красновым.

2. Обязать Всероссийское бюро военных комиссаров принять срочные меры для улучшения политической и воспитательной работы в частях Южного фронта.

3. Заставить командный состав, высший и низший, выполнять боевые приказы ценою каких угодно средств.

4. Руководствуясь постановлением ЦК РКП(б) от 26 ноября 1918 года «Об укреплении Южного фронта», ужесточить дисциплину в войсках. Ни одно нарушение воинской дисциплины, а тем более измена, саботаж, трусость или дезертирство не должно остаться безнаказанным.

5. Всероглавштабу. Согласно «Временным правилам о резервах лиц командного состава и административно-хозяйственной службы» выделить из числящихся на учете Управления по командному составу Всероглавштаба потребное количество военспецов для полного комплектования Южфронта. При необходимости провести мобилизацию бывших офицеров в Москве и Петрограде. Предпочтение отдавать военспецам, семьи которых проживают в указанных городах. Обеспечить лояльность мобилизованных взятием в заложники членов их семей.

6. Организовать обеспечение семей мобилизованных военспецов всеми видами довольствия и денежным содержанием в зависимости от полученных должностей.

7. Взять под личный контроль исполнение Всероглавштабом указаний по мобилизации бывших офицеров в ряды РККА.

Требую немедленного исполнения указанных мер для увеличения боеспособности войск Южфронта.

Предреввоенсовета Троцкий.

Уфа.

Депеша.

6 января 1919 г.

Все шифром.

Главкому Вацетису. Заместителю Предреввоенсовета Склянскому.

Серпухов.

Копия Аралову.

СРОЧНО.

Для пополнения наиболее крепких и боеспособных полков Восьмой и Девятой армий срочным порядком на Южный фронт направить сто рот, взяв таковые из числа плановых формирований дивизий Московского военного округа.

Роты должны быть полного штатного состава с трехлинейными винтовками русского образца.

Красноармейцам выделить по 150 патронов на винтовку.

Каждой роте выделить два совершенно исправных пулемета.

В состав пополнения отбирать только здоровых людей.

При каждой роте должна быть ячейка коммунистов.

Обеспечить пополнение исправной одеждой, сапогами, зимним бельем.

Бойцы должны быть вполне подготовлены к ведению боевых действий, т. е. из числа прошедших теоретический и практический курс обучения.

Роты направить согласно указанию штаба Южного фронта.

Прошу вас принять энергичные меры для скорейшего формирования и отправки пополнения в распоряжение командования Южного фронта.

Склянскому. Прошу вас взять это распоряжение под свой личный контроль.

Предреввоенсовета Троцкий.

Уфа.

Глава 1

9 января 1919 года.

Уфа. Поезд-штаб Троцкого. 14:00.

Захваченный город замер в тревожном ожидании. Уфа настороженно отнеслась к вступившим в город большевикам. В госпиталях находилось большое количество больных и выздоравливающих белогвардейцев, в один момент оказавшимися пленниками. Офицерские семьи, проживающие в городе, тоже переживали за свою судьбу. Беспорядков и грабежей в Уфе не наблюдалось. Предварительно я отдал приказ самыми жестокими мерами пресекать насилие, грабежи и мародерство, и внимательно следил за исполнением. Четверых насильников, пойманных на месте преступления, расстреляли перед строем, их командиры получили строгое взыскание.

Только что я вернулся с митинга. Морозило. День выдался очень пасмурным и снежным. Выступление перед жителями Уфы и окрестных деревень, длившееся сорок минут, далось нелегко — я продрог настолько, что даже через полчаса, после возвращения знобило. Стоило войти в теплый вагон, как пенсне моментально запотело, и я практически перестал видеть. Глазман помог снять припорошенную снегом шинель и подал второе пенсне. Нацепив его на нос, я вытер платком смерзшиеся усы и выпил поданную рюмку водки. Алкоголь никогда не пользовался моим уважением, но сейчас не тот случай, чтобы просто отмахнуться от практически единственного доступного средства профилактики простуды.

Наскоро перекусив, я влил в себя несколько стаканов горячего крепкого чая и, наконец, сумел согреться. После чего приступил к делу, прерванному ради выступления перед местными жителями.

С самого утра я сидел за оперативными картами фронтов молодой республики Советов и пытался осмыслить происходящее. Обстановка на востоке страны складывалась благоприятная. Колчаковцы направили все свои усилия на то, чтобы избежать окружения и разгрома основных ударных соединений белогвардейцев на Пермском направлении, поэтому Восточным фронтом я сегодня не занимался. Моего повышенного внимания настойчиво требовали другие театры военных действий.

Стол, заваленный оперативными картами фронтов, донесениями и директивами Главного командования Красной армии и командования фронтов за последний месяц, навевал тоску, но разбираться со всем этим необходимо срочно.

Более всего меня беспокоил созданный 8 декабря Каспийско-Кавказский фронт, комфронта — Михаил Степанович Свечников. Карту этого направления я сейчас изучал. В состав фронта входили две армии: Одиннадцатая, созданная из частей Таманской армии и бывшей армии Сорокина, и Двенадцатая. Первая располагались на фронте Заветное — Петровское — Ремонтное — Приютное — Сухая Буйвола — Дубовый — Курсавка — Воровсколесская — Кисловодск — Нальчик. Позиции армии образовали полудугу и тылом примыкали к безводной и песчаной Прикаспийской пустыне. Фронт от Грозного через Кизляр до станции Теречное на Каспийское море держала слабая Двенадцатая армия, имевшая операционное направление на Петровск, то есть почти на сто восемьдесят градусов расходившееся с операционным направлением Одиннадцатой армии на Тихорецкую.

Общее количество своих сил в начале декабря командование Каспийско-Кавказского фронта определяло в сто пятьдесят тысяч бойцов, из них на позициях — до шестидесяти тысяч, в обозах — тыловых гарнизонах и на военных дорогах — до тридцати тысяч солдат, больных и раненых — сорока тысяч красноармейцев и, наконец, в бегах числилось до двадцати тысяч человек.

Трудность положения на Северном Кавказе увеличилась тем обстоятельством, что Одиннадцатая армия, отделялась пустыней от своей основной базы — Астрахани, связываясь с ней военной дорогой протяжением в четыреста километров, проходившей сначала параллельно фронту армии через Георгиевск — Святой Крест — Яшкуль и далее на Астрахань. На всем протяжении этого пути не имелось оборудованных путей сообщения, воды и складов с запасами. В октябре из Астрахани через Яшкуль доставлялось лишь по сто тысяч патронов в неделю, то есть менее чем по одному патрону на бойца. Большие трудности Одиннадцатая армия испытывала также в снабжении продовольствием и обмундированием. Не имея средств на покупку продовольствия и фуража, армия была вынуждена реквизировать их у населения, это порождало недовольство и колебания среди крестьянства. В войсках, несколько месяцев находившихся в боях, осенью началась эпидемия тифа. Необходимо предпринимать срочные меры. Возможности, хоть и ограниченные, для этого имелись.

В ноябре 1918 года успешно завершилась операция по разгрому белоказачьих войск на Тереке. В ней участвовали Первая Ударная советская шариатская колонна, части георгиевского боевого участка и Первая Святокрестовская дивизия. Шариатская колонна была образована из Первой Внеочередной дивизии, пополненной горскими частями, в составе которых были кабардинцы, осетины, ингуши, чеченцы, черкесы. Ее боевое ядро составляли Дербентский, Выселковский и Таганрогский полки. 2 ноября части красноармейцев начали наступление и, преодолевая сопротивление противника, 8 ноября подошли к станице Прохладная, где размещался штаб терской казачьей дивизии. Поражение Кавказской армии генерала Бичерахова северо-западнее Прохладной вынудило командование терской контрреволюции ослабить осаду Грозного и Кизляра. Противник сосредоточил свои силы в районе Прохладной, чтобы дать здесь генеральное сражение наступающим частям Красной Армии. Однако атакующие войска разбили контрреволюционные отряды и Девятого ноября овладели Прохладной. С 13 по 20 ноября наши части очистили от противника все станицы по Тереку до Моздока, а 23 числа освободили и Моздок. Под Котляревской и в районе Червленной Одиннадцатая армия соединилась с частями Двенадцатой армии, что позволило восстановить железнодорожное и телеграфное сообщение от Георгиевска до Кизляра и связь с Астраханью. Это был серьезный успех, так как в отношении снабжения Двенадцатая армия находилась в лучших условиях, поскольку ее коммуникации шли вдоль берега Каспийского моря через Кизляр, Черный Рынок и Алабужскую на Астрахань. Местность здесь более населена, и с начала декабря именно по этому пути стало организовываться снабжение Одиннадцатой армии. Также существовала возможность доставки пополнений и боеприпасов морем, но, к сожалению, только с началом весны. Другой мерой, позволившей в какой-то мере облегчить положение Каспийско-Кавказского фронта, стал перевод военной базы Одиннадцатой армии из Элисты в Арзгир и Старый Крест. Военная база имела три с половиной тысячи подвод и вьючных верблюдов с имуществом: около шести миллионов патронов, сорок тысяч снарядов, шесть тысяч винтовок, пятьдесят пять тысяч комплектов обмундирования, много продовольствия, медикаментов и других видов военных припасов, в которых так отчаянно нуждался фронт. Самым интересным оказалось то, что сначала предполагалось наступать, а только потом получать боеприпасы. Спешили настолько, что при разработке плана наступления не обратили внимания на то, что армейские запасы на складах левого фланга Одиннадцатой армии на 17 декабря 1918 года составляли: орудийных снарядов — 2104, винтовок — 2100, патронов — 33 405, ручных гранат — 90, пулеметов разных систем — 53, пулеметных лент — 242.

После того, как в десятых числах декабря я узнал, что командование и Реввоенсовет Каспийско-Кавказского фронта находятся аж в Астрахани, в четырехстах-пятистах километрах от войск, у нас с комфронта Михаилом Степановичем Свечниковым состоялся достаточно нелицеприятный разговор. Командование фронта фактически не принимало никакого участия в руководстве боевыми действиями и не имело постоянно действующей связи ни с Одиннадцатой, ни с Двенадцатой армиями. Во время разговора со Свечниковым я выяснил, что командование фактически занимается только проблемами снабжения войск. Это было понятно, так как доставка припасов для Одиннадцатой и Двенадцатой армий, вызывала огромные трудности. Вопрос снабжения отнимал все время Кофронта.

Кроме всего прочего, Реввоенсовет фронта оказался втянутым в конфликт полномочий с Астраханским губкомом партии. Губком требовал полной подотчетности политорганов фронта и пытался контролировать оперативную и политическую деятельность РВС Каспийско-Кавказского фронта. В итоге потребовалось личное вмешательство Ленина, с которым я немедленно после получения этой информации связался, так как уговоры ЦК партии и увещевания ВЦИКа не помогали решить эту проблему.

Конфликт уладили, и руководство армиями вновь сосредоточилось в руках командования фронтом. Тем не менее, я снял с должности увязшего в дрязгах председателя РВС Каспийско-Кавказского фронта Александра Шляпникова и на его место назначил проявившего хорошие организаторские способности Константина Александровича Мехоношина. В самой Одиннадцатой армии тоже произошли изменения. Командующим стал Михаил Карлович Левандовский. Его кандидатуру выдвинул Орджоникидзе, с которым я связался для выяснения всех аспектов дела. Григорий Константинович в это время занимал пост председателя Совета обороны Северного Кавказа и был в достаточной мере осведомлен о происходящем и лично знал многих красных командиров на Кавказе. Это улучшило руководство и, в какой-то мере, тоже помогло решить проблему снабжения фронта.

Разбираясь с положением на Северном Кавказе, я отменил директивы и приказы о наступлении на Ставрополь, Новороссийск и Ростов-на-Дону, в помощь Южному фронту, изданные в первых числах декабря Восемнадцатого года, и во второй половине декабря отдал приказ об отходе Одиннадцатой армии из района эпидемии тифа, закреплении на рубеже Маныч — Арзгир — Благодарное — Минеральные воды — Моздок — Кизляр и переходе к обороне. В задачу Двенадцатой армии входила оборона участка Кизляр — Нальчик, с целью обеспечения снабжения Одиннадцатой. Других вариантов особо не было.

Во-первых, можно оставить все как есть и спокойно ожидать удара Первого конного корпуса генерала Врангеля по растянутым в линию частям Одиннадцатой армии. Я не помнил, на стыке каких частей белогвардейцы нанесли этот удар в прошлой истории, но в данном случае это представлялось не столь важным. Растянутая в линию, больная тифом, без боеприпасов, обмундирования и продовольствия Одиннадцатая армия не сумеет организовать оборону. Если так поступить, то Деникин будет громить Каспийско-Кавказский фронт по частям, что, конечно, задержит его, но ненадолго. Потерять сто тысяч бойцов — большая ошибка.

Второй вариант представлялся много интереснее. Закрепившись на указанном рубеже, Одиннадцатая армия уйдет из района эпидемии, через который придется двигаться частям Деникина, сократит линию фронта, что позволит создать резервы, и заставит Добровольческую армию приложить громадные усилия для уничтожения группировки сил фронта. Деникин не бросит на Царицын и в Донбасс свои основные силы до тех пор, пока на Северном Кавказе находится стотысячная группировка Красной армии, которая в любой момент сможет ударить по его флангам и в тыл. В любом случае, хоть как-то организованная оборона фронта задержит Добровольческую армию и позволит осуществить операции по уничтожению Краснова.

Возникло несколько проблем, настоятельно требовавших решения для обеспечения флангов Одиннадцатой армии Каспийско-Кавказского и Десятой армии Южного фронтов на их стыке. Отданный в середине декабря приказ о создании Особой Степной группы войск решал вопрос прикрытия пространства на протяжении около трехсот верст, в середине которого, примерно в районе Большого Лимана, находится условный стык между Десятой и Одиннадцатой армиями. Существовала опасность, что противник, нанеся удар на Элисту, сумеет выйти по прямой линии Элиста — Яшкуль на Астрахань. Кроме того, в этом случае Деникин получал возможность прервать сообщение Астрахани со Святым Крестом по степной дороге через Яшкуль и Арзгир. Командующим группы прикрытия стал опальный Дмитрий Петрович Жлоба, бывший командир легендарной Стальной дивизии. Он прекрасно знал театр боевых действий на Кавказе, Кубани и на Дону. Красная Стальная дивизия под его командованием в середине осени совершила восьмисоткилометровый поход от станицы Невинномысской до Царицына и нанесла 15 октября удар по тылам войск генерала Краснова, оказав решающую помощь защитникам Царицына и сохранив город от сдачи. В конце ноября Жлоба был отправлен в двухнедельный отпуск в Саратов, откуда его и вызвали в Астрахань. В распоряжение Дмитрия Петровича выделили часть резервов Каспийско-Кавказского фронта, которые все равно находились в Астрахани. Кроме того, командующий фронтом Свечников отдал приказ по войскам гарнизона Астрахани: оказывать всестороннюю помощь Жлобе и не чинить препятствий бойцам и командирам, изъявившим желание служить в Особой Степной группе войск. Для формирования отряда Дмитрию Петровичу потребовалось всего две недели. Удалось набрать два пехотных полка, три конные сотни, пулеметную команду и две четырехорудийные батареи. Жлоба сумел организовать Степную группу в кратчайшие сроки и 1 января 1919 года уже выступил в направлении на Элисту. Базой действия группы назначен яшкульский продовольственный и вещевой магазин. Снаряды и патроны отряд Жлобы также получал со склада в поселке Яшкуль. Эти меры позволили создать подвижную боевую группу во главе с опытным командиром, которая действовала в целях прикрытия прежде всего правого фланга Одиннадцатой армии на направлении Элиста-Астрахань, что позволило укрепить оборону Каспийско-Кавказского фронта в конце декабря. Для подкрепления левого фланга Десятой армии Южного фронта в районе Черного Яра командование создало резерв из двух пехотных Саратовский полков, с артиллерией и конницей, усиленных батальоном моряков.

Отход и перегруппировка войск Каспийско-Кавказского фронта осуществлялись под постоянным давлением со стороны противника. Однако, когда Первый конный корпус Врангеля 3 января нанес удар на стыке Третьей Таманской стрелковой и Четвертой стрелковой дивизий, Одиннадцатая армия оказалась более-менее готова к отражению атаки. Командование правого боевого участка, по которому пришелся удар Врангеля, смогло сориентироваться в обстановке и ликвидировать прорыв деникинской кавалерии. Политический комиссар участка Ивницкий лично повел в бой Третью кубанскую стрелковую бригаду, действия которой остановили кавалеристов Врангеля. Начиная с первых чисел января деникинцы последовательно нанесли ряд ударов по оборонительным позициям Одиннадцатой армии, но решающего успеха добиться не смогли. Таким образом, оставалась надежда, что войска Каспийско-Кавказского фронта сумеют задержать Добровольческую армию Деникина на срок, достаточный для проведения операции по уничтожению Донской армии Краснова. Войска несли серьезные потери, но и урон наносили достаточный для отказа Деникина от помощи казакам. К слову, Владимир Ильич принимал живейшее участие в организации фронта. Именно благодаря его вмешательству, хотя и по моей просьбе, оборудование линии снабжения Астрахань — Кизляр пошло хорошим темпом, а в распоряжение командования Одиннадцатой и Двенадцатой армий были переданы суммы средств, достаточные для снабжения войск провизией, избегая реквизиций продовольствия у местных жителей, что также позволило улучшить положение Красной армии на Северном Кавказе. Эпидемия тифа в войсках не прекратилась, но количество вновь заболевших уже снизилось. На Кавказ всеми силами перебрасывались не только военные припасы, но и медикаменты.

Я отложил карандаш, снял пенсне и потер лоб. Посидев немного, невидящим взглядом уставившись в заиндевевшее окно вагона, позвал ординарца и попросил принести чай. Немного отдохнув, опять занялся положением на фронтах. Еще одним важным направлением, требовавшим повышенного внимания, был север страны. Рассматривая карту Северного фронта, я обратил внимание, что на северо-восточном и северном участках сплошная линия обороны отсутствовала. Природные условия (тундра, заболоченные леса и болота, суровая и снежная зима) на этих направлениях определили методы и формы боевых действий, которые в основном велись вдоль основных транспортных коммуникаций (рек и дорог).

В полосе Шестой армии войска осуществляли активную оборону на направлениях Вологда-Архангельск и Котлас-Архангельск (по Северной Двине). Стратегическая задача армии состояла в недопущении соединения вооруженных сил Белого движения на Севере и Востоке России.

Назначив Александра Александровича Самойло заместителем Главкома, я столкнулся с решительным протестом Вацетиса, у которого, оказывается, тоже были виды на товарища Самойло, но в качестве командующего Шестой армией. Кроме Иоакима Иоакимовича протест выразил также командовавший фронтом Дмитрий Николаевич Надежный. В течение декабря 1918 года Вацетис требовал от командования фронта активных действий по захвату Архангельска. В свою очередь, бывший генерал-лейтенант Надежный и Александр Александрович Самойло, который и командовал Шестой армией до вызова в Бугульму 16 декабря, уже начали прорабатывать план наступательной операции по захвату Шенкурска и ликвидации так называемого Шенкурского выступа, использовавшегося интервентами для наступления через Котлас и Вятку навстречу колчаковцам. У противника плохо получалось наступать, но это не являлось поводом для пассивной обороны на севере. По этой причине Главком и Комфронта протестовали против смены командующего до окончания разработанной операции. Я согласился с Иоакимом Иоакимовичем и не смог отказать Надежному. Дмитрий Николаевич в 1940 году еще станет генерал-лейтенантом Красной армии. Таким образом Самойло продолжил работу на посту командующего Шестой армией. Александр Александрович прекрасно справился с планированием предстоящей операции. Командование Северным фронтом и Главком сумели выделить достаточно большие силы для проведения наступления. Для подкрепления Шестой армии выделены два полка из резерва Северного фронта, Уральский морской батальон, батальон лыжников. Кроме того, в распоряжение Самойло прибыли: две бригады Седьмой армии, один полк железнодорожной охраны, один полк ВЧК, Пятый полк Первой дивизии. В резерве сосредотачивались полки Четвертой Петроградской дивизии и Либавский латышский полк. Предстоящая операция, в случае успеха, давала возможность нанести серьезное поражение белогвардейцам и войскам интервентов на севере, и создать опасность Архангельску.

Город Шенкурск расположен между двумя важными оперативными направлениями — на Москву и Котлас. Владея городом, интервенты угрожают флангам наших позиций и имеют возможность развивать наступление на обоих направлениях. Шенкурск сильно укреплен и служит основой для действий противника на одноименном выступе. Кроме того, захват города не только позволял ликвидировать выступ, но и давал возможность выйти через устье Ваги на Двину, а по ней спуститься вниз к Архангельску в обход сильно укрепленных позиций интервентов на железной дороге Архангельск-Вологда. В расчет также приняли разницу во времени между освобождением Двины ото льда в ее верховьях и низовьях. Это позволяло рассчитывать с наступлением весны на содействие нашей военной флотилии на Двине и бездействие более сильной флотилии противника. Подготовка к операции велась полным ходом.

В декабре в районе Печоры ненадолго появился отряд чехословаков под командованием князя Вяземского, который явно стремился обойти позиции Красной армии под Пермью и части Северного фронта для соединения с войсками Антанты в Архангельске. В случае удачи, Вяземский мог серьезно содействовать созданию сплошного фронта Пермь-Архангельск. События на Востоке страны начала Девятнадцатого года сделали пребывание отряда чехословаков в районе Печоры бессмысленным, и князю Вяземскому пришлось в начале января увести своих людей на соединение с основными силами колчаковцев.

На Мурманском направлении относительно спокойно. Фронт стабилизировался и до начала весны, наступающей в апреле, активных действий противника можно не ждать. Тем не менее, уже сейчас необходимо задумываться о противодействии войскам Маннергейма.

Финны активизировались в Карелии и Прибалтике прошлой осенью. Еще 15 октября они оккупировали Ребольскую волость, а 13 декабря высадили войска под командованием генерала Ветцера в Эстонии, для оказания помощи эстонскому правительству в борьбе с частями Красной армии. В данный момент финское командование ведет переговоры с командованием белогвардейской Северо-Западной армией Юденича о совместных боевых действиях против большевиков. Кроме того, в первых числах января наступившего года финны явочным порядком захватили Поросозерскую волость, соседнюю с Ребольской. Военные столкновения в Карелии пока приостановились, так как никакой возможности вести боевые действия в суровых условиях севера не представлялось. Очевидно, что Финляндия на этом не успокоится, так как исчез фактор, сдерживавший их притязания на территорию РСФСР, в лице немецкого командования, заинтересованного в использовании финнов для борьбы с войсками англичан на Севере. До момента проигрыша Германией войны и заключения Версальского мирного договора Финляндия находилась в сфере немецкого влияния и немцы рекомендовали финнам не создавать угрозу Петрограду, чтобы Советское правительство могло снять войска из-под Петрограда и направить их против чехословаков и англичан на Север. Теперь обстоятельства изменились.

С одной стороны, это была советско-финская война, с другой — боевые действия в основном велись военными отрядами, подпадавшими формально под определение «добровольческие». Воевали добровольцы, волонтеры с финской стороны, а также откровенно наемные войска, в том числе и банды из числа сомнительных иностранцев, завербованных финскими националистическими организациями в Эстонии, Швеции, Германии, в самой Финляндии и в России. С советской стороны в военных действиях участвовали местные, карельские, жители, партизаны, русские и финские добровольцы-коммунисты, бежавшие от белого террора из Финляндии. Регулярные воинские формирования государственного типа — армия Маннергейма и Красная Армия РСФСР принимали весьма незначительное участие в боях. Необходимо готовиться к весенней активности командующего финской армией, заявившего в свое время, что он «не вложит меч в ножны, пока не будет освобождена от большевиков Восточная Карелия». Карл Густав Эмиль Маннергейм выдвинул также план ликвидации Петрограда как столицы России и превращения города с прилегающими территориями в «свободный город-республику» наподобие Данцига.

В настоящее время действия Финляндии не представляли непосредственной угрозы, но сбрасывать со счетов невменяемых финских националистов, пытающихся сейчас оторвать как можно больший кусок бывшей Российской империи, не стоило. В данный момент свободных сил, чтобы напомнить Маннергейму, кто есть кто, просто нет, но, закончив дела на востоке и решив вопрос с Архангельском, можно подумать, чем приструнить зарвавшуюся Моську, что лает на слона.

Закончив изучение обстановки на Архангельском и Мурманском направлениях, я достал оперативную карту Западного фронта.

На западе Республики военно-политическая обстановка постепенно менялась по мере отхода немецких войск. Директивой Главкома от 11 сентября прошлого года Западный участок отрядов завесы преобразовался в район обороны, а немного позже в Западную армию. В нее вошли три стрелковых дивизии: Псковская, Вторая пограничная и Семнадцатая (бывшая Витебская). В таком составе армия двинулась вслед уходящим немцам, скорость отхода которых определяла темпы продвижения наших частей. В начале декабря группировку усилили Западной дивизией, в составе четырех полков. 9 декабря красноармейцы вошли в Двинск, 10 — заняли Минск. Приказ о формировании штаба Западного фронта под командованием Владимира Михайловича Гиттиса я отдал 20 декабря, а на следующий день передал ему Седьмую армию Северного фронта, действовавшую в районе Петрограда и в Прибалтике. Армия вела оборонительные бои на подступах к Петрограду в Междуозерном районе, на Карельском перешейке и рубеже Нарва — Псков. Таким образом, условный стык между Северным и Западными фронтами оказался перенесен в менее опасную в военном отношении Карелию. Необходимо готовиться к тому, что на западе придется действовать на громадном фронте, протяженностью около двух тысяч километров против войск Финляндии, Эстонии, Латвии, армии Юденича и поляков.

К 28 декабря Западная армия вышла на линию Якобштадт на Западной Двине — Ново-Александровск — Ново-Свенцяны — Гадутишки — Сморгонь — Мир — Несвиж, оттуда до линии железной дороги Брест — Гомель.

На западе возникла вообще странная ситуация. С одной стороны — отступающие немцы освобождают территорию, с другой — на эту территорию кроме республики Советов претендуют только что образованные Польша, Латвия, Литва, Эстония и даже Белоруссия. Наиболее странно себя вели самостийные правители последней.

Белорусы искренне удивлялись, что их местечковую Раду никто не принимает в расчет. Немцев, поляков, русский, украинцев и литовцев совершенно не волновал тот факт, что в январе-феврале Восемнадцатого года были учреждены несколько национальных белорусских воинских формирований. «Представителей» народа Белоруссии не волновало, что все их «дивизии» и «дружины» тогда же и расформировались, оставшись только на бумаге, в чем, кстати, оказалось виновато наступление германо-австрийских войск на Румынском фронте в середине февраля прошлого года. Представители Рады БНР бегали то к немцам, то к полякам и обижались, что никто не принимает всерьез их полтора батальона численностью около трехсот солдат.

В настоящий момент войска Западного фронта находились примерно на линии Рига — Паневежис — Вильнюс — Лида — Баранович — Лунинец. Рига была захвачена 3 января, и войска получили приказ закрепиться в городе. Срочным порядком шло формирование армии Советской Латвии. В ее состав вошли: Первая Латышская стрелковая дивизия и Особая латышская группа, в составе пехотных полков Интернациональной дивизии, с приданными ей частями других родов оружия, а также Третий Либавский и Саратовский латышский стрелковые полки, с мортирной батареей и авиаотрядом. Перечисленные части и соединения были преобразованы в Латвийскую армию, которая сменила на линии Якобштадт — Двинск — Свенцяны части Псковской дивизии. Эта группировка нацеливалась на Эстонию.

Красноармейцы захватили Нарву еще 29 ноября прошлого года, и части Седьмой армии в декабре рвались к Ревелю, но сопротивление противника усиливалось. Эстонское буржуазное правительство жестоко подавляло любые революционные выступления и готовилось к обороне. Эстонцы сумели собрать значительные силы: три тысячи семьсот финнов, более пяти тысяч русских бойцов Северо-западной белой армии под командованием Генерального штаба Эстонских оборонительных сил, девять тысяч восемьсот латышей, три тысячи британцев, четыреста шведов, двести пятьдесят датчан и примерно семьсот прибалтийских немцев, входивших в отдельный Балтийский батальон. Количество самих эстонцев в этой армии оценить сложно, но, скорее всего, исчезающе малое. Когда-то я слышал, что их было чуть ли не восемьдесят шесть тысяч солдат, но это явная мистификация, так как, имея общим счетом сто тысяч бойцов в начале Девятнадцатого года, можно дойти до Петрограда и не поморщиться. Эстонцы не преминули бы это сделать всем своим великим чухонским войском, тем более что такой поворот событий очень на руку тем же англичанам, чей флот так помогал местным националистам, а самые либеральные из прибалтов всегда готовы прогнуться перед Европой.

В Ревель прибывали шведские и финские добровольцы, из которых на месте формировались боевые части. Англичане подбрасывали оружие, боеприпасы и снаряжение. По этим причинам в конце января войска Седьмой армии Западного фронта получили приказ отступить к Нарве и закрепиться в городе, исключив возможность движения противника в сторону Ямбурга. В ближайшее время я планировал усилить эту группировку.

Начались боевые столкновения с польскими войсками. Польша, в отличие от соседних государств, находилась в наиболее благоприятной внешнеполитической ситуации. Поляки начали занимать западные районы Литвы и Белоруссии. Это движение на восток поддерживала Франция, чьим интересам отвечал военный конфликт двух новых государств. Полякам приходилось действовать пока очень осторожно, так как их активность шла вразрез с интересами других государств региона. В этой связи присутствие германских войск оказалось на руку большевикам. Значительные силы немцев находились в Литве, в районе Гродно и Белостока и полякам еще не удалось договориться с ними о пропуске своих дивизий на восток.

Первые стычки Красной армии и польских отрядов произошли в районе Вильны уже 1 января. В самом городе эскадрон польской военной жандармерии во главе с хорунжим Новицким приступил к ликвидации большевиков, что потребовало чуть больше суток. Третьего числа жолнежи умудрились вступить в бой с покидающими город немецкими войсками. Большевики подошли к Вильне 5 января днем и начали обстрел города. Поляки, испытывающие недостаток патронов, спешно покинули Вильну и подписали соглашение с германским командованием о доставке солдат и офицеров поездом в Польшу. Бывшие кайзеровцы согласились, но поставили условие — поляки должны сдать все оружие. По дороге немцы просто ограбили панов, но все же отвезли их в район Белостока. На западе у республики Советов еще есть время. Поляки смогут договориться с командованием немецкой армии о пропуске их на восток только в феврале, а сейчас нужно усиливать Западный фронт по мере возможности.

От происходящего голова шла кругом. Количество проблем, требующих немедленного решения, превысило все возможные пределы и продолжало увеличиваться. Я наскоро пообедал и занялся тщательным изучением обстановки на Украине и Юге России.

Организованный Украинский фронт передавался под командование Антонова-Овсеенко. Владимир Александрович достаточно хорошо справлялся со своими обязанностями и держал меня в курсе обстановки на южном театре военных действий. Силы Красной армии на Украине не насчитывают сейчас и двадцати тысяч бойцов при двадцати орудиях. Главком обещал в ближайшее время довести их до сорока двух тысяч, но на это необходимо время.

Обстановка на Украине складывается интереснейшая. Кого только там сейчас нет — большевики, петлюровцы, махновцы, григорьевцы, немцы, австрийцы, французы, греки, англичане, отряды атамана Балбачана и еще всякой твари по паре. Разобраться в этом клубке будет сложно. Я не препятствовал Вацетису отдавать приказы для Украинского фронта. Развитие ситуации на Украине меня в целом устраивало. Пора серьезно вмешаться в события на этом фронте придет чуть позже, но один очень важный нюанс я держал на личном контроле. В ходе выполнения задачи Главкома по освобождению Левобережной Украины командование Украинским фронтом могло сильно увлечься успешным продвижением войск и потерять связь с группой Кожевникова, которая сейчас нацеливается на Донбасс. Командующий не только получил мой специальный приказ, но и в личном разговоре я предупредил Антонова-Овсеенко, что в настоящий момент основная задача не захватить всё и вся, а помочь Южному фронту. Теснейшее взаимодействие прежде всего с группой Кожевникова — основная задача частей Украинского фронта во время наступления соседей. О персональной ответственности перед ревтрибуналом в случае невыполнения этого приказа Владимир Александрович Антонов-Овсеенко был мною извещен. Ему также сообщили, что генерал Деникин может морем перебросить силы на помощь Донской армии и высадить их, например, в Мариуполе. Комфронта попал в тяжелую ситуацию, так как необходимо учесть не только полученные приказы, но и действия петлюровцев, от имени Директории пытавшихся отхватить как можно больший кусок имперского пирога.

14 ноября 1918 года бывшие лидеры Украинской народной республики, свергнув прогерманского гетмана Скоропадского, создали Директорию Украинской народной республики во главе с левым социал-демократом Владимиром Винниченко. Военными силами — гайдамаками командовал правый социал-демократ Симон Петлюра. Как показало дальнейшее развитие событий, между правыми и левыми социал-демократами разницы нет вообще никакой. И те и другие, как только представилась возможность, продались Антанте.

Важным моментом в событиях, разворачивающихся на Украине, стало начало активных боевых действий анархистов под командованием Нестора Махно. В двадцатых числах декабря Крестьянский совет Екатеринославской губернии, находившийся под влиянием махновцев, выступил против Директории. Несколько ранее, опасаясь борьбы на два фронта с гайдамаками и Восьмым корпусом Добровольческой армии, Махно приказал без столкновений пропустить через Гуляйполе мобилизованных Украинской Директорией новобранцев и поддержал петлюровцев в борьбе с Добровольцами. Сыграв на противоречиях украинских националистов и белогвардейских великороссов, Нестор Махно сумел сохранить свою делянку. Он понимал, что Директория при первой же возможности включит его территорию в свой состав, и не собирался помогать гайдамакам сверх необходимого для «Махновии». Нестор Иванович сумел договориться с местными большевистскими отрядами о совместной атаке на Екатеринослав, которая началась 27 декабря. Трудность заключалась в том, что основные силы большевиков и махновцев находились на левом берегу Днепра, а Екатеринослав — на правом, но атакующие, под командованием Махно, справились прекрасно.

По пешеходным частям железнодорожного моста пустили по пять человек, одетых в рабочие костюмы, с узелками, в которых находились бомбы. Ударная группа сумела уничтожить посты пулеметчиков, охранявших мост через Днепр. Сразу после этого, чтобы расчистить пути, по мосту прошел паровоз с пульмановским вагоном, в котором установили два бомбомета. После этого в город двинулись остальные эшелоны с большевиками и махновцами. Составы беспрепятственно прибыли на железнодорожный вокзал Екатеринослава. Двери вагонов открылись, и на изумленных петлюровцев посыпались бойцы Махно. Привокзальный район захватили достаточно быстро, после чего анархисты, к которым присоединились небольшие отряды местных большевиков и левых эсеров, приступили к захвату города. Бои продолжались до 30 декабря. Положение гайдамаков стало безнадежным после перехода на сторону наступающих артиллерийской батареи под командованием Мартыненко и еще нескольких подразделений петлюровцев. Войска Директории оставили город. В захваченном Екатеринославе начались беспорядочные грабежи мирного населения. Махно, всегда жестко относившийся к вещам подобного рода, начал расстреливать за грабежи и насилие всех уличенных. Среди грабителей, к стыду большевиков, оказались в большом количестве бойцы наспех сколоченного Кайдацкого большевистского отряда. Это неудивительно, так как количество всякого рода отребья, пытающегося поживиться за чужой счет, превысило все разумные пределы. Зачастую люди записывались к белым, красным, зеленым, анархистам и другим только для того, чтобы поправить таким образом свое материальное положение или удовлетворить самые низменные желания. В результате Махно направил разложившиеся большевистские части на подступы к Екатеринославу, что стало ошибкой. Гайдамаки, получившие подкрепления, под Новый год прорвали фронт красноармейцев, среди которых было много новобранцев, и одним ударом выбили анархистов Нестора Махно из города. Часть Екатеринославских рабочих, настроенных пропетлюровски, в решающий момент ударила махновцам в тыл. В результате город пришлось оставить, но, отступив за Днепр, анархисты не допустили гайдамаков на левый берег и сумели стабилизировать западную границу Гуляйполя.

Нестор Иванович Махно становился весомой фигурой в военно-политических раскладах на Украине. Этот нюанс тоже требовал внимания.

Изучая карту Южного фронта и директивы командования, я глубоко задумался. На юге страны сейчас происходили важнейшие события. Не далее как вчера генерала Деникина объявили главнокомандующим всеми вооруженными силами на юге России, и таким образом руководство Добровольческой и Донской армиями сосредотачивалось в одних руках. Правда, пока только на бумаге. Командование Донской армии отказывалось исполнять приказы Антона Ивановича, аргументируя это тем, что оно подчиняется Донскому войсковому кругу. Разгоревшаяся в стане белых свара очень удачно вписывалась в наши планы.

Приостановка наступления Красной армии на юге в декабре прошлого года пошла на пользу войскам. Подтянули резервы и базы снабжения, части получили пополнения и лучше подготовились к зимним боям. Командовать Южным фронтом, как и было мною задумано, стал Владимир Иванович Селивачев. Начальником штаба назначили Паука Ивана Христофоровича. Оба понимали, что во многом от действий именно их фронта зависит судьба Донбасса. Для этого необходимо в кратчайшие сроки разгромить Донскую армию, в тылу которой разворачивалась Добровольческая армия Деникина. Освобождение от белогвардейцев Донской области и Донецкого угольного бассейна не только сокращало протяженность линии фронта, высвобождая часть сил Красной армии, позволяло перекрыть пути выхода армии Деникина с Северного Кавказа, но и давало столь необходимые республике уголь и хлеб. Кроме того, разгром армии Краснова лишал Деникина достаточного количества вооруженных сил, которые могли влиться в Добровольческую армию, и мобилизационного ресурса из сочувствующих казаков. Таким образом, именно Донская область становилась ключом кампании на юге республики Советов. На Южном фронте появилась возможность решительными ударами разгромить войска Краснова. Вацетису удалось накопить достаточные силы для проведения наступательной операции, несмотря на то, что некоторое количество дивизий в декабре пришлось срочно перебрасывать на Восточный фронт против Колчака. Командование Южным фронтом сумело создать численный перевес в силах и средствах на основных направлениях. По этим причинам я не отменил Директиву Главкома от 19 декабря о наступлении на Южном фронте с целью разгрома Воронежской группы противника.

В настоящий момент боевой и численный состав войск Краснова определялся в семьдесят шесть тысяч шестьсот штыков и пятьдесят тысяч двести сабель. Непосредственно перед Южным фронтом находились шестьдесят три пехотных и шестьдесят четыре кавалерийских полка, что составляло пятьдесят тысяч восемьсот штыков и тридцать четыре тысячи двести сабель, а также двести четыре орудия, шестьсот восемьдесят два пулемета, шесть бронепоездов.

Нам удалось довести численность боевых частей до ста восьмидесяти восьми тысяч человек, на вооружении которых имелось четыреста тридцать три орудия, тысяча шестьсот сорок девять пулеметов, шестнадцать бронепоездов.

Обстановка благоприятствовала наступлению Красной армии. Против Южного фронта пока действуют только войска Краснова и некоторые части армии Деникина, подход «союзников» в ближайшее время невозможен. Немецкие войска в районе Харькова, то есть находящиеся на правом фланге операционного направления на Миллерово, будут вынуждены ускорить свою эвакуацию, так как создается угроза сообщениям с Германией. Действия войск Каспийско-Кавказского фронта приковывают к себе часть сил белогвардейцев и не дают возможности Деникину перебросить свои войска на помощь Краснову. По данным на 29 декабря прошлого года силы противника на Воронежском участке фронта составляют:

В районе Евстратовки и Митрофановки — три тысячи семьсот штыков, одна тысяча шестьсот пятьдесят сабель.

В районе Павловска — четыреста штыков, девятьсот пятьдесят сабель.

В районе Сагуны — Орловка — семь тысяч штыков, одна тысяча восемьсот сабель.

В районе Таловой — две тысячи штыков, одна тысяча восемьсот сабель.

Всего на главном операционном направлении перед фронтом Восьмой армии Южного фронта и группой Кожевникова противником сосредоточено тринадцать полков пехоты и девять кавалерийских полков, шесть тысяч двести сабель, пятьдесят три орудия, двести тридцать пять пулеметов и один бронепоезд.

Восьмая армия Южного фронта в начале января состояла из Двенадцатой, Тринадцатой и Инзенской дивизий.

Двенадцатая дивизия — восемь тысяч пятьсот десять штыков, восемьсот девяносто пять сабель с приданными средствами. Войска дивизии сосредоточены на фронте Кулишевка — Пухово — Николаевка.

Тринадцатая дивизия — семь тысяч семьсот шестьдесят два штыка, четыреста девяносто шесть сабель расположены на фронте Николаевка — Никольский поселок — Архангельское.

Инзенская дивизия, перед наступлением пополненная Девятым маршевым (Семьдесят седьмым стрелковым) продполком — семь тысяч семьсот семьдесят пять штыков, четыреста девяносто шесть сабель.

Всего силы Восьмой армии Южного фронта составляют около двадцати четырех тысяч штыков, тысячу девятьсот сабель, триста семьдесят один пулемет, семьдесят семь орудий и три бронепоезда.

Группа Кожевникова, нацеленная на Донбасс, насчитывает четырнадцать тысяч штыков, тысячу девятьсот сабель, двадцать орудий и сто тридцать девять пулеметов.

Перед фронтом Девятой армии на Балашовском участке части Краснова разделены на четыре группы наиболее сильная из которых, сосредоточена в районе Борисоглебска. Красноармейцам противостоят двадцать две тысячи штыков и одиннадцать тысяч восемьсот сабель, тридцать девять орудий и двести девять пулеметов.

В Девятой армии Южного фронта числится штыков — восемнадцать тысяч пятьсот, сабель — четыре тысячи двести тридцать, пулеметов четыреста шестьдесят, орудий — сто тридцать два.

Против Десятой армии на камышинском и царицынском участках фронта противник сосредоточил больше сил, чем на других оперативных направлениях. Белоказаки теснили части Красной армии к пригородам Царицына. Красновцы располагали почти шестнадцатью тысячами штыков и шестнадцатью тысячами сабель, которые сейчас атаковали Царицын. На этом участке фронта белоказаки сосредоточили сто двенадцать орудий, двести тридцать восемь пулеметов и пять бронепоездов.

Командование Десятой армией располагало примерно двадцатью семью тысячами штыков и семью тысячами сабель. На участке обороны действовали шесть бронепоездов и семь бронелетучек. Армия удерживала громадный фронт Красный Яр — станция Кумылга — Усть-Медведицкая, поэтому силы противников на камышинском и царицынском участках примерно равны. При удачном развитии наступления Восьмой армии и группы Кожевникова на воронежском направлении противник может начать переброску сил с участка ответственности Десятой армии, что даст перевес в силах над красновцами в районе Царицына. Это может создать предпосылки для перехода Красной армии в решительное наступлении на этом участке Южного фронта с целью разгромить противника и отбросить его на правый берег Дона.

Командование фронтом сосредотачивало резерв в составе Уральской дивизии в районе Липецк — Лебедянь — Елец.

Наступление предполагалось начать в конце декабря — начале января, но его пришлось задержать по нескольким причинам. Во-первых, для увеличения мобильности наступающих пехотных частей была объявлена мобилизация саней в Воронежской губернии, которая началась только Двадцать первого декабря из-за неторопливости воронежского губвоенкома. После гневной и угрожающей телеграммы Предреввоенсовета в Воронеж дело пошло намного быстрее. Кроме того, имелись трудности организационного характера. Владимир Иванович Селивачев, ставший Комфронта, докладывал, что не изжиты хаотичность организации армий и дивизий, а боевая выучка рабочих полков невысока.

В настоящее время для поднятия боеспособности частей прикладываются большие усилия. Суровая зима и степной характер местности накладывают сильный отпечаток на боевые действия войск — движение частей возможно исключительно по дорогам, располагаться на ночлег необходимо по квартирам, а боевые действия будут заключаться в борьбе за населенные пункты. Кроме всего прочего, особое внимание уделялось снабжению войск теплым обмундированием, санным обозом, организации подвоза продовольствия. В предстоящей операции эти вопросы приобретут особую значимость.

Нельзя также забывать, что в данное время еще не ликвидирован Борисоглебский прорыв противника, который вывел из строя некоторые части Девятой армии — Одиннадцатую, Четырнадцатую дивизии, бригаду Рачицкого, Маневренный батальон, Четвертый Сердобский полк Уральской дивизии, Пятый Заамурский полк. Кроме того, Уральская дивизия, прибывшая на Южный фронт в составе трех пехотных полков и одного кавалерийского, в данное время вряд ли может по численности считаться дивизией, так как Московско-Саратовский и Первый Новоузенский полки вместе имеют около шестисот штыков. При переброске из этих полков сбежало более семисот солдат, а Четвертый Сердобский и Саратовский кавалерийский полки потрепаны в боях при Борисоглобске. В настоящий момент еще один полк этой дивизии — Октябрьско-социалистический — должен прибыть на Южный фронт. Уральская дивизия сосредотачивалась в районе к юго-западу от Балашова.

Девятая армия немногим уступает противнику по количеству штыков и сабель, но, имея неликвидированный борисоглебский прорыв, вряд ли сможет выделить для удара по воронежской группе противника Четырнадцатую дивизию, которая в данный момент почти небоеспособна. Для ее подкрепления из Москвы и Петрограда в срочном порядке перебрасывались пополнения.

Командующим Десятой армией назначен Леонид Лаврович Клюев, до этого занимавший должность начальника штаба Южного фронта, командармом Девятой стал Александр Ильич Егоров, начавшие вместе с комиссарами наводить порядок в войсках.

Интервенты тоже не дремали. В ноябре в Яссах состоялось совещание представителей Англии, Франции, Италии, США, Румынии, ряда русских антибольшевистских правительств (УНР, «Сфатул Цэрий») и политических деятелей. Эти радетели за «благо народа» обратились к «союзникам» с призывом прислать войска на юг России. Тогда же Антанта решила поддержать Украинскую народную республику против большевиков. Увеличение иностранного военного присутствия на юге России началось с высадки десантов в Черноморских портах. Уже 23 ноября прошлого года англо-французская эскадра появилась в Новороссийске, а 25 числа десант высадился в Севастополе. Одесса захвачена еще через два дня. Антанта наращивала силы и расширяла захваченные плацдармы. В середине декабря в Одессу прибыли части Сто пятьдесят шестой французской дивизии. В скором времени ожидалось прибытие греческих частей. Тем не менее, я сомневался, что войска интервентов задержатся надолго. Солдаты войск Антанты очень слабо представляли себе, за что они воюют после окончания Великой мировой бойни и заключения Версальского мирного договора. Войска, предназначенные для отправки в Россию, бунтовали и устраивали массовые акции протеста. Во Франции, Англии, США, Италии бастовали рабочие. В Японии вспыхнули «рисовые бунты» крестьян. Началось национально-освободительное движение в Китае, Индии, Корее, Индонезии и Египте. Призрак Мировой революции, которой большевики пугали буржуев, начал обретать достаточно ясные очертания. В этой связи правительства стран-победительниц задумывались о необходимости продолжения вооруженной борьбы с республикой Советов. Можно перегнуть палку и, увлекшись, не заметить, как тебя самого экспроприируют свои же английские, французские или иные рабочие и крестьяне.

Кроме того, отсутствовало единство и среди политического руководства стран Антанты и США. Стремление уничтожить большевиков и навести «порядок» в России было единым для всех, но вот подходы к осуществлению задуманного разнились.

Клемансо, Фош и Черчилль высказывались за безоговорочную военную интервенцию, а Ллойд Джордж и Вильсон выражали сомнение в возможности свержения Советов военным путем. Фактически, противоборство велось между европейскими и американскими монополистическими кругами, в одинаковой степени не заинтересованых в усилении друг друга. Исключение составляли активно действующие на Дальнем Востоке японцы, которые в происходящих событиях увидели прекрасную возможность поживиться за счет своего северного соседа. Однако американцы прилагали все усилия для сдерживания экспансии жителей Страны восходящего солнца и недопущения экономического и политического усиления Японии в Тихоокеанском регионе. Таким образом, интервенты и силы внутренней контрреволюции никак не могли выработать единого плана по борьбе с большевиками. Каждый тянул одеяло на себя, разрывая бывшую Великую империю на куски. Поучаствовали даже румыны, причем, как это ни странно, успели первыми. Теперь вопрос о принадлежности Бессарабской губернии бывшей Российской империи может надолго осложнить внешнеполитические отношения республики Советов. Воспользовавшись политическим хаосом в России и опираясь на поддержку Германии и Австро-Венгрии, Румыния в начале января 1918 года оккупировала эту российскую территорию. Таким образом, наследники графа Дракулы стали первыми интервентами на территории России. Успехи советских отрядов на Украине того периода, вынудили руководство Румынии подписать договор, который предусматривал вывод оккупационных войск из Бессарабии в двухмесячный срок. Тем самым официальный Бухарест не только признал сам факт интервенции, но и обязался очистить занятую румынскими войсками территорию. Однако начавшийся несколько позже захват Украины и Белоруссии немецкими и австро-венгерскими войсками, позволил румынам не выполнять заключенное соглашение. В итоге Бессарабия так и осталась под румынской оккупацией, а попытки правительства Советской России решить вопрос за столом переговоров игнорировались. Спускать обнаглевшим румынам такую выходку я не собирался, ждать 1940 года тоже.

Уже стемнело, когда я закончил разбираться с картами фронтов и донесениями командования. Проблем накопилось такое множество, что голова раскалывалась от количества самой разнообразной информации. Вслушиваясь в неторопливое постукивание колес поезда по рельсам, некоторое время размышлял о насущном вопросе: «Поужинать сначала, а только потом вызвать стнеграфистку или наоборот?»

Совмещать, честно говоря, не хотелось. Посмотрев на набросанные карандашом директивы, я мысленно плюнул и вызвал Глазмана.

— Миша, распорядись накрыть ужин, а после него пришли ко мне стенографистку, — Изжить барские замашки Льва Бронштейна у меня никак не получалось.

Документы и переписка.

Депеша.

9 января 1919 года.

Все шифром.

Троцкому. Уфа или по месту нахождения.

Я очень обеспокоен, не увлеклись ли вы Восточным фронтом в ущерб общестратегической задаче, на которой настаивает Вацетис и которая состоит в быстром, решительном и общем наступлении на Краснова. Боюсь чрезвычайно, что мы опаздываем с этим, и что последние успехи красновцев под Царицыном опять поведут к отсрочке нашего наступления и к потере момента. Инициатива серьезных действий выпадает у нас из рук и под Астраханью, и на Каспийском море, и под Царицыном. Вацетис стоит за быстрое общее наступление на Краснова, но он, видимо, не в силах побороть волокиту и сепаратизм украинцев и других областников. Не налечь ли вам всецело на ускорение и доведение до конца общего наступления на Краснова?

Ленин.

Депеша.

9 января 1919 года.

Все шифром.

Ленину. Москва. Кремль.

Владимир Ильич, в ответ на ваш вопрос сообщаю, что полностью согласен с Главкомом и в настоящее время предпринимаются все необходимые меры для организации наступления против войск Краснова, а именно:

1. Реввоенсовет сменил командование Южным фронтом и армиями.

2. Осуществляется переброска пополнений, припасов и вооружения, потребных войскам.

3. Приняты меры по укреплению дисциплины.

4. В настоящее время в Башкирии проводится мобилизация. Пополнения отправляются в распоряжение Десятой армии Южного фронта через Саратов в Царицын для укрепления обороны города.

5. В ближайшее время планируется провести еще одну мобилизацию коммунистов на борьбу с Красновым. Склянский будет об этом докладывать ЦК. Прошу вас оказать содействие.

6. Всероглавштабу даны указания о дополнительном выделении военспецов для Южфронта.

7. Всероссийское бюро военных комиссаров также получило соответствующие указания об улучшении политической работы в войсках.

На сегодняшний момент не имею возможности выехать на Южный фронт. Операции на востоке настоятельно требуют моего личного присутствия. Однако, несмотря на это, южное направление из вида не упускаю.

Троцкий.

Депеша.

9 января 1919 года.

Все шифром.

Вацетису. Серпухов.

Прошу рассмотреть возможность срочной установки на железнодорожные платформы нескольких морских орудий Канэ из запасов в Петрограде. По оперативным данным подобные системы используются против нас в составе Донской армии на Южном фронте. Орудия должны иметь возможность стрельбы с платформ. Имеем ли мы такую возможность? Сколько орудий и снарядов имеется в запасе? Каково потребное для исполнения время?

Троцкий.

Глава 2

10 января 1919 года.

Москва. Кремль. 02:15.

Бесконечно тянулись серые зимние дни. Конец Восемнадцатого и начало нового года выдались очень холодными и снежными. Снег валил практически все время и, занесенную им Москву, нечасто радовали лучи холодного солнца. Три дня назад город накрыла пухлая темная туча и началась метель. Иногда она ненадолго прекращалась, будто бы отдыхая, и в эти редкие перерывы большие белые хлопья медленно опускались на столицу молодой Республики Советов. Передышка длилась обычно недолго, и метель вновь принималась заносить город с новой, еще большей силой. Как будто хотела спрятать его от чего-то.

В Москве, да и в других городах нового государства, эта зима выдалась очень трудной. Были постоянные трудности проблемы с углем, дровами и хлебом. Зачастую людям не хватало самого необходимого. Молодую Республику разрывали на части внутренние враги и со всех сторон окружали внешние. Несмотря на ропот крестьян и их возмущение продразверсткой и мобилизациями, жалобы рабочих на голод и снижение заработной платы, недовольство солдат непрекращающейся уже который год войной, большевики по-прежнему оставались у власти. Иногда складывалось впечатление, что люди, которые пошли за коммунистами, действительно увидели путь в Светлое будущее, ради которого они сейчас и претерпевали все трудности. Объяснить иначе, почему большевики до сих пор управляют страной, было трудно.

Владимир Ильич, сидя за столом в своей комнате, отстукивал карандашом по чернильнице какой-то мотивчик и рассматривал пышные морозные узоры, расцветшие на окне его кремлевской квартиры.

День выдался архисложный. Сегодня, точнее уже вчера, похоронили скоропостижно скончавшегося от «испанки с осложнением на легкие» товарища Свердлова. Яков Михайлович угас молниеносно, всего за пять дней.

«Был человек, и нет его уже», — покачал головой Ульянов-Ленин.

Владимир Ильич, как раз дописавший некролог для завтрашнего, точнее уже сегодняшнего выпуска газеты «Правда», всматривался в переплетения узоров на стекле и размышлял о смерти Якова Михайловича.

«Странная смерть, совершенно нелепая, а самое главное — никто особо и не расстроился. Скорее наоборот», — Владимир Ильич припомнил грустные лица и довольные, блестящие от азарта глаза некоторых соратников по партии.

«Еще бы, — усмехнулся Ленин. — Такой пост освободился. Тут есть, за что побороться партийным фракциям».

Фракционность уже стала бичом РКП(б). Центральный комитет начинал делиться на группы, группки и различные фракции по любому поводу и вопросу. Нарастала тенденция к забалтыванию вопросов при любом обсуждении. С одной стороны, Владимир Ильич понимал, что настала пора в очередной раз избавиться от «шлака», накопившегося в партии. С другой — четко сознавал, что просто сбросить «балласт» нельзя. Своих кадров попросту нет и нужных людей взять негде. Поэтому работать приходится с тем, что осталось от погибшей и уже практически разложившейся империи. От того, что в стране есть пролетарии и десятки миллионов крестьян не поменялось пока ничего. Наука и техника — для богатых и культурных классов, а не для голодных оборванцев. Все имеющиеся в наличии специалисты — экономисты, учителя, врачи, военспецы принадлежали к имущим слоям населения и брались не из воздуха. Они воспитывались в буржуазных условиях и отличались от основной массы населения Российской империи и мировоззрением, и мироощущением. Тем не менее, рассчитывать на кого-то еще кроме них в ближайшем будущем бессмысленно. Поэтому, как ни странно, основы социалистического общества активно закладывали не только пролетарии, но и буржуазные специалисты, воспитанные капитализмом.

«Этих разогнать нельзя, а других соратников пока нет. Строим коммунизм из капиталистических кирпичей, скрепляя их пролетарским цементом», — Ленин размышлял о странном симбиозе, возникшем в результате двух последних революций в бывшей империи. Лепить основы нового социалистического государства приходилось из того материала, который оказался под рукой.

«Иногда такое говно попадается, что золотаря вызвать надо…, а приходится нос зажимать и работать дальше», — Владимир Ильич в раздражении сломал карандаш и его мысли опять вернулись к смерти Якова Свердлова.

Ленин поднялся со стула и принялся расхаживать по своей маленькой комнате от стола к двери и обратно. Успокоившись, он остановился у стола и решил еще раз перечитать некролог на смерть Якова Михайловича.

«Трагическая случайность, нелепая причуда судьбы вырвала из наших рядов пламенного бойца Революции, истинного большевика, борца за свободу и независимость страны Советов, Якова Михайловича Свердлова.

В эту эпоху, в самом начале двадцатого века, перед всеми нами был товарищ Свердлов, как наиболее отчеканенный тип профессионального революционера. Для всей партии в целом и для всей Советской республики Яков Михайлович Свердлов был главнейшим организатором. Его отсутствие скажется на всем ходе нашей работы, и особенно остро его отсутствие будут чувствовать съезд нашей партии и его делегаты, многие из которых не только работали, но и были лично знакомы с Яковом Михайловичем.

Память о товарище Якове Михайловиче Свердлове будет служить не только вечным символом преданности революционера своему делу. Она станет не только образцом сочетания практической трезвости и практической умелости, полной связи с массами, с умением их направлять, — но послужит залогом того, что всё более и более широкие массы пролетариев, руководясь этими примерами, пойдут вперёд и вперёд к полной победе всемирной коммунистической революции».

Дочитав, Ленин опять задумался над тем, насколько быстро и, в какой-то мере, странно «угас» Яков Михайлович.

Ничто не предвещало подобного развития событий. Свердлов был здоров, очень бодр и деятелен, все время посвящал работе, встречам и заседаниям.

Владимир Ильич припомнил, что Четвертого января днем у председателя ВЦИК была встреча с крестьянами-ходоками Тульской губернии, а уже вечером того же дня он почувствовал себя плохо.

«Может, именно во время этой встречи он и заразился испанкой? — Ленин скрестил руки на груди и опять принялся расхаживать по маленькой комнате. — Все равно странно… Очень уж быстро. Недели не прошло».

Вождя сильно настораживал один момент во всей этой истории.

«Слишком вовремя умер Яков Михайлович Свердлов. Очень уж удачно», — председатель СНК опять присел к столу и, пододвинув к себе стопку документов с рабочего стола Якова Михайловича, принялся их просматривать.

Читал Владимир Ильич невероятно быстро. У постороннего человека, окажись он сейчас в комнате, сложилось бы впечатление, что Вождь берет в руки исписанный лист, в течение буквально нескольких секунд просто смотрит на него и откладывает в сторону. Однако Ленин именно читал документы. Иногда он возвращался к уже прочитанной странице и вновь пробегал ее глазами. Периодически председатель Совета Народных Комиссаров скептически хмыкал.

«Очень много власти загреб себе товарищ Андрей, воспользовавшись моей болезнью, — Владимир Ильич отложил очередной документ из кабинета новопреставленного председателя ВЦИК и поморщился как от зубной боли. — Инициативы его эти…. Семья царская, «красный террор»…. Родственники, опять же….. Куда ни плюнь, обязательно в родню попадешь или в друзей семьи Свердловых по фамилии Ротшильды».

Ленин опять встал со стула и прошелся по комнате.

«Даже если его и убили, то мотивы есть у многих», — размышляя о том, кто мог стоять за убийством Свердлова, если конечно рассматривать подобную трагическую случайность с такой стороны и только гипотетически, Владимир Ильич начал раскладывать по полочкам события последних шести месяцев. Картина получалась интересная.

Яков Михайлович к концу прошлого года перешел дорогу в Партии всем, кому только мог, включая и самого Владимира Ильича. Один отказ от созыва заседания ЦК Партии по вопросу исполнения полномочий тяжело раненого Ленина чего стоил. Яков Михайлович просто заявил, что он и сам справится с обязанностями вождя. Противоречить хоть и формальному, но главе государства никто не рискнул и товарищ Андрей единолично принялся определять политику страны и партии.

«Правда, у Свердлова не получилось подчинить себе решения правительства, — Ленин усмехнулся. — Наркомы — полноправные хозяева в своих вотчинах. Всех сразу не подомнешь, но и в этом направлении Якова Михайловича добился определенных успехов, а вот времени ему не хватило. На скольких заседаниях ЦК я отсутствовал?» — Владимир Ильич потер лоб, припоминая. Получалось, что всего на двух. Тем не менее, вес Яков Михайлович набрал большой. Ранение и последовавшая за ним болезнь Ленина показали, что авторитет Свердлова вырос настолько, что он, подобно Владимиру Ильичу, начал «продавливать» некоторые свои резолюции в Центральном Комитете партии, да и в Совете Народных Комиссаров тоже. Это не столько настораживало, сколько вызывало неприязнь.

Своим Постановлением от 5 сентября «О красном терроре» Свердлов, председательствовавший в тот момент в Совете Народных Комиссаров РСФСР, не просто усилил накал Гражданской войны в стране, он перевел происходящее в совершенно иное качество, в плоскость войны на полное уничтожение. При этом его подписи на постановлении не было, а формулировки кратки и очень обтекаемы. Текст постановления находился среди бумаг в рабочем кабинете Ленина. Отменять его Вождь не собирался. Это станет неверным решением по многим причинам. Во-первых, формально Свердлов поступил абсолютно правильно. Террор против руководства большевиков достиг своего апогея и настоятельно требовал адекватного, симметричного ответа. Во-вторых, отмена объявленного террора не только нанесет удар по авторитету поста председателя ВЦИК, но и покажет всему миру слабость всей партии. Кроме того, время для сантиментов и арестов с последующим выпуском из тюрем под честное слово самых отъявленных врагов действительно прошло. Республика, находящаяся на осадном положении уже не могла себе этого позволить.

Поняв, что заснуть в ближайшее время ему не удастся, Владимир Ильич сложил документы новопреставленного товарища Андрея в отдельную папку, которую засунул себе подмышку и взял со стола лист с написанным некрологом. Подойдя к двери, председатель СНК остановился и посмотрел на письменный стол. Решив, что взял с собой все необходимые бумаги, Ленин выключил в комнате свет и вышел в коридор. Направился он в свой кабинет.

Квартиру и кабинет Вождя в Кремле разделял коридор длиной всего пятьдесят метров. Вслед за Владимиром Ильичом увязался домашний любимец — кот Васька, который, скучая, валялся в прихожей. Увидев хозяина, мурлыка потянулся, вскочил и потрусил за ним. Когда проходили мимо двоих чекистов, дежуривших в коридоре и вставших при появлении Ленина навытяжку, Владимир Ильич поздоровался с охранниками, а кот промолчал. Вполне возможно, что он уже здоровался с ними сегодня. С другой стороны, в Васькином воспитании и культурном развитии оставались громадные пробелы. Хотя, скорее всего, у работников ВЧК, стоявших на посту не было колбасы и поэтому, с точки зрения кота, внимания они не заслуживали.

Чекисты тоже не поздоровались с гордо шествовавшим котом, и поэтому Ленин заметил своего спутника только тогда, когда подошел к двери кабинета. Сначала Владимир Ильич шикнул на своего спутника, пытаясь его прогнать, но понял, что опоздал с этой мерой. Теперь Ваську надо самому нести назад в квартиру, а делать этого Владимир Ильич не хотел. Было просто лень. Поэтому Ленин обреченно взмахнул рукой, в которой держал лист с некрологом, как бы говоря: «Ладно, Васька, оставайся». Кот с громадным интересом пронаблюдал за белой шуршащей бумажкой и двинулся за Владимиром Ильичом в кабинет.

«Все же стало намного спокойнее, после того как телеграфистов убрали», — подумал вождь, войдя в небольшую темную приемную.

В 1918 году весь коридор между квартирой и кабинетом, за исключением узкого прохода, занимал телеграф, в котором круглые сутки шла напряженная работа — передавали и принимали телеграммы, постоянно велись разговоры по прямому проводу. Телеграфистами были проверенные люди, на которых можно положиться. Тут же располагались шифровальщики.

В 1918 году этот телеграф стал неотъемлемой частью кабинета Ленина. Сюда стекалась информация со всех сторон нового государства, со всех фронтов, и отсюда диктовались срочные приказы и распоряжения, которые летели во все уголки республики Советов.

Телеграф перевели в другое помещение примерно месяц назад и теперь в коридоре находились только работники ВЧК, охранявшие дверь к выходу и кабинет Владимира Ильича.

Войдя в кабинет и включив свет, Ленин положил на стол принесенные с собой бумаги и подошел к окну. Он некоторое время стоял, обдумывая мысль, которая внезапно пришла ему в голову.

«Не спроста Дзержинский на похоронах, ссылаясь на возможное наличие важных документов, практически вытребовал у меня разрешение на взлом сейфа Свердлова. Что-то он недоговаривал. Как будто нечто эдакое знает».

Феликс Эдмундович, приехавший на похороны председателя ВЦИК, действительно сообщил Ленину, что у Якова Михайловича в кабинете стоит несгораемый шкаф, ключей от которого найти не смогли. Председатель ВЧК несколько раз подходил за разрешением вскрыть сейф. Вождь сначала не совсем понял Дзержинского и запретил трогать несгораемый шкаф, но через некоторое время, разрешил его вскрыть. Он совершенно не опасался какого-то компромата на себя, так как Дзержинский в любом случае в курсе всего прошедшего и происходящего. Железный Феликс, как хорошая гончая, чуя зверя, держал стойку, и тоже очень захотелось посмотреть на содержимое. Потому и разрешил. С одним условием — секретно.

«Мало ли что?» — Ленин ощущал, как внешне спокойный председатель ВЧК чуть не дрожит от возбуждения, и решил не мешать.

Вождь прикоснулся рукой к прохладному стеклу и в этот момент раздался стук в дверь. Владимир Ильич обернулся на звук, — Войдите!

Кот, успевший развалиться в глубоком кресле, вскочил и теперь рассматривал входящего в кабинет человека. Это оказался один из чекистов, охранявших Вождя. Он немного стеснялся, и Ленин решил помочь человеку.

— Что вам, голубчик? Вы хотели со мной поговорить? Не стесняйтесь, — и Владимир Ильич ободряюще улыбнулся, краснеющему от смущения охраннику.

— Владимир Ильич, у нас как раз чайник закипел. Может, чайку хотите, а то прохладно тут у Вас? — Парень смутился еще больше. — У нас и хлеб есть, — добавил он после некоторой паузы.

Чекист смотрел на Ленина с таким обожанием, что тот не смог отказать.

Владимир Ильич уже привык и к посылкам, и к подаркам, и к тому, что постоянно все хотят его накормить. Особенно после ранения и во время болезни.

Он действительно отправлял все по детским домам и интернатам, пайка вполне хватало. Тем более что такие действия положительно сказывались на реноме вождя. По этой же причине Владимир Ильич носил хоть и добротную, но неброскую одежду и всегда принимал крестьян-ходоков и делегации рабочих. Последнее не только поднимало престиж партии и его личный статус в стране, но и давало возможность получать информацию со всех уголков бывшей Российской империи из первых рук и быть в курсе происходящего. В отличие от Наполеона, который использовал примерно те же приемы, Ленин делал это без той нарочитости, которая была свойственна императору французов, чем выгодно от него отличался и всегда помнил когда, где, с кем и, главное, о чем он разговаривал. При этом Владимир Ильич всегда вел себя с такими посетителями предельно вежливо. Был корректен в словах и выражениях, очень любезен и мягок. Старался не отказывать в пустяшных просьбах и, зачастую, писал наркомам записки с просьбой помочь тому или иному товарищу.

— Очень хочу чаю, батенька, если конечно можно. Только у меня стакана нет.

— Так у нас еще одна кружка есть, Владимир Ильич. Сей же час принесу, — охранник выскочил из кабинета. Пока он бегал за чаем, Ленин подошел к своему рабочему столу и, присев, отпер один из ящиков, в котором лежал сахар, завернутый в бумагу. Стол Владимир Ильич запирал всегда, исключение составлял только один из ящиков — левый верхний, в который он складывал все бумаги со своими распоряжениями. Тем временем чекист вернулся с кружкой чая.

— Вот, Владимир Ильич, угощайтесь, на здоровье, — охранник подошел к столу, поставил кружку и выложил несколько кусков хлеба на чистой тряпице. Ленин, чтобы не обидеть человека, взял один кусок хлеба и положил его на кружку, а остальное завернул обратно в тряпицу вместе с четырьмя кусками сахара, которые достал из ящика.

— За хлеб спасибо, дорогой товарищ, но много не буду, а вот лучше я вам сахарком отдарюсь, — и не успел чекист открыть рот, чтобы начать отказываться, Владимир Ильич сунул ему в руки угощение. — Да и сыт я, голубчик. А за чаек — большое вам спасибо.

Ленин проводил зачарованно глядящего на него парня и вернулся к рабочему столу. Кот, все это время с интересом наблюдавший за происходящим в кабинете, опять улегся в кресло.

Владимир Ильич вернулся к рабочему столу, уселся в простое деревянное кресло, с плетеной спинкой и сиденьем (мягких кресел он не любил), и раскрыл свою папку. Папка эта, как не раз говорила его секретарь Фотиева, жила особой «живой жизнью». Лидия Александровна называла ее «посторонней папкой». Ленин улыбнулся, вспомнив об этом.

«Хороший секретарь должен знать все. Отличный секретарь знает еще больше», — Владимир Ильич не сомневался, что его секретарь Фотиева знает, какие документы он уносит в этой не очень любимой ею папке.

«Иначе, почему Лидия Александровна называет ее «посторонней» и ждет, когда эта папка разбухнет от документов и бумаг? Ей как отличному секретарю не очень приятна такая ситуация. Ибо непорядок это», — Ленин опять улыбнулся. Фотиева с большим удовольствием, получив соответствующее разрешение от Владимира Ильича, разбирала эту «живую» папку с документами и сортировала бумаги из нее по соответствующим папкам.

Достав пачку бумаг и документов Свердлова, Ленин принялся их сортировать. Делал он это просто. Часть документов, которые посчитал необходимыми для дальнейшей работы, положил на середину стола под большие ножницы, что означало «не сметь трогать», другую часть сложил стопкой, чтобы выбросить. Третью часть — решил прочитать еще раз.

В последнее время Свердлов «носился» с идеей «расказачивания». Именно эти бумаги и просматривал вождь сейчас. Идея, по задумке ныне покойного Якова Михайловича, заключалась в следующем:

«Необходимо было провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью.

К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти. Конфисковать хлеб и заставлять ссыпать все излишки в указанные пункты, это относится как к хлебу, так и ко всем другим сельскохозяйственным продуктам.

Принять все меры по оказанию помощи переселяющейся пришлой бедноте, организуя переселения, где это возможно.

Уравнять пришлых «иногородних» к казакам в земельном и во всех других отношениях.

Провести полное разоружение, расстреливая каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи.

Выдавать оружие только надежным элементам из «иногородних».

Вооруженные отряды оставлять в казачьих станицах впредь до установления полного порядка».

Фактически в руках у Ленина находился готовый проект резолюции. Все эти мероприятия предполагалось начать уже в ближайшее время и в обстановке секретности. Владимир Ильич ознакомился с проектом резолюции по казачеству сразу после того, как ему принесли все документы и черновики, которые находились в кабинете покойного председателя ВЦИК. Листы с заметками по этому вопросу лежали с самого верха. Несмотря на то, что Свердлов сумел в достаточной мере обосновать идею расказачивания политически, с экономической и социальной точек зрения она смотрелась очень и очень спорной. О том, что проведение подобной политики означало новый виток в Гражданской войне, можно даже не упоминать. Однако проведение расказачивания прекрасно укладывалось в «Красный террор», объявленный опять же Свердловым четырьмя месяцами ранее. Можно сказать, что эта идея являлась следующим шагом в развитии механизма государственного террора.

«Вот только куда ведет путь, который состоит из этих шагов?» — спросил себя Ленин.

Ответ очевиден — к эскалации Гражданской войны.

«А ведь это вотчина Сталина. Он нарком национальностей, пусть сам с этим разбирается, — Владимир Ильич хмыкнул. — Опять Яков Михайлович полез не в свое дело».

Ленин задумался о том, что только одним негласным приказом о расстреле семьи последнего царя Свердлов нагадил не только отрекшемуся императору и его родным, но и правительству республики Советов. После этой акции, не просто совершенно ненужной и бессмысленной, а политически вредной, правительства стран Антанты, как и вся Европа, в которой монархическое лобби очень и очень влиятельно, перестали рассматривать варианты сотрудничества с новой российской властью и начали интервенцию. В результате «белое движение» сразу получило целую толпу «Великомучеников», а ЦК партии пришлось срочно выдумывать ответ на простой вопрос — почему большевики расстреляли царя и всю его семью без суда и следствия?

Кроме этого необходимо также принять к сведению, что соратникам по Партии такое возвышение Якова Михайловича пришлось очень не по нраву.

«Пауки в банке зашевелились», — Владимир Ильич криво усмехнулся, вспомнив ажиотаж у гроба покойного. Соратников можно понять, так как освободилось сразу несколько мест на самом верху партийной иерархии.

«Еще бы, — Ленину необходимо в ближайшее время принимать решения. — Кто-то же должен занять посты и председателя ВЦИК, и секретаря ЦК РКП(б). Да и в Центральный комитет необходимо кого-то выбирать».

Проблем после внезапной кончины Якова Свердлова оказалось множество.

Положив документы на стол, Владимир Ильич поднялся и подошел к ближайшему окну.

Вопреки тогдашней моде, двери и окна в кабинете не имели драпировок. Ленин не любил занавески и портьеры и никогда не позволял опускать штор. Ему становилось тесно и душно в отделенной от внешнего мира опущенными шторами комнате. На окнах кабинета морозных узоров не было из-за того, что температура в самом кабинете не превышала 14 градусов. Иногда приходилось делать замечания коменданту Кремля Малькову. Яков Дмитриевич периодически пытался сделать потеплее в ленинском кабинете, но Владимир Ильич пресекал эти попытки.

За окном бушевала метель. Ленин всматривался в снежные заряды, летящие за окном.

«А ведь, действительно, утомил Яков Михайлович. Еще немного и пришлось бы мне самому искать ему замену. Вопрос практически назрел. Очень своевременная случайность получилась. Надо на место председателя ВЦИК кого-нибудь безобидного и при этом нужного выбрать», — некоторое время Ленин перебирал в уме различные кандидатуры и, наконец, остановился на Михаиле Ивановиче Калинине.

Калинин принимал непосредственное участие в подготовке и проведении Октябрьского переворота. После победы Октябрьской революции возглавил Комиссариат городских хозяйств Союза коммун Северной области и Петроградской трудовой коммуны. Биография Михаила Ивановича более чем подходила для назначения на такой пост.

Родился Калинин в крестьянской семье. Окончил начальное земское училище, после чего поступил в услужение к соседке-помещице. В 1889 был увезен в Петербург, где работал у нее же лакеем и смог прочитать много книг из хозяйской библиотеки. В 1893 Михаил Иванович поступил учеником токаря на завод, а по вечерам посещал заводскую школу.

Организовывал нелегальные кружки, ссылался, неоднократно арестовывался.

Будучи в Петербурге, участвовал в революции 1905–1907 годов, был членом Нарвского районного комитета РСДРП. Являлся делегатом Четвертого съезда РСДРП в 1906 году. В 1911 вошел в состав Петербургского комитета РСДРП. Принимал участие в создании газеты «Правда».

Михаил Иванович Калинин был участником Февральской революции 1917 и членом первого легального Петроградского комитета большевиков. В том же 1917 году вошел в редакцию газеты «Правда». Он стал проверенным соратником по партии и, что самое главное, всегда поддерживал ленинскую линию. Калинин ни разу не изменил этой линии, которой держался уже восемнадцать лет.

Ленин решил остановиться на этой кандидатуре, так как Михаил Иванович олицетворял собой союз крестьян (по своему происхождению) и рабочих (по специальности). Кроме этого Калинин обладал как громадным жизненным опытом, так и очень большим стажем практической работы. Лучшей кандидатуры на пост Председателя ВЦИК невозможно пожелать. Владимир Ильич утвердительно кивнул головой.

«Остальные посты не так важны, решим в рабочем порядке. Все-таки очень вовремя скончался Яков Михайлович, — Ленин вновь вернулся к размышлениям о кончине председателя ВЦИК. — Самое главное в том, что провернуть такое мог кто угодно».

Далеко ходить не нужно, так как самая подходящая кандидатура рядом, даже выдумывать ничего не надо.

«Мог кто-нибудь таким образом подставить Дзержинского?» — Владимира Ильича уже раздражали периодические попытки «товарищей по партии» лишить председателя ВЧК безграничных полномочий.

«Многие соратники явно не сознают, какую тяжелую задачу мы на себя взяли, — Владимир Ильич всегда удивлялся воплям об ошибках ВЧК. — Выхватят какую-нибудь отдельную ошибку, плачут и носятся с ней как с писанной торбой. Не понимают, что чекисты стоят на самом острие нашей борьбы и их ошибки неизбежно бросаются в глаза. Как можно обойтись без ошибок? Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Вопрос в том, что на ошибках учиться надо. Почему они не понимают, что дело в характере деятельности чрезвычайных комиссий, от которых требуется быстрота, решительность, а главное — верность? Ладно, вопят враги, но когда друзья начинают нападать на ВЧК? Понятно, что за себя боятся, но как можно не понимать, что их крики подхватывает обывательская интеллигенция, которая пользуется этими фактами для, хоть и пассивного, но сопротивления? Не умеют поставить вопрос в большом масштабе? Да уж… Нельзя исключать того, что председателя ВЧК попытаются подставить. Надо очень внимательно прислушиваться к тому, о чем начнут шептать в кулуарах. Феликса сейчас отдавать никак нельзя, иначе они совсем распоясаются», — решил для себя председатель Совета Народных Комиссаров.

С другой стороны, Железный Феликс действительно мог и сам провернуть такую операцию. Главному чекисту страны для этого сильно напрягаться бы не пришлось.

«Все равно его никто не контролирует. Зачем только? Непонятно», — Владимир Ильич пожал плечами. Настойчивость Дзержинского в вопросе сейфа Свердлова выглядела, конечно, подозрительно, но не очень.

«Вполне нормальное желание для председателя ВЧК. Необходимо закрыть вопрос и работать дальше. Вполне в духе Железного Феликса», — Ленин кивнул сам себе. Его настороженность в большей степени вызывал новый и очень странный союз Троцкий-Сталин-Дзержинский.

«Если точнее, то не сам триумвират, а связка Троцкий-Дзержинский, — после короткого раздумья сформулировал для себя Владимир Ильич. — Не торчит ли из-за спины Феликса товарищ Бронштейн? Вот в чем вопрос».

Вождь отошел от окна, и некоторое время наблюдал за Васькой, который, сидя на кресле, методично вылизывал свою лапу. Кот не обращал на Владимира Ильича совершенно никакого внимания и явно считал хозяином кабинета себя. Видимо почувствовав на себе взгляд человека, Васька повернул голову и посмотрел на Ленина с таким начальственным видом, как будто спрашивал: «Вы ко мне, товарищ? По какому вопросу?»

Владимир Ильич рассмеялся. Домашний любимец отреагировал на смех как самый настоящий начальник. Он несколько удивленно посмотрел на Вождя мирового пролетариата и принялся наводить чистоту дальше. Всем своим видом мурлыка будто говорил: «Не мешайте работать, товарищ. Что вы смеетесь в присутственном месте? Где ваши манеры?»

Ленин подошел к креслу и погладил кота. После чего направился к маленькому столику, на котором лежали карты боевых действий. Их для Ленина рисовали персонально, чтобы он всегда находился в курсе событий, происходящих на фронтах. По необходимости Владимир Ильич сам наносил на них изменения обстановки. Вождь несколько минут рассматривал карту боевых действий на Восточном фронте, где сейчас находились Сталин и Троцкий.

Эти двое на удивление быстро нашли общий язык и вполне успешно претворяли в жизнь план, задуманный Львом Давидовичем. Дзержинский очень органично влился в «коллектив». Самое интересное заключалось в том, что все трое умудрились не только не переругаться, но и сплотились настолько, что в ЦК уже начали поговаривать о «трех богатырях». От царицынского скандала не осталось и следа. Очень многие почему-то решили, что первопричиной в конфликте Сталина и Троцкого стало их различное отношение к вопросу об использовании военспецов. Все совсем наоборот — личная неприязнь, ревность друг к другу и конфликт полномочий под Царицыным стали первопричиной дрязги. Военспецы послужили только поводом, но никак не почвой для ссоры. Военная оппозиция от удивления даже перестала мешать Предреввоенсовета в вопросах борьбы с партизанщиной и использовании в Красной армии на командных должностях бывших офицеров. Не вызывало сомнения, что главная заслуга в этом принадлежала Льву Троцкому.

Ленин начал размышлять о своем отношении к председателю Реввоенсовета.

Несмотря на некоторые политические разногласия, каких-то особых претензий к Троцкому в настоящий момент у вождя не было, как нет и принципиальных разногласий по вопросам военной политики. Ленину хорошо известны отрицательные отзывы видных партийных работников о Льве Давидовиче. Но Владимир Ильич ценил Троцкого и достаточно высоко отзывался о роли Председателя РВСР в военном строительстве и в организации побед на фронтах. Официально Ленин никогда не ставил вопроса о замене Троцкого на посту главы Реввоенсовета. Работа Льва Давидовича подвергалась критике, как и работа Ставки, и Реввоенсовета, и ВЦИК, и СНК. Троцкого критиковали за стиль работы и дерганье людей, за капризность и барство, за слабый контроль над военными специалистами и отдачу единоличных приказов, зачастую игнорировавших мнения членов РВСР. Не обходилось без личных обид и сгущения красок. Но, как бы там ни было, товарищ Троцкий, взяв на себя по поручению ВЦИК задачу организации Красной Армии, проявил в порученной ему работе неутомимость, несокрушимую энергию, а самое главное — его усилия приносили плоды. Результаты деятельности Льва Давидовича, если судить по происходящему сейчас на Восточном фронте, могут оказаться блестящими.

«Хотя, очень уж он изменился», — подумал о Троцком Владимир Ильич.

С другой стороны, Ленин доверял и Сталину, и Дзержинскому. Владимир Ильич всегда прислушивался к их мнению. Обмануть сразу обоих практически невозможно и то, что оба не просто работали с Предреввоенсовета в таком плотном контакте и без конфликтов, а выдавали опять же блестящие результаты, говорило о том, что Лев Давидович, скорее всего, поубавил гонор и нашел-таки место в партии, где многие считают Предреввоенсовета чужаком и выскочкой. Еще одним знаковым моментом стало внезапное прекращение конфликта между РВСР и ВЧК по вопросу о контрразведке. Причем произошло это в рабочем порядке, даже как-то буднично. Троцкий оговорил свое обязательное право быть в курсе работы контрразведчиков и просто передал этот вопрос в ведение Дзержинского, занявшись наведением порядка в Реввоенсовете и, прежде всего, в Полевом штабе. Предреввоенсовета развил настолько бурную деятельность во взаимодействии со всевозможными структурами, что система сдержек и противовесов, созданная Лениным вокруг потенциального «Красного Бонапарта» рушилась на глазах. Остановить этот процесс Владимир Ильич сейчас не мог, поэтому возникала необходимость выстраивать новую паутину вокруг «Льва Революции».

Троцкий вообще в последнее время начал самым беззастенчивым образом пользоваться любыми подвернувшимися возможностями для воплощения своих военных планов. Чего только стоили постоянные обращения в специально созданный в пику РВС Совет рабочей и крестьянской обороны, хотя с момента образования СТО Лев Давидович демонстративно игнорировал заседания этого органа. Кроме того, все вокруг, так или иначе, но выполняли указания, просьбы и приказы Предреввоенсовета, умудрявшегося найти нужные аргументы практически для каждого и при любом ином случае апеллирующему к общему Делу, Партии, Ленину, а в особенности — к ВЧК, Дзержинскому и Ревтрибуналу. Льва Давидовича ругали по-прежнему, но теперь пропадали возможности возразить ему по существу. К примеру, против Троцкого стало невозможно использовать компромат, который Владимир Ильич скрупулезно собирал. «Трибун Революции» начал столь громогласную чистку собственного аппарата под своим же присмотром, что все доклады и доносы о положении в Полевом штабе и военных специалистах превратились в Филькину грамоту. При этом Лев Давидович не забывал и об обстановке на фронтах.

«Можно сказать, выбрал свою сторону? — Владимир Ильич с сомнением покачал головой. — Если это действительно так, то Лев Давидович оказался под постоянным присмотром Дзержинского и Сталина. С другой стороны, он присмотрит за Кобой, которого тоже иногда заносит».

При этом отсутствие Троцкого на похоронах Свердлова ясно говорило о том, что на пост председателя ВЦИК он не претендует, как и Сталин. Эти двое претендентов никак себя не проявляли. Во всяком случае, официально. Феликса Эдмундовича в качестве политической фигуры Ленин не рассматривал, а вот Зиновьев уже принимает кулуарные поздравления с будущим назначением.

«Или претендует? — Это тоже существенный и интересный вопрос. — Может быть так, что все задумано Львом именно для этого и он нацелен на пост председателя ВЦИК?»

Вопрос был сложным.

Троцкий, окруженный сейчас сотрудниками ВЧК, обязан заручиться поддержкой главного чекиста для проведения такой акции. Не договорившись со Сталиным — убедить Дзержинского практически невозможно. Лев не мог предложить Сталину и Дзержинскому что-то такое, чего не может дать им Ленин.

«Вдвоем они смогли бы убедить Феликса… Вот только в чем и зачем?» — Ответа на эти вопросы Владимир Ильич найти не мог. Ситуацию можно раскручивать и рассматривать с очень многих сторон, но, видимо, не в этом случае. Так как движений в сторону кресла председателя ВЦИК Троцкий не сделал, а смерть Свердлова практически никак не отразилась на работе наркомов, Ленин решил, что дело в чем-то другом. Необязательно, что Предреввоенсовета здесь вообще при чем-то. В этой связи усиление позиций «триумвирата» никакой видимой опасности для Вождя не несло, а только укрепляло его позиции. Хотя опасаться, несомненно, стоило. Чутье подсказывало Ленину, что не все так ладно и складно…… и он был почти уверен в том, что именно Троцкий, Сталин и Дзержинский, стоят за смертью Якова Михайловича. Но, как бы там ни было, по мнению председателя СНК, в работе ЦК главными были сплоченность и единство. Владимир Ильич прилагал все усилия для того, чтобы его соратники по партии не передрались между собой, дорвавшись до Власти. Поэтому, видя единство «нового триумвирата», Владимир Ильич пока не собирался ничего делать с этой хотя и странной, но очень дельной троицей. Главное — они прекратили грызню и начали сплоченно работать, а странности Троцкого не кажутся такими уж и особыми.

«Вся страна, весь мир меняется. Неужели не может как-то измениться в лучшую сторону всего один человек?» — Спросил себя Владимир Ильич.

Ответа не было. Речь-то шла о Троцком.

«Однако очень вовремя они это все провернули. Если это конечно они? … Ничего, утром Феликс все равно придет на доклад, вот и прощупаю его, — решил для себя Вождь. — Поживем-увидим».

Глава 3

10 января 1919 года.

Москва. Кремль. Кабинет В.И. Ульянова-Ленина. 10:35.

Утро выдалось великолепное. Метель прекратилась, облака раздуло, и над Москвой, наконец-то, показалось редкое этой зимой солнце. Город, в очередной раз, оказался совершенно не готов к трехдневному разгулу стихии и утопал в сугробах, хотя оставшиеся дворники столицы пытались очистить от снега дворы и некоторые тротуары перед домами. Получалось не очень, а чистить дороги никто даже не пытался.

Феликс Эдмундович вошел в приемную Ленина и поздоровался с Фотиевой. Вслед за Дзержинским в приемную зашел комендант Кремля Мальков. Посетители выглядели несколько смущенными.

— Лидия Александровна, мы с докладом. Спросите Владимира Ильича, может ли он принять сейчас?

— Раздевайтесь и проходите, Феликс Эдмундович. Владимир Ильич просил пропустить вас без доклада. Он ждет, и уже несколько раз интересовался.

— Хорошо, Лидия Александровна.

— Павел Дмитриевич, — обратилась секретарь к коменданту. — Вам придется подождать. Владимир Ильич просил никого не пускать к нему после прихода Феликса Эдмундовича.

— Мы по одному вопросу, товарищ Фотиева. Товарищ Мальков пройдет вместе со мной.

— Хорошо, товарищ Дзержинский.

Отложив папку с документами на стол Фотиевой, Дзержинский несколько суетливо снял фуражку, шинель. Повесив их на вешалку, он немного подумал и не стал расставаться с намотанным на шею теплым шарфом. Комендант тоже повесил шинель и шапку на вешалку. Посетители постояли, нервно одергивая френчи. Наконец, взяв подмышку бумаги, Дзержинский направился в кабинет вождя. Мальков за ним. Стучаться не пришлось, так как Фотиева сама открыла дверь и пригласила пройти в кабинет.

Владимир Ильич уже давно ожидал прихода председателя ВЧК. Он разбирал какие-то бумаги, сидя за рабочим столом. Увидев вошедших товарищей, Владимир Ильич порывисто поднялся и, попросив Фотиеву сделать чай, поздоровался с посетителями. После чего пригласил их присаживаться в кресла.

Про себя Ленин отметил возбуждение и нервозность Дзержинского, а также явное смущение коменданта Кремля.

— Что случилось, товарищи? — Владимир Ильич присел в кресло рядом с комендантом. — У вас обоих вид классных дам из Смольного института, заставших двух своих воспитанниц страстно целующимися на чердаке, при том, что вы этих новомодных тенденций не одобряете.

Владимир Ильич понял, что своей аллегорией он попал в точку. Дзержинский нервно заморгал глазами, а Мальков покраснел так, что стал похож на нашкодившего и пойманного с поличным мальчишку.

Сомнительная шутка, которой Ленин попытался разрядить обстановку, явно не удалась.

«Как интересно, — Вождь на мгновение задумался. — Что же они там такое нашли, раз Яцек притащил Павла с собой, и оба явно не в своей тарелке?»

— Рассказывайте, товарищи, — уже серьезно предложил Владимир Ильич.

— Хорошо, товарищ Ленин, — начал Феликс Эдмундович. — Сегодня утром с вашего разрешения и в присутствии коменданта Кремля, товарища Малькова, под моим непосредственным руководством был вскрыт несгораемый шкаф из кабинета бывшего председателя ВЦИК Якова Михайловича Свердлова.

«Что это он так официально?» — Удивленно приподнял бровь председатель СНК.

— По результатам был составлен следующий документ, — Дзержинский достал из папки лист бумаги и положил его на стол перед Владимиром Ильичом.

«Председателю СНК РСФСР тов. Ульянову-Ленину.

ОПИСЬ сейфа Якова Михайловича Свердлова.

В кабинете бывшего председателя ВЦИК хранился в запертом виде несгораемый шкаф покойного Якова Михайловича Свердлова. Ключи от шкафа утеряны.

Шкаф был нами вскрыт, и в нем оказалось:

1. Золотых монет царской чеканки на сумму сто восемь тысяч пятьсот двадцать пять (108 525) рублей.

2. Золотых изделий, многие из которых с драгоценными камнями, — семьсот пять (705) предметов.

3. Семь чистых бланков паспортов царского образца.

4. Семь паспортов, заполненных на следующие имена:

A) Свердлова Якова Михайловича,

Б) Гуревич Цецилии-Ольги,

B) Григорьевой Екатерины Сергеевны,

Г) княгини Барятинской Елены Михайловны,

Д) Ползикова Сергея Константиновича,

Е) Романюк Анны Павловны,

Ж) Кленочкина Ивана Григорьевича.

5. Годичный паспорт на имя Горена Адама Антоновича.

6. Немецкий паспорт на имя Сталь Елены.

Кроме того, обнаружено кредитных царских билетов всего на семьсот пятьдесят тысяч (750 000) рублей.

Подробная опись золотым изделиям производится со специалистами.

Председатель ВЧК Дзержинский.

Комендант Кремля Мальков.

10 января 1919 года».

* * *

Владимир Ильич несколько раз перечитал документ и надолго задумался. Теперь ему стали понятны как нервозность и смущение, пришедших с таким докладом, председателя ВЧК и коменданта Кремля, так и странное обращение к нему Феликса Эдмундовича. Близкие соратники не называли его «товарищем Лениным», обращались либо официально, как к председателю СНК, либо по имени-отчеству. Поразмыслив, Владимир Ильич решил, что Дзержинский обратился к нему абсолютно правильно — как к вождю и товарищу по партии.

Ленин внимательно посмотрел на председателя ВЧК.

«Все верно. Не играет. Он на самом деле не знает, что делать и нервничает», — Владимир Ильич не мог понять, специально товарищ Дзержинский обратился к нему так или это получилось интуитивно.

«В данном случае неважно, — Ленин решил не забивать голову этим нюансом. — Главное, что получилось правильно. Официальное обращение настраивает на официальную же реакцию. По имени-отчеству тоже нельзя, в кабинете присутствует комендант Кремля».

Владимир Ильич перевел взгляд на коменданта, — «Молодец Феликс, что привел с собой Малькова. Очень верное решение».

Смущение Павла Дмитриевича, который по работе постоянно общался со Свердловым и периодически выполнял его поручения, было совершенно не наигранным.

«Подумает еще, что мы тут, в кулуарах, по-дружески все вопросы решаем. Это тоже сейчас не нужно», — Ленин подпер правой рукой голову и еще раз очень внимательно перечитал опись.

Документ, лежавший на столе, представлял собой неразорвавшуюся бомбу.

«Если сведения выйдут из этого кабинета, нас не станет пинать только ленивый, — председатель СНК потер правой рукой лоб. — И будут абсолютно правы. Лучше бы не вскрывали этот сейф».

Ленин ругнулся про себя и задумался о странном еще вчера желании главного чекиста открыть этот шкаф. То, что Дзержинский сам не ожидал такого результата, было для Владимира Ильича очевидно. Сам Ленин думал о чем угодно, только не о золоте, украшениях, деньгах и паспортах.

«Пусть компромат. Любой. На кого угодно. Вскрыли, взяли папки, описали, посмотрели и все, — председатель СНК закрыл ладонью глаза. — А тут такое…».

Ему пришла в голову мысль о том, что все это подбросили Свердлову, но по здравому размышлению Ленин ее отбросил.

«Слишком большой объем. За один раз столько не подбросишь, а количество и стоимость такие, что Яшу за эти деньги проще сто раз убить и не мучаться», — Владимир Ильич всегда подозревал, что товарищ Андрей, под шумок, делает свой гешефт, но результат вскрытия несгораемого шкафа, поверг вождя в некоторое изумление.

Дзержинский и Мальков сидели молча, ожидая реакции Ленина. Они, практически не отрываясь, смотрели на Владимира Ильича. Фотиева, зашедшая в кабинет с подносом, на котором дымились три стакана с чаем, замерла на мгновение и, приняв решение, вышла из кабинета. «Не до того им сейчас», — думала Лидия Александровна, закрывая за собой дверь.

Железный Феликс, посмотрев на результат маневров секретаря Владимира Ильича, молча кивнул головой. Наконец вождь заговорил:

— Товарищи, этот документ — серьезный удар по большевикам и мы просто не имеем права из-за одного двурушника пятнать репутацию РКП(б) и всех ее членов. Если мы огласим эту опись, нам просто перестанут доверять. Вернуть утерянный авторитет в глазах людей будет практически невозможно, ведь речь идет не о рядовом члене партии, а о председателе ВЦИК, который фактически являлся главой нашего государства. Вы согласны, товарищи?

Мальков и Дзержинский практически синхронно кивнули, соглашаясь с Владимиром Ильичем.

— Хорошо. Решим так. Результаты вскрытия сейфа покойного председателя ВЦИК не должны выйти из стен этого кабинета и они отсюда не выйдут. Павел Дмитриевич, — обратился вождь к коменданту Кремля, — для всех в сейфе находились только папки с документами. Вы их описали по количеству и передали товарищу Дзержинскому. Вы согласны с такой версией, товарищ Мальков?

— Полностью согласен, Владимир Ильич, — комендант уже понял, что попал в какую-то невероятную интригу высших партийных функционеров. При этом он прекрасно понимал, что разглашение этих сведений, даже в частном разговоре, будет стоить ему жизни. Член РКП(б) с 1904 года, Павел Дмитриевич Мальков плохо разбирался во внутрипартийных делах, но противоречить сидящему рядом с ним Вождю, да еще в тот момент, когда напротив, сузив глаза, его ответа ожидает председатель ВЧК, не собирался. Тем более что из речи обычно предельно вежливого и обаятельного Ленина исчезли и «голубчик», и «батенька», и его обычная мягкость в обращении. Говорил даже не председатель СНК, а именно Вождь партии большевиков, который почувствует любую фальшь, никогда ее не забудет и не простит, готовый ради достижения нужной ему цели абсолютно на все.

— Павел Дмитриевич, вы старый большевик, и я вам очень доверяю. Иначе никогда не допустил бы вашего присутствия при этом вкрытии. Вы, как комендант Кремля, обязаны присутствовать. Я очень надеюсь, что вы никогда не забудете нашего сегодняшнего разговора, товарищ Мальков, и оправдаете мои надежды.

— Конечно, товарищ Ленин. Спасибо за оказанное мне доверие.

— Вот и славно, Павел Дмитриевич, — Ленин помолчал, обдумывая что-то. — Сделаем так. Вы заболели и сейчас пойдете домой. Вам надо отдохнуть пару дней, отлежаться. Скажете, что это я вас отправил.

— Сделаю, Владимир Ильич.

— Вот и хорошо, голубчик. Можете идти. Выздоравливайте, а послезавтра приступайте к исполнению своих обязанностей. Можете быть свободны.

Павел Дмитриевич встал, распрощался и вышел из кабинета.

После того как комендант Кремля закрыл за собой дверь, Ленин негромко сказал.

— Яцек, необходимо присматривать за товарищем Мальковым. Он хороший комендант.

— Обязательно, Владимир Ильич.

Помолчали.

— Феликс Эдмундович, а что с запасом партии?

— Все на месте Владимир Ильич. Я заходил к Новгородцевой. Эти ценности не оттуда.

— Феликс, объясни мне, с чего это ты, голубчик, так хотел этот шкаф открыть и что ожидал там увидеть?

— Владимир Ильич, я не знал, что находится у Свердлова в сейфе, а идея посмотреть, что там внутри, принадлежит Троцкому.

— Льву?

— Да, Владимир Ильич. Мы с ним разговаривали после смерти Якова, и Лев подал эту идею. Сказал, что содержимое скорее всего очень интересное.

— Вот как? — Ленин некоторое время размышлял над словами Дзержинского.

— Троцкий подозревал наличие у Свердлова компромата на товарищей по партии. Кроме того, никто и никогда не видел этот шкаф открытым. У Сталина в сейфе папки с документами, у меня тоже, Троцкий тоже не прячется, а Яков никогда не открывал сейф при посетителях. Поэтому я тоже заинтересовался.

— Феликс Эдмундович, здесь уже не так важно, кто что думал и чего подозревал, важно то, что ситуация получилась некрасивейшая, архиглупая и очень опасная для всей партии.

Дзержинский кивнул, соглашаясь. Ленин вскочил из кресла и нервно заходил по кабинету.

— Сейчас уже вопрос не в том, что Свердлов оказался негодяем и мерзавцем, а в том, что, узнав об этом, люди плюнут нам в рожу и мы будем достойны только того, чтобы нас развесили на вонючих веревках из-за этого недоноска.

— Верно, Владимир Ильич. Ситуация опасная, надо срочно что-то предпринимать.

— Что, например?

— Может уничтожить документ?

Ленин остановился.

— Дело не в том, чтобы уничтожить и забыть. Надо обязательно его сохранить, чтобы помнить. Придется засекретить эту опись. Феликс, у нас вообще есть совершенно секретные документы, которые предназначены исключительно для внутреннего пользования?

— Таких нет, Владимир Ильич. Есть секретная переписка, но такие бумаги хранятся в личных архивах. Циркулярные секретные письма хранятся в архивах наркоматов, но по необходимости ознакомиться с ними может каждый член партии или ответственный работник.

— Тогда эта опись станет документом с грифом «Совершенно секретно» номер один. В Кремле необходимо выделить специальное помещение под архив и выставить охрану. Думаю, что таких бумаг скоро станет не одна и не две. Сам знаешь, Яцек, с кем приходиться работать, — Ленин пожал плечами. — После всего найденного у Свердлова уже не знаю, кому верить можно.

— Хорошо, Владимир Ильич. Все будет сделано, согласно вашему распоряжению.

Председатель ВЧК придвинул к себе документ и карандашом дописал в самом верху — «Совершенно секретно», а внизу, под датой — «№ 1».

Ленин никак не прокомментировал манипуляции Дзержинского. Кивнул, соглашаясь, и все. Дождался, пока председатель ВЧК закончит оформление документа, и вернулся в кресло.

— Феликс Эдмундович, как думаешь, есть возможность, что все это инсценировка, а содержимое в шкаф подброшено?

Дзержинский ответил практически сразу.

— Я уже размышлял об этом, Владимир Ильич. Честно говоря, такую махинацию практически невозможно провернуть.

— Почему?

— Слишком много там всего… За один раз не пронесешь. Мы, конечно, поднимем журнал посещений кабинета председателя ВЦИК, но думаю, что это не поможет. В отсутствие Якова в кабинет никто не заходил, а охрана подчиняется мне. Единственный, кто имел неограниченный доступ в кабинет — сам Свердлов. Количество же говорит о том, что он прилагал немалые усилия для того, чтобы собрать эти ценности. Почему мы не рассматриваем возможность того, что находящееся в сейфе было как раз самым главным для покойного? Может, он для этого и затевал свои инициативы?

— Что ты имеешь в виду, Феликс?

— Если мы сумеем опознать хоть одно из украшений сейфа Якова, как драгоценность принадлежащую уничтоженной царской семье, к тому же не вошедшую в опись, присланную Уральским Советом, то можно будет с уверенностью говорить о том, что убийство царской семьи задумано и исполнено, с санкции бывшего председателя ВЦИК, с целью самого обычного грабежа.

— Вряд ли, Феликс. Где мы теперь найдем тех, кто точно знал, какие бриллианты были на Романовых в Екатеринбурге? Слишком сложно и поздно. Попробуй, конечно, может, что и выйдет?

— Хорошо, Владимир Ильич. Не мешало бы внимательно приглядеться к ближайшему окружению Свердлова. Как вы считаете?

— Согласен, Феликс Эдмундович. Посмотри. Это не лишнее.

Некоторое время помолчали.

— А товарищ Троцкий не мог провернуть такую махинацию, Феликс?

Задавая этот вопрос, Ленин очень пристально всматривался в лицо председателя ВЧК.

Дзержинский глубоко задумался, но ненадолго.

— Сомневаюсь, Владимир Ильич. Последний раз Лев приезжал в Москву в ноябре прошлого года. Подложить заранее, конечно, можно, но нет никакой гарантии, что это сработает. Могут и найти. Сумма там — серьезное состояние для любого человека. Проще из-за угла пристрелить, чем столько подкладывать. В последнее же время, у Троцкого и возможности такой нет. Он сам себе целую толпу чекистов потребовал, каждый шаг на виду. Да и сложно слишком. Надо собрать мешок драгоценностей. Кого-то с ним отправить в Москву. Потом залезть в Кремль и проникнуть в охраняемый кабинет. Сомнительно и совершенно не нужно.

— А Блюмкин?

— Давно уже в Омске, Владимир Ильич. Информация проверенная.

— Допустим, — Ленин прикрыл голову ладонями и нервно потер лицо. — С другой стороны, Лев — единственный, кто заинтересовался этим сейфом. Ты уже потом. Почему?

— Может, знал о содержимом, Владимир Ильич?

— Вполне возможно. Мог Троцкий сам убрать Якова с дороги?

— Теоретически мог. С другой стороны, зачем ему так подставляться и акцентировать ваше, Владимир Ильич, внимание на себе?

— Тоже верно, Феликс Эдмундович. Тоже верно.

Ленин потирал лоб правой рукой, делая вид, что его глаза закрыты, и он пребывает в глубокой задумчивости, слушая Дзержинского. В действительности, он внимательно следил за мимикой и жестами Феликса Эдмундовича.

«Слишком быстро ответил на вопрос, — размышлял вождь. — Это странно. С другой стороны, даже если Троцкий это осуществил, у него все равно есть железное алиби — опись сейфа. Знай Дзержинский о таком положении вещей, то убил бы Свердлова сам. За контрреволюцию. Судя по реакции, Феликс ничего не знал о ценностях».

Ленин убрал руки от головы, положив их перед собой на стол, и еще раз внимательно присмотрелся к Железному Феликсу, сидящему напротив.

«Может, его прямо спросить — не ты ли Якова спровадил на тот свет, товарищ Дзержинский? — Владимир Ильич раздумывал несколько минут и отказался от этой идеи. — А вдруг ответит, что это он, что тогда? Ругать ни за что? Хвалить за прекрасно выполненную работу, с отличной доказательной базой? Сам же дал полномочия на борьбу с врагами Советской власти. Вот он и воюет. Если же это не он, тогда объявить выговор за то, что такого врага пропустил? Тоже не дело».

— Со Свердловым понятно. Бывали и не такие совпадения, Феликс Эдмундович.

Дзержинский утвердительно кивнул. Ленин продолжил:

— Необходимо очень внимательно пересмотреть все его инициативы и распоряжения. Вполне возможно, что Яков хотел, как можно дольше ловить рыбку в мутной воде.

— Согласен, Владимир Ильич. Кто этим заниматься будет? Выносить сор из избы никак нельзя.

— Я сам пока этим займусь.

Ленин встал из-за стола и прошел к двери ведущей в приемную. Открыв ее, он позвал секретаря.

— Лидия Александровна, голубушка, сделайте нам с товарищем Дзержинским чаю.

— Хорошо, Владимир Ильич. Уже все готово.

Фотиева, ожидавшая этого распоряжения, подошла к отдельному столику, взяла только что закипевший чайник и налила кипятка в стаканы. Ленин не стал закрывать дверь и дожидался момента, когда Лидия Александровна войдет в его кабинет. Она поставила поднос на стол и спросила о распоряжениях.

— Пока никаких, Лидия Александровна, — Вождь тепло улыбнулся своему секретарю. — Спасибо вам за чай, и можете идти.

Фотиева вышла, а Ленин вернулся в кресло напротив председателя ВЧК и пригласил Феликса Эдмундовича угощаться. Владимир Ильич тоже отхлебнул несколько глотков обжигающе горячего, крепкого чая.

— Яцек, — Дзержинский насторожился, но вождь только улыбнулся, заметив эту реакцию, — расскажи-ка мне про товарища Троцкого.

Дзержинский начал рассказывать. Ленин немного послушал и прервал председателя ВЧК:

— Читал я твои телеграммы и письма, Яцек. Сталин тоже держал меня в курсе происходящего. У меня другой вопрос. Почему вы с Кобой поверили Льву? Так поверили, что не только сработались, но и про ваш триумвират в кулуарах ЦК уже начали говорить. Вот об этом мне расскажи.

Дзержинский задумался. Пока Феликс Эдмундович размышлял, Владимир Ильич опять пытался понять, не он ли, а точнее, не Троцкий ли через Дзержинского, убрал Якова Свердлова.

Председатель ВЧК начал свой рассказ с того момента, как они со Сталиным приехали в Пермь. Честно и подробно рассказал о своем первом впечатлении от встречи со Львом в тот день, и о работе, проделанной Троцким для организации обороны города. Не забыл упомянуть о том, как Троцкий «договорился» в Вятке, на что Вождь удивленно поднял брови.

Ленин до этого момента еще не разговаривал о событиях на Восточном фронте ни с кем из «триумвиров» в приватной обстановке. Сталин безвылазно сидел в Перми, подготавливая капкан колчаковцам, Троцкий мотался по городам и весям на востоке, организовывая, требуя, агитируя, наказывая. В общем, занимаясь тем, что он и раньше делал.

«Только как-то по-другому. Это не тот знакомый мне Лев Бронштейн, а кто-то другой», — размышлял вождь, слушая повествование председателя ВЧК, который тем временем начал рассказывать о проверке Троцкого, проведенной чекистами, и ее результатах.

После того как Дзержинский рассказал об обмороке Троцкого на встрече в Казани, Владимир Ильич рассмеялся.

— Яцек, очень топорно и грубо сработано. Невероятно примитивно и совершенно в духе царской охранки.

Дзержинский смутился и пожал плечами.

— Владимир Ильич, так времени совсем не было.

— Вас с Кобой извиняет только и исключительно это. Все остальное проделал исполнитель. Именно он и запутал Льва настолько, что тот растерялся, — Ленин махнул рукой на открывшего для оправданий рот председателя ВЧК. — Троцкий не мог принять такое предложение. Слишком просто, авантюрно и незатейливо.

— Согласен, Владимир Ильич.

— Он же вас просчитал, Яцек? И тебя, и Кобу?

— Да, Владимир Ильич, просчитал практически полностью.

— Так зачем вы ее проводили?

— Хотели посмотреть, как он отреагирует, если мы ему дадим шанс нас с Кобой утопить. Нам было совершенно неважно, примет или нет он наше предложение.

— Тогда молодцы, что провели такую проверку, — Ленин улыбнулся. — И как его реакция?

— Сделанные выводы совершенно нехарактерны для Льва, как и все поведение, но мы решили поверить и ввязались в «проект» Троцкого.

— Так почему решили поверить?

Дзержинский немного помолчал, раздумывая.

— Потому что во Льве появился некий внутренний стержень. Он перестал носиться по всем фронтам ради гипотетической победы мировой революции и принялся вдумчиво, планомерно и достаточно талантливо заниматься конкретным участком работы. При этом он не выполняет функции пожарной команды, которая мчится туда, где пожар уже полыхает вовсю, как это раньше происходило. Он очень серьезно занимается именно планированием на будущее. У Льва всегда в голове достаточно четкая картина. Иногда складывается впечатление, что он наперед точно знает, что и как будет происходить, — Дзержинский сделал несколько глотков чая. — И он стал как-то мягче к людям.

— Мягче к людям? — Владимир Ильич. — Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что Троцкий начал видеть самых простых людей — рабочих, крестьян, казаков и думать об их нуждах и чаяньях. Он вообще перестал говорить о перманентной мировой революции.

Ленин удивленно вскинул левую бровь.

— Именно так, — Дзержинский немного помолчал, допивая уже остывший чай. — Обаял он меня, Владимир Ильич. Ничего не могу с этим поделать. Может, Сталин другого мнения?

— Я с ним разговаривал по прямому проводу, читал его письма и телеграммы. Не хочет он доверять Троцкому, и не может не доверять. Вот такой каламбур, Яцек.

— Да уж, Владимир Ильич, ситуация странная. Кто же он такой, этот Троцкий?

— Пока не знаю, Яцек. Лев столько раз менял свою позицию и мнение, что от него можно ожидать всего чего угодно.

— Например, Владимир Ильич?

Ленин допил свой чай и отставил в сторону стакан.

— К примеру, он мог организовать смерть Свердлова для того, чтобы освободить пост председателя ВЦИК для себя, — Владимир Ильич очень пронзительно взглянул на Дзержинского. — А ты и Коба сейчас помогаете Троцкому поднять авторитет на недосягаемую высоту. Вот такая многоходовая шахматная комбинация. После занятия Екатеринбурга, потом Омска и разгрома Колчака лучшей кандидатуры на кресло Якова не будет. Все остальные не дотянут до политического веса Льва. А если ему удастся перехватить еще и золотой запас? Нет никакой гарантии того, что он поделится своими лаврами победителя с тобой, Яцек, или с Кобой. Совершенно никакой.

— Что будем делать, Владимир Ильич, в этом случае?

Ленин хитро улыбнулся, услышав вопрос.

— Ничего, Яцек. Пока ничего. Сначала посмотрим, после уже решим по обстоятельствам. Пока Лев работает прекрасно и выдает блестящие результаты. Кто же режет курицу, несущую золотые яйца, сразу? Вот и мы подождем.

— Я понял, Владимир Ильич.

— Хорошо, Яцек. У меня пока нет к тебе вопросов, поэтому занимайся своими делами. Я подумаю, что можно сделать в сложившейся ситуации, и сообщу тебе свое решение на днях. Не уезжай покамест из Москвы. Какие-нибудь вопросы ко мне есть?

— Нет, Владимир Ильич, все ясно. Буду ждать ваших распоряжений.

Ленин поднялся с кресла, чтобы проводить председателя ВЧК к выходу.

В тот момент, когда уже полностью одетый Феликс Эдмундович попрощался с Лидией Александровной и собрался выйти из приемной, дверь кабинета вождя внезапно приоткрылась.

— Феликс Эдмундович, голубчик!

Дзержинский повернул голову и увидел тепло улыбающегося ему Ленина.

— Феликс Эдмундович, а журнальчик вы все же посмотрите внимательно, батенька. Вдруг найдете что-то занятное и заслуживающее внимания. Хорошо?

— Конечно, Владимир Ильич. Обязательно все изучу.

Вождь кивнул, и председатель ВЧК стремительно вышел из приемной.

Глава 4

10 января 1919 года.

Москва. Кремль. Кабинет В.И. Ульянова-Ленина. 12:10.

Вернувшись в кабинет, Ленин сел за свой рабочий стол. Немного подумал и написал на бумагах Свердлова, касающихся расказачивания, резолюцию — «тов. Сталину. Для ознакомления. Жду ваших предложений».

В это время к нему в кабинет вошла секретарь с сообщением о том, что приема ожидает крестьянин Чеканов.

— Зовите его, — приказал Ленин. Фотиева повернулась к Владимиру Ильичу спиной, собираясь покинуть кабинет.

— Лидия Александровна, — секретарь опять повернулась к вождю лицом, но это был уже другой Ленин, вежливый и мягкий в обращении. — Голубушка, и чаю нам с товарищем Чекановым организуйте, пожалуйста.

— Конечно, Владимир Ильи.

Фотиева вышла из кабинета, а вождь поморщился.

«Опять этот чай. Уже ненавижу его, а делать нечего, надо его с ними со всеми пить. Нельзя отпугнуть. Реноме — прежде всего», — Ленин поднялся и направился к двери встречать гостя. В кабинет вошел крестьянин и несколько робко поздоровался. Вождь встретил его улыбкой. Пожал руку.

Бородатый и пропахший тем непередаваемым «мужицким» духом, в котором чуются запахи застарелого пота, давно нестиранных портянок, навоза, скошенного сена и дыма, ходок вошел к Ленину, не раздеваясь в приемной. В валенках и распахнутой на широкой груди медвежьей дохе. В натруженных, грубых руках крестьянина были шапка и заплечный мешок.

Владимир Ильич пригласил посетителя присаживаться в кресло и уселся напротив.

«Несет от него, как из коровника, — внутренне Ленин поморщился, но по выражению его лица этого невозможно было определить. — Шибает в нос как от запаха самогона».

Вождь привык терпеть этот, непереносимый дворянами, помещиками и большинством интеллигенции, запах. Он понял, что это необходимо, очень давно. Еще во времена своей ссылки в село Шушенское Енисейской губернии, куда его выслали в 1897 году на три года. В ссылке Ульянов не только написал книгу «Развитие капитализма в России» и еще около тридцати работ, но и консультировал по юридическим вопросам местных крестьян, составлял за них юридические документы. С тех пор Владимир Ульянов никогда не позволял себе морщить нос в присутствии мужиков. Те же, прекрасно понимая, как и чем они пахнут, очень внимательно высматривали реакцию «чистенького» собеседника на свой «мужицкий дух». Во многом, именно реакция собеседника на него, этот дух, определяла и отношение к человеку самих крестьян. Не последнюю роль в том, что Ленин стал своим для простых людей, играло пренебрежение Вождя пролетариев к запаху посетителей. Это обстоятельство очень поднимало его авторитет в глазах рабочих и крестьян. Возможно, по этой причине по стране и ходили байки о происхождении Владимира Ильича. Крестьяне доказывали, что он происходит из их среды, рабочие тоже считали своим. Даже среди казачества встречались маргиналы, заявлявшие, что Ленин «из донских казаков, родом из Сальского округа, станицы Великокняжеской».

«Наших он, казачьих кровей, — рассказывали сторонники этой версии. — Из батарейцев и личность у него для низовских казаков подходящая, — скулья здоровые и опять же глаза».

Когда над этой версией происхождения дворянина Ульянова слушатели начинали смеяться, им очень убедительно доказывали, что товарищ Ленин самый настоящий казак.

«Ты послушай. Пугачев из казаков? Ермак? Степан Тимофеевич тож? Не обижай казаков. Не могет так быть, что Ленин родом из Симбирской губернии. Все, какие самый что ни на есть беднючий люд против царей за собой вели — все из казаков будут. А науки он у германцев в плену почерпнул. Мы тут с товарищами третьего дня до хрипоты глотки драли из-за этого. Ленин, когда в неметчине все науки превзошел, начал очки тамошним ученым вставлять, а рабочие германские чуть не взбунтовались — вот буржуи тамошние до смерти и перепужались. «Иди, — говорят, — лобастый, восвояси. Нечего тебе тут людей за правду подбивать. Мы сто лет, чего ты наворотишь, не расхлебаем». Вот и спровадили его в Росею, забоялись. Вот такой он, Ленин».

Со своей стороны, Ульянов-Ленин делал все для того, чтоб не разуверять людей. Да и незачем ему во всеуслышание объявлять о том, что его отец хоть и родился в семье портного, но дослужился до титула Действительного статского советника. Этот чин четвертого класса давал его обладателю потомственное дворянство и право занимать высокие должности, например, директор департамента, губернатор, градоначальник, и титуловались «Ваше превосходительство». В табеле о рангах чин Действительного статского советника соответствовал званию генерал-майора армии. Да и необязательно всем знать, что Илья Николаевич Ульянов служил не только в генеральских чинах, но и был искренне и глубоко верующим человеком, воспитывающим своих детей в этом же духе, а до шестнадцати лет Володя Ульянов вместе с родителями принадлежал к симбирскому религиозному Обществу преподобного Сергия Радонежского.

Вот и ходили байки по стране. Ленин ничего и не скрывал, но акцентировать внимание на таких нюансах собственной биографии не собирался. Очень уж много подобных моментов накопилось в его жизни.

Фотиева принесла чай, а крестьянин тем временем достал из своего мешка какие-то бумаги и сверток. Поднялся с кресла, поклонился и, развернув чистое полотенце, торжественно объявил.

— Вот, Владимир Ильич, это наши новгородские крестьяне вам каравай хлеба с поклоном передают. Хлебом-то вы нуждаетесь здесь. У нас сход был. Решили всем миром почтить Вождя рабочих и крестьян.

Несколько удивленный Ленин поблагодарил крестьянина, который, это было видно, от всего сердца дарил ему хлеб. Отказать в таком случае невозможно.

— Спасибо, дорогой товарищ. И вам, и всему вашему сходу, — Владимир Ильич тепло улыбнулся. — Мне и не съесть столько. Вы садитесь, голубчик, садитесь. Пейте чай. Как вас по имени-отчеству величать?

— Ильей Афанасьевичем люди величают, — крестьянин еще раз поклонился и сел в кресло. Отпил чаю и принялся обстоятельно рассказывать, с каким наказом по общественным и хозяйственным делам его прислали к вождю.

Ленин слушал очень внимательно. Это были сведения из первых рук. Ни осведомители, ни донесения ВЧК или наркомата внутренних дел никогда не смогли бы ему рассказать, о чем в действительности думают простые люди и что на самом деле происходит в стране. Такие посещения вождь очень ценил и всегда самым внимательным образом выслушивал и выспрашивал ходоков. Иногда после таких бесед политика нового государства в отношении крестьянства менялась коренным образом. Но это в будущем, а сейчас Ленин впитывал и анализировал все, что рассказывал ему этот крестьянин-середняк.

Через некоторое время Владимир Ильич принялся подробно расспрашивать, какие типы крестьянских хозяйств существовали в той местности, откуда прислали ходока, какое положение в этих хозяйствах было до войны четырнадцатого года, какое положение создалось к осени шестнадцатого, и особенно подробно, каково оно в настоящее время.

Ленина интересовало практически все — велики ли у крестьян наделы? Сколько в один надел входит земли? Сколько там пахотной земли, сенокосной, пастбищной, под лесами? Много ли неудобных земель? Какая почва преобладает? Какие культуры выращиваются?

Чеканов обстоятельно отвечал на каждый вопрос.

Выяснив для себя общую картину, вождь принялся расспрашивать ходока еще более предметно:

— Илья Афанасьевич, а каков до революции урожай был?

— Урожай-то? Обычный у нас урожай — «сам-пят», да «сам-шест». Ежели «сам-сем» уродится, то это считается хорошим урожаем, Владимир Ильич. Куды там? — Крестьянин сокрушенно взмахнул рукой.

— Варварское хозяйство! — воскликнул Ленин. — Сколько отнимает труда, а результат ничтожный, — и тут же спросил. — Может ли такое хозяйство обеспечить крестьянина?

Чеканов немного задумался.

— Товарищ Ленин, в нашем месте крестьяне не живут одной землей. У нас коровы и молоко всегда были и посейчас есть. Кто до революции по две коровы, а некоторые и по три держали.

— Вот как, и какой удой молока, куда оно сбывалось?

— У нас-то кулак-скупщик свой был. Вот он и договаривался со всем миром, чтобы весь надой ему, значит, шел. Маслодельня у него своя стояла, там мы и сдавали молоко. Масло он отправлял в Рыбинск или Петроград, а снятое молоко назад отдавал, как по уговору и положено.

— Не хозяйственно, товарищ Чеканов. Из снятого молока можно делать сыры. В этом случае молоко использовалось бы более рационально, — и тут же спросил. — Сколько скупщик платил за молоко?

— Я когда до войны работал в маслодельне, цена была 40 копеек за пуд, а перед войной — кажется, 50–55 копеек. Точно уже и не упомнить, — крестьянин, припоминая цены, сморщил лицо так, что Владимир Ильич едва не рассмеялся. На грубом, бородатом лице собеседника такое выражение выглядело очень комично. Этого делать было нельзя, поэтому Ленин немного подумал, и решил возмутиться:

— Да это же прямой грабеж! Сколько же скупщик наживал на молоке?

— А кто его мироеда знает-то, товарищ Ленин? Он же не только на молоке наживался. Лавчонку свою держал. Денег-то от него мы не видали никогда. Мы ему молоко сдавали, а за это брали товары в лавке его. На лесозаготовках такой же порядок был.

Выслушав это, Владимир Ильич грустно сказал:

— Сколько около крестьянина раньше было загребастых рук, разных «колупаевых» и «разуваевых»! Как много крестьянин до революции мог при двух коровах получить дохода от молока в год?

— Рублей восемьдесят, сто — самое большое. Да на лесозаготовках, рублей пятьдесят-шестьдесят.

Владимир Ильич взял карандаш и начал в блокноте подсчитывать. Попутно, уточняя, спрашивал:

— Кроме картошки, овощи принято было разводить? А из зерновых рожь и меньше овес?

Перестав задавать вопросы, Ленин еще некоторое время что-то расписывал и подсчитывал. Наконец, он поднял голову.

— Как же жили крестьяне? Доходы неправдоподобно малы.

— Владимир Ильич! Про нашу местность в Кирилловском уезде даже поговорка есть: «Уломы — дуры, и белянки без крупы».

— Уломы? — Владимир Ильич улыбнулся. — Это название?

Чеканов рассмеялся.

— Да, Владимир Ильич, это наша местность так прозывается, а белянками у нас грибы называют.

— Да уж, при урожае «сам-пят» не много круп наделаешь! Наверно, хлеба и на полгода не хватало? Ничего-то про крестьянские хозяйства эти аграрные «теоретики» не знали, зато обывательской спеси хоть отбавляй.

Ленин немного помолчал, очевидно, раздумывая о чем-то, и заметил:

— Пожалуй, нам придется подумать о контрактации сельскохозяйственных продуктов, но для этого надо иметь достаточное количество промышленных товаров и устойчивые цены.

Владимир Ильич написал в блокноте — «контрактации сельскохозяйственных продуктов» и поставил знак вопроса. Он прекрасно понимал, что в настоящее время, да и в ближайшем будущем никакой надежды на производство промышленных товаров нет и быть не может. Других способов, кроме продразверстки и обычной мены промтоваров на сельскохозяйственную продукцию он придумать не мог. Правда он и не питал на этот счет никаких иллюзий.

Ленин внимательно посмотрел на сидящего напротив мужика. Тот явно не понял смысла его последнего высказывания, но это и неважно. Главное, что от первоначальной робости посетителя не осталось и следа. Почувствовав внимание и заботу, поверив, что с ним говорят на равных, после того как вождь разыграл прекрасную мизансцену с вычислениями доходов крестьянина-середняка Новгородской губернии, человек был готов рассказать самое сокровенное. Теперь пришла очередь «неудобных» и действительно насущных вопросов. — Скажите, Илья Афанасьевич, в прошлом году произошло сокращение запашек земли, оно вызвано сокращением поголовья скота и лошадей?

— Нет, Владимир Ильич, дело-то не в скоте. Мне крестьяне нашей деревни, да и соседних деревень тоже, прямо говорили, что нет никакого резона подымать хозяйство, когда все отбирают.

— Вы в письме предлагаете заранее установить норму взимания продуктов с крестьянского хозяйства. А куда крестьяне будут девать излишки? Продавать? Значит, нужна торговля? Будем возвращаться к помещикам и капиталистам?

Ленин с прищуром посмотрел на Чеканова, пребывающего в явном замешательстве после последнего вопроса, и принялся очень быстро что-то записывать в блокноте. Илья Афанасьевич после некоторого раздумья недоуменно развел руками.

— Товарищ Ленин, мы ж, про то, что нам бы установили, сколько с кого брать будут. А вы тут такой вопрос про капитализьм. Кто ж его знает-то? А помещиков не надоть нам. Мы им землю не отдадим.

Ленин, подчеркивая что-то в блокноте, как бы про себя, проговорил:

— Теперь увеличение сельскохозяйственных продуктов — основное. Старые объемы крестьянского хозяйства при старых формах в дальнейшем не могут удовлетворить потребность страны.

В ответ на такое заявление Чеканов начал смущенно подниматься с кресла. Илья Афанасьевич не мог видеть в этот момент выражения лица Владимира Ильича. Если бы смог, то удивился той ироничности, с которой вождь ожидал дальнейшего развития их беседы. — Товарищ Ленин, — прогудел крестьянин. — Мое дело простое — наказ крестьянский передать. Вы уж извините меня, ежели чего не так сказал, али сделал. Не след мне у вас время попусту отнимать. Отрывать от дел государственных.

— Нет, нет, голубчик. Садитесь пока. У меня к вам еще много вопросов. Ваш приход — самое главное государственное дело.

Мужик польщено покраснел и сел назад в кресло. Владимир Ильич начал спрашивать о том, как ходок добрался до Москвы, на чем ехал, что по дороге видел и слышал, о настроениях и разговорах. Потом опять плавно перешел к вопросам о том, как живут крестьяне, об их быте, не обижают ли их чем, чем они довольны и чем недовольны.

Посетитель явно не хотел затягивать беседы и еще три раза поднимался, порываясь уйти, но Ленин задерживал его вновь и вновь. Таким образом, беседа продолжалась часа два. Когда, наконец, Владимир Ильич отпустил Илью Афанасьевича, тот вышел из кабинета с таким чувством как будто поговорил с близким другом и надежным товарищем, который обязательно поможет в любой беде.

Ленин, проводив посетителя к выходу из кабинета, после того как за тем закрылась дверь, принялся в глубокой задумчивости расхаживать по своему кабинету.

«Что мне с этими Чекановыми делать? Этому я рассказал о государственной необходимости и объективных трудностях, а как быть с остальными? Подождать пока добьем тех, кто может отнять их землю, они согласны. Ради этого и терпят. А дальше что?» — Владимир Ильич нервно скрестил на груди руки и зашагал быстрее. Этот мужик своим посещением выдернул Ульянова-Ленина из дебрей теоретических проектов, решений, отвечающих требованиям момента, закулисной борьбы партийных группировок и поставил во весь рост перед вождем мирового пролетариата самую главную проблему. Вернувшись с социалистических небес на крестьянскую грешную землю, Ленин на какое-то время забыл обо всем пролетариате.

— «Как же решить аграрный вопрос? Как совместить противоположности — социализм и крестьянскую мелкобуржуазность, которую не вытравишь никакими средствами? Ничего не выходит», — у Владимира Ильича неожиданно заболела голова, и он начал потирать себе виски, пытаясь избавиться от боли.

У него действительно не получалось проработать самый главный вопрос — крестьянский. Последняя работа Ленина, посвященная аграрному вопросу в России, написана в 1908 году. Вождь только хмыкнул, вспомнив об этом. Толку от той работы не было никакого, и в революцию все вступили, не имея ни малейшего представления о том, что делать с крестьянами и землей.

В семнадцатом году большевики сумели тактическим приемом обойти камень преткновения, о который споткнулись все более известные и крупные партии. Частная собственность на землю стала той самой проблемой, которую никто другой не мог решить. С одной стороны, нужно срочно давать крестьянам землю, с другой — не ясно было, чью землю и как давать. На этом фоне лозунги и действия большевиков нашли полное понимание и поддержку подавляющего большинства российских крестьян. Простая отмена частной собственности на землю развязала руки десяткам миллионов людей и вывела ленинскую партию в единственные и несомненные лидеры на политической арене бывшей империи. У всех остальных участников политических баталий оставался пока еще один шанс вернуть ситуацию в прежнее либерально-демократическое русло — объединиться и всеобщими усилиями задавить большевиков. Правда, для этого мало уничтожить Ленина, Троцкого, Свердлова и иже с ними как политическую партию. Необходимо залить крестьянской кровью просторы от Петрограда до Владивостока, уделив особое внимание Центральным и Поволжским губерниям, в которых нужно выжигать скверну каленым железом, так как розги уже не помогут. После того, как поля центра страны и Поволжья удобрят реками крови и покроют сверху пеплом сожженных деревень, вернув чернь на ее законное место, появится возможность вернуться к обсуждению в кругу образованных и культурных людей любых либерально-демократических вопросов. Заодно и земля начнет давать отличные урожаи, что, конечно, несомненный плюс. Другого пути вернуть уже забранную и поделенную крестьянами чужую собственность не существовало.

Владимир Ильич скривился от промелькнувших в голове мыслей, как от зубной боли. В сложившейся политической ситуации идиотское решение Уральского совета о расстреле царской семьи в итоге оказалось на руку большевикам, так как играло против их врагов. У противников просто не оказалось знамени, вокруг которого они могли хотя бы на краткий срок объединить свои силы. С наследником престола даже в изгнании можно договариваться или ставить ему какие-то условия. В сложившейся ситуации говорить о чем-то просто не с кем. В России начала 1919 года только один человек пользовался бешеной популярностью — Ленин. Политической фигуры его весовой категории у противников нет. Каждый из множества врагов тянул одеяло на себя, в то время как большевики сплачивали ряды. При этом Ленин понимал, что все происходящее — только отсрочка. Своим «Декретом о земле» он только выиграл время до того момента, пока не закончатся организованные попытки предыдущих владельцев вернуть свою земельную собственность. Крестьяне пока терпели. Конечно, они возмущались продразверсткой, мобилизациями и дезертировали при каждом удобном случае, но до серьезных антибольшевистских выступлений пока не доходило. Деревня понимала, что другого пути нет и для того чтобы получить, необходимо что-то отдать.

«Пока они понимают момент, а что будет дальше, после того как ситуация изменится?»

Вождь мирового пролетариата еще некоторое время расхаживал по кабинету, размышляя над информацией, полученной от крестьянина-ходока. Ничего путного, кроме продразверстки и политики «военного коммунизма», в голову не приходило.

Внезапно заныла левая рука, и Владимир Ильич принялся массировать предплечье. Боли в руке усиливались, и Ленин, чувствуя приближающийся приступ, присел за рабочий стол.

Прикрыл глаза в ожидании пытки…

Единственной, оставшейся в голове, мыслью было:

«Только не закричать…»

Приступ, продолжавшийся несколько минут, отгородил вождя от окружающего мира…

На какие-то мгновения стало мучительно больно…

Когда, наконец, отпустило и глаза, подернутые пеленой слез, открылись, он подумал:

«Хорошо, что никто не видел».

Вновь прикрыл веки, уже отдыхая. Расслаблено откинул голову назад. Боль унялась.

Через пару минут, придя в себя, Владимир Ильич уже осмысленно открыл глаза и, немного помассировав виски, заставил себя вернулся к работе.

Первое, что он увидел, была его собственная резолюция Сталину на бумагах покойного Якова Свердлова.

«Пусть Коба сам думает. Это его вотчина. Свердлов переборщил с террором, но и с казачеством необходимо что-то решать, — Ульянов-Ленин усмехнулся. — Заодно посмотрим, что по этому поводу думает Троцкий… Однако, как они спелись-то?»

Он достал из правого нижнего ящика стола пустую папку и переложил документы в нее.

«Проверяльщики хреновы… Хороши Коба с Яцеком. Такое учудили, что теперь не разберешься. Троцкий тоже молодец, одна Вятка чего стоит… Но ведь прав оказался, мерзавец эдакий. Совершенно прав».

Внезапно Владимир Ильич понял, как ему проверить Льва Давидовича. У него есть такое предложение, что Троцкий просто не сможет от него отказаться. Ленин вскочил с кресла и под влиянием внезапного вдохновения очень быстро, почти бегом, бросился к двери, ведущей в «Будку». Он так спешил, что забыл о терзавшей его несколько минут назад боли.

Глава 5

10 января 1919 года.

Москва — Златоуст. 15:20.

«Будка» — помещение верхнего коммутатора Кремля, неразрывно связано с работой Вождя. Телефонов в кабинете в это время еще не было, аппараты только собирались устанавливать. Именно через верхний кремлевский коммутатор Ленин в 1918–1919 годах связывался по телефону с кабинетами и квартирами народных комиссаров, со штабами РККА, с различными городами. Будкой в острые моменты пользовались Свердлов, Троцкий, Сталин и другие товарищи. Телефонистами работали проверенные рабочие, приехавшие из Петрограда с Совнаркомом. Многих из них Владимир Ильич знал еще с времен Смольного в дни Октябрьской революции. Ленин называл телефонистов своими секретарями и периодически давал им различные мелкие поручения, вроде отправки писем или записи к нему на прием. Будка узнавала все новости первой и всегда была в курсе происходящих событий.

Владимир Ильич вошел в помещение коммутатора, поздоровался с телефонистами и попросил соединить его с Троцким немедленно.

Сообщение о вызове к аппарату Льва Давидовича тут же отправили, и Владимир Ильич в задумчивости принялся расхаживать по небольшой комнате в ожидании ответа.

Через несколько минут раздался стрекот телеграфа и дежурный телеграфист доложил:

— Товарищ Троцкий у аппарата.

Ленин встрепенулся и подошел к телеграфисту, приготовившемуся набивать текст. Вождь немного помедлил и начал диктовать:

— Здравствуйте, Лев Давидович. Доложите о положении на Восточном фронте.

Спустя минуту пришел ответ. Ленин держал ленту левой рукой, а правой вытягивал ее, читая сообщение Предреввоенсовета: «Здравствуйте, Владимир Ильич. Нахожусь в Златоусте. Прибыл вечером. Наступление развивается, в основном, по разработанному плану. Обстановка сложная, но вполне рабочая. Начали наступление на Челябинск. На пермском направлении все как задумывали. Сталин прекрасно справляется со своей задачей. Не дает колчаковцам быстро отступить. Надеюсь, встретимся с ним под Екатеринбургом. Наши части не испытывают недостатка в припасах. Настроены на решительную победу!»

Пока Вождь читал постепенно выползающий длинной белой змеей из стрекочущего телеграфного аппарата текст, он размышлял о задуманном мероприятии. Сделать это не просто важно. Это стало жизненно необходимо. Троцкий вполне мог ожидать провокации от Сталина с Дзержинским, и по этой причине «проверка», проведенная Кобой и Яцеком, Владимира Ильича не удовлетворила. Он напряженно размышлял достаточно долго. Теперь возможность представилась. Упускать ее Вождь не собирался, иначе он может сделать непоправимую ошибку. Прочитав полностью ответ Троцкого, Ленин опять принялся диктовать:

— Есть ли необходимость в помощи со стороны ЦК? Что я лично могу сделать?

Аппарат Бодо вновь ожил, поползла телеграфная лента. Владимир Ильич не выпускал ее из рук: «Необходимости в помощи нет. На данный момент сделано все возможное. Остается ожидать результата».

Ленин думал о том, как ему сделать свое предложение Председателю Реввоенсовета. Сначала Вождь хотел напрямую сообщить Льву Давидовичу о своем намерении, но по здравому размышлению не стал этого не делать.

«Мысль надо подвести аккуратно», — приняв это решение, Владимир Ильич принялся диктовать свой ответ. Телеграфист быстро застучал по клавишам.

— Понял вас, Лев Давидович. Рад, что все протекает, как задумано. На вас возложена большая ответственность, но партия несет тяжелые потери, смерть вырывает из наших рядов лучших товарищей. ЦК партии и я лично возлагаем на вас очень большие надежды. Как считаете, может наступление продолжаться по плану без вашего участия?

На другом конце провода Лев Давидович с громадным удивлением прочел текст на теплой телеграфной ленте. Он так же, как и Ленин, стоял у стрекочущего аппарата, только конструкции Юза, держа в левой руке теплую телеграфную ленту, с которой читал текст.

«Ничего себе, — удивился про себя Предреввоенсовета. — Чего он задумал?»

Тем не менее, отвечать надо прямо сейчас. Отвечать утвердительно или отрицательно, не понимая обстановки, Лев Давидович был не готов. Ответ — «не знаю» — совершенно несерьезен, поэтому Троцкий решил «врубить тупую», как это будет называться лет через восемьдесят. Он повернулся к телеграфисту:

— Не понял вашего вопроса, Владимир Ильич. Прошу пояснений.

Ленин, получивший такой ответ, усмехнулся про себя: «Как будто он текста не видит?» — вслух же продиктовал:

— Может наступление на востоке продолжаться без вашего присутствия на фронте?

Некоторое время аппарат молчал. Троцкий явно осторожничал, раздумывая, чего Вождю от него нужно. Наконец телеграф ожил.

«В основном — да, но я не хотел бы оставлять фронт в такой ответственный момент без особой на то необходимости. В настоящее время положение не настолько устойчиво, и мы только создали предпосылки для нашей будущей победы. О прочной основе настанет время говорить только после взятия Челябинска», — прочитал Ульянов-Ленин и улыбнулся. Интрига завораживала. Так или иначе, Троцкий вынужден будет раскрыть свою сущность.

«Пора, — решил Ленин. — Именно сейчас. Лев не понимает, что я от него хочу. Непонимание — это растерянность. Именно это мне и нужно».

Тем временем Лев Давидович с большим удивлением перечитывал последнее сообщение Вождя.

«Непонятно, — Троцкий снял пенсне, положил его на стол и принялся массировать глаза. — Чего он задумал? Неужели хочет снять меня с фронта, чтобы все лавры достались Сталину, и посадить в Москве под присмотром? — Лев Давидович открыл глаза и слепо уставился в заиндевевшее окно. Хмыкнул. — Вряд ли второе. Свердлова никто не контролировал, а вот отдать славу победителя Колчака Кобе — вполне реальный расклад. Чего отвечать-то?»

Воспоминание о Свердлове направила мысли Предреввоенсовета в другое русло. Внезапно ему пришло в голову, что с Ленина станется посадить его на место покойного Якова Михайловича в качестве размена за героический ореол «Спасителя Революции», который получит Сталин. Размен, в принципе, окажется равнозначным. Аппарат Юза вновь заработал, и Лев Давидович надел очки, чтобы прочитать сообщение.

«После смерти товарища Свердлова освободился важнейший пост председателя ВЦИК. Я хочу предложить вашу кандидатуру на этот ответственный участок работы. Как на это смотрите?»

Троцкий внезапно бросил ленту, которую держал в руках, на стол и нервно зашагал по телеграфной. Он попал в логический тупик.

«Что делать? — Лев Давидович проследил за тем, как телеграфист собирает соскользнувшую на пол ленту и кладет ее обратно на стол. — Вопрос совершенно прямой. Согласиться или отказаться? Как поступил бы сам Лейба Бронштейн? Если ошибусь — сожрут с потрохами!»

От непонимания ситуации Троцкий нервно продиктовал:

— Прошу повторить. Закончилась лента. Текст получен не полностью. Прошу повторить!

Юзист, автоматически отстучавший это сообщение, повернул голову и в крайнем изумлении уставился на Председателя Реввоенсовета. На его реакцию Лев Давидович не обратил никакого внимания.

Внезапно из глубины сознания выплыл ответ, подсказанный пронырливым Бронштейном. Лейба советовал согласиться, так как подобного случая в будущем может не представиться, но, по его мнению, необходимо поторговаться и оставить за собой и пост Председателя ВЦИК, и лавры победителя Колчака. Для этого Льву Давидовичу необходимо немедленно согласиться, но временно, ввиду особой важности текущего момента, до Екатеринбурга, оставить пост Председателя Реввоенсовета за собой. Все равно осталось не так долго. Главное — поторговаться до момента окружения колчаковцев в Екатеринбурге. С другой стороны — торговлю можно закончить сразу после занятия Челябинска, а дальше для Троцкого неважно. Грязную и тяжелую работу пускай Коба делает. Он это любит, его для этого Ленин при себе и держит. Таким образом, гражданин Бронштейн советовал товарищу Троцкому загрести как можно больше личной власти, намекая на то, что нынешнему Льву Давидовичу станем много легче решать все свои вопросы и проблемы.

«Заманчиво, однако, вещает Левушка. Дело предлагает», — Предреввоенсовета внимательно прислушался к своим внутренним ощущениям и подсказкам остатков сознания прожженного интригана Бронштейна.

Владимир Ильич, держа в руках теплую телеграфную ленту с ответом товарища Троцкого, недоуменно вскинул брови. Он не совсем понимал, зачем Льву понадобилась эта странная пауза.

«Как же! Лента у него внезапно закончилась!?» — Ленин хмыкнул. — Почему тогда осторожничает? Мало, и хочет больше? Больше уже некуда».

Вождь прекрасно понимал, что Лев взял паузу на обдумывание ситуации. Непонятен важный момент — почему Трибун Революции не согласился сразу и не начал торговлю за лавры «Спасителя Революции», приложенные к должности пусть формального, но главы государства? Ленин, начиная этот разговор, был твердо уверен, что Троцкий захочет получить всего и по максимуму, но Предреввоенсовета обманул ожидания.

— Может, правда, у них лента закончилась? — Владимир Ильич пожал плечами и вопросительно посмотрел на телеграфиста. Тот кивнул.

— Конечно, может, Владимир Ильич. Дело обычное.

— Что же, тогда продолжим… Товарищ Троцкий, предлагаю вам пост председателя ВЦИК Партия очень на вас надеется.

Лев Давидович, прочитавший последнее сообщение, понял, что решение и ответ Вождю необходимо давать сейчас, сию минуту. Троцкий еще раз прислушался к мнению Лейбы Бронштейна, и понял, что Владимир Ильич ждет от него именно утвердительного ответа, отвечающего глубинной сути Лейбы Давидовича.

«Хрен тебе! — Троцкий решил наплевать на хитросплетения взаимоотношений Ульянова и Бронштейна. — Точнее — обоим вам хрен! Мы пойдем другим путем!»

Предреввоенсовета принял решение.

Необходимо было не просто отказаться, а, сделав это, предложить другую кандидатуру.

«Сталин? Рано. Авторитет еще не тот, да и должность не его. Кого же предложить?» — Предреввоенсовета повернул голову и посмотрел на своего телеграфиста.

— Товарищу Ленину. Теперь вас понял, Владимир Ильич. (Кто стал председателем ВЦИК после Свердлова?!) Огромная честь для меня. (Думай, думай быстрее!) Очень ответственный участок работы. (Калинин был при Сталине) Один из самых важных. (Кто до Калинина?)

Ответ Ленина пришел незамедлительно: «Вы согласны, Лев Давидович?»

— Вынужден отказаться от поста председателя ВЦИК, так как не подхожу для него по многим соображениям.

Владимир Ильич оказался совершено не готов к такому заявлению хорошо знакомого ему Льва Троцкого. Ленин не просто удивился, ответ его совершенно обескуражил: «Бронштейн должен был согласиться! Черт возьми, что с ним такое происходит?» — Владимир Ильич присел на стул, стоящий рядом, и оперся локтем левой руки на стол. Как бы там ни было, он не собирался дать Льву возможности перевести дыхание и собраться с мыслями.

В вагоне связи поезда-штаба Предреввоенсовета опять ожил телеграфный аппарат. Это сообщение от товарища Ленина пришло не менее быстро, чем предыдущее. Троцкий сильно вспотел за время переговоров от нервного напряжения. На лбу блестели бисеринки пота, а влажное пенсне пришлось протереть платком.

«Лев Давидович, по каким причинам отказываетесь?» — Прочитал Предреввоенсовета.

Ленин не давал времени спокойно подумать. Мозг лихорадочно работал, но Лев не мог вспомнить, кто стал председателем ВЦИК после смерти Свердлова. Тем не менее, Троцкий продиктовал ответ практически моментально.

— Назначение не для меня, Владимир Ильич. (Может Калинин?) Я — журналист и еврей, который подходит на роль Предреввоенсовета. Председатель ВЦИК должен олицетворять все лучшее, что происходит в нашей стране, быть лучшим ее представителем. (Сталин прекрасно работал с Калининым.) Необходимо иметь не только соответствующую форму, но и содержание. (Тогда подошел и сейчас подойдет! Была не была!) Предлагаю рекомендовать на этот важнейший пост Михаила Ивановича Калинина.

Ленин ответил практически без всякой паузы: «Почему именно Калинин?» — И Лев Давидович, неплохо знавший биографию будущего Всесоюзного Старосты, ответил практически по учебнику.

— Товарищ Ленин, Калинин — рабочий, родом из крестьян. Один из старейших членов нашей партии. Прекрасный организатор. Кто лучше него покажет не только нашим людям, но и всему миру, что любой крестьянин или рабочий может управлять государством? Кроме этого, он будет своим и для рабочих, и для крестьян. Это лучшая кандидатура, как мне думается.

После получения этого сообщения Вождь взял небольшую паузу для раздумья.

«И Троцкий пускай помучается», — Владимир Ильич чувствовал, что на другом конце провода Лев Давидович очень нервничает и пытается понять, что же на самом деле происходит. Ленин тоже размышлял. Сталин и Дзержинский оказались правы — это какой-то другой, странный Троцкий.

«Забавно, — Владимир Ильич поднялся со стула и, заложив руки за спину, несколько раз прошелся по комнате. — Отличная мысль с Калининым… Но как Лев узнал?!»

Это было непонятно и странно. Только что председатель Реввоенсовета показал совершенно другой, государственный уровень понимания происходящего. Ленин ожидал от него чего угодно, но только не такого категоричного отказа от высочайшей должности. То, что кандидатура, предложенная Троцким, полностью совпала с мнением Владимира Ильича, удивило последнего еще больше. Тем не менее, Вождь мирового пролетариата еще продолжал сомневаться.

«Похоже, что Лев Давидович таким образом цену себе набивает? Иначе, какой смысл в отказе? Очень подозрительно», — Владимир Ильич подошел к заиндевевшему окну и несколько минут всматривался в хитросплетения морозных узоров на стекле. За окном наступал вечер. Ленина не покидало ощущение, что он упустил нечто очень важное. С Троцким действительно произошло нечто из ряда вон выходящее, такое, что практически кардинально изменило саму сущность того Лейбы Давидовича Бронштейна, которого Владимир Ильич прекрасно знал и в достаточной мере ценил. В последнее время некоторые товарищи отметили, что Троцкий сильно изменился. Прежде всего, это стало заметно на митингах. Дзержинский, присутствовавший на одном из них совсем недавно, рассказал Владимиру Ильичу, что форма проведения выступления Льва Давидовича осталась практически без изменений, а вот содержание изменилось. Гениальный оратор Троцкий куда-то пропал, а на его месте остался, бесспорно, блестящий агитатор, но не более того. Еще Феликс Эдмундович отметил, что аргументы, которые Лев теперь приводит в своих выступлениях, убийственны по своей убедительности. Раньше Троцкий воздействовал как психолог-манипулятор на простые эмоции людей, сейчас же слова Трибуна Революции затрагивают самую глубину души, переворачивают самые потаенные пласты сознания, начинают поднимать что-то извечное, действительно народное. Ленин подумал о законе сохранения энергии и пожал плечами. Видимо, так и должно быть. Люди либо растут над собой, над обстоятельствами и своим «Я», либо их время уходит, и в них перестают нуждаться. Владимир Ильич повернулся к ожидавшему телеграфисту и продиктовал:

— Отличная мысль, товарищ Троцкий! Прекрасная! Я обязательно обдумаю ваше предложение. Вы тоже подумайте еще раз о посте Председателя ВЦИК. Мое предложение остается в силе.

В Златоусте Лев Давидович прочитал сообщение Вождя. Телеграфная лента, которую Троцкий держал в руках, была сырой от пота. За время диалога с Ильичем Лев взмок настолько, что руки стали мокрыми. Он чувствовал, как по спине ручьем стекает пот, жалел о том, что оделся так тепло, и думал, как предложить кандидатуру Сталина на пост Секретаря ЦК. Необходимо укреплять как его авторитет, так и собственные позиции, а без аппарата управления это совершенно невозможно. Случай, вроде как, подходящий, а в таком деле лучше раньше, чем позже.

— Отвечайте, — юзист вновь приготовился отстучать сообщение. — Товарищ Ленин, мое место сейчас на фронтах. В том случае, если Центральный комитет партии и вы лично будете настаивать на моем назначении — приму на себя эту должность. В противном случае — откажусь, так как с моей стороны станет трусостью бросить ответственный участок работы, даже ради повышения. Партией на меня возложена важнейшая задача обороны Республики Советов и строительства нашей армии. Настоящий большевик не может, не имеет права оставить важнейший пост, не выполнив свой долг перед народом и партией до конца. Это моя принципиальная позиция, Владимир Ильич.

Телеграфист отстучал текст. Лев Давидович думал о том, как подать Ленину идею о Генеральном Секретаре ЦК товарище Сталине: «Поизящнее закрутить или прямо и открыто в лоб ему зарядить эту тему?»

Тем временем пришел очередной ответ от Вождя: «Понял вас, Лев Давидович! Целиком и полностью разделяю вашу позицию. Согласен с вашим решением и поддерживаю предложенную вами кандидатуру. Буду рекомендовать на пост председателя ВЦИК Михаила Ивановича Калинина».

От неожиданности Председатель Реввоенсовета вздрогнул. Это была победа!

«Победа? — Это проснулся внутри скептик и циник двадцать первого века. — Хрен тебе! Это всего лишь временный успех, да и тот под вопросом!»

Лев уже откровенно устал от напряжения этого разговора по прямому проводу и по этой причине решил не юлить, а прямо высказать Вождю свое предложение по Сталину. Троцкий в очередной раз снял с носа пенсне и, взяв со стола лист бумаги, принялся протирать влажные стеклышки. Совершенно мокрый от пота носовой платок уже давно не помогал в этом деле. Предыдущий раз Лев Давидович протирал стекла тяжелой занавеской на окне, у которого в тот момент находился.

— Товарищ Ленин, хочу обсудить с вами еще один важнейший вопрос. В настоящее время перед нами стоит труднейшая задача управления государством. Мы испытываем жесточайший кадровый голод, который не можем быстро преодолеть. У нас нет других специалистов, кроме оставшихся от Империи. Нам приходится выстраивать систему управления, используя то, что есть, так как ничего другого у нас нет и быть не может. В этой связи партия обязана контролировать капиталистических специалистов, выполняющих те или иные функции. При этом мы не контролируем саму партию в должном объеме. Среди нас множество попутчиков и примазавшихся, в том числе и уголовных элементов. Вижу настоятельную необходимость создания сильного партийного органа, который окажется способен проводить генеральную линию нашей партии, своевременно доводить до сведения самых дальних уголков нашей страны директивы ЦК и решения съездов. Таким образом, мы сможем обеспечить достаточный контроль работы самых удаленных партийных ячеек и будем в курсе происходящего на всей территории нашей страны. Возникает серьезнейший вопрос излишней бюрократизации партийных рядов и опасность очковтирательства, победных реляций. Тем не менее, в наших силах не допустить косности системы. Усилив партийный контроль, мы станем лучше контролировать саму систему управления государством и бюрократический аппарат, доставшийся нам в наследство от Российской империи. Необходимо наладить работу Секретариата ЦК партии. Именно Секретариат сможет осуществлять функции контроля и своевременно доводить решения до самых отдаленных областей. Предлагаю эту ответственейшую работу поручить товарищу Сталину. Не сомневаюсь, что Иосиф Виссарионович сумеет успешно справиться с поставленной перед ним задачей и сможет совмещать пост наркома национальностей с работой в Секретариате партии. Пока все. Троцкий.

Лев Давидович устало опустился на стоящий рядом стул и закрыл голову руками. Он был опустошен. Разговор с Лениным дался очень тяжело. От ответа Владимира Ильича на последнее сообщение зависело очень многое. Лев сомневался, что Вождь моментально согласится, но здесь была важна форма ответа главы партии большевиков.

На некоторое время в вагоне наступила тишина. Напряжение ощутимо спало. Лев Давидович сидел и не думал совершенно ни о чем. Он просто вслушивался в то резкие, то протяжные гудки маневрирующих на станции паровозов. Бухнула входная дверь в вагон. В телеграфную заскочил один из чекистов, сопровождающих Предреввоенсовета во всех поездках. Лев Давидович повернул голову на звук и оглядел парня. Плечи покрыты снегом, лицо раскраснелось от мороза на улице. В руках чекист держал пакет.

— Лев Давидович, депеша от Фрунзе. Нарочным. Срочно.

— Давайте.

Вскрыв пакет и прочитав содержимое, Предреввоенсовета поднял глаза на доставившего донесение чекиста.

— Где нарочный? Почему сам не принес?

— Обморозился он, товарищ Троцкий. Сразу в лазарет отправили.

— Понятно. Спасибо, товарищ. Можете идти, — Лев Давидович обернулся к телеграфисту. — Ленину. Срочно. Войска под командованием товарища Фрунзе преодолели Уральский хребет и вышли в Зауралье. Дорога на Челябинск открыта.

Телеграфист моментально отстучал сообщение. Ответ пришел практически сразу.

«Поздравляю, товарищ Председатель Реввоенсовета. Прошу передать мою личную благодарность Михаилу Васильевичу. Подумаю о вашем предложении по Секретариату. Идея хорошая. Переговорю со Сталиным. Решение примем позже. Жду от вас вестей. С большевистским приветом, Ульянов-Ленин».

* * *

11 января 1919 года.

Москва. Кремль. 01:20.

Владимир Ильич Ленин возвращался с заседания Совета Народных Комиссаров. Он очень устал за прошедший день. По дороге домой, Вождь анализировал свои сегодняшние, точнее уже вчерашние, встречи и разговоры. Особенно много Ленин размышлял о переговорах по прямому проводу с товарищем Троцким. Предложения, озвученные Львом Давидовичем, требовали серьезного осмысления, как и сама позиция Председателя Реввоенсовета. Лев показал себя с самой неожиданной для Владимира Ильича стороны. Особенно поразил Ленина даже не отказ Трибуна Революции от поста Председателя ВЦИК, а его протекция Сталину.

«Что же такое происходит, если Лев не только проталкивает Кобу вперед, но и дает конкретное, важное и очень значимое направление деятельности? Он не может не понимать, что это приведет к невероятному усилению Сталина как политической фигуры, — Вождь неопределенно хмыкнул. — Троцкий совершенно определенно сознает, что будет в итоге. Он сам сказал про систему, контроль и бюрократию, но при этом сам предлагает поставить Иосифа на административную работу и прописывает его функции. Удивительно!»

Размышляя, Владимир Ильич подошел к коридору, ведущему к его кремлевской квартире. Едва он собрался войти в него, как неожиданно погас свет.

Подобные отключения не были редкостью зимой 1918–1919 годов, и Владимир Ильич уже привык к таким эксцессам. На его рабочем столе в кабинете стояли свечи в подсвечниках, а в кармане у некурящего Ильича постоянно лежал коробок спичек.

Ленин вошел в коридор, ведущий к его кремлевской квартире.

Внезапно раздался настороженный окрик часового поста № 27 у квартиры Владимира Ильича:

— Кто идет?

— Ленин, — ответил Вождь мирового пролетариата.

— Я вас не вижу. Оставайтесь на месте.

Владимир Ильич услышал звук взводимого револьверного курка и внезапно понял, что часовой насторожился, услышав в темном коридоре легкие и быстрые шаги. Темнота была такой, что невозможно различить даже фигуры.

— А вы погодите, товарищ. Сейчас зажгу спичку, и вы меня увидите. Удостоверение у меня с собой, — Ленин не мог сказать с уверенностью, что курсант кремлевских пулеметных курсов, стоящий на посту, знает его в лицо.

Владимир Ильич достал спичечный коробок и, открыв его, нащупал в темноте спичку. Достал ее. Чиркнул, и спичка сломалась с противным сухим треском.

В ответ раздался выстрел.

Глава 6

10 января 1919 года.

Златоуст.

Поезд — штаб Троцкого. 18:00.

В Златоуст я прибыл еще вчера. Город наши ударные силы захватили с наскока, ворвавшись в него на плечах отступающих белогвардейцев. В самом Златоусте боеспособных частей у противника не нашлось. Несколько отрядов в спешке сколоченных противником из выздоравливающих красноармейцы расколошматили походя. Поэтому войска Четвертой армии под командованием Михаила Васильевича Фрунзе фактически «проскочили» город. После занятия Златоуста Южная ударная группа, практически не встречая организованного сопротивления, рванулась к Челябинску. Передовые части Четвертой армии Восточного фронта находились тридцати верстах от него, и существовала вероятность того, что Красная армия займет Челябинск если не завтра, то послезавтра. Во всяком случае, доклад Фрунзе выглядел весьма оптимистично. Михаил Васильевич сообщал, что потери невелики, темп наступления высокий, а противник в панике разбегается.

Златоуст, покоящийся в достаточно большой котловине, со всех сторон окружают отроги горных хребтов и относительно небольшие вершины, высотой шестьсот-семьсот метров. Сам город и горы вокруг него производили на меня гнетущее впечатление. Облака, затянувшие окрестные вершины, «зацепившиеся» за них, давили на психику. Возникало ощущение, что над Златоустом раскинулся рыхлый темно-серый неподвижный океан, обволакивающий все вокруг. Всю ночь валил густой снег, который прекратился только под утро. День выдался темным и хмурым.

Я шагал вдоль вокзала по невероятно загаженному перрону в сторону своего поезда. После посещения города настроение было премерзким, а окружающий пейзаж полностью отвечал моим внутренним ощущениям — вокруг все завалено хламом и мусором, заплевано семечками. Ветер гонял по путям обрывки каких-то газет и кружил по перрону черную от угольной пыли поземку. Неуютным оказался для меня этот город.

Утром занимался сводками с фронтов, ближе к обеду провел совещание. Около часа дня переговорил по прямому проводу со Сталиным, потом с Вацетисом. В четвертом часу дня, после разговора с Лениным, съездил на митинг. Выступал перед местными рабочими и крестьянами окрестных деревень. Вместе с толпой собравшихся людей моей пламенной речи внимали также молчаливые, темные, давно заброшенные цеха Златоустовских заводов. Мертвые глазницы выбитых окон и приоткрытые створы гниющих ржавых дверей, казалось, внимательно вслушиваются в мои слова. После выступления я зашел в некоторые цеха и только тогда, увидев наяву, осознал, что такое «разруха». Страшное слово — лютое.

Златоустовские заводы стояли. Молчала и оружейная фабрика, не так давно блиставшая своими отменными клинками. Громадные холодные цеха с мертвыми мартеновскими печами производили гнетущее впечатление. Внутри свистел и наметал сугробы ветер. Кругом царило запустение. Кое-какая жизнь в некоторых цехах еще теплилась. Немногочисленные рабочие выполняли ремонтные работы, но это была агония. В 1918 году единственная работающая десятитонная кислая печь старого мартеновского цеха инструментального завода выпускала только «самокалку» — самозакаливающуюся сталь. Больше не производили ничего. Оставшиеся ремонтные мастерские дышали на ладан. Это и есть «разруха». Похоже на эпидемию: вчера-позавчера все работало, а сегодня ничего и никого нет. Остались только воспоминания и темные, испускающие дух большие цеха.

Некоторое время я бродил по территории, размышляя над словами булгаковского профессора Преображенского — «Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Значит, когда эти баритоны кричат «Бей разруху!» — я смеюсь». Ничего смешного на самом деле нет. Туалеты и галоши здесь тоже ни при чем. Для того чтобы понять, надо не просто увидеть, а хорошенько рассмотреть.

Вот так прочувствуешь до печенки, что такое «разруха», и мелкобуржуазной сатиры станет в меру. Меньше будут потомки удивляться — почему их происхождением не из рабочих или крестьян, как котов носом в дерьмо тычут?

Пришла в голову мысль найти Михаила Афанасьевича после того, как он приедет в Москву, побывав военным врачом в армии Украинской Народной Республики и Вооруженных сил Юга России, где полечит казаков Третьего Терского казачьего полка, и отправить его в Златоуст «бить разруху». Может, тогда и Филипп Филиппович Преображенский сможет увидеть что-то дальше своей теплой приемной, а его основной проблемой перестанет быть испачканный пол? С другой стороны, не факт, что морфинисту Булгакову пойдет на пользу такая поездка.

«Чего тебя понесло-то? — Одернул я себя. — Необходимо как можно скорее наладить производство в городе, а чего там потом напишут, тогда и прочитаем».

Насколько я помнил, в предыдущей истории первым шагом в восстановлении завода станет поставка оборудования из Краматорска. Его монтаж в новом прокатном цехе начался только летом 1922 года. Прокатные станы запустили в 1923–1924 годах. Ермоловскую домну производительностью шесть тысяч пудов в сутки, первую домну Златоустовского завода — в 1924 году. До этого восстановили углевыжигательные печи, чтобы создать запас древесного угля. Домна № 2, рассчитанная на десять тысяч пудов суточной выплавки чугуна, задута лишь в 1927 году.

«В принципе, — размышлял я, — если на востоке страны все закончится так, как задумано и достаточно быстро, можно попробовать уже сейчас демонтировать и вывезти оборудование Краматорского металлургического завода, вместе с рабочими и их семьями. Там около двух тысяч рабочих. Все равно толку сейчас от Украины никакого, пока установится порядок — пройдет минимум год, если не два, а сталь и чугун нужны сейчас, как и полностью работающий инструментальный завод Златоуста и оружейная фабрика.

Заодно и рабочих-металлургов сохраним… Решено! Уточняем обстановку на Украине и, если возможность есть, эвакуируем из Краматорска оборудование и рабочих. Дзержинский как раз занимается железнодорожным транспортом. Ему и карты в руки».

Златоуст для колчаковцев стал не только своеобразным городом-арсеналом и базой для текущего ремонта техники и вооружений, но и местом, где потрепанные в боях под Уфой части отдыхали и комплектовались пополнением. Кроме того, в городские лазареты отправляли раненых с уфимского направления. Захват города произошел так быстро, что отступившие белогвардейцы не только не успели эвакуировать склады с вооружением, боеприпасами и амуницией, но и оставили всех больных и раненых вместе с персоналом госпиталей.

«Черт же дернул в этот госпиталь заехать». — Меня аж передернуло от воспоминания увиденного в лазарете. Возвращаясь с выступления, я усмотрел невдалеке от дороги обшарпанное длинное строение с обвисшим полотнищем флага Красного Креста над входом. Темнело. Над крыльцом двухэтажного деревянного дома, в котором располагался госпиталь, горел керосиновый фонарь. У перил курили несколько перевязанных солдат.

— Что здесь?

— Солдатский лазарет колчаковцев, товарищ Предреввоенсовета.

В Златоусте в этот момент находилось несколько подобных заведений. Достаточно большое количество раненых или обмороженных в боях под Уфой солдат противника лечилось в городе.

Стало любопытно, и я приказал остановиться. Некоторое время зачарованно смотрел на мигающий над входом фонарь и в сопровождении «свиты» отправился внутрь. Поскользнулся на старом кривом крыльце, но не упал, и, открыв скрипучую дверь, обитую разорвавшимся гранитолем, вошел внутрь.

Лечебница встретила нас деловитой суетой и оживлением. В тускло освещенной приемной меня встретил осунувшийся от недосыпания фельдшер, который и провел «экскурсию». В его сопровождении мы обошли несколько палат, заставленных деревянными плохо сколоченными кроватями. На постелях с рваным бельем и изношенными в конец одеялами сидели, лежали, стонали, мучались и умирали раненые или обмороженные солдаты. Над всем этим довлел густой смрадный больничный дух. Из-за большого количества раненых в боях за Златоуст хирургические операции не прекращались ни на минуту. Тыловой лазарет в один день превратился в филиал полевого госпиталя. Военврачи, фельдшеры и персонал практически падали с ног. В одной из палат, соседней с операционной, стояли в два ряда сдвинутые столы. На них вплотную друг к другу лежали на отдельных клеенках раненые, раздетые до исподнего. Подумалось, что передо мной очередь смерти, стоящая за жизнью. Периодически появлялись санитары и уносили очередного человека в хирургическую. Через какое-то время оттуда выносили на носилках самого раненого и отдельно в тазу части его тела. Со стороны казалось, что здесь работает некий конвейер по разборке людей на части. Но это было понятно. В отличие от общей хирургии, в военно-полевой акцент делается на сохранение жизни после ранения. Главный критерий — минимальное время, в течение которого необходимо спасти как можно больше людей. Вопросы эвакуации, лечения и реабилитации военного хирурга интересуют в следующую очередь.

В операционной горела лампа-«молния». Санитары приносили на стол очередного раненого, которого сразу же обступали медсестры. Одна из них накрывала лицо человека марлей, пропитанной хлороформом. Другие помогали врачу — подавали инструменты, что-то придерживали. Дородный, краснолицый хирург в заляпанном кровью халате возвышался горой над своими помощницами. Он не заметил моего прихода, да и не услышал, что кто-то еще пришел, скорее всего. Рядом с врачом на небольшом столике шипел примус, на котором сестрички постоянно кипятили столь необходимую воду.

После того как срезали грязные бинты, небрежно намотанные на правой ноге раненого, комнату наполнил тяжелый аромат гниения, перебивший даже специфический больничный запах. Обнажили ногу.

— Голень раздроблена. Обморожение. Гангрена, — громко и отрывисто пролаял врач. — Готовьте ампутацию. Потом гипс.

Ассистентки засуетились. Я подошел чуть ближе.

Немного ниже колена ноги практически не было. Назвать конечностью эту кровавую кашу, состоящую из перекрученных в фарш мышц и сухожилий, с торчащими во все стороны осколками костей, язык не поворачивался.

— Камфара, — резко бросил хирург. Одна из сестер подала шприц.

Увиденное ужаснуло меня и заставило отшатнуться от стола. К горлу подкатила тошнота, но каким-то чудом я сдержал этот позыв. Врач же тем временем орудовал инструментами, как опытный слесарь. Что-то резал, потом пилил. Через несколько минут раздался шлепок. Это хирург выбрасывал «лишнее» в стоящий на полу металлический таз.

За время манипуляций под стол натекла лужа крови.

Я практически бегом покинул этот лазарет, кляня себя за непонятное любопытство последними словами. Так все хорошо было — теплый вагон-люкс с сортиром, верные соратники, красивые стенографистки, судьбы не то что людей — народов! Слово сказал — пошли армии, и тут на тебе.

«Проклятый госпиталь! Какого хрена туда поперся?»

По возвращении в свой теплый вагон, я еще долго размышлял и пришел к выводу, что увиденное сегодня пойдет только на пользу и делу, и моей жизни в этом времени вообще. Даже поймал себя на том, что мое отношение к происходящему какое-то киношное и книжное, а кругом на самом деле сражались, гибли и замерзали люди.

Холод проникал в самую душу колчаковцев, умиравших прямо сейчас, в эту самую минуту за свою страну и теперь уже никому не нужные идеалы. Большевики, которые мерзнуть не собирались, добивали остатки разрозненных частей белогвардейцев вокруг Златоуста.

Великая трагедия набирала обороты.

Глава 7

11 января 1919 года.

Златоуст. Поезд-штаб Троцкого. 11:45.

Выспаться мне не удалось. Всю ночь снились кошмары, заканчивающиеся одинаково — вчерашний хирург с препаскуднейшей ухмылкой отрезал одну из моих конечностей. От ужаса я просыпался в холодном поту и несколько минут приходил в себя. Потом засыпал, и снова в моих снах появлялись лазарет и кошмарный конвейер из людей. Под утро забылся на пару часов, не принесших покоя. Кроме всего прочего пришло сообщение о том, что ночью во Владимира Ильича стрелял один из постовых в Кремле. К счастью не попал, но понервничать заставил всех. Парня едва не расстреляли за такую оплошность, но Ленин заступился за молодого курсанта, категорически запретив применять в его отношении любые репрессии. Наоборот — объявил постовому благодарность за бдительность. Часовым же, во избежание повторения инцидента, срочно выдали фонари и свечи. Связавшись с Дзержинским, я выяснил, что все благополучно и Владимир Ильич чувствует себя прекрасно и даже посмеивается над происшедшим. В точности как в тот раз, когда его ограбили прямо в городе, позарившись на автомобиль. Такие известия не лучшим образом повлияли на меня, заставив понервничать, так как без Ленина станет очень тяжело работать. Практически невозможно.

В результате моего дурного настроения в поезде все ходили на цыпочках, так как с самого утра товарищ Троцкий был совсем не в духе и устроил самую настоящую ревизию эшелона. Досталось практически всем, начиная от коменданта, получившего втык за потрепанный красный флаг на паровозе, и заканчивая командиром охраняющих мою персону интернационалистов. Этот отхватил за недостаток бдительности. Я наорал на него после того, как столкнулся нос к носу с несколькими красноармейцами. Бойцы, решившие срезать путь, легкой рысцой пробегали мимо эшелона Предреввоенсовета и чуть меня не сшибли. После трындюлей, мгновенно взопревший и ставший красным, как помидор, латыш, до этого момента отличавшийся своей болезненной бледностью, бросился расставлять дополнительные караулы и секреты.

— Совсем тут без Блюмкина охренели! — Неслось ему в спину. — Я вам устрою! В штыковую захотели, мать вашу?!

Зачем я, взяв с собой Глазмана и двух ординарцев, поперся к паровозу, не понял никто, включая меня самого. Наверное, захотелось прогуляться и проветрить голову. Тем не менее, количество бездельников с этого утра резко уменьшилось.

Интернационалисты уже вовсю бдели, получив приказ ужесточить пропускной режим и усилить охрану объекта. Когда товарищ Троцкий поднимался в вагон агитаторов, на улице царило большое оживление. «Преторианцы» куда-то бежали с пулеметами Шоша, комендант как зайчик, скакал к паровозу, менять флаг, а вокруг автомобилей и аэропланов копошились техники, получившие приказ все проверить и перепроверить. Я удовлетворенно кивнул.

Появление в вагоне «Трибуна Революции» поначалу внимания не привлекло. Оно и верно, предыдущий Лев Троцкий сюда захаживал всего пару раз, обычно передавая распоряжения через секретаря и ординарцев. Агитаторы чувствовали себя распрекрасно. На сегодня митингов не планировалось, поэтому люди расслабленно потребляли самые разнообразные напитки и вели философские беседы а-ля «Есть ли жизнь на Марсе».

В вагоне стоял густой папиросный дым. Слышались гомон и смех, в том числе и женский.

Я прошелся по проходу, заглядывая в купе. Все чинно, благородно, в пределах разумного. Посуду никто не бьет, аморалкой тоже не занимаются. На явление народу «Большого Босса» реакции ноль.

«Все правильно — мало ли зачем зашел? Дел сейчас нет. Вроде как и отдохнуть можно… Расслабились люди. Сейчас соберем».

— Товарищ Глазман, надо здесь проветрить. Откройте двери в сторону вокзала. — Ординарцы бросились выполнять приказ, не дожидаясь слов моего секретаря.

После того как двери распахнули, марево быстро улетучилось, и по проходу потянуло холодом. Сначала раздались недовольные крики и требования закрыть дверь. Кто-то даже грозился не наливать шутнику стакан целую неделю.

«Еще бы. На улице-то мороз градусов под тридцать, а тут двери нараспашку».

Усмехаясь, я еще раз прошел по вагону и заглянул во все купе. На этот раз при появлении Предреввоенсовета народ резво вскакивал с мест. Кто-то прятал бутылки или картишки. Некоторые смотрели с недоумением, другие виновато. Текст для всех звучал одинаковый.

— Одеться и на улицу. Построиться перед вагоном.

После этих слов агитаторы споро собирались и двигали на выход. Когда выскочили последние, ординарцы получили приказ закрывать двери. Далее мы прошли в соседний вагон, в котором располагались телеграфисты и шифровальщики.

В вагоне тишина, только в одном из купе кто-то очень музыкально храпит. Оно и понятно. Одни после ночного дежурства отсыпаются, у других скоро смена. Послушав некоторое время рулады неведомого храпуна, решил не беспокоить людей и отправился на улицу.

К тому времени, как я подошел, пропагандисты уже пришли в себя, но еще не успели замерзнуть, поэтому, получив приказание направляться в вагон для совещаний, народ, периодически окутываемый облаком выдыхаемого пара, бодренько двинулся в ту сторону. Тем временем один из ординарцев отправился за главным авиационным техником. Я тоже пошел в конец состава, туда, где находились самолеты. Вызванный ремонтник застал меня за осмотром его хозяйства.

— Здравствуйте, товарищ Предреввоенсовета! Вызывали?

— Приветствую, товарищ Можаев. Интересуюсь вот чем. Самолеты в рабочем состоянии?

— Сейчас нет, товарищ Троцкий. Морозы стоят сильные, завести моторы очень сложно.

— Но можно?

Механик поразмышлял некоторое время и отрицательно покачал головой.

— Сомневаюсь, товарищ Предреввоенсовета. Слишком холодно.

Я внимательно посмотрел на Можаева. Показалось, что он как-то изменился после пребывания в Нижнем Новгороде и работы с аэросанями на Сормовском заводе. Раньше он был поактивнее как-то, а сейчас говорил с некоторой ленцой.

— Вот что, Михаил Юрьевич… Мне нужно, чтобы эти два аэроплана взлетели, когда войска подойдут к Екатеринбургу. У вас есть неделя. По истечении этого срока мне нужны работающие машины.

Можаев задумался. В этот момент ко мне подошел начальник поезда, видимо, обеспокоенный бурной деятельностью начальства. Увидев его, я очень обрадовался.

— Товарищ Чикколини, вы очень вовремя.

— Слушаю вас, Лев Давидович.

— Нужно согреть авиационные моторы. Для этого приказываю установить на платформу с аэропланами каркас и обить его досками. Сделать на совесть. При движении конструкция не должна развалиться. Внутри установить печи Франклина для обогрева и создать запас топлива. Установить круглосуточное дежурство. Приступить к работам немедленно. Все ясно?

— Понял, Лев Давидович.

— Вот и хорошо. Можете идти, товарищ Чикколини. Дело архисрочное. Проконтролируйте лично и доложите об исполнении.

Начальник поезда ушел, а я приказал собрать всех механиков около платформы с аэропланами. Народ быстро подтянулся и внимательно выслушал небольшую речь о необходимости приведения самолетов в рабочее состояние. Поняли. Покивали головами и разошлись. Попрощавшись с Можаевым, я двинулся к ожидающим агитаторам, по дороге послав за стенографисткой.

В вагоне для совещаний меня встретила напряженная тишина. Народ явно не понимал, зачем их здесь собрали. Пришлось объяснить.

— Товарищи, кто знает, сколько газет выходит сейчас в Челябинске?

По салону прокатился удивленный гул и быстро стих. Все ждали продолжения. В этот момент в салон вошла девушка, которая присела рядом со мной и раскрыла свой блокнот. Я дождался, пока она приготовится, и продолжил.

— Тогда еще вопрос. Сколько их в Екатеринбурге?

Недоуменное молчание стало мне ответом.

— Это в корне неправильный подход к делу, товарищи. Будем его менять. С этого дня вы все входите в состав образующегося Отдела агитации и пропаганды при Реввоенсовете Республики. В настоящий момент агитационно-пропагандистская работа проводится неудовлетворительно. Мы занимаемся агитацией среди солдатских масс и только. Этого, несомненно, мало, так как совершенно не охвачены другие социальные группы. Есть предложения по работе создаваемого отдела?

— Лев Давидович, а зачем это вообще нужно?

Я не понял, кто конкретно задал вопрос, но вопрошавший явно выразил общее мнение.

— У нас, дорогие мои товарищи, есть задача! Необходимо захватить Екатеринбург с наименьшими потерями. Для этого следует написать воззвания ко всем, кто находится в городе. Одни для солдат, другие для офицеров. Третьи — горожанам. Отдельно для интеллигенции. Особенно для последних. Они не любят неоправданные потери и жертвы среди мирного населения, устраивают истерики по любому поводу. Как вы, товарищи, думаете, насколько сложнее станет оборонять город, если разные кадетские и другие делегации начнут осаждать командование колчаковцев петициями, солдаты переходить на нашу сторону, а офицеры колебаться?

— Идея отличная, товарищ Троцкий, но как доставить листовки в город?

— Для этого существуют аэропланы, которые как раз начали готовить к полетам. С них и станем разбрасывать агитлитературу, — я улыбнулся.

Народ явно оценил идею. В заднем ряду кто-то уже заспорил с соседом.

— Готовьте тексты, товарищи агитаторы. Кроме того, впереди нас ждет Челябинск. Для местных газет необходимо написать статьи, раскрывающие политику большевиков и освещающие происходящие события. У Красной армии много задач, и одна из них реквизиция продовольствия у населения в рамках политики «Военного коммунизма». Это очень важный момент, требующий правильного освещения.

Мы обязаны еще и еще раз объяснять крестьянам наши действия. Люди должны понимать, для чего забирают хлеб и проводят мобилизации. Это также позволит уменьшить количество дезертиров в армии. Необходимо уделить самое пристальное внимание вопросу привлечения специалистов. Основной упор здесь сделать опять же на интеллигенцию. Прошу внимательно выслушать и запомнить все, что я сейчас скажу. — После этих слов я обвел взглядом собравшихся и замолчал. Продолжил только после того, как наступила полная тишина.

— Итак. Основная цель ваших статей в периодические издания Челябинска — привлечение интеллигенции и специалистов, в том числе и военных, на сторону Советской власти. Кроме того, существует и сверхзадача. Мне нужно, чтобы вы попытались уничтожить у этого социального слоя чувство превосходства над рабочими и крестьянами. Но не просто так. В идеале необходимо сформировать у интеллигенции комплекс вины перед неимущими классами и своей страной. Если они перестанут кичиться своей образованностью, начитанностью, умениями и начнут работать на благо Республики Советов, то заговоров и саботажа станет намного меньше. Другого материала для постройки нового государства и строя у нас нет и не будет еще много лет. Поэтому надо закатать рукава и работать с тем, что у нас есть от развалившейся империи. Все остальное — демагогия, и без этих людей у нас ничего не выйдет. Товарищ Ленин придерживается этой точки зрения, и я с ним полностью согласен.

Подходить к вопросу необходимо очень выверено. Опираясь на серьезные источники и примеры, показать всю гниль и порочность правления Романовых, начиная с момента отмены Крепостного права. Следует воссоздать точную картину десятилетий голода, эпидемий, ужасной детской смертности. Особое внимание уделить выкупным платежам, военно-полевым судам, продразверстке в последнее царствование, кровавому подавлению крестьянских восстаний. Необходимо развеять уже созданные мифы. Мы обязаны пресечь все попытки интеллигенции обелить себя, отмежеваться от происходившего в стране. Сначала они поливали помоями Николая, теперь за нас принялись? Допустить такого нельзя! Эту клоаку необходимо закрыть раз и навсегда, а для пущей надежности показать людей из той же среды, понявших происходящее и принявших волю народа. Жуковский и его коллектив, в кратчайшие сроки подготовившие для Красной армии столь нужные нам аэросани — прекрасный тому пример.

Еще один очень важный момент, требующий основательного подхода — отношения с Церковью. Священники, не понимая происходящего, мутят воду и мешают нам все в тех же вопросах продразверстки и мобилизации. Патриарх Тихон своим обращением по поводу Брестского мира и анафематствованием Советской власти в прошлом году фактически объявил нам войну. Многие и многие священнослужители пошли за нашими врагами по той причине, что в церковной среде принято считать, что громадное количество священников убито именно большевиками, хотя это в основном жертвы грабителей, убийц и бандитов.

Говорят, что настоящим революционерам сейчас не до церквей, что в корне неверно! Нам должно быть дело до всего. Церковь — это не Тихон, митрополиты и другие чиновники, а обычные деревенские священники, которые всегда останутся с людьми, с теми, кто для них является паствой. Кроме того, они и инструмент государственного управления Российской империи, доставшийся нам в наследство и оказывающий громадное влияние на настроения и умозрения масс. Это одна из структур бывшей власти, осуществляющая регистрацию населения, кроме всего прочего. Кто мы для них? Почему в глазах обычного священнослужителя большевики ассоциируются с беззаконием и безвластием? Задумайтесь и поставьте себя на место священника какого-нибудь деревенского прихода, который не понимает происходящего вообще. Он последний, кто остался от властных структур уже погибшей империи. Для него происходящее — прежде всего отсутствие порядка. Большевики, то есть власть, пришли, взяли хлеб и ушли воевать за коммунизм и Светлое будущее, а он опять остается один.

Власть — узда, сдерживающая самое темное начало человека. Аппарат принуждения и насилия, которого сейчас нет. Решит кто-то ограбить церковь — нет никаких преград. Убить священника, которого никто не защищает, проще простого. Прикинуться большевиками — вообще милое дело. И тот, кто говорит о высокой нравственности русской деревни — демагог и пустобрех. Какая в жопу нравственность у вечно голодных, темных, забитых людей, постоянно хоронящих своих детей? Откуда она возьмется, когда жрать нечего?

И вот сидит священник, видящий развал власти и анархию в отдельно взятом селе. Он может тщетно призывать к разуму, читать проповеди, но это не поможет, так как нас, большевиков, в деревне практически нет, а есть те же крестьяне, которым стало удобно записаться в «большевики» по многим причинам.

Другой вопрос — почему народ с таким остервенением бросился крушить храмы? Но пускай Церковь сама об этом думает.

Тем не менее, отделение духовной ветви от государства не означает, что веками складывавшийся механизм завтра остановится, а послезавтра люди перестанут ходить в церковь. Это утопия и поэтому необходимо вырвать священников из лап контрреволюции! Объяснить, что остаться нейтральными у попов не выйдет. Они должны четко понимать, что новая власть народная и, выступая против большевиков, церковники идут против народа. Если не поймут, то все закончится расстрелами, разгоном приходов, разрушением храмов. Важно не то, что Партия не верит в Бога и под этот лозунг раскулачили второго в сиране, после бывшего императора Всероссийского, земельного собственника и забрали десятину. Нужно, чтобы Церковь вспомнила, для чего она когда-то создавалась, и перестала обвинять во всех грехах большевиков.

Например, говорят, что Киевский Митрополит Владимир пал жертвой новой власти. Но вопрос-то в том, что это провернули сами монахи Киево-Печерской Лавры, приведшие убийц, для того чтобы заполучить казну. Они обделали свои дела, а вину свалили на нас. Это очень удобно, товарищи. Вот только почему мы отмалчиваемся и ничего не делаем, когда нас поливают чужими помоями, говоря, что это наша грязь? Или здесь кто-то считает, что это никак не затрагивает вопрос мобилизации или продовольственную проблему?

Задав вопросы, я внимательно оглядел присутствующих. Агитаторы самым внимательным образом слушали мои слова. На многих лицах застыло выражение крайней задумчивости.

Кто-то сидел на стульях вокруг стола, другие стояли. В салоне стало душно от дыхания набившихся людей, и я приказал немного проветрить помещение. После того как дверь вагона прикрыли, раздался вопрос.

— Товарищ Предреввоенсовета, вы нам предлагаете идти на соглашательство с попами и контрреволюцией? — Один из лучших агитаторов, молодой еще человек, смотрел на меня как на врага народа.

— Голубчик, да вы совсем охерели, раз говорите такое в моем присутствии. Мозги надо включать, а не шлаком думать! Кто еще понял меня так же?

От меня не укрылось, что некоторые смущенно опустили глаза.

— Для тех, кто меня неправильно понял, объясняю. Речь не о соглашательстве в какой-либо форме, а об уничтожении чувства превосходства у интеллигенции, которая почему-то считает, что ей точно известно, что для людей и государства лучше. Нужно поставить на них такое клеймо, от которого не избавится — это первое. Второе — многие из этих умников убежали за границу и уже сейчас начали кропать статейки, поливающие нас грязью. Говоря «нас», я подразумеваю — Партию, Правительство, Республику Советов, Советских людей. Бумагомаратели прямо сейчас начинают оправдываться за наш счет, стараясь себя обелить. Публикуя мемуары и воспоминания или тиская свои статейки в буржуазные газетенки, они уже сейчас формируют общественное мнение в Европе и Америке против Советов. Придумывают мифы о немецких деньгах, якобы, на которые мы с вами устроили Революцию. О каких-то заговорах, может и имевших место, но несущественных в данном случае. Говорят о том, что большевики развалили армию, забывая упомянуть, что речь идет о самой малочисленной партии. Это необходимо пресечь!

Мы должны не просто писать некие статьи и листовки с воззваниями. Необходимо устроить газетную войну, как в стране, так и за рубежом. Выиграв в этой битве, мы сможем влиять на общественное мнение и в других странах, а также, в идеале, формировать его. Челябинск и Екатеринбург — тренировка с целью набраться опыта. Необходимо понимать — что, кому и как написать. Мы обязаны научиться воевать на этом фронте, знать его как свои пять пальцев, и уметь не только обороняться, но и наносить удары. Это очень важный фронт, товарищи! О какой победе Мировой Революции можно говорить, если не мы ведем агитацию среди населения других государств, а сбежавшие монархисты, кадеты, эсеры и вообще кто угодно? Это необходимо исправить! Берем на вооружение исключительно факты. Есть прекрасно иллюстрирующая действительность «Энциклопедия Брокгауза и Ефрона». Основные статьи — «Население», «Смертность», «Голод», «Россия», «Крестьяне». Упор делать на голод и детскую смертность, чтобы сразу всем стало понятно, что их мифы — полное говно в сравнении с реальностью. Кроме того, есть воспоминания самого главного интеллигента Льва Николаевича Толстого о голоде 1891–1892 годов и свидетельства множества очевидцев. Все это должно использоваться против наших врагов, как написанное людьми одной с ними среды. Какие на хрен немецкие деньги, когда в 1892 году голодало тридцать пять миллионов человек?! — Я оглядел собравшихся. — Теперь понятно?

Народ понимающе покивал. Агитаторы уже давно разобрали листы бумаги и карандаши с большого стола вагона для совещаний, и сейчас многие что-то быстро записывали. Оставалось надеяться, что это не доносы. По интеллигенции вопросов не возникло, и я перешел к священникам.

— Теперь про попов. Речь в данном случае о привнесении раскола в Церковь. Есть священнослужители, а есть церковные чиновники и это, совершенно разные понятия, которые необходимо разделить. В настоящее время сложилась парадоксальная ситуация — вся страна на Великом переломе, все кругом меняется и только Церковь, пытается остаться неизменной. Нам не нужна не зависящая от государства, замкнутая в себе экономическая и финансовая организация, выставляющая на всеобщее обозрение свои позолоченные купола и прячущая в их тени накопленные веками колоссальные ресурсы.

Религия — частное дело каждого, что совершенно верно. Деньги, ресурсы, земля, собственность — дело государственное, и смешивать эти понятия мы не собираемся.

Необходимо следующие задать вопросы:

1. Зачем Богу деньги на счетах в банках?

2. Зачем ему миллионы десятин земли?

3. Для чего золото?

4. Богатые одежды для служб?

5. Дорогие экипажи и породистые кони?

6. Зарплата некоторым его служителям?

7. Почему первые христиане пили из глиняной посуды, носили рубище, и этого хватало, а сейчас этого мало?

8. На благо, каких верующих Церковь ведет экономическую деятельность и сдает имущество в аренду?

9. Если они так пекутся о своей пастве, то почему тогда в стране постоянно голодает большая часть населения?

10. По какой причине церковники, забыв раннехристианское стремление к активному нравственному и физическому противодействию злу и насилию, насаждали догму рабского смирения и продолжают это делать?

11. Куда исчезли Дух протеста против несправедливости, желание защитить обиженного, бедного, оградить людей от зла исходящего от капиталистического общества?

12. Почему Церковь перестала служить людям, а, занимаясь своими делами, прикрывается Верой и служением Богу?

13. Какой Верой и какому Богу служат? Не Золотой ли это Телец и не Вера ли в Золото?

14. Если это все не так, то почему не Церковь во главе разгневанного несправедливостью народа, а «какие-то» большевики ведут людей в Светлое будущее?

15. Откуда в народе взялись поговорки — Поповское брюхо, что бердо, все мнет; Поповского брюха не набьёшь; Богу слава, а попу кусок сала; Боек: хоть у попа кобылу выпросит; Барчуки, да поповичи, да голубые кони — редко удаются; Родись, крестись, женись, умирай — за все попу деньгу подай — и множество других?

16. Собирается Церковь менять отношение к себе или нет?

17. Почему отстаивает интересы только имущих классов?

18. Не пора ли перестать думать о деньгах, земле и собственности, а вспомнить о Вере?

19. Если пора, то в каком виде?

Задав эти вопросы и получив ответы, мы совершенно точно узнаем, что собой, как структура, представляет громадное здание под названием — «Церковь».

Другой вопрос состоит в том, что в стране громадное количество бедных сельских священников, которые не получают никакой зарплаты и кормятся только подаяниями и своими огородами. Им тоже надо задать вопрос — почему они до сих пор терпят своих сатрапов и мучителей из числа церковных чиновников? Почему эти люди, за редким исключением, не за бедный народ, а опять же за имущих? Не пора ли уже вспомнить о людях?

Когда говорят, что священник ничего не может сделать с некультурными русскими крестьянами, становится любопытно — чем занималась Церковь последние девятьсот лет в этой стране? Ответ напрашивается сам собой — занималась собой и копила богатства. Здесь в качестве основы берем данные о церковных владениях, счетах в банках и моральном облике многих священников.

Вот и необходимо разъяснить людям, что в таком виде все это никому не нужно. Заодно и священнослужители пусть подумают. По той причине, что человек не может без Веры. Перестает быть человеком. Что представляет собой Церковь без Веры, не могу даже вообразить. Говорить о том, что отдельные священнослужители, действительно ратующие за людей, лечащие, помогающие и служащие беднякам — вся Церковь — нонсенс. Может они — что-то другое?

Последнее что хочу сказать. Необходимо тщательно отслеживать законодательство контрреволюционных правительств. Они сами дают и еще дадут нам повод показать их истинное лицо. Прежде всего — законы о земле. Нам ничего особого здесь делать не придется. Просто растиражируем эти законодательные акты и доведем их до местного населения. Крестьяне сами все за нас сделают, как только Колчаки с Деникиными покусятся на самое дорогое — землю. Вот в таком ключе и проводить работу с массами, — закончил я свое выступление.

Глава 8

11 января 1919 года.

Златоуст. Поезд-штаб Троцкого. 14:45.

Расставшись с агитаторами, я еще какое-то время носился как угорелый по эшелону. Достал практически всех, включая поваров в ресторане, которым досталось за жирные, явно очень довольные жизнью, рожи. Исключение составили чекисты, занятые работой с местными жителями и ревизией склада подарков моего поезда, стенографистки (я же не глупый человек), машинисты и паровозные бригады. Набегавшись по вагонам, я решил, что на сегодня хватит. И так все летают с выпученными глазами, как оглашенные. Понаблюдав немного за началом работ на платформе с самолетами, отправился к себе в вагон-салон № 432. До обеда успел подправить и отредактировать текст моего выступления перед агитаторами и подписать приказ о создании Отдела агитации и пропаганды при Реввоенсовете Республики.

Я пил кофе и просматривал последние донесения, когда Глазман принес только пришедшую от Сталина шифрограмму.

На Пермском фронте все шло так, как предполагалось. Иосифу Виссарионовичу удалось заманить наступающих белогвардейцев в ловушку. Затея с телеграфом полностью оправдала себя, и операция «Бантик» прошла почти без сбоев. Как и задумывалось, в момент, когда колчаковцы подтянули для штурма города практически все свои ударные силы, в Перми началось «восстание офицеров», которым дирижировал лично председатель ВЧК товарищ Дзержинский. Чекисты устроили несколько пожаров в самом городе и серию взрывов за линией обороны красных. Поверив сообщениям с пермского телеграфа, в назначенное лично товарищем Сталиным время колчаковцы бросились на решительный штурм города и напоролись на подготовленные обороняющимися позиции.

Конница белогвардейцев, рванувшаяся в атаку, попала под перекрестный пулеметный огонь. Из ловушки сумели уйти очень немногие кавалеристы. Ударные пехотные части колчаковцев, наступавшие вслед за кавалерией, тоже попали в огневой мешок и оказались практически уничтожены сосредоточенным артиллерийским огнем. Превосходство большевиков в артиллерии и пулеметах оказалось подавляющим. Последовавшая затем атака красных кавалеристов поставила жирный крест на планах Колчака по захвату Перми.

Адмирал, находившийся в предвкушении громкой победы вместе с войсками под Пермью, сразу после того, как разгром его ударных частей стал очевиден, направился поездом в Екатеринбург. Он не мог даже подумать о том, что главный сюрприз от Троцкого — не поражение белогвардейцев под Пермью, а наступление Красной армии на Челябинск, начавшееся практически одновременно с пермским разгромом.

Узнав о начале наступления Красной армии и о взятии Уфы, Колчак попытался ускорить отступление своей армии из-под Перми, но Шапошников и Лашевич не давали белогвардейцам оторваться от преследования. Тем самым они выигрывали время для Южной ударной группы под командованием Фрунзе, которая рвалась сейчас к Челябинску. Попытки колчаковцев наладить оборону на направлении Пермь-Екатеринбург и перебросить под Челябинск подкрепления были пресечены. Большевики нанесли из Кунгура удар в направлении на Екатеринбург.

Части Второй чехословацкой пехотной дивизии, оборонявшие прямую дорогу на Екатеринбург, начали оставлять свои позиции. Не последнюю роль в этом сыграла как пропаганда, которую проводили среди солдат чехословацкого корпуса, так и простое нежелание этих людей воевать и умирать на чужбине за непонятные им идеи.

Несмотря на это прискорбное для всего фронта обороны Колчака событие, части Первого Средне-Сибирского корпуса, командование которым принял генерал Каппель, попытались выправить положение. Седьмая Уральская дивизия горных стрелков, прикрывавшая правый фланг чехословаков, практически сразу нанесла контрудар во фланг и в тыл наступающему Кунгурскому корпусу Красной армии. Как оказалось, генерал Каппель, предвидя именно такое развитие событий, сумел сосредоточить резервы на своем левом фланге.

Контрудар колчаковцев оказался достаточно силен и мог положить конец рывку красноармейцев на Екатеринбург, но своевременная реакция командира Тридцатой дивизии Блюхера, нанесшего удар в направлении на Верхние Исады, заставила каппелевцев перебросить силы с кунгурского направления для ликвидации прорыва. Рейд кавалерийских частей большевиков по тылам белогвардейцев создал угрозу уральским горным стрелкам, которым пришлось приостановить атаку частей наступающего Кунгурского корпуса. Вместе с этим, возникла опасность окружения всей группировки белых, отступающей от Перми, так как Блюхер получил возможность захвата станции Кормовище железной дороги Пермь-Екатеринбург. Каппель не мог оставить без внимания оба направления, но ему элементарно не хватало сил прикрыть бреши, пробитые в обороне фронта.

В течение двух дней на Кунгурском фронте держалось шаткое равновесие, конец которому положил рейд Первого уральского кавалерийского полка в район станции Тулумбасы железной дороги Кунгур-Екатеринбург. Красные прошлись сначала по тылам Второй Сибирской стрелковой дивизии, практически уничтожив Томский полк, после чего, разметав Офицерский батальон, занялись тылами дивизии горных стрелков. Один из эскадронов, под командованием Константина Рокоссовского, который, вполне возможно, так и не станет маршалом, выдвинулся в сторону станции Тулумбасы и вышел в тыл частям чехословацкой дивизии. Увидев большевиков в своем тылу, белочехи просто побросали оружие и начали сдаваться. Это стало последней каплей. Оборона колчаковцев развалилась.

Вместе с прекращением сопротивления белочехов рухнули все надежды Колчака на стабилизацию теперь уже окончательно уничтоженного фронта.

Началось паническое бегство белогвардейцев вдоль Горнозаводской ветки к Екатеринбургу. Бежали быстро и налегке, бросая тяжелое и обычное вооружение, амуницию, боеприпасы, раненых и продовольствие. Цель у колчаковцев теперь была одна — успеть в Екатеринбург быстрее красных.

На фоне всеобщей паники и дезорганизованности части Первого Средне-Сибирского корпуса генерал-лейтенанта Каппеля, особенно войска, прибывшие с ним из-под Уфы, проявили себя наилучшим образом. Каппелевцы отступали организованно, и во многом благодаря их стойкости на направлении Кунгур-Екатеринбург полного окружения колчаковцев на Горнозаводской ветке пока не произошло.

Можно ожидать, что, при сохранении текущих темпов наступления, колчаковцы не сумеют организовать надежную оборону Челябинска, как не успевают организованно отступить от Перми на Екатеринбург.

«Ну, что же, поживем — увидим. Главное, что в Перми Сталин справляется. Не дает Колчаку быстро отступить от города, — я мстительно усмехнулся. — Пусть господин адмирал повертится как уж на сковородке. Ему полезно».

После того как я переговорил с несколькими как уфимскими, так и местными крестьянами-ходоками, мне стало понятно, по какой причине наступающую Красную армию местные крестьяне встречают объятиями и со слезами на глазах.

Колчаковцы не то, чтобы не церемонились с местным населением, они вообще делали все, что душа пожелает. Рабочие страдали в меньшей степени, в силу того, что они оказались необходимы на заводах, а крестьянам доставалось в полной мере. Исконное отношение дворян, интеллигенции и буржуазии к крестьянству как к недочеловекам и последнему быдлу уже принимало самые жестокие и уродливые формы.

Белогвардейцы, совершенно не задумываясь о том, чем будут питаться до следующего урожая местные жители, отбирали все, что только могли. Как и при царе, никого не интересовало, как и чем будут жить простые люди, которые растят хлеб и кормят за свой счет толпу дармоедов. Грабежи, которые у колчаковцев, так же, как и у большевиков, назывались «продразверстка», выглядели как нашествие саранчи. Зачастую крестьянам не оставляли зерна даже на посевную. При малейшем подозрении в большевизме пороли. Зачастую пороли целые деревни, не жалея ни стариков, ни женщин, ни детей. За отказ отдать последнее — расстреливали.

На языке любителей «хруста французской булки» это называлось — «усмирение».

Прав оказался мой покойный друг Алексей, отзывавшийся о «золотопогонниках» последними словами. Чужими они были, есть и будут в нашей стране. Не все, но большинство.

Я припомнил, как один из крестьян жаловался мне на произвол белочехов, за то, что те произвели жестокую экзекуцию всего села.

— Вишь ты, товарищ большевик, или как тебя называть, не знаем, — рассказал мне один крестьянин, — у нас некоторые горлотяпы отказались идти в солдаты, ну, к примеру, как большевики они. А некоторые решили миром идти. Скажем так: полсела, чтобы идти в солдаты, а полсела против того. Пришли эт-то две роты чехов и всех перепороли без разборуё правого и виноватого. Что ж, это порядо-ок? Да еще как пороли! Смехота! Виновных, самых большевиков, не тронули, а которых, те, что решили идти в солдаты, перепороли. Вон дядя Филипп сидит. Тогда вообще сидеть не мог, а у него два сына в солдаты в Народную армию ушли. Потом вернулись. Сейчас за большевиков воюют.

Крестьяне, стоявшие вокруг, сочувственно и безобидно засмеялись, а дядя Филипп неловко заерзал на лавке.

— Что ж, товарищ большевик, и когда конец будет этому? Кто порядок-то установит? — обратился ко мне с вопросом старый крестьянин в армяке и лаптях.

— Скоро, почтенный. Порядок наведем, землю дадим да по справедливости судить будем. Что еще надо? — Я посмотрел на крестьян. Те закивали. Больше ничего и не нужно.

Я уже давно размышлял о том, что делать с крестьянством. Идеи в голове бродили, но стройная система пока не складывалась. Как, впрочем, и ни у кого из руководителей Партии большевиков по имевшейся у меня информации. Иногда раздавались робкие голоса об отмене продразверстки и введении продналога, но в настоящий момент это не представляется возможным. Хлебные губернии Сибири, Украины и юга страны не контролируются нами. В центре же страны ничего не поменялось. Много едоков и мало хлеба.

Еще одним фактором, оказывающим сильное влияние на положение в деревне, остается продолжающая борьба с середняком. Зачем это нужно — совершенно непонятно, но факт остается фактом. До Восьмого съезда РКП(б), принявшего решение о союзе с крестьянином-середняком, раскулачивали всех подряд. Ошибочность этих мер скоро признают, поэтому сейчас лезть в аграрную политику — смысла нет. Владимир Ильич и так все прекрасно понимает, а до съезда осталось всего два месяца. С другой стороны, это опять же полумера, которая приведет к тому, что к 1927 году большинство крестьянских хозяйств в стране станет середняцкими. Дальнейшее увеличение эффективности сельского хозяйства и, соответственно, рост производительности товарного хлеба без шоковой коллективизации на тот момент перестанет быть возможным.

В настоящее время существовали три формы коллективного хозяйства.

Во-первых, сельскохозяйственная коммуна, в которой обобществляются все средства производства (постройки, мелкий инвентарь, скот), в том числе и земля. Потребление и бытовое обслуживание членов коммуны полностью базируется на общественном хозяйстве. Распределение уравнительное: не по труду, а по едокам. Члены коммуны не имеют своего личного подсобного хозяйства.

Вторая форма — сельскохозяйственная артель, в которой общие земля, труд и основные средства производства — рабочий и продуктивный скот, техника, оборудование, хозяйственные постройки. В личной собственности крестьян остаются жилой дом и подсобное хозяйство (в том числе продуктивный скот), размеры которого ограничиваются уставом артели. Доходы распределяются по количеству и качеству труда (по трудодням).

Есть и третья — Товарищества по совместной обработке земли. Вполне возможно, что выход в массовом создании ТОЗов уже сейчас. В свое время именно они стали переходной формой к колхозам в их сталинском виде. Эта форма коллективного хозяйства, предполагающая добровольное обобществление земли и труда при сохранении личной собственности на некоторые средства производства. В ТОЗах общественными являются только машины и орудия, приобретённые на доходы товарищества. Рабочий скот и инвентарь, принадлежащие крестьянам, объединяются с согласия их владельцев лишь на период выполнения сельскохозяйственных работ. Доходы распределяются по количеству и качеству труда, вложенного в общественное хозяйство и зависят от внесенной доли средств производства, предоставленных для совместного использования, а иногда с учетом едоков.

Коммуна — утопия, делать ставку на которую равносильно самоубийству. Артели в меньшей степени отвечают собственническому духу крестьян, нежели ТОЗы, по образцу которых и создавались колхозы.

«Уже сейчас необходимо готовить переход к продналогу и делать упор на Товарищества. Чем раньше начнем, тем проще станет потом. — Я прошелся по салону в глубочайшей задумчивости. В предыдущей истории получилось не то что плохо — ужасно. — ТОЗы — это хорошо, но кто и как их станет организовывать?»

Если оставить все как есть, то в 1929 году пленум ЦК ВКП (б) примет постановление «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства», где укажет на необходимость перехода к сплошной коллективизации в отдельных регионах. Другим решением в деревню на постоянную работу направят двадцать пять тысяч городских рабочих для «руководства созданными колхозами и совхозами». Это число впоследствии вырастет втрое, составив свыше семидесяти трех тысяч человек, по своему опыту и основной деятельности совершенно оторванных от сельского хозяйства вообще и крестьянства в частности. Единственным достоинством подавляющего большинства этих людей окажется решимость выполнить поставленную задачу любой ценой. Вот и станут действовать, кто как привык — иногда собственным примером и убеждением, а чаще кулаком, матом и наганом.

Коллективизация, спущенная на места сверху и практически не подконтрольная центру, станет проводиться в зависимости от понимания и видения того или иного партийного функционера. В Сибири крестьян массово «организуют в коммуны» с обобществлением всего имущества. Районы и отдельные парторганизации начнут соревнование между собой в том, кто быстрее получит больший процент коллективизации, собранного хлеба, раскулаченных, обобществленного имущества и так далее. Рекомендации по проведению коллективизации, включая указанные в секретных приложениях, в большинстве своем выполняться не станут. Исключение составят только результаты по проценту «обезвреженных» кулаков и срокам организации колхозов. По этим позициям и пойдет основное соревнование — кто больше — по первому, кто быстрее — по второму показателю.

«Спортсмены, блядь! — Пронеслось в голове. — Куда ни ткнись — упрешься в кадры!»

Я не мог придумать, как обойти эту проблему. Если не создать независимую от Партии контролирующую структуру, скорее всего, ничего не выйдет. Все закончится, как в прошлый раз, когда «партейцы» — та самая «старая гвардия» — начнут в погоне за орденами, местами и привилегиями самым широким образом применять жесткие принудительные меры. Это приведет к новому витку внутрипартийной борьбы и репрессиям против таких «большевиков».

Далее все пойдет закономерно. В марте 1930 года Сталин в своей знаменитой статье «Головокружение от успехов» подвергнет критике методы проведения «коллективизации». Несколько позже они получат название «левых загибов». Самое интересное — впоследствии подавляющее большинство проводивших «железной рукой» коллективизацию руководителей осудят как «троцкистских шпионов» и расстреляют.

Кофе давно остыл. На улице слышался стук молотков по железу, долбили кувалдой. Кто-то кричал и ругал последними словами слесарей и плотников, работающих на платформе. Я уже собрался выглянуть из вагона, чтобы прекратить этот поток мата, как неожиданно человек замолк. На какое-то время прекратились и работы. В наступившей внезапно тишине, слышался только шелест метели по вагону. На какое-то время я «завис», уставившись в одну точку. Стук вернулся и выдернул меня из состояния оцепенения. Подумалось: «Если что, попрошу Кобу не записывать мне в «подельники», осатаневших от собственной значимости, вседозволенности и крутизны, врагов народа».

Определение в данном случае полностью отвечает истинному положению вещей. Эти люди начнут себя вести, как настоящие Мудрые Умные Даровитые Авторитетные Командиры. Доверить им коллективизацию, зная, что произойдет — предательство по отношению к людям.

«Чекиста к каждому не приставишь… Да и там придется вычищать авгиевы конюшни. Или приставишь?» — Сама по себе идея показалась мне здравой, вопрос возникал только по поводу исполнения, так как деятельность ВЧК требовала контроля в любом случае.

«Комитет партийного контроля тоже надо создавать. Без него никуда. Уже сейчас необходимо приучать высших партийных функционеров к мысли, что ни один их шаг не останется без внимания. Ильич, тоже голову себе сломал, а толку нет», — мысли перескочили на последний разговор с Лениным. Вождь, несомненно, удивился, получив мой резкий и однозначный отказ от должности Председателя ВЦИК. Несомненно, он оценил этот ход, но обольщаться не стоило.

В настоящий момент Владимир Ильич еще не сознает, что у него совсем мало времени. Очень скоро проблема преемника встанет перед Вождем во весь рост и тогда начнется самое интересное. Поняв, что Троцкий набрал гигантский авторитет, Ленин начнет кампанию по дискредитации Льва Давидовича. Точнее уже ее ведет, но не очень активно, так как альтернативы на пост Предреввоенсовета нет. Тем не менее, Ленин уже сейчас собирает компромат на «Трибуна Революции» и первую серьезную попытку отжать Троцкого от управления армией следует ожидать уже на ближайшем съезде партии через два месяца.

В прошлой истории Вождю это фактически удалось сделать чужими руками — докладом Зиновьева (Тот еще «товарищ») на Восьмом съезде, действиями Гусева (Пока едем в одном поезде, надо к нему внимательно присмотреться). Ленин использовал все, что мог — конфликты Льва Троцкого со Сталиным (тут все ясно со времен Царицына) и Дзержинским (По контрразведке договориться не могли) и завистливую неприязнь многих других. Отметился даже Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Вождь очень красиво использовал его личную неприязнь к Главкому против Льва Давидовича. Целое дело завели на военспецов, «вычистили» Полевой штаб, убрали многих бывших офицеров, раздули грандиозный скандал между «старыми» и «новыми», выпуска 1917 года генштабистами, убрали последних от управления, рассадив по тюрьмам. Потом, кстати, выпустили.

И все равно не получилось. Замену Троцкому осенью 1919 года Ленин так и не нашел. Сергей Иванович Гусев (Драбкин Яков Давидович) ожиданий Вождя мирового пролетариата оправдать не сумел. В результате, увлекшись кулуарной политикой, большевики чуть не уничтожили уже работавшую систему управления войсками. Именно тогда Деникин чуть до Москвы не дошел. Да и Юденича под Питером еле остановили.

Обгадились, но не сильно. Запах стоял сильный, зато в Вологду бежать не пришлось. Все обошлось, и через год Владимир Ильич, видимо, предвидя скорый конец, вернулся к нерешенной проблеме по фамилии Троцкий уже в другой обстановке и хорошо подготовившись к борьбе.

Решив в марте 1921 года вопросы профсоюзов, левого уклона и единства Партии сквозь призму работ, действий и заявлений Предреввоенсовета, Владимир Ильич добьется своего. Последней каплей, уничтожившей непререкаемый в некоторые моменты политический вес Льва Давидовича, станет знаменитое «Политическое завещание» Вождя. В итоге «Лев Революции» хотя и сумеет нанести Сталину ответный удар, окажется вынужденным отказаться от поста председателя Совнаркома, предложенного ему после смерти Владимира Ильича. Это также позволит заткнуть на какое-то время «левую оппозицию», разбираться с которой в будущем придется опять же Сталину.

«Этот момент тоже очень важен», — я вызвал Глазмана и попросил Мишу принести мне еще кофе. Секретарь отсутствовал недолго, и я, глотнув крепчайшего обжигающего напитка, продолжил свои размышления.

«Левые» оппозиционеры уже «признали свои ошибки и раскаялись» летом 1918 года. Однако на текущий момент некоторая часть этой фракции выступает как «военная» оппозиция. Сначала они призывали немедленно экспортировать Революцию в другие страны с целью перехода к Мировой революции, аргументируя это тем, что иначе социалистическая революция в России погибнет. Во внутренней политике это течение предлагало полностью уничтожить банки и форсировать отмену денег. Призывали к децентрализации государственного и хозяйственного управления, выступали против привлечения к работе «буржуазных» специалистов. Троцкий уже отошел от этих оппозиционеров и фактически превратился в их главного противника. Ему в вину вменялось широкое использование на командных должностях в Красной армии военных специалистов из числа бывших царских офицеров и генералов. Особенно последних. Дзержинский пока еще принадлежал к «левой» оппозиции, а Сталин шел в ленинском фарватере, поддерживая или одергивая их в зависимости от ситуации. Организационно «левые коммунисты» контролировали Московское областное бюро партии.

«Левая и военная оппозиции … Что же с ними делать-то? Кругом либо партизаны недоделанные с анархическим уклоном, либо интернационалисты охреневшие!» — Я решил прекратить размышления в этом направлении. Иначе существовала возможность, что мои мозги начнут закипать от многообразия оппозиций, группировок, уклонов и платформ. Многие видные партийцы переходили из одного лагеря в другой и при этом прекрасно себя чувствовали. Примерами тому могут служить как сам Троцкий, так и, например, Бухарин. Николай Иванович уже успел поруководить «левыми» и вернуться на позиции Ленина. В будущем ему еще предстоит стать главой «правой» оппозиции в партии большевиков.

«Это потом. Сейчас важен Ленин и его позиция. Просчитать Владимира Ильича тоже возможно. Ему и армия нужна, и Троцкий необходим, и «Красного Бонапарта» очень не хочется. Вот из этого и надо исходить. Единственный в этом случае рабочий вариант — строить свою политику на платформе партии, как единого целого и стратегических задач государства», — у меня оставалась надежда, что я не ошибаюсь в оценке главного направления движения мыслей Ленина и, соответственно, верного ленинца-Сталина.

«В этом случае, наши устремления когда-нибудь пересекутся и войдут в единое русло. Если вообще не лезть во фракционные разборки, а просто заниматься своим делом — воевать и строить Красную армию, то в некий момент сложится ситуация для разрешения которой всем окажется необходим Троцкий», — идея показалась как минимум заслуживающей пристального внимания. В моем распоряжении и так находится очень весомый инструмент управления государством. Сильная Красная армия, стоящая за спиной Предреввоенсовета и подчиняющаяся, прежде всего, Троцкому — самый главный аргумент в любых партийных раскладах. Это еще одна из причин, по которым Владимир Ильич самостоятельно отслеживает положение на всех фронтах и контролирует работу РВС и штабов.

«Если не укрепляться, то через полгодика Ленин начнет активно вышибать из-под меня почву, — я припомнил интереснейшую историю с Вацетисом. — Не очень затейливо, кстати. А Лев Давидович, упоенный успехами и собственным положением, в той истории оказался настолько занят, что не обратил на снятие Главкома особого внимания».

В июле 1919 года Вацетиса арестовали по подозрению в измене. В телеграмме Троцкому, за подписью Ленина, Дзержинского, Крестинского и Склянского, арест объяснялся тем, что уличенный в предательстве офицер в своих показаниях указал, что Иоаким Иоакимович знал о заговоре. Вскоре Вацетиса освободят, «за недостаточностью улик», но на посту главнокомандующего не восстановят.

«Зачем снимать Главкома без действительно веских оснований, а исключительно по подозрению? По какой причине телеграмму подписали целой толпой — «самый большой босс», главный чекист, а также секретарь, который еще и член Политбюро ЦК, и первый заместитель председателя Реввоенсовета? Ответ очевиден — чтобы Лев Давидович не имел возможности дернуться после столь наглого вторжения в его епархию. Немаловажным моментом в этой ситуации оказалось личное знакомство Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича с Владимиром Ильичем. У Михаила Дмитриевича совершенно не складывались отношения с Иоакимом Иоакимовичем. В то время, когда Бонч-Бруевич в чине полковника преподавал тактику в Академии генерального штаба царской армии, поручик Вацетис был только слушателем и притом малоуспевающим (по словам Бонч-Бруевича). Михаил Дмитриевич, в свою очередь, не желал служить под началом младшего и менее опытного военачальника.

По мнению Бонч-Бруевича, Вацетис занимал не свою должность, но мы договорились, что во время проведения операции на Восточном фронте Михаил Дмитриевич потерпит над собой старшинство нынешнего Главкома, тем более, что начальнику Управления военной инспекции есть чем себя занять кроме склок с Главнокомандующим.

Важным моментом стало то, что Бонч-Бруевич теперь писал свои доклады и соображения мне, а не только Владимиру Ильичу, что, несомненно, являлось моей, хотя и скромной, но победой.

«Надо и дальше перехватывать инициативу у Ленина и расставить нормальных людей на всех ключевых постах. Самое важное — не допустить проникновения одиозных политических функционеров типа Блюхера на высшие командные должности. Пусть идут по партийной линии. Создав профессиональный и аполитичный костяк армии, можно избежать репрессий против командного состава в конце тридцатых», — идея выглядела интересно. Иначе, и в этот раз после Польского похода Красной армии крайним объявят Главкома Каменева, который по большому счету и не виноват во внутрипартийных разборках.

«Необходимо иметь надежную опору хоть где-то и в чем-то, — мои размышления в который уже раз вернулись к еще не написанной статье Ленина «Успехи и трудности Советской Власти». — Чиновники от буржуазии не потянут. Рабочие и крестьяне тоже не могут пока стать этой опорой. Остались только армия и кадровые офицеры, исповедующие принцип «армия вне политики».

Задача трудная и мало выполнимая, но в моем активе стремительно растущий авторитет Троцкого и, возможно, поддержка Сталина.

Глава 9

12 января 1919 года.

Златоуст-Челябинск. Поезд-штаб Троцкого. 17:00.

Все так же валил снег, а солнце, видимо, совсем позабыло об Урале и его окрестностях. Спал я опять плохо. Всю ночь через станцию Златоуст в направлении Челябинска шли эшелоны. Мелькали огоньки пробивающихся сквозь Уральский хребет составов. Тревожно гудели паровозы. Кроме лязга проходящих поездов, сон отгонял еще и неумолкающий шум работ на платформе с аэропланами. К ночи слесари собрали некую конструкцию, которую даже начали обшивать досками. Однако около полуночи раздался громкий скрежет, каркас покосился и с ужасающим грохотом рухнул на землю. Самолеты не пострадали, их, от греха подальше, еще днем убрали с платформы. В итоге грохот кувалды раздавался всю ночь. Люди работали при свете нескольких костров и пары прожекторов, и по утру каркас начали обшивать досками вновь. На этот раз никто не ошибся, и крытый ангар для аэропланов доделали около часа дня. Внутри установили печки, создали запасы топлива и посадили дежурных. После того как около трех самолеты вернулись на свои места, состав тронулся в сторону Челябинска.

Вернувшись из вагона агитаторов, где сейчас происходили едва ли не баталии за единственное собрание «Энциклопедии Брокгауза и Ефрона», найденное где-то в городе и доставленное в библиотеку поезда, я с удовлетворением отметил, что пропагандисты близко к сердцу приняли мои вчерашние заявления. Народ ругался в голос, но дело, на мой взгляд, пошло.

Глазман принес очередную телеграмму от Бонч-Бруевича, развившего на новом посту очень бурную, а главное, плодотворную деятельность. В своем послании Михаил Дмитриевич предлагал упразднить ряд военных учреждений и сократить число военных комиссаров при штабах. Кроме всего прочего, начальник Управления военной инспекции, которую он тоже, кстати, думал расформировать, указывал на очень большое количество как бывших офицеров, так и коммунистов в многочисленных управлениях ВСНХ. Михаил Дмитриевич предлагал извлечь из учреждений и комиссариатов кадры для укрепления боеспособности армии и особенно Южного фронта, на котором необходимо всеми силами удержать Царицын.

«В то время, когда солдаты-красноармейцы, — писал Бонч-Бруевич, — обезумевшие от страха, провокаторски внушаемого им разного рода негодяями, забывают свой долг и бегут перед противником или передаются врагу под влиянием враждебной агитации — большое число лиц командного состава и стойких убежденных политических деятелей остаются вне фронтов. В настоящее время, когда вся надежда возлагается только на боевые успехи Красной армии, эти специалисты и комиссары никак не влияют на восстановление и усиление устойчивости наших войск».

«Все правильно, — я мысленно усмехнулся, припомнив, как в предыдущей истории Лев Давидович увлекся Украинским фронтом, настолько, что его пришлось одергивать Ленину. — Нормальных людей сейчас волнует Юг, а не Украина».

Меры, предлагаемые Бонч-Бруевичем, полностью отвечали текущему моменту. Михаил Дмитриевич отчитался также по работе инспекции Полевого штаба в Серпухове. Процесс происходил не без шероховатостей между Главкомом и начальником Управления военной инспекции, но все же двигался вперед, несмотря на взаимные обвинения. Работа Полевого штаба явно улучшилась за последнее время, так как оба оказались в одной упряжке и ответственность несли на равных. Донесения Вацетиса, контролирующего ход проверки штаба и работу проверяющих, фактически не отличались от докладов Бонч-Бруевича. Нюансы не в счет. В зависимости от ситуации я поддерживал то одного, то другого, чувствуя себя при этом верным учеником Владимира Ильича, успешно пользующегося такой методой в отношении меня самого, например.

Немного поразмышляв, я вызвал секретаря, продиктовал короткое послание о полном одобрении действий и принятии к работе всех рекомендаций Михаила Дмитриевича. Отдельно попросил составить список военных учреждений, по его мнению, подлежащих закрытию или реорганизации, и подготовить соответствующий приказ.

Внимательно перечитав текст ответного послания еще раз, я подписался и попросил Глазмана немедленно отослать телеграмму, отправив копию Вацетису, которого я постоянно держал в курсе происходящего.

— Миша, вот еще что, пришли ко мне стенографистку Кудрявцеву.

— Хорошо, Лев Давидович, — секретарь вышел, а я задумался.

Люба Кудрявцева вызвала во мне столь противоречивые чувства, что однозначно определиться в отношении нее оказалось сложно. С одной стороны — девушка мне невероятно нравилась, с другой — я отчетливо осознавал, что она, скорее всего, шпионка, которую мне подсунули кадеты в лице профессора Котляревского. Поразмышляв о том, что же мне делать с Любовью Владимировной, решил, что Кудрявцева станет заниматься только моими статьями, теоретическими работами, нешифрованными письмами и телеграммами личного характера, что ограничивало ей доступ к информации стратегического значения. Рисковать не хотелось. Нет никакой гарантии того, что у девушки нет канала связи. Кроме того, с самого начала ее карьеры стенографистки я заметил, что Любовь Владимировна чувствует себя явно не в своей тарелке. Девушка заметно переживала и вела себя в моем присутствии достаточно скованно. Иногда создавалось впечатление, что она готова расплакаться. Можно, конечно, заподозрить, что это искусная игра и Кудрявцева — великолепная актриса, но реакции девушки всегда оставались естественными и обуславливались скорее воспитанием и этическими соображениями. Отдавать ее чекистам просто так совершенно не хотелось.

Любовь Владимировна, постучавшись, вошла в купе и, присев в кресло, приготовилась стенографировать. Вот уже второй день мы работали над статьей для «Правды». Текст, посвященный текущему моменту и трудностям, с которыми столкнулась молодая республика Советов при строительстве рабоче-крестьянской Красной армии, шел тяжело.

Меня периодически отвлекали, грохот на улице мешал сосредоточиться. Постоянные повторы уже начинали бесить. Только после того, как поезд тронулся в сторону Челябинска, наконец, появилось достаточно времени и для этой очень важной работы.

Я диктовал, девушка быстро записывала и периодически поднимала на меня свои чудесные глаза, в которых читались явно противоречивые чувства — удивление, непонимание, иногда даже восхищение. Мимика выдавала мою стенографистку с головой. Ее определенно тянуло ко мне, но при этом товарищ Троцкий все еще оставался врагом людей, которых она считала своими и если не любила, то уважала. С другой стороны, ожидать иного от молодой неопытной девушки просто странно.

Надиктовав солидный кусок статьи, я решил сделать небольшой перерыв:

— Любовь Владимировна, вы несколько раз так удивленно на меня посмотрели, что невольно возник вопрос — что же вас так удивило? Если это не секрет, конечно.

Девушка мило покраснела и, подумав, ответила:

— Меня поражает ваше отношение к происходящему, Лев Давидович. Никогда бы не подумала, что вас так занимают вопросы строительства государства вообще, а особенно крестьянский вопрос. Мне всегда казалось, что деревней вообще никто не интересуется, а большевиков крестьяне волнуют только с точки зрения мобилизации и продразверстки. Тем более вы — председатель Реввоенсовета. Я всегда думала, что вас интересует только война и Мировая Революция.

— Нет, Любовь Владимировна. Меня волнует не только Мировая Революция. Кроме нее, меня волнует еще множество вопросов. В том числе и вопрос вашей милой улыбки.

Кудрявцева опустила глаза и покраснела так, что ее можно стало спокойно прятать в помидорах. Не найдут.

— Простите меня, Любовь Владимировна, за несколько вольные слова. Не хотел вас смутить, но не смог удержаться от того, чтобы не сказать комплимент такой красивой девушке, как вы. Не обижайтесь на меня. Пожалуйста. Если неприятно — скажите.

Любовь Владимировна посмотрела на меня и улыбнулась.

— Я не обижаюсь, Лев Давидович. Мне приятно ваше внимание. Просто немного теряюсь, потому что представляла вас другим.

— И каким же вы меня представляли?

— Не таким, Лев Давидович. Вы охватываете такой громадный круг вопросов, решаете столь невообразимое количество проблем, что поневоле восхитишься вашим умом, организованностью, работоспособностью, энергией и эрудицией.

— Теперь вы меня смущаете, Любовь Владимировна. Я же не кадет, чтобы … м-м-м… разглагольствовать и заговоры устраивать. Мне дело надо делать — Революцию защищать, о солдатах, крестьянах и рабочих думать. О хлебе и где его взять тоже. Накормить людей необходимо прямо сейчас, как можно быстрее, сию минуту. Продразверстка — хоть и временная мера, но необходимая, и проводить ее приходится красноармейцам. Сейчас хлеб и другие продукты для фронта и рабочих вроде как есть, а в следующем году что делать? Хлеб еще вырастить и собрать надо. Как сделать так, чтобы и хлеб взять, и деревню против себя не настроить? Вот это вопросы, от которого мозги закипают, а кругом все сидят и умничают. Эсеры еще, куда ни шло, а партия кадетов, например, вообще себя особо не напрягает. Разве что языки от постоянной трепли распухнут. Иногда только, видимо, от скуки, заговор устроят, а когда и убийство видного или не очень большевика. Переворот тоже могут сделать, как в Омске. Посадили марионетку Колчака и с визгом бросились делить портфели. Называют себя «Партией народной свободы», а договориться даже между собой не могут, но, тем не менее, уже и в этом нашли крайних. Большевики нынче в моде, значит, они во всем и виноваты. Мы же для других партий, особенно кадетов, самые плохие — на немецкие деньги армию развалили и революцию устроили, взбунтовали недемократических рабочих, «либеральную и самую прогрессивную общественность» разогнали, с мужичьем сиволапым дружбу водим, не хотим воспринимать «общедемократические ценности», да еще не позволяем осколкам Империи жить, как им заблагорассудится. Совсем коммунисты плохие и негуманные. Во всем они виноваты, а конституционно-демократическая партия — самая лучшая на свете.

Совсем «профессорская партия» от земли оторвалась. Витают себе в облаках, забыв, что про эти их «ценности» девяноста процентам населения страны ничего не известно. У этих людей другие приоритеты — земля и воля, хлеб и дети, хозяйство, мир. Иные вещи их занимают. Я, например, прекрасно это сознаю. Вот и приходится работать, а не болтать, как профессор ваш с его кадетами.

Сделав небольшую паузу, чтобы выпить воды, я внимательно посмотрел на Кудрявцеву. Моя стенографистка сидела ни жива, ни мертва. Слушала очень внимательно, хотя и побледнела немного, после того, как услышала про заговор.

Подобные диалоги мы вели уже вторую неделю. Я методично, в стиле одного моего знакомого по прошлой жизни, «компостировал» девушке мозг. Парня звали Романом, он отличался редким умением «взрывать» при необходимости любой коллектив изнутри. «Пацаны» частенько пользовались его талантом. Чтобы не терять квалификацию, Рома тренировался на женском поле и семейных парах. Любовниц у него было около пятнадцати. Создавалось впечатление, что все эти женщины знают друг о друге, последними словами ругают столь способного юношу, но по каким-то причинам ничего не могут с собой поделать, стоит ему только появиться на горизонте. Я лично слышал, как однажды Роме заявили: «Ты совсем сдурел! Четыре месяца не звонил! Ну, приезжай скорее!» Умел парень найти единственно верные слова для каждого человека, чем с успехом и совершенно беспринципно пользовался. Те, кто его хорошо знал или работал с ним, старались ни при каких обстоятельствах не приводить Романа к себе домой, держа его подальше от своих родных. Парень походя разрушал семьи и отношения, поэтому его «талантами» умные люди предпочитали пользоваться на расстоянии. В отношении Кудрявцевой я пользовался проверенными методами, и результат был налицо.

— Лев Давидович, напрасно вы так говорите о Сергее Андреевиче. Он же за Россию болеет, за людей, их будущее, — вступилась за Котляревского Люба. — Профессор — великий ученый и подвижник науки.

— Все это, конечно, хорошо, Люба. Для кого он ее, науку, двигает-то? Зайдите в первый попавшийся крестьянский дом и покажите мне, что для него сделал ваш профессор. Чем помог этому крестьянскому хозяйству и конкретной семье?

— Но, Лев Давидович это же НАУКА! Исследования Сергея Андреевича помогут всему человечеству.

— Совершенно верно, моя дорогая. Основной труд профессора Котляревского под названием «Ламеннэ и современный католицизм» очень поможет людям, особенно российскому крестьянству. А вот мне плевать на все человечество, Любовь Владимировна. Мне здесь и сейчас людей кормить надо. Одевать, обувать и лечить тоже. Все это необходимо не то что сегодня — вчера. Я понимаю и признаю необходимость гуманитарных исследований в русле развития философии как фундаментальной науки, но не тогда, когда из сотни людей девяносто пять — голодны. В этом случае нужны хлеб и прикладная наука, решающая насущные проблемы текущего момента. Разве не так?

Я сделал паузу. Кудрявцева тоже сидела молча, что-то обдумывая.

— Вот ваш профессор Котляревский утром за завтраком мажет масло на хлеб. Сверху, на английский манер, джем кладет, потом откусит кусок, выпьет глоточек кофе с сахаром и сливками и, прожевав (с набитым ртом говорить же некультурно), начинает вслух размышлять о том, что хорошо для русского человека. Как там было-то…

«Утром мажу бутерброд.

Сразу мысль: а как народ?

И икра не лезет в горло,

И компот не льется в рот!

Ночью встану у окна,

И стою всю ночь без сна —

Все волнуюсь об Расее,

Как там, бедная, она?»

После цитаты из «Федота-стрельца» еще не родившегося великого Леонида Филатова девушка расхохоталась. Видимо, я попал в «десятку».

— Вот и сидят такие, как он, хорошо кушают, рассуждая о некоем абстрактном благе всего человечества, а не о конкретных нуждах России. При этом совершенно непонятно, кто для французского масона Котляревского русский человек?

Для меня это пролетарий-рабочий и трудяга-крестьянин, их голодные и холодные дети, жены и престарелые родители. Котляревский и иже с ним ориентируются на десять процентов сытого населения этой страны и смотрят на Европу, как на мать родную, каждое слово ловят. Я думаю о девяноста процентах голодных, составляющих подавляющее большинство жителей моей страны, а Котляревский о французском католицизме и внешней политике правового государства сквозь призму европейской, а точнее, французской, традиции. Любовь Владимировна, можете сказать, кто из нас прав?

Кудрявцева ответила не сразу.

— Уже не знаю, Лев Давидович. Но не может же быть все вот так плохо? Откуда столько голодных? Ведь во всех газетах и журналах писали, что Россия к 1914 году вышла в мировые лидеры по многим показателям.

— Этого никто и не отрицает, моя милая.

— Я не ваша милая, Лев Давидович.

— Хорошо, голубушка, стану вас называть — чужая и противная, — девушка прыснула от смеха. — Люба, если сравнивать статистику 1913 года с показателями 1875 года, то нет сомнений, что Российская империя куда-то вышла. Вот только не очень понятно — куда и зачем?

— Я не очень вас понимаю, Лев Давидович.

— Любовь Владимировна, за пятьдесят лет, прошедших с 1861 года, численность крестьян только в Европейской части России выросла более чем в два раза. С пятидесяти до ста трех миллионов человек, при общей численности населения — сто сорок-сто пятьдесят миллионов. Если смотреть на экономический рост, о котором вы мне говорите, со стороны десяти-пятнадцати процентов населения этой страны, к которым относится профессор Котляревский с кадетами, священники, дворянство, интеллигенция и буржуазия, то рост несомненно есть. Но исключительно для этих людей.

Посмотрев на эти показатели в пересчете на душу населения, то есть на каждого жителя Российской империи, получаем полную профанацию. Богатые стали много богаче, а бедные еще беднее. Вот и весь рост, выразившийся в еще большем перераспределении доходов в пользу имущих классов. Если я не прав, что же тогда вызвало революцию? Или вы, Любовь Владимировна, думаете, простые люди с жиру бесятся, а царя я лично пинком с трона скинул?

— А почему вы лично?

— Так во всем же виноваты большевики, все развалившие на чужие деньги!

— Я не задумывалась о происходящем с этой стороны, Лев Давидович, но сейчас мне представляется, что вы в какой-то мере правы.

— В какой-то мере? — я улыбнулся. — Люба, вы знаете, какой вой подняли либералы, после того как Антон Павлович Чехов опубликовал свой рассказ «Мужики»?

— Я читала, но говорят, что это произведение — ужасная неправда. Чехов все выдумал, чтобы очернить российское крестьянство этим рассказом.

— Антон Павлович в некоторой степени утрировал происходящее. Не такие уж вечно пьющие русские мужики. Скорее всего, эту деталь он добавил для усиления эффекта от повествования. Для того, чтобы убедиться в правдивости Чехова, достаточно поехать в любую самую обычную деревню и посмотреть на то, как живут вечно голодные люди. На эту тему также полезно почитать энциклопедию Брокгауза и Эфрона, — в этот момент подумалось, что все очень удачно сложилось. Еще вчера я приказал выписать мне данные из статьи «Голод» указанного многотомника. Теперь нет необходимости вспоминать данные и путаться в цифрах, достаточно просто достать выписку.

— Смотрите, Люба. По данным составителей Нижнее Поволжье постоянно страдало от голода. В течение последних восемнадцати лет Самарская губерния голодала восемь раз, а Саратовская — девять.

За последние сорок лет русские крестьяне жестоко голодали в 1880 году (Нижнее Поволжье, Санкт-Петербургская, Псковская, Новгородская, Олонецкая и часть Новороссийских губерний). Затем 1885 году (Новороссия и часть нечерноземных губерний от Калуги до Пскова). Далее, вслед за 1891 годом, когда голодали двадцать девять губерний, наступил голод 1892 года в центральных и юго-восточных губерниях. На этих территориях проживало тогда тридцать пять миллионов человек. Кроме того, в 1897 и 1898 годах голод пришел примерно в тот же район.

Теперь нынешний век. Голод 1901 года в семнадцати губерниях центра, юга и востока страны. В 1905 году голодали двадцать две губернии, в том числе четыре нечерноземные — Псковская, Новгородская, Витебская и Костромская. В 1906, 1907, 1908 и 1911 годах голодали преимущественно восточные, центральные губернии и Новороссия.

Кто и когда считал крестьян, умерших в это время от недоедания?

Вы когда-нибудь слышали о голодных дворянах, помещиках или интеллигенции, пухнущей от недоедания до Революции?

Кудрявцева задумалась и отрицательно покачала головой, отвечая на мой вопрос.

— Никогда не слышала о таких случаях, если честно.

— Я тоже не слышал, а для российских крестьян голод — обыденность даже в урожайные годы. Подойдут вам, Люба, такие статистические показатели Российской империи?

— Это просто ужасно! Как такое могло быть, Лев Давидович?

— К сожалению, все очень просто. Подсчеты ведутся как в Европе. Элита Российской империи причисляла себя к европейской и, соответственно, сравнивала некие производственные показатели с аналогичными данными в странах Европы. Тот факт, что европейцы живут за счет колоний, разбросанных по всему миру, в их статистических данных не учитывается. Посмотрите на Францию, Англию, Германию или Италию. Экономические показатели этих стран не учитывают, что громадное количество ресурсов поступает извне, но почему-то считается, что это продукт, произведенный внутри государства. Тот момент, что в Индии, Индокитае, Китае или в Африке из-за европейцев голодают и умирают миллионы людей, вроде как не в счет. Также никто и никогда не сумеет сосчитать количество негров-невольников, вывезенных из Африки на плантации Нового Света и умерших от непосильного труда. В той же степени нет данных про английских крестьян, буквально вымиравших во время «огораживания». Овцы-то английской аристократии оказались важнее людей. В свою очередь, Российская аристократия очень давно переняла этот стиль отношения к собственному народу у англосаксонской элиты, которая всегда больше внимания уделяла своим собакам, кошкам, лошадям и другим важным животным.

Еще одна беда наших доморощенных мироедов заключается в невозможности при подсчетах учитывать колонии по причине отсутствия таковых. Кроме своего народа выжать больше некого, вот и стараются русских крестьян в статистику не включать. Иначе можно испортить показатели, и европейцы нас засмеют, что тоже немаловажно. В Европе же не принято считать ограбленных и закабаленных рабов со всего мира, вот и мы своих не считаем. В Девятьсот четвертом году Николашка со товарищи попытались выбиться в плантаторы — не получилось. Такого в Корее наколонизировали, что в результате началась Русско-Японская война. Вот и продолжали трубить об экономическом росте, забывая про едва ли не стопроцентное увеличение населения страны за тот же период и гигантские затраты на войну с японцами и экономические потери в ней. Флот, уничтоженный при Цусиме, очень дорого стоил. Эту сумму в статистику тоже забыли включить.

Можно, конечно, и по-другому подсчеты вести. Вот, например, построили один завод по производству аэропланов, а через пятьдесят лет второй — увеличение на сто процентов налицо. Или некоторые предприниматели Российские премию так выплачивали своим работникам — сказал хозяин, что платит два процента с дохода, а человек на руки получил одну сотую часть от чистой прибыли. Потом оказывается, что это у работника подсчет неправильный. Так многие и делают — отнимают из миллиона девятьсот девяносто тысяч, а от них уже и насчитывают, говоря, что премии у них до пятидесяти процентов.

Вот какая математика и статистика в нашей стране. Играли в капиталистов и заигрались. Сытый-то голодному не товарищ, а барин. Так стоит ли удивляться, Люба, тому, что сейчас с господами делают? Особенно если понимать, откуда и как ноги растут.

— Все-таки странно, Лев Давидович… Многие говорят, что Империю развалили большевики на немецкие деньги. Вы сами о том упоминали…

— Люба, эти «многие» пытаются сейчас оправдать себя и хотят, по старинному русскому обычаю, на кого-то свалить собственную вину. Им даже не так важно на кого. Главное — найти виновного, чтобы навесить всех собак.

Большевики, которых уже давно стало модно, а значит, и общепринято, обвинять во всех смертных грехах, здесь ни при чем. Как бы странно это ни звучало в рамках развивающейся «оправдательной» историографии всяких неудачников.

Людьми надо было заниматься, а не морить голодом и грабить свою же страну, для того чтобы по Парижам разным кататься и лезть, как затычка, во все европейские дырки. Вы же читали пьесы Чехова, Люба?

— Конечно, читала, Лев Давидович. Только он мне не очень нравится. Слишком жалок, как мне кажется.

— Жалок, говорите? Не согласен. Скорее, убийственен своей правдивостью и жесток в своей публицистичности. По сравнению с Чеховым, душевнобольной Достоевский просто отдыхает. Антон Павлович рассказывает об убийстве и унижении людей, а не копается со смаком в грязном белье, говоря о «русской душе», как Федор Михайлович в «Бесах», к примеру. В «Вишневом саду» Чехов удивительно точно описал ситуацию с катаниями по Европам. Наглядно показал — смотрите, вы такие. А в «Мужиках» сказал — видите, какие они? Прочтите внимательно рассказ, в нем есть героиня, которая с ненавистью смотрит на помещика и его семью. Сейчас это вековое озлобление достигло своего пика, но не просто выплеснулось кипятком через край, а опрокинуло весь котел.

В итоге получается интересный вывод — не такой уж бессмысленный и беспощадный русский бунт, как товарищ Пушкин Александр Сергеевич упрощенно охарактеризовал с дворянско-интеллигентской позиции. Если же посмотреть на происходящее со стороны обычного крестьянина, становится ясно, что ситуация намного сложнее. Просто, как известно, даже кошки не родятся.

— Тогда получается, что мы сами во всем виноваты, Лев Давидович? — Девушка прижала руки к груди и, едва не плача, смотрела на меня.

— А кто же еще кроме нас самих, Любовь Владимировна? Довели людей и вместо того, чтобы найти корень проблемы, разобраться и решить вопросы, подавляющее большинство дворянства, буржуазии и интеллигенции нашли виноватых в виде партии большевиков и продолжают заниматься тем, что делали до революции — болтают о каком-то «всеобщем благе». Ты людей перестань голодом морить, дай им хлеб, землю, права, медицину, образование, нормальный уровень жизни и болтай себе всем, чем только захочется. Вот тогда можно и поудивляться — почему люди, приходящие в дом, в парадных калоши не снимают?

Кудрявцева слушала меня, кусая свои прелестные губки. Я видел, как поток убийственной для любого либерала информации пробивает брешь в ее достаточно замкнутом, определенном буржуазным воспитанием и влиянием демократического окружения, мирке.

«Почти готова. Можно, пожалуй, подсекать», — в какой-то момент я почувствовал себя уродом. Молодая девушка с хорошим воспитанием начала двадцатого века вообще ничего не могла противопоставить методике «разрыва» мозга, использующейся в двадцать первом столетии. Дело не в том, чтобы, как это обычно принято, тупо нагадить на все и вся. Необходимо не просто указать на некоторые ошибки, а аргументировано доказать, что человек вообще не туда шел, не так делал, неправильно думал. Процесс сродни психоанализу, но с другими целями. Сейчас необходимо подогнать жути, чтобы ускорить его.

— Люба, вы когда-нибудь слышали про талоны на дворянок?

— Нет, Лев Давидович, а что это?

— Доходили до меня слухи, что кое-где особо отличившийся рабочий, крестьянин или солдат-красноармеец может пойти и получить во временное пользование по талону женщину дворянского происхождения для утех. После использования дворянка возвращается на место. Как вам?

Девушка вздрогнула. Ее потрясающие глаза стали еще больше. Попыталась явно возмущенно что-то сказать, но задохнулась и какое-то время как выуженная рыбешка только разевала рот.

— Но это же ужасно! Как вы можете позволять? — Любин голос дрожал от негодования.

— Люба, я же сказал, что это слухи. Но. Даже если, правда, то в чем винить этих людей? В отсутствии воспитания и интеллигентности? В плохом отношении к тем, кто в течение столетий задирал подол их женам, сестрам и матерям, как, где и когда душа пожелает?

— Что вы имеете в виду? — Люба, не ожидавшая такого поворота, оказалась сбита с толка. — Это неправда. Интеллигентные люди себе такое не позволяли никогда!

— Не позволяли те, кто возможности такой не имел. Или вы действительно считаете, что продать человека или целую семью — это нормально, а насиловать тех же крестьянок — ложь?

Я говорю о том, что хозяин без всяких талонов брюхатил своих крепостных девок, а рабов в нашей стране еще не так давно в награду раздавали. Почему вы считаете, что одним можно насиловать, грабить и получать награду людьми, а другим нельзя? Это же лицемерие чистой воды. Почему царской семье в течение веков разрешено было угнетать народ, убивать его в войнах, морить голодом и считать людей своей собственностью, а теперь, когда их расстреляли, Романовы вдруг стали Великомучениками? Вы мне не расскажете, за какую такую веру эти сытые немецкие выкормыши пострадали? Они вообще во что-нибудь кроме власти и богатства верили?

Люба расплакалась.

— А дети, Лев Давидович? Как вы можете быть таким черствым и бесчувственным?

Я взял со стола листы с данными Брокгауза и Ефрона по детской смертности в Российской империи и присел рядом с девушкой.

— Любушка, — я говорил очень тихо. — Посмотрите вот сюда. В России в год рождается более четырех миллионов человек, половина из которых умирает в течение первых пяти лет жизни. Это с учетом того, что девочек, родившихся мертвыми, практически не считают до сих пор. Хотя по тому же Брокгаузу и Ефрону мертвыми рождаются около пяти миллионов детей в год. Смертность в первый год жизни — треть от числа родившихся живыми. Кто-нибудь знает, в течение скольких лет умирало почти полтора миллиона детей ежегодно? Как оценить эти смерти и слезы их матерей? Кто ответит за ребятишек, десятилетиями пухнущих от голода? Почему эти вечно голодные люди обязаны были пощадить царя, царицу и их сытых детей? Русских никто никогда не учил демократии и гуманизму. Крестьяне и рабочие, за редким исключением, словосочетания «общечеловеческие ценности» и не слыхали.

Вы ужаснулись талонам? Здесь нечему удивляться — вполне в русской традиции: проявил себя — получи человека в награду. Раньше, бывало, сотнями тысяч душ дарили, а сейчас, когда в единичных случаях так поступают, почему-то возмущаться начали? Чего же сто лет назад радовались, получив деревеньку с жителями в награду или купив ее? И чему теперь удивляться?

Подперев голову правой рукой, я грустно посмотрел на Кудрявцеву. Она глядела на меня молча. В глазах стояли слезы. Я вздохнул, и устало произнес.

— Сейчас из людей выходит веками копившаяся ненависть к угнетателям и кровопийцам. Это что-то извечное, очень жестокое, но по-своему справедливое. Обуздать этот вал мести имущим в один момент очень сложно — практически немыслимо. Мне каждый день приходится делать выбор между маленьким и большим злом. Дело не в воле большинства, а в том, что меньшинство, правившее этой страной веками, просто обгадилось и теперь необходимо убирать за ними дерьмо. Это очень тяжело, а помощи практически никакой.

— Но ведь не все же такие, Лев Давидович. У многих никогда не было никаких деревень, больших денег, заводов. Люди жили на жалование и зачастую еле сводили концы с концами. Мои родители такие. Чем они виноваты?

— Передо мной ничем, Люба. Но как объяснить миллионам крестьян, надрывающихся всю жизнь от рассвета до заката, что у ваших родителей или такой красивой барышни, как вы, ничего нет? Речь даже не о воспитании, образовании или культуре. Вопрос в разнице условий жизни.

Кстати, Лев Николаевич Толстой в своих описаниях деревни конца прошлого века очень точен. Нет никаких оснований ему не верить. Толстой в своих путевых заметках писал, что богатым считается крестьянин, семья которого может дожить на урожае этого года до урожая следующего. Таких крестьян, по его свидетельству, примерно двадцать процентов. У середняков хлеб заканчивается к Рождеству, а большинство вообще никаких запасов не имеют и хлеб без лебеды в жизни никогда не видели.

Лев Николаевич попытался указать путь, по которому необходимо идти. Сам надел грубую рубаху и пошел в народ, пахал, сеял и писал детские сказки. Разве не так, Любовь Владимировна?

— Так, Лев Давидович, но Толстой вернулся к себе в усадьбу и продолжил писать романы.

— А что ему оставалось делать? Ни граф Толстой, ни я или вы, ни тем более профессор Котляревский не сумеем выдержать крестьянского быта хоть сколько-нибудь продолжительное время. Это не по силам ни эсерам, которые традиционно заигрывают с крестьянством, ни кадетам-заговорщикам, ни дворянам или интеллигенции. Вытерпеть сумеют только русские крестьяне. Поскольку мы с вами не способны к жизни в таких условиях, нам остается только попытка улучшить уровень жизни этих людей. Спуститься до их уровня быта — утопия. Лев Николаевич пытался — не получилось. У нас тоже не выйдет, мы просто погибнем. Ваш жених к таким условиям тоже не приспособлен. У вас есть жених, Любовь Владимировна?

— Вообще-то есть, Лев Давидович, — девушка уже вытерла слезы и сейчас задумчиво смотрела на меня.

— А как его зовут?

Люба какое-то время помолчала.

— Никак. Это совершенно неважно, Лев Давидович.

— Но я же не могу называть его «никаком». Должно же быть какое-то обозначение для этого юноши? Он, наверное, офицер? Красивая форма, погоны,… Что еще нужно девушкам?

Кудрявцева несколько натянуто улыбнулась.

— Пусть будет «юноша в погонах», если вам, Лев Давидович, это так важно.

Я засмеялся.

— Да, Люба. Хорошо же вы относитесь к вашему жениху. Надо же! «Юноша в погонах». Он тоже в заговоре участвует?

Кудрявцева вздрогнула от этого вопроса. Подняла голову. В ее глазах опять появились слезы, а губы слегка вздрагивали.

— Так вы все знаете, Лев Давидович?

— Все не все, Любовь Владимировна, но много, — я пристально смотрел ей в глаза, внимательно фиксируя мимику.

— Почему же тогда заговор до сих пор не разгромили?

— Хороший вопрос, Люба, — я поднялся и прошелся вдоль стола, прежде чем ответить. — Во-первых, кадеты еще ничего и не сделали толком, чтобы их громить. Во-вторых, есть еще надежда на то, что одумаются и займутся делом. Разогнать-то можно. Работать некому. Кадров нет. Вы предлагаете уничтожить предпоследние кадры и остаться с последними? Кто делом заниматься будет? Опять большевики?

Нас и так очень мало. Вопрос не в том, что кадетов не устраивают наши действия и политика. Им на это плевать. Им важно то, что они сами не у Власти. Главная претензия — мы бы сделали лучше. Так не делают же. У Колчака практически все правительство — кадеты, а толку ноль. Сами перепороли шомполами половину Сибири и Урала, а говорят, что это большевики виноваты. Пример очень показательный. Болтуны и белоручки, как до дела доходит, ничего не могут.

Кудрявцева с нарастающим напряжением внимала моим словам.

— Или кадеты уже сделали что-то такое, за что их пора громить?

Любаша не ответила на мой вопрос. Опустила голову, и из глаз закапали слезы.

— Люба, давайте сейчас об этом не будем. Я же не могу вставить свои мозги кадетам и профессору Котляревскому, вам или вашему «юноше в погонах». Все зависит только от выбора людей. Кто-то сумеет понять и принять свои ошибки, такой сделает правильные выводы и все свои способности направит для строительства нового государства. Другой же всю жизнь будет брызгать слюной и орать, что тупые русские люди его, такого интеллигентного не понимают. Визжать, что все кругом быдло и дерьмо, может каждый, а ты возьми лопату, засучи рукава и начинай работать. Болтать, как известно, — не мешки ворочать. Таких высылают из любой нормальной страны или лечат в сумасшедших домах, если болезнь совсем запущена. Сделай что-то нужное людям, полезное для страны, и к тебе прислушаются. Направь усилия не на абстрактное «благо», в рамках европейской культурной традиции, а на конкретные дела для своих соотечественников. Учителей в стране не хватает, а кадеты сидят по подвалам программки свои идиотские пишут. Я хоть в чем-то неправ, Люба?

Девушка какое-то время не отвечала, потом подняла голову.

— Не знаю, Лев Давидович.

Голос прозвучал жалобно. Сначала подумалось, что я «перегнул палку», но практически сразу понял, что затея моя, скорее всего, удалась. Все симптомы «разрыва мозга» налицо. Дожимать в такой ситуации очень опасно, так как можно вызвать сильнейшую негативную реакцию. Пора было заканчивать идеологическую обработку.

— Люба, почему я должен за вас думать и принимать решения? У нас свободная страна. Могу помочь, но только в том случае, если вы сами, голубушка, захотите этого. Делать выбор за вас не стану. Вы умная девушка и имеете все шансы поступить правильно. Думайте. Захотите все рассказать — хорошо. Не возникнет такого желания — значит не судьба. Бог его знает, чем все закончится, но сейчас у нас, у меня нет времени отвлекаться по мелочам. Вылезут кадеты с каким-нибудь заговором, даже разбираться никто особо не станет в деталях — выжжем каленым железом. Не вылезут — Карл Маркс с ними. Людей надо кормить и страну поднимать. Мне помощь нужна, а вы все в игры играете, как в первом классе гимназии, право слово. Нашли тоже время, — я вздохнул и с обреченным видом взмахнул рукой. — Лучше бы вы замуж вышли за жениха своего, Любовь Владимировна. Странный он у вас какой-то. Такая красивая девушка, умная, милая, добрая, а он шляется где-то, непонятно что делает. Я бы на вас женился не раздумывая, Любовь Владимировна.

Люба посмотрела на меня сквозь слезы и улыбнулась.

— Так вы же женаты, Лев Давидович.

Я посмотрел девушке прямо в глаза и заявил.

— Ради вас, Люба, я развелся бы. Только скажите. В тот же день и час.

Раньше я думал, что покраснеть еще сильнее, чем было до этого момента, Любовь Владимировна не сумеет. Я ошибался.

— В общем, сделаем так, милая. Решите мне рассказать про заговор кадетов — милости прошу. А сейчас я лучше продолжу надиктовывать статью, Любовь Владимировна. Иначе не знаю, чем все это может закончиться. Я начинаю забывать о Революции и тонуть в ваших прекрасных глазах.

Девушка совсем смутилась. Чтобы разрядить обстановку, предложил ей умыться и привести себя в порядок. Вскоре Люба вернулась из туалетной комнаты.

— Вы готовы записывать дальше, голубушка?

Кудрявцева совсем по-деловому кивнула.

Примерно через час мы закончили, и я отпустил стенографистку, взяв с нее обещание, что она как можно быстрее принесет мне уже готовый, отпечатанный текст. Как оказалось, девушка умеет не только стенографировать, а еще и курсы машинисток недавно закончила.

* * *

Вечером она сама пришла ко мне и уже без всяких слез сообщила о заговоре кадетов. Сначала рассказала, а потом и написала о том, что профессор Котляревский — один из активных участников организации «Национальный центр». Любаша знала, что заседания происходят преимущественно на квартире профессора Кольцова или в его кабинете в Научном институте. Среди тех, кто принимает участие в работе «Национального центра» — Котляревский, Герасимов, Трубецкой, Муравьев, Фельдштейн и Кольцов.

Люба не владела большим объемом информации о самой организации, но о том, что существует серьезная военная структура, слышала. После того как Кудрявцева оформила свои показания в письменном виде, я их перечитал, кое-что отредактировал и заставил девушку переписать все заново, во избежание различных случайностей в будущем. Еще раз перечитав текст, сам его зашифровал и, вызвав Глазмана, приказал срочно переслать шифровку Дзержинскому и соединить меня с ним по прямому проводу, как только представится такая возможность.

Через некоторое время меня соединили с Феликсом Эдмундовичем. Мы поговорили по поводу заговора и договорились, что он будет держать меня в курсе дела. На вопрос Железного Феликса, — кто такая Любовь Кудрявцева? — я ответил, что это молодая, заслуживающая доверия революционерка, которая, осознав значимость происходящего, по собственному почину выдала заговорщиков, поэтому я взял ее на работу к себе, стенографисткой, так как она опасается мести со стороны кадетов.

— Хорошо, Лев Давидович. Пускай она у тебя в поезде поработает. Все под присмотром будет, — Дзержинский, если и подумал о чем-то, то мысли свои оставил при себе.

— Еще один момент, Феликс Эдмундович.

— Слушаю, Лев Давидович.

— Я думаю, что кадеты своей сетью опутали не только Москву, как указала Кудрявцева, но и Питер. Думаю, что в Петрограде просто обязана быть организация заговорщиков, связанная с московскими кадетами. Феликс Эдмундович, извини, что лезу в твою епархию, но момент очень важный и ответственный.

— Нормально, Лев Давидович. Всегда готов тебя выслушать и принять твой совет. Есть еще мысли по этому поводу?

— Мысли-то есть. Считаю, что, возможно, не обошлось без английской или французской разведок. Немцам сейчас не до того, а эти затихли, что странно — английский флот сейчас на Балтике, а чехи — часть французской армии.

— Вполне возможно, Лев Давидович, мы их просто не видим. Это не означает, что англичан или французов нет. Спасибо за твои мысли, и Кудрявцевой своей передай революционную благодарность от председателя ВЧК. Будем работать.

На том мы распрощались с Железным Феликсом.

Любаша ждала моего возвращения и результатов разговора с Дзержинским. Когда я вошел, она поднялась из кресла. На ее лице опять слезы.

— Лев Давидович, что же теперь со всеми с ними будет?

— Товарищ Дзержинский разберется в ситуации и отделит настоящих врагов от запутавшихся. Думаю, скоро все закончится. Ничего такого уж страшного не случится. Как в Писании сказано — каждому воздастся по делам его, так и ВЧК отделит зерна от плевел.

— А что же будет теперь со мной? Я же предала Дело Революции. Меня расстреляют?

— Любушка, ну что вы, право слово? Ничего дурного с вами не произойдет. Я поговорил с Феликсом Эдмундовичем, и он согласился со мной, что для вас будет лучше остаться работать в этом поезде. Опасаться мести со стороны заговорщиков тоже надо. Дзержинский как председатель ВЧК просил передать вам благодарность.

Любаша, вы так помогли нам всем. И потом я же не могу вас просто выбросить на первом перроне, как нашкодившего котенка. Тем более вы такая умная и невероятно красивая девушка. У вас прекрасная чистая душа. Вы ни в чем не виноваты. Вас просто сбили с пути.

Девушка опять заплакала.

Я принялся ее успокаивать…

Успокоил только под утро. Уже засыпая, подумал: «Точно пора разводиться с женой Троцкого. Теперь можно».

Глава 10

13 января 1919 года.

Железная дорога Златоуст-Челябинск.

В 10 верстах от Челябинска. 14:00.

Распогодилось. Солнце, ярко сияющее в пронзительно голубом небе, играло и переливалось на блестящем снегу. Эшелон стоял на небольшой станции. Я маялся и волновался с самого утра, так как под Челябинском шли серьезные бои. Периодически до моего слуха долетали звуки далекой артиллерийской канонады. Вернувшись в вагон после очередной проверки готовности Омской группы, я перекусил и некоторое время сидел, просто пялясь в окно. Для рывка на Омск все готово. Единственным изменением в составе группы стал еще один включенный в нее эшелон — путеукладчик с ремонтниками и три платформы с рельсами и краном к первому составу с бронедрезинами. Это предложил Сталин, отметивший, что непростительной ошибкой станет отсутствие ремонтников. Абсолютно реально остановиться по дороге из-за разобранного пути и думать, где найти ремонтную бригаду и пару рельсов. Я согласился, а еще несколько таких поездов были предоставлены в распоряжение Южной ударной группы.

Все чекисты Дзержинского уже собрались и усиленно готовились к акции. Тер-Петросян еще 6 января прибыл вместе с последними товарищами из Москвы. Он очень быстро вник в суть предстоящей операции и последнюю неделю сидел вместе с командирами отрядов над планами и схемами Омска, внося какие-то коррективы. «Старому» экспроприатору виднее, что и как делать, поэтому я не вмешивался, но попросил ознакомить меня с окончательным вариантом. Вся компания не спеша продвигалась к Челябинску следом за частями Четвертой армии. Экономя ресурс паровозов, эшелоны тянули старые добрые «овечки».

Каменев уже доложил о боях на окраинах и в самом городе. Командующий фронтом, так же, как и Фрунзе, постоянно держал меня в курсе происходящего. Телеграммы на мое имя приходили каждые полчаса.

Оказалось, что у колчаковцев на челябинском направлении после Златоуста вообще нет каких-либо оборонительных позиций. Боеспособных частей на пространстве между этими городами тоже не осталось. Противник собрал все, что возможно для удержания Челябинска, где располагались тыловые учреждения Западной армии — склады, мастерские, запасные части, все собственное армейское хозяйство. Колчаковцы сосредоточили в городе большое количество продовольствия, оружия, боеприпасов, паровозов и подвижного состава. В самом Челябинске на стадии формирования находились две дивизии для Западной армии. Кроме того, белогвардейцы мобилизовали и поставили в строй всех, кого только смогли найти, включая легкораненых и больных. Насколько смогли, укрепили город и создали оборонительные позиции. В Челябинск стекались отступающие в беспорядке остатки Западной армии Колчака, Уфимской и Волжской групп. Из этих частей формировались более-менее боеспособные батальоны, занимавшие оборону на подступах к городу.

Однако сюрпризом для нас стало другое. Командование противника решило не только удержать Челябинск, но и попытаться вырвать инициативу из рук большевиков, с расчетом на полный разгром атакующей группировки Четвертой армии. По-видимому, в Ставке Колчака не смогли в должной степени оценить угрозу и силу наступления Красной армии, так как генерал-майор Лебедев вместо организации планомерного отхода к Кургану отдал приказ контратаковать у Челябинска с целью полного уничтожения наших атакующих частей. Сложно сказать, какие мотивы побудили генерала принять такое решение — полное непонимание обстановки на фронте или это стало жестом отчаяния? Скорее всего, и то и другое, но иначе как авантюрой действия Дмитрия Антоновича назвать нельзя.

Связь с Омском на тот момент оказалась прервана, и в Ставке белогвардейцев только примерно догадывались о действительном положении дел на фронтах. Диверсионные группы чекистов уже вторую неделю в полную силу орудовали на направлениях Челябинск-Курган и Екатеринбург-Курган — резали и снимали провода, подрывали и разбирали железнодорожные пути, уничтожали телеграфы на станциях. Сколько-нибудь достоверной информации о численности и мощи наступающих красных в Генеральный штаб и Ставку Колчака не поступало. Поэтому белогвардейцы действовали, как Бог на душу положит. Генерал-майор Лебедев направил из Омска для обороны Челябинска Сибирскую дивизию. Дивизия имела недостатки по комплектованию и техническому оснащению, но на общем фоне считалась боеспособной. Кроме того, Дмитрий Антонович почему-то очень рассчитывал на Уральскую группу, фактически существующую только на бумаге. В ее составе не то что дивизии, а и полка не набиралось, но, несмотря на это, задачи ставились как для Группы войск, состоящей из нескольких дивизий.

С моральным настроем у колчаковцев оказалось не лучше. Солдаты отступавших частей рассказывали о несметных полчищах большевиков, лавиной хлынувших через Уфу и Златоуст на Челябинск. Большими проблемами для оборонявшихся стали дезертирство и переход частей на сторону Красной армии. К примеру, Башкирский корпус практически в полном составе переметнулся на сторону красных и после небольшой проверки отправился в район Стерлитамака для прикрытия флангов наступающей группировки от возможного удара казаков из района Оренбурга. Башкирская конница не только прикрыла правый фланг Южной Ударной группы, но и своим появлением на направлении Стерлитамак-Оренбург создала угрозу для Оренбургской армии белоказаков, оказавшейся фактически в полукольце красных частей. Казаки объявили мобилизацию, но теперь им приходилось думать о том, куда отходить в случае наступления частей Красной армии на город, а не о том, где удобнее атаковать.

Тем не менее, Колчак принял и утвердил план генерал-майора Лебедева. Приказ о контрнаступлении поступил в войска, и его пришлось претворять в жизнь, используя для этого части Западной армии и последние резервы. План сражения белогвардейцев был таков. Центр должен удерживаться вблизи города, а оба фланга перейти в решительное наступление. Штаб Западной армии отправил свой эшелон на станцию Чумляк, а командующий армией с частью офицеров перебрались в город. Такой переход для непосредственного управления войсками был бы хорош при заранее установленной связи с боевыми группами. Но в данном случае эта мера только еще больше разрушила управление войсками. Никто не знал, где и кто находится, а также что делать. Кроме того, у колчаковцев практически не осталось резервов, способных повлиять на исход боя и оградить белогвардейцев от случайностей.

Когда передовые части Четвертой армии под командованием Фрунзе утром 11 января подошли к городу, они нарвались на сильный огонь. Тактика обороны белых оказалась весьма простой и действенной, ее использовали еще каппелевцы, отступавшие в ноябре-декабре к Уфе.

Глубокий снег не допускал движения на большом расстоянии вне дорог. Колчаковцы подпустили передовые части Четвертой армии к окраинам города на расстояние действительного огня, где заставили их развернуться и залечь. Морозы стояли сильные, поэтому выдержать такое лежание долго нельзя, а продвигаться вперед очень трудно. Через некоторое время Фрунзе отдал приказание об отходе. При этом многие передовые части понесли большие потери, так как артиллерия обороняющихся яростно преследовала огнем отступающих. В этот момент колчаковцы и пошли в атаку. Кое-где они добились успеха, но частичного. Решительной победы не получилось, да и не могло быть.

Михаил Васильевич Фрунзе, несколько расслабившийся после молниеносного взятия Златоуста и быстрого преодоления Уральского хребта, моментально собрался и, подтянув резервы, ударил по атакующим колчаковцам всей мощью. К 14.00 13 января Сибирская стрелковая дивизия белых полностью потеряла боевое значение, а большая часть ее солдат сдалась в плен. Уральская группа к этому времени вообще перестала существовать.

Перемолов атакующих колчаковцев, Фрунзе, по указанию Каменева, нанес удар не по центру обороны колчаковцев, а на их правом фланге. Красноармейцы сумели ворваться в город и выйти в тыл соединениям, обороняющим центр позиции противника. Солдаты недавно сформированных белогвардейцами резервных дивизий начали самовольно оставлять позиции, разбегаться и сдаваться в плен. Некоторые части в полном составе переходили на сторону Красной армии. Фактически это был разгром. Условия, затруднявшие атакующие действия войскам под командованием Фрунзе, теперь мешали белогвардейцам перегруппировать силы и попытаться исправить сложившееся положение. Сказалось и отсутствие резервов у противника.

Тем не менее, я очень нервничал весь день. Уже стемнело, когда принесли очередную телеграмму от Михаила Васильевича. Фрунзе меня очень обрадовал, сообщив, что дивизии противника, державшие центр обороны города, прекратили сопротивление и сдались в плен, тем самым, открыв Четвертой армии направление главного удара. Некоторое время спустя, пришло сообщение от Каменева, в котором Сергей Сергеевич рапортовал о взятии Челябинска. У меня будто камень с души свалился.

Через два с половиной часа все закончилось. Отдельные небольшие части и группы колчаковцев теперь пытались вырваться из города в направлении на Екатеринбург. Это направление оказалось единственным возможным путем для отступления, после того как наши войска, выйдя на восточную окраину Челябинска, блокировали железную дорогу Челябинск-Курган. Очаговое сопротивление колчаковцев в самом городе еще продолжалось, но ключевые точки Челябинска, так же, как и железнодорожные станции и депо уже контролировались красноармейцами.

Итог дня оказался неутешительным для противника, так как авантюрный приказ генерал-майора Лебедева выполнить не удалось. Плохо подготовленные, «сырые», деморализованные мощным наступлением Красной армии и плохо оснащенные части колчаковцев оказались совершенно не готовы к выполнению задач, поставленных Ставкой Колчака. Силы Четвертой армии под командованием Михаила Васильевича Фрунзе перемололи во встречных боях последние резервы противника. Второй Уфимский, Третий и Шестой Уральские корпуса и бригады оренбургских казаков были полностью уничтожены вместе со своими штабами. Погодные условия теперь мешали организованному отступлению белых. Многие замерзли, а большое количество солдат и офицеров армии Колчака попало в плен.

Дороги на Екатеринбург, Курган и Омск были открыты.

Глава 11

13 января 1919 года.

Железнодорожная ветка Екатеринбург — Курган.

В 100 вестах от Екатеринбурга.

Поезд Верховного Правителя России. 11:00.

Александр Васильевич Колчак не то, чтобы нервничал. Он пребывал в бешенстве.

Полчаса назад ему доложили о начавшемся вооруженном восстании большевиков в Омске. По сообщению, полученному из Ставки, бои в городе пока шли с переменным успехом. Восставших оказалось не так уж и много по сравнению с общим количеством колчаковцев квартировавших в городе. Бедой оказалось другое — в городе просто-напросто отсутствовали боеспособные части армии Верховного Правителя России. Две дивизии, начавшие формироваться недавно, считаться таковыми не могли, так как по численности не дотягивали до батальонов и состояли из мобилизованных вчерашних крестьян. Это «пополнение» с началом боев отказалось выполнять приказы и выходить из казарм. С другой стороны, ожидать иного поведения от людей, пока еще не прошедших солдатского обучения, несколько странно, но адмирала это мало интересовало. Он метался по салону пульмановского вагона, сбивая на своем пути кресла, и, в ярости сжимая кулаки, шептал:

— Предатели! Запорю шомполами, а потом прикажу расстрелять! Чтобы другим неповадно было! Что эти черноногие тупые ублюдки о себе возомнили?! Россия в опасности, а они из казарм не вышли?!

Кричать он не мог, спазм перехватил горло, поэтому ругался и богохульствовал Александр Васильевич внезапно севшим голосом. Он уповал исключительно на то, что в Омске находилось громадное количество офицеров, служащих в различных министерствах и ведомствах. Одним своим числом они могли задавить восставших. При, конечно, едином командовании, что оказалось практически невозможным. Мешал межведомственный конфликт Военного министерства и штаба Верховного главнокомандующего. Если точнее, то поссорились Николай Александрович и Дмитрий Антонович. Министр и начальник штаба Ставки настолько увлеклись борьбой за влияние в военных кругах, что перестали обращать внимание на происходящее вокруг, занимаясь исключительно усилением собственного авторитета. В результате с началом восстания, ни Степанов, ни Лебедев не сумели взять командование на себя. Вторая проблема заключалась в том, что подавляющее большинство служащих министерств и ведомств Омска были офицерами военного времени. Опытных командиров старой школы в армии Верховного Правителя оказалось сравнительно немного по причине удаленности Омска от западных границ бывшей Российской империи и столиц. Наибольшее количество кадровых офицеров осело, с началом Революции, в центре или сумело перебраться на юг страны, добираться до Колчака оказалось слишком далеко.

Адмирал рассчитывал на окружавших его «лучших людей России», не понимая, что подавляющему числу его офицеров совершенно наплевать на окружающую действительность. Большинство из них, найдя теплые местечки в Омске, Томске, Иркутске и других городах, вплоть до Владивостока, занялись решением собственных проблем и поправкой личных дел. Их мало волновали солдаты, замерзающие в сугробах под Пермью, Уфой или Челябинском. Лишь бы им жилось хорошо. Эти люди всей толпой возрождали «Великую Россию». Возрождали так, как сами видели и считали нужным. В основном шомполами, нагайками, веревками и расстрелами. Они желали вернуть Россию со старым добрым укладом жизни и обществом, с их неотъемлемыми правами, привилегиями, статусами и свежими хрустящими багетами. Многие увидели в происходящем только возможность взлететь повыше и шанс, оттеснив старую аристократию, перераспределить блага в свою пользу. В разрушении привычного старого порядка практически все эти люди обвиняли кого угодно, но только не себя.

Верховный Правитель тоже очень хотел найти виноватых во всех своих неудачах. Он немного успокоился и принялся размышлять над тем — кто же виноват во всех бедах? Перебрал всех, кого только смог упомнить, даже масонов. С другой стороны, список не так уж велик, а количество «виновных во всем» ограничено.

Пальму первенства по популярности среди врагов России уже достаточное время прочно удерживали большевики. В число большевиков, разложивших сначала армию, а потом и Империю, включали и меньшевиков, и анархистов, и эсеров. Те, кто считали себя умными, использовали слово «социалисты». Совершенно не важно в данном случае не только то, что программы политических партий разнятся, но и то, что называются они по-разному. И пускай эсеры позиционировали себя как партия крестьян, а большевики — как партия пролетариата. Ни рабочим, ни крестьянам в той «Великой России», за которую боролись колчаковцы, места не оставалось. Только в качестве прислуги и рабов.

На втором по популярности месте прочно закрепились жидомасоны, которые отличались от масонов тем, что представляли Всемирный иудейский заговор. Масоны, по мнению Колчака, точно не несли ответственности за развал страны. «Вольными каменщиками» в свое время стали многие представители аристократии, дворянства и интеллигенции империи, игравшие в эту чуждую игру, чтобы ощутить себя частью европейской элиты и культуры. В зависимости от того, в какую ложу входили представители российского общества, происходило и разделение элиты страны на партии. В правительстве Российской империи и при императорском дворе существовали прусская, французская и английская партии, не говоря уже о шведской. Каждая из них лоббировала интересы своей стороны. При этом члены всех этих масонских лож почему-то считали, что именно они совершенно точно знают, что необходимо для «Блага России».

Русской партии при дворе Российских императоров не бывало, наверное, со времен Екатерины Второй, Потемкина-Таврического, Румянцева, Суворова, Ушакова. Великая императрица масонов не просто не оценила, она первой поняла всю опасность подобных организаций и разогнала их, под страхом смертной казни, как заговорщиков. Мешали они ей.

С той поры так и повелось — российские императоры масонов не любили и гоняли, но без обычной ярой жестокости, присущей нашим самодержцам при расправе с заговорщиками. Особый энтузиазм проявлять в этом случае монархам не следовало, слишком многих царедворцев, аристократов, да и вообще дворян недосчитались бы. В 1822 году масонство, буйно заколосившееся после смерти Великой императрицы и Павла Первого, запретил уже Александр Первый, который, правда, и позволил на заре своего царствования этой «поросли» взойти, вырасти и дать обильные плоды.

Николай Первый, во избежание каких-либо кривотолков, после восстания декабристов счел необходимым повторить в 1826 году указ своего брата о запрете масонства.

Императора вполне можно понять. Изумленный количеством окружающих его во всех эшелонах государственной власти масонов, Николай Первый не только подтвердил запрет, но и взял с государственных служащих и военных на сей счет специальные подписки. Но эти-то были своими для Александра Васильевича Колчака, поэтому подозрение падало на еврейских заговорщиков. Версия очень удобная, а главное — легко объяснимая. Среди руководства социалистических партий было много евреев, считавшихся в Российской империи не совсем людьми и потому ограниченных в правах.

Все небылицы о масонах, щедро сдобренные еврейскими фамилиями некоторых видных большевиков бросили в один котел и перемешали. Потом добавили американских Рокфеллеров, Розенфельдов, которые крутили свои делишки, пользуясь войной и наживаясь на займах, кредитах и военных поставках всем воюющим сторонам, приправили туда «блюмов» и «штейнов» из числа эсеров. Разбавили это варево социалистами вообще и получили «во всем виноватых» жидомасонов.

С такими размышлениями проще жилось не только адмиралу Колчаку, но и всем выброшенным Революцией на обочину истории. Допустим, подняли зажиточные крестьяне в Красноярской губернии восстание — это большевики виноваты, сбили с пути.

Если не большевики, то жидомасоны. Какие еще могут быть варианты? Социалисты! Все они одним миром мазаны. И более вариантов никаких нет и быть априори не может.

Производилась колчаковцами экзекуция деревень и целых волостей, где пороли, вешали и сжигали без разбора. Тянулись огромные, на несколько верст, села, которые после наведения порядка представляли собой сплошные развалины с торчащими кое-где обуглившимися полусгоревшими домами, а оставшиеся в живых жители были обречены на нищету, голод и смерть. Кто виноват?

— «Конечно, евреи-большевики. — Думал адмирал. — Белая гвардия ни при чем. Мы боремся за Великую Россию! Нас обвиняют в терроре? Это вздор. Такова военная и политическая необходимость. Проклятые социалисты еще нас обвиняют! Крестьян порем, сжигаем, расстреливаем, пытаем и издеваемся, забираем последнее? Ложь! Порядок надо навести. Как иначе усмирить ничего не понимающую в Великой России «черную кость»? Бывают, конечно, крайности. Но с другой стороны, еще при последнем императоре, невинно убиенном и святом, ввели военно-полевые суды и продразверстку. Как еще у этих недочеловеков получить необходимое для продолжения Великой борьбы? Никак. И до него все так делали. И деды наши, и прадеды. Они в Европе воспитывались, а у европейцев правильное обращение с быдлом. Еще демократы и гуманисты одолели. Обвиняют в отсутствии судебной системы. Зачем суды? Для кого? Надо проще, как в старые времена. Тогда просто пороли, вешали и расстреливали без суда по необходимости. Чем мы хуже предков? Совсем большевики запутали и сбили с толку бедных крестьян. Запугали и затерроризировали. Еврейский центр в Москве виноват, а я, как и мои офицеры, вынужден отдавать подобные приказы».

Размышляя о своей нелегкой ноше, Александр Васильевич не мог обойти стороной немецких шпионов, расположившихся на третьем месте своеобразного рейтинга врагов России. Это все те же большевики-евреи, которые все разрушили по указанию германского генштаба и на немецкие деньги. Иногда Колчак задавался вопросом — у жидомасонов что, своих денег нет, если, конечно, считать, что речь о всемирном заговоре? Но ответ не очень радовал, поэтому предпочтительнее винить все же большевиков.

У окружения Александра Васильевича царила в голове точно такая же мешанина. Наведение порядка и воссоздание Великой России по совершенно непонятной этим людям причине казалось невозможным без уничтожения именно большевиков.

— «Ради Великой России — любые жертвы, но главное — уничтожить евреев-социалистов!» — Александр Васильевич понял, что зациклился и решил не ломать себе голову. Он сожалел об утерянном прошлом. На мостике боевого или исследовательского корабля всегда все проще и понятнее и частенько мысли Колчака возвращались к былому. О завтрашнем дне адмирал особо не задумывался. Ему представлялись хоругви и иконы, крестный ход и созыв Учредительного Собрания, которое назовет его Спасителем России и поведет страну к воссозданию. На этом будущее в воображении адмирала заканчивалось. Да и смысла нет думать. Чего и как делать, если понадобиться, Верховный Правитель укажет штыками и шомполами.

На вопрос — почему было именно так, а не иначе? — Александр Васильевич затруднился бы ответить. Точно так же, как не мог пояснить — почему назначил начальником штаба Ставки никому не известного, прибывшего от Деникина с незначительным поручением для установления контактов и, видимо, несильно нужного в Добровольческой армии, полковника Лебедева? Окружающие этого решения тоже не понимали.

Адмирал думал и действовал, как типичный образчик среды, обвинявшей во всех бедах кого угодно, кроме себя и того полуфеодального строя, представителями которого они являются.

— Проклятые социалисты все развалили. Предатели эсеры. Чертовы большевики! — адмирал случайно задел и уронил на пол графин с водой. Сосуд упал, но почему-то не разбился. Глядя на разливающуюся воду, Александр Васильевич в припадке раздражения смахнул с подноса стаканы. Вот они побились громко. Если бы Верховный Правитель мог сейчас кого-то расстрелять, он сделал это немедленно. Пороть самому не позволяло воспитание.

На звук бьющегося стекла в салон заглянул личный адъютант Правителя. Он вызвал проводника. После того, как в салоне навели порядок, ротмистр Князев доложил, что к адмиралу пришел генерал-майор Рябиков.

— Проси его, Володя.

Адмирал достаточно успокоился, чтобы принять проштрафившегося контрразведчика без криков. После конфуза на Пермском фронте Павел Федорович попал в немилость, но должность сохранил, несмотря на то, что генерал Лебедев навесил на него всех собак. Начальник штаба Ставки настаивал на судебном разбирательстве в отношении Рябикова, но события, понесшиеся вскачь, времени для этого не оставляли. Кроме того, в отличие от всех остальных высших начальников армии Верховного Правителя, благодаря своей агентурной разведке Второй генерал-квартирмейстер обладал хоть какой-то информацией о происходящем на фронте. В том числе и по этой причине Колчак отложил разбирательства и поиск виновных на неопределенный срок. Лебедев лютовал, но Александр Васильевич отлично помнил, что сам отдал приказ о переброске всех наличных сил под Пермь. Увидев в руке вошедшего генерала папку, Колчак присел и указал на кресло напротив.

— Присаживайтесь, Павел Федорович. Слушаю вас.

Рябиков коротко поклонился и, усевшись, достал какой-то листок.

— Александр Васильевич, у меня неутешительные новости с Уфимского направления.

Адмирал молча скрестил на груди руки, ожидая продолжения. Генерал прокашлялся:

— В настоящий момент у нас нет возможности точно оценить группировку противника, атакующую Челябинск. С уверенность можно сказать, что большевики провели реорганизацию и сумели собрать в кулак крупные силы на направлении главного удара Бугульма — Уфа — Златоуст. По некоторым оценкам до восьмидесяти тысяч штыков и сабель. То, что Пермское направление вспомогательное — сомнений теперь уже не вызывает. Здесь нам противостоит около пятидесяти тысяч солдат.

— Откуда такие данные, Павел Федорович? Насколько припоминаю, ранее вы не могли похвастать такой осведомленностью, — требовательно произнес Колчак.

— Александр Васильевич, я не могу выдать своего человека. Прошу меня извинить, но это противоречит всем правилам.

— В Перми ваши агенты ввели всех нас в заблуждение. Насколько можно верить этим сведениям? — Верховный Правитель отвел взгляд и, опустив голову, устало вздохнул. Генерал-майор Рябиков, задумавшись над ответом, внимательно смотрел на Верховного Правителя России. Вид у того был крайне утомленный. Не чувствовалось подъема и энергии, бушевавших в душе Адмирала всего несколькими месяцами ранее. После поражения под Пермью Колчак совершенно утратил волю к Власти. Складывалось впечатление, что ее неподъемное бремя вот-вот обрушится и раздавит Александра Васильевича своей тяжестью. Сейчас, после вспышки ярости, на него напала апатия и, когда адмирал поднял голову, взгляд, устремленный на генерала Рябикова, выражал скорее усталость, чем что-то еще.

Павлу Федоровичу очень не хотелось выдавать свой источник. Это не в правилах разведчиков, но в данном случае он увидел в этом необходимость. Во-первых, ему надо реабилитироваться перед начальством, а во-вторых — ему пришла в голову мысль, которая поможет это сделать.

— Александр Васильевич, я уже докладывал, что наши неудачи начались после прибытия на фронт Наркома по военным делам в правительстве большевиков Троцкого. Складывается впечатление, что в основном благодаря его деятельности наши войска терпят неудачи и отступают. По моим данным этот человек сумел в кратчайшие сроки наладить оборону на Пермском направлении и создать в районе Бугульмы мощную армейскую группировку для удара на Челябинск. Не вызывает сомнения, что операция спланирована этим большевиком в расчете на результат, который мы имеем на сегодняшний день. Это подтверждает одновременность нашего поражения под Пермью и начала наступления противника на Уфу. По имеющимся сведениям, присутствие на фронте Троцкого и проводимая им мощная агитация в войсках заставляет солдат идти вперед. Этот большевик пользуется жуткой славой. Его окружает ореол децимаций, заложников, расстрелов, концлагерей. Он само воплощение Красного террора. Вероятно, во многом боязнь карательных мер толкает солдат вперед.

Колчак, поначалу слушавший Рябикова несколько отстраненно, оживился, но смотрел довольно скептически:

— Павел Федорович, а вы не преувеличиваете значение этого человека?

— Скорее, преуменьшаю, Александр Васильевич. Влияние этого демона (его называют Лев Революции) на происходящие события очень велико. Он фактически является Главнокомандующим силами большевиков, противостоящих нам на всем фронте. Не удивлюсь, что изоляция Оренбургской армии также спланирована им заранее.

— Почему вы мне так подробно рассказываете об этом человеке?

— Дело в том, что мой агент находится в ближайшем окружении Троцкого и пользуется определенной степенью доверия красного Наркома.

— Почему же тогда ваши данные столь приблизительные?

— Агент пока не имеет доступа к точным данным. Проводится определенная работа, но надеяться на скорый результат резона нет. Около месяца назад большевики ввели режим секретности для многих документов, и теперь стало не так просто получать данные из их штабов, как раньше. Мы настолько уверились в их безалаберности в военных вопросах, что самым тривиальным образом пропустили этот важнейший момент. В результате допущенного просчета имелись только те сведения, которые противник считал нужным довести до нас. А красные еще и подыграли, поставив целый спектакль с названием «Все на оборону Перми!», которым отвлекли наше внимание от направления их главного удара. Сейчас невозможно понять, кто пересылал из Перми депеши с ложными данными, но не удивлюсь, если окажется, что телеграфисты работали под диктовку чекистов, а офицерское подполье давно разгромлено большевиками.

— Это, конечно, познавательно, Павел Федорович, но в данный момент ваш шпион бесполезен, — адмирал начал терять интерес к разговору. — Чем он может нам помочь? Нет времени ждать результатов.

— Совершенно верно, Александр Васильевич. Даже, если он получит доступ к интересующим нас данным, передача сообщения сопряжена с громадным риском. Поэтому появился резон использовать агента другим способом.

— Излагайте, — теперь Колчак олицетворял само внимание. Рябиков увидел, что сумел заинтересовать Верховного Правителя и внутренне обрадовался. Ему позарез необходимо вернуть утерянные позиции, а случай выдался подходящий. Павел Федорович прекрасно сознавал, что большевики уже разгромили армию Колчака и возможность уничтожения наступающих на всем фронте превосходящих сил противника довольно умозрительна. Говорить об этом прямо генерал-майор не собирался. Он не просто очень хотел вырваться из капкана, устроенного большевиками, и добраться до Омска, где необходимо еще избежать обвинений в поражении. Разыгрывая комбинацию с агентом в штабе Троцкого, разведчик получал в распоряжение столь необходимое ему время и снижал вероятность собственного заключения до минимума. Он сознательно менял шпиона на свою свободу, так как Верховный Правитель, заинтересованный в проведении операции, не позволит арестовать своего главного контрразведчика. В этом случае появится возможность, сказавшись больным, передать дела заместителю и уехать в отпуск, где спокойно подать в отставку. Белое Дело на востоке России в понимании генерал-майора Рябикова уже потерпело поражение.

— Операция планировалась в течение нескольких недель. Разрабатывались различные варианты, но остановиться пришлось на уничтожении наркома. Когда мои люди вышли на агента в Златоусте, никаких важных сведений сообщить он не смог. Сомневаясь, что в ближайшей перспективе положение изменится, я принял решение о проведении покушения на Троцкого. Это, по моему мнению, наиболее перспективно, так как нанесет не только серьезный моральный ущерб войскам противника, но и позволит разрушить структуру управления ими. Кроме того, убийство одного из видных большевиков отрицательно скажется на всей их партии и, возможно, вызовет волну аналогичных акций в Москве, Петрограде и других городах. Проведение задуманного в Златоусте не представлялось возможным из-за стремительного наступления противника. Мы сообщили агенту, каким образом необходимо связаться с нами в Челябинске на случай захвата города большевиками. Выслана хорошо подготовленная группа, но сказать точно, успеют они прибыть на место вовремя или нет, сейчас невозможно, поэтому один из офицеров контрразведки получил приказ о формировании небольшого отряда на месте. Троцкого неплохо охраняют, но, в случае необходимости, агент сумеет провести боевиков к его поезду.

— Хорошо, Павел Федорович. Насколько вы доверяете своему шпиону?

— В достаточной степени. В случае провала мы потеряем несколько человек и, возможно, самого агента. Однако в случае успеха приобретем очень много.

— Что ж, господин генерал-майор, замысел хороший, полностью одобряю ваши действия. Доклад свой оставьте на столе, прочту самым внимательным образом. Если у вас ко мне больше ничего нет, то не смею отвлекать от обязанностей.

Рябиков несколько мгновений раздумывал, не уйти ли прямо сейчас, но сдержать себя не смог:

— Еще одно, Александр Васильевич.

— Слушаю.

— По поводу конфликта между Степановым и Лебедевым. Необходимо срочно с этим что-то делать. Вражда только мешает общему делу.

— И что вы предлагаете?

— Отстранить одного из них от должности.

— Вы имеете в виду Лебедева?

— Нет, Александр Васильевич. Считаю, что в данном случае совершенно неважно кого снять. Можно и Степанова, назначив Дмитрия Антоновича военным министром. Главное — прекратить этот раздор.

Колчак глубоко задумался. Он сам создал такое положение, будучи Верховным Правителем и одновременно занимая пост Верховного главнокомандующего. Находящееся в Омске военное министерство постоянно боролось со Ставкой за влияние на Александра Васильевича. Адмирал сам поставил себя в зависимость от постоянных трений, выяснений отношений и путаницы учреждений, принимающих самое активное участие в социально-политической жизни его столицы. В результате верховное командование утратило как реальное представление о положении вещей, так и практически лишилось способности управления войсками. Оно и понятно — погрязшие в интригах военные чиновники мало интересовались происходящим за пределами столицы. Впрочем, это в равной степени относилось и к гражданским служащим правительства Верховного Правителя России. Созданные недавно учреждения выбивали себе штаты, расширяли бюрократический аппарат, воевали за ведомственные полномочия. Заниматься чем-то другим времени практически не оставалось.

Поезд начал замедлять ход, машинист почему-то останавливал состав на небольшой станции. Адмирал поднялся с кресла и подошел к окну. Он увидел маленький, невысокий и совершенно занесенный снегом перрон, явно не чищенный с последнего снегопада. На улице практически никого. Лишь на крохотной вытоптанной площадке перед зданием небольшого вокзала, стояли несколько офицеров. Рядом с ними суетился какой-то железнодорожник, видимо, начальник этой станции. Толп народа, встречающих поезд Верховного Правителя России, цветов, оркестра, почетного караула и делегаций не наблюдалось.

В последнее время Александр Васильевич привык, что его встречают именно так, а не иначе, поэтому несколько удивился. В окно он увидел, как один из офицеров, стоящих у вокзала, побежал к поезду. Ему навстречу, с останавливающегося эшелона, спрыгнул дежурный адъютант.

Спустя пару минут раздался стук в дверь и вошел ротмистр Князев.

— Александр Васильевич! Впереди что-то случилось. Штабс-капитан Матвеев выясняет подробности. Вам передано срочное телеграфное сообщение.

— Докладывайте, — Колчак повернулся к офицеру. Ротмистр замялся, видимо, не решаясь прочитать телеграмму. — Смелее, Володя! Читайте!

— Генерал-майор Лебедев докладывает, что контрнаступление под Челябинском провалилось по вине командования Западной армии. Город в течение дня будет захвачен красными.

Колчак молча выслушал сообщение. Вошел штабс-капитан Матвеев.

— Александр Васильевич, начальник станции доложил, что большевиками разобраны пути. Один состав сошел с рельсов, и образовался затор из эшелонов. Никакой возможности двигаться дальше поездом на данный момент нет.

Колчак так же молча выслушал и это сообщение. Повернулся к Рябикову:

— Вот видите, Павел Федорович, что происходит. Думаю, теперь уже не так важно кого снять или оставить. Идите, работайте. Не смею вас более задерживать.

Генерал-майор вышел, адъютанты же остались.

— Какие будут указания, Александр Васильевич? — Офицеры смотрели на Верховного Правителя, как будто ожидали от него Чуда. Кто из них задал вопрос, адмирал не понял. Ему очень захотелось, чтобы за дверью оказался кто-то, кого он мог спросить о том же самом. Указания нужны сейчас самому Колчаку.

Все кругом опять рушилось и разваливалось как в Семнадцатом году. Из-под ног адмирала вновь уходила почва. Столь хорошо начавшееся наступление на Пермь полностью провалилось. Город взять не удалось. Красные заманили адмирала в ловушку и теперь начали собственное наступление. Потеряны Уфа, Златоуст и Челябинск. На очереди Екатеринбург, Курган и Омск. Союзники подвели. Чехи вообще отказались воевать и теперь всеми силами стараются добраться до Владивостока. Войск нет, и пополнений ждать неоткуда. Потери настолько велики, что нельзя даже думать о восстановлении численности армии в ближайшей перспективе. О качестве войск можно вообще не упоминать. Деморализованные части сдаются в плен, разбегаются и переходят, иногда в полном составе, на сторону красных.

Александр Васильевич почему-то вспомнил самураев, возвращающих ему личное оружие в знак уважения и признания доблести, и подумал о том, что ему остается только с честью погибнуть. Он покажет этим чертовым большевикам, как умеют умирать русские адмиралы.

— Господа, слушайте приказ, — обратился он к напряженно ожидающим его указаний офицерам. — Мы возвращаемся в Екатеринбург. Выполняйте.

Колчак отвернулся к окну и начал чуть слышно напевать:

— Гори, гори, моя звезда…

Глава 12

13 января 1919 года.

Челябинск. Железнодорожная станция. 22.00.

В городе еще кое-где продолжались бои, но в целом сопротивление колчаковцев уже подавили. Составы Особой группы прибыли на станцию Челябинск в девять вечера.

Фрунзе сдал командование Четвертой армией своему заместителю Зайончковскому и прибыл в мое распоряжение. Мы еще раз обсудили детали предстоящей операции. Тер-Петросян и чекисты были настроены самым решительным образом, как и красноармейцы, которые сознавали всю важность и сложность предстоящей операции. За прошедший час от эшелонов были отцеплены «овечки», тащившие составы от Бугульмы. Паровозные бригады развели пары на паровозах серии «С». Сейчас проводилась последняя проверка подвижного состава.

Поеживаясь от холода, я, в сопровождении Михаила Васильевича и Камо, обходил эшелоны Особой ударной группы. Безоблачная ночь выстуживала землю. Под неверным светом висящей в морозном небе луны готовились к смерти люди. Кругом суета. Отовсюду шум, говор, смех, лязг, матерная брань. Со стороны происходящее напоминало большой муравейник в разгар рабочего дня. По путям мельтешили люди. Бегом переносились какие-то ящики и мешки. Командиры проводили последние переклички. В лучах прожекторов, пронзающих январскую темноту, блестели у вагонов ряды стальных штыков. Почудилось, что передо мною части какой-то сложной машины, готовящейся к транспортировке. По прибытии на место детали соберут в некий жутковатый, ощерившийся орудийными жерлами и пулеметными стволами смертоносный механизм, способный уничтожить все и вся на своем пути. Тревожные паровозные гудки разрывали ночь, торопя людей на окутанной паром станции.

Выступая с краткими напутственными речами перед бойцами и командирами, я всматривался в сотни блестящих в полутьме глаз. Говорил недолго. Несколько слов о важности миссии и просьба приложить все усилия. Затем проход вдоль строя, несколько вопросов красноармейцам, их ответы и команда по вагонам. Поморозить людей на ночном митинге стало бы непростительной глупостью. Общий настрой мне нравился. Люди слушали спокойно и внимательно. На вопросы отвечали кратко и дельно.

Одно выступление запомнилось особо. Я стоял перед строем чекистов. Люди мерзли, из ртов вырывались облачка пара, но все терпеливо слушали. Понимая это, быстро сказал им о важности акции в Омске, упомянул о том, что Владимир Ильич очень болеет за это дело и держит его на личном контроле, попросил не подвести Ленина, партию и меня лично. Только собрался пройти вдоль рядов и на этом закруглиться, как вдруг паровоз, грохочущий по соседнему пути, спустил пар.

Строй, только что черневший передо мной, моментально скрылся в дымном грохоте и лязге, буквально укутавшем бойцов. Спустя какие-то мгновения темнеющая шеренга начала проявляться, и я увидел, как в облачной пелене вначале лунным серебром блеснули штыки над неким тусклым монолитом, а только потом из тумана показались очертания людей.

— Там о заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой,

И тридцать витязей прекрасных

Чредой из вод выходят ясных,

— продекламировал внезапно севшим голосом Михаил Васильевич, я посмотрел на него с некоторым удивлением, но подумал, что, пожалуй, верно замечено.

— Действительно чем-то похоже, — Симон Аршакович поддержал Фрунзе. — А где же дядька их морской?

— Товарищ Тер-Петросян, командир у нас с вами один. Кроме него, больше некому занять такой важный пост, — совершенно серьезно заявил Михаил Фрунзе.

— Вот что, товарищи. Не стоит Троцкого в Черноморы записывать. Это станет крупной политической ошибкой, — столь же глубокомысленно ответствовал я. Мы рассмеялись.

У паровоза головного состава закончили смотр. Едва мы втроем приблизились к тендеру, как из будки спустился машинист, направившийся навстречу.

— Здравствуйте, товарищ Предреввоенсовета.

— Здравствуй, Капитоныч. Как вы тут?

— Освоились. Вы не волнуйтесь, Лев Давидович, не подведем.

Все звали его по отчеству. Иногда создавалось впечатление, что свое имя этот человек где-то потерял или оставил за ненадобностью. Я тоже не помнил, как его зовут, хотя этот машинист почти год возил Предреввоенсовета по фронтам, городам и весям. Седой, в возрасте, мужик, смуглый от въевшегося за многие годы в кожу угля, с крупными мозолистыми руками сам вызвался добровольцем, узнав, что один из «моих» паровозов необходим для особого задания. За его спиной тогда двумя молчаливыми глыбами встали помощник и кочегар. Отказать им оказалось невозможно.

— Капитоныч, на тебя сейчас вся надежда. Будь повнимательнее.

— Постараемся в лучшем виде, Лев Давидович, — машинист посмотрел на меня так, как будто хотел послать меня к теще, поучить ее борщ варить. Попрощались.

По дороге к штабному вагону я очень нервничал. Фрунзе и Тер-Петросян волновались, но старались вида не показывать. Пришла пора расставания.

— Скажите что ли, на прощанье, «С Богом!», хоть я и не верю в него, — Михаил Васильевич совершенно серьезно смотрел на меня.

— Мы все в него не верим. Может, я вас на всякий случай «Капиталом» перекрещу, иконы-то все равно нет? — Улыбнулся я в ответ. Мы рассмеялись.

— Хороший, кстати, вариант. Как я раньше не додумался? — Камо тоже оценил шутку.

— Крестить я вас не буду, товарищи, даже «Капиталом», — я без тени улыбки посмотрел на них. — Теперь последнее, о чем вы должны знать. Товарищ Дзержинский сообщил мне, что восстание в Омске должно начаться сегодня ночью. Ваша задача успеть. Больше говорить ничего не стану. Сами все знаете и понимаете. Пожелаю удачи и, как говорят, ни пуха, ни пера.

— К черту! — мои товарищи поднялись в вагон, и эшелон практически сразу тронулся.

Глядя вслед уходящим составам, я мысленно крестил каждый на удачу. Потом усмехнулся про себя словам Михаила Васильевича.

— «Верю в Бога, не верю… Как тут не поверить в него, родившись в уже не существующей стране, но при этом, стоя в начале девятнадцатого года на перроне, в той же самой стране, которой, правда, нет еще пока ни для кого на Свете, да еще внутри Троцкого? Смешные».

Последний эшелон, набирая скорость, уходил в сторону Кургана. Его огни уже скрылись в темноте, а я все стоял на перроне, глядя им вслед. В голове царила пустота.

— Лев Давидович, — окликнул секретарь. — Пойдемте в вагон. Холодно. Не дай Бог простынете.

— Пойдем, Миша, — я направился к своему поезду, но, услышав далекий протяжный паровозный гудок, остановился. Повернул голову в ту сторону. Луну затягивала пелена облаков. Глазман, привлекая мое внимание, деликатно кашлянул.

— Уже иду, Миша. Действительно холодно.

Перед тем как закрыли дверь вагона, я успел бросить мимолетный взгляд туда, где в темной тиши Зауралья лежали Курган и Омск.

Войска поворачивали на Екатеринбург. Части Четвертой армии заняли Челябинск, зачищая последние очаги сопротивления колчаковцев, и готовились к продвижению на Курган. На екатеринбургское направление Сергей Сергеевич Каменев выводил передовые части Пятой армии. Первая оставалась в резерве командования.

Помочь ушедшей в свободное плавание Омской группе я уже не мог. Оставалось, надеясь на лучшее, ждать вестей все то время, пока эти эшелоны красными стрелами рвутся на восток.

Глава 13

14 января 1919 года.

Омск. Восточная окраина города. 02:15.

Яков Блюмкин и его террористическая группа отдыхали на конспиративной квартире. Хозяином дома был один из омских большевиков — Виктор Казаков. Адрес и пароль Блюмкин получил лично от Дзержинского, который знал Казакова еще с дореволюционных времен. В 1906 году Виктор отморозил ноги, следуя зимой пешим этапом на каторгу, откуда умудрился бежать уже весной Девятьсот седьмого. В Девятьсот девятом году из-за болезни ног отошел от активной революционной работы и осел в Омске под именем Владимира Рюмина, устроившись на работу в железнодорожную кассу. С того времени он так и работал на железнодорожной станции, находящейся рядом с домом. Дом ему помогли купить товарищи по партии. На этой мало кому известной явке, находилась перевалочная база для членов партии большевиков, бежавших с Сибирской каторги или из ссылки. Явка существовала уже девять лет. Пользовались ей редко, в Семнадцатом году вообще законсервировали, но не забросили.

Яков не переставал удивляться продуманности и работоспособности Рюмина. Человек подошел к обустройству убежища с выдумкой и, можно сказать, с любовью. В подполе находился погреб, рядом с которым хозяин квартиры выкопал еще один, больший по размеру. Проход в тайник, обшитый внутри деревом с нарами и печкой, труба которой была хитро подведена к трубе печи в доме, осуществлялся через небольшой лаз в углу первого погреба. В схроне могли разместиться восемь человек. Там же хранился запас продуктов и воды недели на две. Не забыл хозяин и про отхожее место, пользоваться которым без особой необходимости не рекомендовалось. Самым же интересным оказался тридцатиметровый подземный ход, выходящий в один из заброшенных складов, находившихся через дорогу от дома Рюмина. Когда Блюмкин спросил хозяина, кто все это сделал, тот пожал плечами и ответил, что создал все своими руками, иначе за десять лет со скуки бы умер. Яша не знал, что кроме этого, есть еще одно, совсем небольшое укрытие на двух человек, оборудованное не хуже.

Боевая группа состояла из семи человек и нацеливалась на проведение диверсий на железной дороге, поджоги складов и уничтожение телеграфного сообщения в тылу противника. В группу входило четыре минера, два боевика и Блюмкин, назначенный старшим. Остальные знали его под псевдонимом «товарищ Николай».

Переброску через линию фронта провели под видом дезертиров. Ехали на ямщиках, стараясь избегать больших деревень. Попав в тыл колчаковцев, и добравшись на перекладных до пригородов Уфы, «дезертиры» превратились кто в «блатных», ограбивших в Бугульме отделение банка, застрелив при этом несколько чекистов, а кто в железнодорожников, следующих в Омск по командировочному предписанию. Документы несколько раз проверяли, но у липовых железнодорожников они были, а «блатные» предпочитали откупаться от проверяющих.

Добравшись без потерь до Омска, группа собралась, и через Рюмина легализовалась. Владимир сумел устроить бойцов в полном составе ремонтниками на железную дорогу. Взрывчаткой и минами разжились уже в городе, ограбив минный склад. Боевики, в дороге изображавшие «блатных», действительно в прошлом прожженные уркаганы, смогли аккуратно вырезать малочисленную охрану. Остальное оказалось делом техники. Там же изъяли ручной пулемет «Шоша», гранаты, патроны.

Группа перешла на нелегальное положение вечером Десятого января, изобразив перед этим массовый запой и гуляние всей командой по случаю именин бригадира. Бригадиром на железной дороге стал сорокалетний уголовник-рецидивист Ефим Прохоров, по прозвищу «Пика». Холодным оружием он владел мастерски и доказывал это не раз. Ефим происходил из казаков, но какая-то нелегкая занесла его лет двадцать назад в тюрьму. Так и пошел парень по этой дорожке, пока судьба не привела в ВЧК.

Последние бойцы пробрались в схрон минут двадцать назад. Группа Блюмкина в течение последних трех часов организовала взрыв водокачки на станции Омск-сортировочная и поджоги двух складов с амуницией и боеприпасами. На одном из них прибарахлились теплым обмундированием. Взрывы на втором террористы слышали даже в тайнике. Никто не занимался тушением пожаров и спасением имущества. В Омске полтора часа назад началось вооруженное восстание большевиков. В городе разгорались бои и, на данный момент, было пока не понятно, кто берет верх.

Когда бойцы поели и немного расслабились, Блюмкин оглядел свое войско. Он получил как достаточно ясные инструкции от Дзержинского и Троцкого, так и строгий приказ не соваться в город, когда начнется восстание. Главной задачей группы в этом случае становилось пресечение железнодорожного сообщения на линии Омск — Новониколаевск. Теперь необходимо решить, как действовать дальше.

Обсудили и забраковали несколько вариантов. Пока говорили, Прохоров молчал, когда все замолчали, он пододвинулся к Блюмкину поближе, прокашлялся и начал негромко рассказывать. Слушали его внимательно, говорить просто так Ефим не любил и, наверное, не умел. Одним словом — «деловой».

— Товарищ Николай. У меня лет десять назад случай такой был. Гуляли мы по Ярославской губернии, но не просто так, а выпасали карету, которая из Ярославля доставляла в четыре уезда жалование чиновным. Само собой, охраняли ее серьезно, аж два десятка жандармов, а нас всего-то восемь. Знали они, что мы где-то рядом, но не точно, вот и пришлось исхитриться. Речка там была, названия и не знаю, а через нее старый деревянный мост и кусты по обеим сторонам. Хорошие кусты, густые. Подпиливать ничего не стали, слишком заметно, подломили доски ломом снизу, столбы малеха перекосили и в кустах спрятались. Далее так получилось.

Въехала карета с деньгами на мост и провалилась. Прямо на днище села. Лошади испугались и на дыбы. Одна упала, ноги поломала себе и вторую побила. Жандармы за оружие сразу схватились, собрались отбиваться. Время идет, а стрелять-то некого. Мы сидим, не высовываемся, значит. Пошли двое жандармов смотреть чего под мостом, а там подпила-то нет. Провалилась карета и провалилась, сама навроде. А где мы подломили, где карета наломала уже и не разобрать никак.

Вылезли жандармы из-под моста-то, доложили, что и как. Тут офицер приказал одному десятку спешиться, чтобы значится карету вытащить. Мы сидим и ни гу-гу. Ждем, чего дальше делать будут. Стал один десяток вытаскивать, а другой сторожит. Да как тут вытащить-то? Карета тяжелая, колеса перекосило, лошади только мешают. Мы с товарищами сидим, не лезем — рано еще.

Маялись они, маялись, а не получается вытащить. Посудили жандармы — порядили, а делать нечего. Опять же и успокоились они, мы-то тихо сидим. Спешился и второй десяток, полезли они всем скопом вытаскивать карету свою. Только офицер на лошади сидит, командует. Гомон стоит, орут, матерятся, а мы фитили у бомб поджигаем.

Токмо они все вытаскивать взялись, мы четыре бомбы и швырнули в самую кучу. Тут кто куда. Кого убило, кого побило, кто врассыпную. Вот тогда и мы из кустов выскочили.

Нам бы и сейчас как-то так сделать на железной-то дороге.

Антип закончил рассказ и замолчал.

— Сколько взяли-то тогда? — Спросил рассказчика второй боевик.

— Ничего не взяли. Полусотню казаков черт принес. Всех они побили. Сам еле ушел. В речке отсиделся.

— А бомбы где брали?

— Был у нас один паренек из эсеров, идейный, а бомбы хорошие делал. На той речке он и сгинул.

Пока Ефим рассказывал, его никто не перебивал. Через некоторое время двое из минеров, до этого что-то обсуждавшие в полголоса, подсели к Блюмкину. Тот, что постарше, товарищ Алексей, начал говорить:

— Товарищ Николай, мы вот, что думаем. Можно сделать, как Пика рассказал, только немного по-другому.

— Это как же?

— Берем паровоз, пару вагонов и двигаем в сторону Новониколаевска к ближайшему небольшому мосту. На нем снимаем рельсы. Потом загоняем паровоз и один из вагонов на небольшой скорости на мост. Они с пути сходят. Главное, чтобы с моста не упали. Все это подрываем. Не удастся уронить паровоз — тоже не беда. Главное — враскоряку его поставить. Тогда рвем колеса и котел. Так, Миша?

Второй минер внимательно слушал. На вопрос утвердительно кивнул:

— Так, Леш. По-другому, можно паровоз на большой скорости пустить, чтоб упал. Потом на мост загоняем вагон с взрывчаткой и подрываем. Тоже хорошо выйдет.

— Пойдет. На месте разберемся, как лучше. — Первый минер кивнул и продолжил рассказывать. — Затем рвем рельсы и разбираем путь с двух сторон моста. Ставим мины под целые рельсы. С какой стороны состав не подойдет — тоже каюк. Если нет, вдруг успеют затормозить, то паровоз подорвется. Все равно остановим движение. Нам же нужен затор на железной дороге? Вот его и устроим.

Блюмкин внимательно выслушал обоих.

— Взрывчатки хватит?

— Хватит, товарищ Николай. На том складе много взяли. Мин шесть штук есть. Всего вдоволь. Вот со временем как быть? Вдруг не успеем — работы много.

— Что думаешь? — Блюмкин повернулся к внимательно слушающему Ефиму, тот почесал лоб.

— Могем и поспеть. Мы же ремонтники. Надо брать наш вагон с инструментом. Паровоз тоже не проблема. Там же прихватим. Пока в городе бардак, никто и не заметит, чего там угнали. Вот паровозную бригаду, где найти?

— С хозяином нашим переговорю. Думаю, он нам поможет с бригадой. Как уходить будем? — Блюмкин посмотрел на Прохорова.

— Зачем уходить, товарищ Николай? Можно рядом подождать и посмотреть, что из всего этого выйдет. Если получится, то и ремонтников побить. Пулемет у нас есть. Отойдем на версту-две от железки и схоронимся. Я с каторги зимой бежал. Знаю, как в тайге в стужу не пропасть. Елей в лесу много, а может, и на заимку охотничью выйдем. Заляжем, и станем ждать. Взрыв-то мины все одно услышим. Искать не станут. Не до того им будет. Возьмут наши власть в городе — хорошо. Белякам из Новониколаевска солдат сложнее подвезти. Не удастся восстание — тоже ничего. Пока паровоз тот вытащат, уже, глядишь, и поздно будет. Нужно, чтобы белые подольше разгребались на железке.

Некоторое время обсуждали детали предстоящей операции, потом Блюмкин условным сигналом вызвал в погреб хозяина дома. Он и Ефим разговаривали с Рюминым около получаса. Договорились обо всем, даже о лыжах и салазках.

Через два часа диверсанты покинули свое убежище и отправились «ремонтировать» железнодорожные пути.

Глава 14

14 января 1919 года.

Челябинск. 12:30.

Погода стояла отвратительная. От вчерашнего яркого зимнего великолепия не осталось и следа. На улице пасмурно и опять начинался снег. Не заладилось у меня с самого утра. Сначала чуть не обварился горячим чаем, опрокинув стакан на брюки. Потом случайно разбил пенсне. В довершение всего поскользнулся и едва не сверзился на землю, спускаясь из вагона. В последний момент меня поймал за ворот шинели Миша Глазман.

Бывают такие дни. Однажды, еще в предыдущей своей жизни, я собрался по каким-то делам. Куда и зачем поехал, не помню, да и неважно это. Сказал своей тогдашней пассии, что уеду на пару часов, а вернулся через десять минут. Еще бы я тогда не вернулся. Не успел проехать триста метров до ближайшего светофора, а уже увернулся от авто, пытавшихся «протаранить» мою машину, четыре раза. Поняв, что день явно не мой, развернулся и, плюнув на все, отправился назад. К большому моему сожалению, то, что разрешено Ивану Васильевичу Пухову — жителю двадцать первого века, не может позволить себе Лев Давидович Троцкий — Председатель Реввоенсовета Республики в самом начале 1919 года.

Как мне ни хотелось не ехать на выступление перед солдатами или куда-либо выходить, это было необходимо. В Челябинске практически не работали заводы, но еще с 1914 года город использовался как центр подготовки армейских резервов: в трех военных городках шло обучение и формирование воинских частей. В городе оказалось достаточное количество мобилизованных белогвардейцами за последние недели солдат. Кто-то никогда не держал в руках винтовку и совершенно не умел стрелять, другие в критический момент вернулись в казармы. Многие сдались в плен, как только такая возможность представилась.

В этом случае послать на митинг кого-то другого нельзя. Там не красноармейцы, а мобилизованные колчаковцами и пленные, поэтому и эффект может оказаться не тем. Личное выступление Троцкого, пользовавшегося жутковатой славой, в данном случае значило очень много. Вот я и собрался агитировать этих людей в Красную армию, а сейчас возвращался назад, даже не успев дойти до автомобиля. Смертельная стужа пронизывала нутро, а страх сжимал горло. Нервничал настолько, что подташнивало — несколько минут назад в меня стреляли.

Мы отошли от поезда, стоявшего в тупике, метров на сто. Проходили мимо полуразрушенного заброшенного склада, как вдруг оттуда раздались громкие хлопки. Шедший слева латыш потянулся к кобуре и начал заваливаться на бок, а чекист передо мной вдруг споткнулся и рухнул на землю. Моя охрана схватилась за оружие.

Не успел я ничего сообразить, как какая-то сила отшвырнула меня за штабель железнодорожных шпал, сложенный рядом. Лежа лицом в грязном снегу, придавленный кем-то сверху, я слышал сухую трескотню револьверных выстрелов и матерный с акцентом шепот. Человек явно был занят чем-то очень важным. Затем раздалось несколько взрывов, и на какое-то время все стихло.

Закончилось все так же быстро, как и началось. В наступившей тишине я услышал топот множества ног. Вдруг где-то опять начали стрелять, но не так громко, как ранее.

Спустя пару минут меня подняли и отряхнули. Сквозь треснувшее пенсне я увидел суетящихся вокруг людей и несколько трупов. Убитыми оказались мои охранники и один из чекистов. Четверо из них сломанными куклами валялись на снегу, а еще одного враги подстрелили около штабеля, ставшего мне убежищем. Этот латыш успел отреагировать и отбросить меня в сторону чудом оказавшихся тут шпал. Несколько пуль, попавших в спину и отбросивших бойца на штабель, не оставили ему шансов выжить. Он так и остался полулежать, привалившись к моему убежищу. Его товарищ сумел забросить меня за импровизированное укрытие и спрятаться сам. Положение становилось аховым, но все эти смерти и дали столь нужное время спокойно стоящему сейчас рядом седоватому латышу. Он всегда и всюду таскал с собой несколько гранат. Над ним частенько потешались сослуживцы, но красноармеец только похмыкивал в ответ и не расставался со своей «тяжелой артиллерией». Именно эти бомбы решили исход скоротечной схватки.

Меня проводили назад в вагон, где пришедший доктор сразу же принялся искать повреждения. Ничего не нашел, за исключением нескольких небольших ссадин на лице. Эскулап обработал их и с чувством выполненного долга удалился, а я переоделся и привел себя в порядок. Чуть позже в дверь постучался с докладом Яков Давидович Драбкин, псевдоним — Гусев Сергей Иванович. В тот момент он состоял при поезде и являлся не только членом РВС Восточного фронта, но и членом Ревтрибунала. Информацию он принес неутешительную:

— Семеро нападавших внезапной атакой сумели убить пятерых наших бойцов, еще трое оказались легко ранены. В результате боя группа противника оказалась полностью уничтоженной. Последний из них, после того как его окружили, отстреливался до последнего патрона и застрелился, предпочтя смерть плену. Вооружение террористов — револьверы и несколько гранат.

— Гранат, Сергей Иванович? Почему же они начали сначала стрелять?

— Пока неясно, Лев Давидович, но уже сейчас можно сказать, что нападение выглядит спонтанной акцией и готовились к нему в большой спешке. Кроме того, непонятно, почему в столь прекрасно спланированной и проведенной акции принимали участие не профессиональные бомбисты, а офицеры?

— Почему вы решили, что это офицеры?

— Складывается впечатление, что сначала эти люди начали по привычке стрелять, а только потом вспомнили про бомбы, но использовать их не успели, наш боец оказался быстрее. Если бы не эта ошибка, то, скорее всего, задуманное могло удаться. Налицо прекрасное, хотя и спонтанное планирование. Лев Давидович, вынужден констатировать, что в данном случае вы живы только потому, что подкачало исполнение.

— Как они туда попали, или это означает, что распоряжения об усилении охраны не выполняются?

— Чекисты считают, что засаду устроили совсем недавно, и не сумели подготовиться как следует, именно из-за ваших приказов, — Гусев, заметив мой недоуменный взгляд, поспешил объяснить: — Дело все в том, Лев Давидович, что это место находится в охраняемой зоне и только за сегодня патрули, исполняя ваши распоряжения об усилении бдительности, проверяли его как минимум трижды. Вполне возможно, что по этой причине у боевиков и не оказалось достаточно времени. Также существует вероятность, что их кто-то спугнул и нападение началось чуть раньше, чем замышлялось.

— Тогда как они сюда попали, Сергей Иванович?

— На этот вопрос ответа у нас нет, товарищ Предреввоенсовета, чекисты работают, но восстановить картину сложно. Все нападавшие уничтожены.

— Хорошо, можете пока идти.

Оставшись в одиночестве, я глубоко задумался над происходящим вообще. В течение последнего месяца произошло так много событий, что времени остановиться и осмыслить настоящее просто не хватало. Оказавшись в тепличных условиях вагон-салона председателя Реввоенсовета, я фактически потерял связь с миром за окнами этого поезда. Вокруг меня так много планов, карт, директив и услужливых помощников, что задаваться «приземленными» вопросами необходимости не возникало. Партийные склоки, Сталин, Дзержинский и Ленин отнимали практически все свободное от работы время. В какой-то момент я осознал, что в большой степени отношусь к происходящему, как к стратегической компьютерной игре — тяжелой, но проходимой даже на самом сложном уровне. Передо мной мелькали красные или синие стрелочки на картах, а номера частей меньше дивизии уже не воспринимались. Мановением руки двигались в нужном направлении разноцветные фишки. Если они пропадали с игрового поля, то тут же на их месте появлялись новые. Теперь же жизнь внесла свои жесткие коррективы, дав понять, что реальность и мое мироощущение очень сильно отличаются друг от друга. Первым звоночком стало посещение госпиталя в Златоусте, после которого и появился нервный приказ ужесточить режим охраны. Тогда это скорее стало мерой, позволяющей как можно больше отгородить мой чудесный поезд от ужасов внешнего мира, в котором трагически рушится вековая цивилизация. Мне практически удалось дистанцироваться от действительности, где страдают, умирают от эпидемий, гибнут от войны и голода, но как-то умудряются выживать люди.

«Это могло стать фатальной ошибкой. Чем я отличаюсь от того Троцкого? Знаниями из будущего и большим человеколюбием?» — Я прислушался к себе. Часть сознания настоящего Льва Троцкого во мне не напоминала о себе. Скорее всего, предыдущий обладатель этого тела находился в глубочайшем шоке. Его тоже можно понять. Потратить столько усилий для обеспечения собственной безопасности и понять, что все зря. Чуть не погибнуть окончательно из-за неизвестно чьего глупейшего просчета, забыв о «профессиональном заболевании публичного политика». С другой стороны, Лев Давидович предпринял для охраны своей персоны практически немыслимые в то время меры. Он окружил себя «преторианцами», платил им очень серьезные деньги (начальник поезда пользовался правами комдива) и постоянно передвигался по стране.

«Как там сказал Гусев… Придумано прекрасно, а исполнение подкачало? — Мысль повернула в другое русло. — Получается, что акция разработана и спланирована заранее, а боевики подобраны волею случая?»

Вопрос очень интересный. Ведь одно лишь желание убить Троцкого не поможет обойти достаточно многочисленную охрану и оказаться рядом с объектом покушения. Случайности, конечно, бывают, но не в разгар дня и не всемером из трижды проверенных развалин.

«Неужели предательство? — Бронштейн внутри зашебуршился, соглашаясь, что дело нечисто. — И кто же эта сволочь?»

Я разозлился так, что руки перестали дрожать от страха. Бесил тот факт, что кто-то посмел предать меня. Еще больше раздражала собственная глупость и раздолбайство.

«Нашел идиот тепленькое местечко, прижился, бабу себе завел. Совсем как предыдущий владелец поезда!»

В этот момент постучался Глазман.

— Лев Давидович, всю округу проверили, посторонних нет. Посты усилены ротой Седьмого Тамбовского полка ВЧК. Выступать поехали трое агитаторов. Сергей Иванович распорядился. Может, чаю прикажете?

— Чай, говоришь? Давай-ка, Миша, кофейку, позови ко мне товарища Гусева и распорядись, чтобы броневик и грузовики с платформ скатывали и заводили. На выступление поедем обязательно.

Секретарь хотел что-то возразить, но, увидев мое перекошенное от гнева лицо, ничего не сказал, бросившись выполнять поручения.

Несколько минут спустя вошел Гусев. Он явно находился в некотором замешательстве.

— Лев Давидович, я позволил себе от вашего имени отправить трех агитаторов, если это неправильно, то прошу извинить за поспешно отданный приказ. Я подумал, что кому-то необходимо там быть. Кроме того, Каменев, узнав о покушении, дополнительно выделил для вашей охраны бойцов Седьмого полка ВЧК. Их эшелон как раз находится на станции.

— Все правильно сделали, Сергей Иванович, очень вовремя. Спасибо.

Гусев явно облегченно выдохнул:

— Лев Давидович, на улице сгружают с платформ автомобили и броневик, а Глазман сообщил о вашем намерении ехать на митинг. Может, не надо сейчас?

— Товарищ Гусев, это настоятельно необходимо, но вас я вызвал не за этим. Слушайте внимательно. Могу оказаться не прав, но эту версию обязательно нужно проверить. Считаю, что напавшим на меня боевикам помог кто-то из состава нашего поезда. Объяснить?

— Да, Лев Давидович.

— Один-два человека могли ночью проскочить посты и занять позицию для атаки, но семь — слишком много. Попасть к поезду беспрепятственно они, по вашим же словам, не могли. Вывод прост — или их кто-то провел ближе к полудню, или где-то совсем близко есть тайник-лежка, в котором эти люди прятались. Иначе как их не заметили вчера ночью, когда станция была полна красноармейцами и чекистами? Но здесь опять же возникает вопрос — кто и как подал им знак? Я не верю в такие совпадения. Здесь постоянно мотается толпа людей. Много командиров и комиссаров. Круглосуточно кто-то прибывает с докладами, но атаковали именно меня и в тот момент, когда я впервые отправился в город. Все понятно?

— Ясно, товарищ Предреввоенсовета. Разрешите идти?

— Идите, товарищ Гусев. Жду от вас результатов.

Глава 15

14 января 1919 года.

Челябинск. Митинг. 14:00.

Глубоко вдыхая чистый морозный воздух, я молча стоял на большой трибуне, рассматривая волнующуюся рядом серую массу. В большинстве своем здесь находились недавно мобилизованные колчаковские солдаты. Взгляд выделил несколько групп крестьян, стоящих несколько обособленно, и попавших сюда, видимо, случайно. Точнее — для развлечения. Над гудящей толпой поднимался пар, выдыхаемый сотнями ртов. Люди находились тут достаточно продолжительное время, бороды многих покрылись густым инеем. Народ немного устал от выступлений. Ораторов на трибуне сменилось уже достаточно, а завести толпу, довести ее до исступления никто так и не сумел. Агитируемые курили, лузгали семечки, топали на месте для согрева, что-то обсуждали. Причин тому достаточно — слишком быстрая смена обстановки и власти, разнородность собравшихся, отсутствие непосредственной опасности и желание подавляющего большинства совсем недавно мобилизованных крестьян вернуться домой. Да и холодно. Так что на выступление мы прибыли вовремя. Предыдущие пропагандисты неплохо поработали на «разогреве» и толпу можно «дожимать».

Все также молча, я смотрел на собравшихся. Неухоженный, заросший здоровым крестьянским эгоцентризмом, «сад», воспринимающий происходящее во многом, как некое развлечение, точнее — спектакль, ворчливо и недовольно зашелестел.

«Как же, вышел на трибуну и застыл? Какой Троцкий нехороший товарищ! Всю обедню портит». — Наверное, усмешка, исказившая мне лицо, оказалась очень уж кривой, так как первые ряды настороженно примолкли. Те же, кто стоял подальше, почувствовать мой настрой пока не могли и восприняли происходящее, как слабость и испуг оратора. Из толпы полетели выкрики, смех и свист:

— Чего стоишь-то, товарищ?

— Говорить будешь или как?

— Можа, он посмотреть на нас пришел?

— А чего тут смотреть-то? Вот они мы!

— Давай следующего! Этот горло поморозил!

— А он нас увидел и оторопел!

— Испужался, что ль? Так мы не обидим!

Настала пора купировать этот процесс, пока он не перешел некий предел, за которым вернуть внимание людей возможно только выстрелами. Я повернул голову налево и кивнул Глазману, стоящему на ступенях. Миша махнул рукой, и практически сразу слева и справа от трибуны, окутываясь клубами сизого дыма и сердито рыча моторами, выползли два броневика.

Выкрики прекратились. Люди притихли, наблюдая, как остановившиеся бронеавтомобили почти синхронно развернули на толпу пулеметные башенки.

Я показал руками крест, и водители заглушили моторы своих чудищ. В наступившей тишине слышались только команды занимающих позиции пулеметчиков роты Седьмого Тамбовского полка ВЧК.

Я вновь оглядел теперь уже притихший люд: «Вот и проверим, действительно ли добрым словом и пистолетом можно добиться больше, нежели просто добрым словом?»

Со вторым броневиком получилось очень удачно. Его перевозили с собой чекисты. Сразу после покушения, в качестве усиления, бронемашину скатили с платформы и поставили контролировать ближайший переезд. Увидев двухбашенного монстра, я не смог отказать себе в удовольствии и приказал следовать за собой, так как один броневик — хорошо, а два — лучше.

Народ явно задумался — теперь можно начинать.

— Чего молчал, спрашиваете?! Правильно вот тот чубатый сказал — посмотреть я на вас пришел! Товарищей вот с собой привел, — махнул рукой в сторону броневика. — Поначалу сам гляну, а там может и они присмотрятся!

Народ глухо заворчал, переваривая сказанное. Я поднял руку.

— Тут до меня многие выступали! Слышали уже про Мировую Революцию?!

— Слыхали! — раздались голоса.

— Хорошо! О Колчаке и помещиках с капиталистами говорили?!

— Было ужо!

— Про империалистов и Антанту рассказали, что ли?!

— А то ж!

— Молодцы! Все вам уже рассказали! Еще послушаете или сразу по домам?!

Со всех сторон полетели крики. Каждый, услышав волшебное слово «дом», заорал свое.

— Домой!

— Не хотим воевать!

— У меня хозяйство!

— Крышу перекрыть надо!

— Забор поправить!

— У меня семеро по лавкам! Кормить надо!

— Я токмо неделю, как из дому!

— У меня баба родить должна!

— Мы насильно мобилизованные!

— Никакой уже мочи нет!

Ко мне подошел Глазман.

— Все готовы, Лев Давидович.

— Хорошо, Миша, — я внимательно посмотрел поверх голов. Чекисты заняли свои позиции, расставив пулеметы полукругом, и изготовились к стрельбе. Поднял руку и, когда шум немного стих, обратился к молоденькому прыщавому солдатику из первого ряда.

— У тебя братья-сестры есть?!

Люди завертели головами, пытаясь понять, кого спрашивают. Парень тоже сначала не понял, что вопрос адресован ему, но я указал на него пальцем и повторил вопрос. Солдат покраснел и что-то тихо сказал.

— Громче говори, чтобы люди слышали!

— Есть! — Парень от волнения подпустил петуха. Кругом засмеялись.

— Сколько?!

— Четыре сестры, да два брата у меня!

— Хорошо, что есть! Мертвыми сколько родилось?! Сколько мама твоя своих детей похоронила?!

Парнишка открыл было рот для ответа, но не нашелся и растерянно оглянулся по сторонам. От его беспомощных, наливающихся слезами, глаз соседи отводили взгляды.

Люди начали замолкать, прислушиваясь. Я оглядел первый ряд и обратился к солдату лет тридцати.

— У тебя как с детишками?! Баба много живых-то родила?!

— Пятеро у нас.

— Громче! Пусть весь мир слышит!

— Пятеро!

— Она твоих родившихся мертвыми детишек в поле сколько закопала?!

Мужика явно задело за живое. Он покраснел и набычился, ничего не отвечая.

— Вопроса не услышал?! Повторить?!

Пленный снова промолчал, только засверкали глаза исподлобья. Я повернул голову налево, где находился командир полка чекистов. Убедившись, что тот смотрит на меня, предостерегающе поднял указательный палец. После того, как понятливый работник ВЧК расстегнул кобуру, я плавно вернул взгляд на солдата. Ласково посмотрел на него и заорал:

— Чо ты уставился, как баран на новые ворота?! Ты о жене своей хорошо подумал?! Она тебе и пожрать должна приготовить, и ноги раздвинуть, и в поле пахать, и рожать там же, да еще и трупы младенцев сама прикапывать?!

— Чего лаешь, барская рожа?! — Завопил солдат, двинувшись вперед. Один из соседей крепко схватил его за рукав шинели, а другой за плечи, не давая сделать шаг. — Сам-то много хоронил?!

— Очнулся, поди, ядрена кочерыжка?! — Заорал я в ответ, немного наклонившись вперед. — Чего зенки выкатил, как срущий кот?! Ты сам, что ль, хоронишь?! Или, может, бабе своей только лопату подаешь?! — Развел я руками.

Методично доведенный до белого каления служивый рванул вперед так бешено, что с шинели полетели пуговицы. Удержать мужика, в ярости бросившегося ко мне, соседи не смогли. Он часто дышал и пар, вырывающийся изо рта, делал его похожим на обезумевший паровоз.

При другом раскладе, может, и удалось бы до меня добраться, но человек не мог запрыгнуть на слишком высокий помост. Убедившись, что напрямую не достать, он взревел: — Убью, сука! — И остервенело бросился к боковой лестнице, где и был встречен от души — прикладом в грудь. Чекисты тоже не дремали и после того, как солдат отлетел в снег, вскинули оружие.

Народ ахнул, а я подошел к самому краю помоста. Обвел замершую в это мгновение толпу мрачным взглядом.

— А чего не так?! Вы же теперь умные! Вам про Революцию, Антанту и все остальное до меня уже рассказали! Чего не по нраву?! Стоите, семки лузгаете, клоуны тут выступают! Красота! Чего перестали веселиться?! Не о том говорю?!

Люди опускали глаза и подавлено молчали. Ответа не прозвучало. Лишь в задних рядах клубился гул. Взрыва эмоций тоже не последовало. Пленники косились на пулеметы и не дергались.

— Если здесь кто-то решил, что еще один скоморох приехал, а вы, мать вашу, в цирке, то это промашка! Не за того меня приняли, служивые! Я Председатель Реввоенсовета Республики Троцкий! Слышали обо мне?!

— Слыхали! — Раздалось несколько голосов.

— Вот это славно! — Мой взгляд остановился на мужике явно за сорок. — Слышь, дядя, чего молодой взбрыкнул-то?! Может, я чего не то спросил или соврал где?!

Я знаком руки подозвал Глазмана и приказал, во что бы то ни стало, найти и принести мне лопату. Тем временем, солдат успел повертеть головой, и, поняв, что обращались именно к нему, задумался на пару мгновений. Видимо решив, что раз уж прицепились, то теперь не отстанут, он крякнул, кашлянул в руку и громко ответил:

— Дык, вроде, правильно все! Только как-то неуважительно, что ль! Большевики-то за нас, за крестьян, а ты, товарищ, по матери нас. Тоже нехорошо! Мы ж тут насильно мобилизованные! У меня и документ про то есть! Нас в армию забрали, а мы за дворян воевать отказались! Сами в казармы вернулись! Многие сразу в плен сдались! Мы ж тоже за большевиков и новую власть! И Советы у нас были! Свои мы! Угнетенные!

Пленный говорил, в общем, правильно. Стоящие рядом люди, слушали его внимательно, вторя согласным рокотом.

— С уважением, говоришь?! Можно и так! Как тебя по батюшке, служивый?!

— Федор Филипыч буду!

— Вот ты, Федор Филиппович, вроде и правильно говоришь! Верно, как будто! Про Советскую власть даже вспомнил! Что же, как дворяне, кадеты да буржуи пришли, забыли вы про Советы?! Скажи мне, куда они подевались-то?!

— Чехи да офицеры разогнали!

— А вы и не сопротивлялись! Запороли шомполами-нагайками ваши Советы и ладно! Значит, на отъебись делали и люди там заседали такие же! Вы их, зачем выбирали-то?!

— Чтобы, значит, для народа решали — как что делать!

— Да ладно тебе, Федор Филиппович! Это ты жене своей расскажи! Советы вам нужны, чтобы делянку собственную не забрали, да работать не мешали! А чего?! Сидят какие-то, пиндят себе чего-то! Лишь бы в хозяйство не лезли! А кто там с кем за нас воюет, нам — похер?! Победят коммунисты, начнете скупердяйство прикрывать тем, что вы за Советы, но без большевиков! Мы там не нужны! Во все дыры без мыла лезем, до всего нам дело есть! Вам-то за каким хреном всех голодный кормить?! Самим же не хватает! Не так, Филиппыч?! Со всем к тебе уважением!

— Так да не так! — Мужик в смущении поглаживал пятерней заиндевевшую бороду.

— Чего не так-то?! Был бы тебе Совет нужен, никакие чехи или Колчаки с тобой не смогли б управиться. Вот сейчас отними твою землю! Ты ж, Федор, за берданку сразу схватишься, сыновьям топоры выдашь, а бабе своей — вилы! И полетит обидчик вслед за Кровавым Николаем ко всем чертям! Вот как крестьянский Совет нужен, что ты в буржуйской армии служишь! Не правда, Федор Филиппыч?! Что, люди, опять не так говорю?! — Обратился я уже ко всем.

— Так!

— Верно!

Послушав эти выкрики, я поднял руку, и стало тише.

— Про Декрет о Земле все тут слышали?!

— Все!

— Хорошо! Землю по нему все разобрали! А что ж тогда, мать вашу, про Декрет о Красной армии позабыли-то!? Аль не прознали про то?! Или как — этот закон нам по нраву — будем выполнять, а вот тот — в хер не уперся?! Федор Филиппыч, — вновь обратился я к солдату. — Ты у себя в хозяйстве такой порядок заведи да разреши детям делать, что им нравится! Если у тебя баба нормальная, она тебя через неделю во сне сковородой по голове успокоит! Не так, что ль?!

Мужик сконфузился окончательно. Он сдвинул на затылок папаху Сибирских стрелков и потер лоб:

— Ох, и ловкий ты на язык, товарищ большевик! Все-то в свою сторону вывернешь! Слова прям тебе не скажи!

— А ты как, Филиппыч, думал?! Не по нраву тебе — так пойди, Колчаку землю свою сдай и живи по его Декретам, а не большевистским. Можешь еще порты с поротого зада спустить, нагнуться и жопу свою барам подставить! Может и приласкает кто?! У них это модно!

Кругом загоготали, а солдат сплюнул и перекрестился.

— Опять я без уважения говорю! А за что уважать-то?! — Я развел руками. — Может ты мне, Федор Филиппыч, расскажешь?!

Дядька еще раз сплюнул и махнул рукой:

— Верно все!

Я усмехнулся и обратился ко всем:

— Чего ж тут стоите-то, а не воюете в Красной армии по Декрету!? Большевики землю для людей объявили, а защищать кто станет?! Или ваша хата с краю?! Кто тут орал, что устал!? Ничего просто так в жизни не бывает! Вы ж не куры, чтобы на насесте отсидеться, пока хозяин лису гоняет?! А бумажки свои про насильную мобилизацию в гроб себе положите, чтобы апостолу Петру показать!

Народ зашумел. Федор Филиппович выступил вперед и поднял руку.

— Это как же теперь?! Беляки на документ о мобилизации не смотрют, вешают нашего брата, почем зря, так теперь еще и большевики туда же?!

Толпа притихла в ожидании ответа. Я не совсем понял, про что сейчас крикнул солдат, мобилизованных, обычно, не наказывали, но люди явно подобрались. Чувствовалось, что от моих слов многое зависит.

— Совсем ты, Филиппыч, мозги себе поморозил! А чего я тут разоряюсь-то?! Без документа приказал бы перекрестить всю шатию-братию из пулеметов и дело с концом!

Совсем охренели?! То со скоморохом меня путаете, то с Колчаком?! Это ему без разбора кого пороть, вешать или стрелять! Разговаривали б мы с тобой сейчас?! Крыл бы вас тут без всякого уважения, если не нужны?!

— А то прям понадобились?!

— Вкривь ты мне понадобился?! Я тебе не барин! Мне бабы нравятся!

Народ вновь загоготал. В это время взмыленный Глазман принес лопату.

— Еле нашли, Лев Давидович.

— Спасибо, Миша. Можешь идти.

Встав на самый край трибуны, я воткнул лопату рядом. Люди быстро смолкли, услышав гулкий деревянный звук. Обвел лица передо мной пристальным взглядом: — Ладно, поржали и будет! Теперь о деле поговорим! Слушай сюда! — Убедился, что все внимание сосредоточено на мне.

— Кто такие большевики?!

Это те, кто через голодранство свое весь мир накормить хочет!

С кем мы воюем?!

Со смертью и голодом наших детей! Колчак или Деникин нам только мешают добраться до наших главных врагов!

За что бьемся?!

За то, чтобы хлеб без лебеды на столе всегда был, и детишки с голоду не дохли, как мухи! Чтобы нищие старики не христарадничали, стоя с протянутой рукой!

Мы боремся за жизнь!

А буржуи несут вам смерть!

Баре идут не за тем, чтобы порядок навести, а за своим, кровным!

Для них это не ваша, не народная земля!

Они считают, что ее у них украли!

Плюньте в лицо тому, кто говорит иначе! Он лжет!

И запомните навсегда — никому, кроме большевиков, ни вы, ни ваши дети, ни тем более беспомощные нищие старики на хер не нужны!

— Филиппыч! — Я так зыркнул на сорокалетнего солдата, что тот аж подпрыгнул. — У тебя, поди, и внуки уже?! Спросить, сколько твоя жена за жизнь похоронила или уважить и не пытать?!

Люди молчали, а мужик опустил голову и отвернулся от меня без ответа.

— Что ж, только из уважения, не стану! — Я оглядел толпу. Теперь она походила на закипающий котел. Пробрало их, видимо, до печени.

— Революция в опасности!

Со всех сторон Республику Советов окружила смерть ваших детей!

Красной Армии нужны преданные бойцы, понимающие, за что они воюют!

Чем быстрее мы уничтожим колчаков и деникиных, тем быстрее построим новый мир, в котором детишки перестанут опухать от голода по весне даже в урожайный год!

Лопату, служивые, хорошо видите?!

— Видим!

— Федор Филиппыч! — Солдат вскинул голову. — Пойдешь в Красную армию добровольцем или тебе лопату для детишек подарить, как чертову подмастерью?!

Дядька сморщился, как от зубной боли, но взгляда не отвел. Народ кругом затих, ожидая ответа. Несколько мгновений, показавшихся мне невероятно долгими, мужик смотрел на лопату.

— Вот ты как все перевернул?! — Федор длинно выругался и махнул рукой. — Пойду, мать твою за ногу! Куды теперь деваться-то?! Кто не пойдет, тот сатане кумом останется!

— Это верно! Вот там, — я показал направо. — Стоит пара столов! В большевики там и записывают! А ты пойдешь в Красную армию?! — Я посмотрел на солдата, которого угостили прикладом. Тот уже поднялся и, потирая ушибленную грудь, внимательно слушал. — Нам бешенные нужны — мироедов рвать! Или лопату возьмешь?!

— Меня тоже добровольно пиши!

— Еще есть тут не сваты Черту?!

— Есть! — Со всех сторон заорали, засвистели. Я выдернул лопату из помоста и двумя руками поднял ее над головой. Народ примолк.

— Если когда-нибудь вы захотите сдаться врагам без боя, струсите или, не приведи Господь, надумаете дезертировать, вспомните об этой лопате и подумайте о том, как старикам своим, жене и детям в глаза смотреть будете!

А кто не понял меня, вот тому лопата! Пусть закапывается на хер!

С этими словами я бросил ее с помоста вниз и первые ряды отшатнулись, как от чумы.

— Жизнь детям! Смерть буржуям! Даешь в Красную Армию! — Закричал я во всю мочь, потрясая поднятыми вверх кулаками. Котел вскипел, и люди бешено и согласно заорали в ответ: — Даешь!

Глава 16

15 января 1919 года.

Курган. 14:00.

Андрон Селиванов находился в Кургане. В городе их эшелон торчал уже второй день. Рыжий солдат прижился в штате санитарного поезда, успев даже сдружиться кое с кем, и ему рассказали, куда делся предшественник. По дороге в Екатеринбург этот недоумок учудил вот что: добравшись до каких-то закромов, принял на грудь столько спирта, что ему стало жарко. Пьяный вышел в тамбур и открыл дверь вагона, решив проветриться. В результате, на одном из поворотов, выпал из эшелона и срочно потребовалась замена. Андрон же, как справный, работящий и, самое главное, практически непьющий мужик, оказался вовремя в нужном месте. Узнав о том, что санитарный поезд загрузят в Екатеринбурге солдатами-инвалидами родом из Сибири, отправляемыми домой, Селиванов обрадовался. Ему это только на руку. Планировалось, что состав дойдет сначала до Кургана, а после двинется на Омск.

В Кургане санитарный поезд пополнили ранеными, и теперь эшелон ждал сигнала к отправлению. Боеспособных частей в городе не осталось. Все резервные части, которые генерал-майор Лебедев только смог найти, отправлены в пермскую мясорубку. С трудом же набранное и очень «сырое» пополнение использовано для контрудара под Челябинском. Больше резервов у колчаковцев в Кургане не осталось, хотя сразу после Нового года началось формирование четырех дивизий для Западной армии и трех для Сибирской. В настоящий момент каждая из них по своему размеру не дотягивала пока до роты. Старослужащих не было, а на штабы дивизий и новобранцев Девятисотого года рождения, впервые увидевших винтовку несколько дней назад, надежды в случае наступления большевиков или вооруженного восстания никакой.

Чехословацкие части спешным порядком грузились в эшелоны и отправлялись на восток. Последние из них ушли из Кургана в сторону Омска вчера. Таким образом, в городе на сегодняшний день оказался единственный охранный батальон, укомплектованный в основном солдатами старших возрастов. Боеспособность этой части, несущей исключительно караульную службу, вызывала большие сомнения. Численность батальона составляла триста солдат и пятьдесят пять офицеров. Участвовать в боевых действиях солдаты не собирались. Они надеялись, что в случае захвата Кургана большевиками, удастся передать красным в целости и сохранности все охраняемые батальоном объекты и склады. Мужики полагали, что в этом случае их отпустят по домам. Справка о насильственной мобилизации лежала в кармане у каждого, поэтому шансы были хорошие. С такими справками красные не расстреливали. В последние несколько дней в Кургане отсутствовала связь, и новости приходили с некоторым опозданием. В городе еще не знали о том, что Челябинск взят противником, как и о том, что в Омске началось восстание. Иначе, санитарный поезд, в котором ехал Селиванов, никуда бы не пошел.

Денек выдался солнечный, и хотя в вагоне уже надоело, на улицу идти не хотелось — слишком уж там холодно. Андрон курил в тамбуре. Он отогрел руками, очистил от инея небольшой пятачок стекла и теперь развлекался тем, что не давал замерзнуть этому маленькому окошку в мир. Рыжий выдыхал табачный дым на стекло и сквозь проталинку в морозном узоре наблюдал за суетой на станции. Прошел в клубах пара маневровый паровоз. Туда-сюда шатались люди. На перроне находилось много раненых солдат и калек — комиссованные возвращались по домам. В какой-то момент у Селиванова создалось впечатление, что Курган — город инвалидов. Андрон докурил, и в это время поезд тронулся. Пока набирали ход, солдат сквозь холодный глазок смотрел на остающийся позади Курган. Наконец, поезд вырвался из плена развилок и стрелок и, набрав скорость, двинулся к «воротам Сибири».

Селиванов усмехнулся. Он планировал дезертировать.

«Уж и дом недалече, — думал солдат. — На санитаров господа офицеры вообще мало внимания обращают. Глядишь, и высклизну. Только б доехать до Омска. Там-то я как рыба в воде».

Андрон был абсолютно естественен в своем желании, так как воевать за всякую чушь совершенно не хотел. Будучи крестьянином Акмолинской области, в которой не знали крепостного права и помещиков, перенаселения или особых проблем с землей и работой, как в центральных, новороссийских или поволжских губерниях, Селиванов в какой-то степени в своих убеждениях склонялся к эсерам, как и большинство крестьян Урала, Сибири и Дальнего Востока. Рабочие этих регионов в начале революции тоже в основном поддержали социалистов-революционеров, но, разочаровавшись в эсерах после подавления организованного ими восстания и отсутствия поддержки при защите своих заводов от «пришлых большевиков», встали на сторону кадетов и в ноябре 1918 года поддержали Колчака в надежде на то, что при нем наведут порядок. Примером тому служили ижевские и воткинские рабочие, воевавшие в армии Верховного Правителя, несмотря на всю близость их политических воззрений к анархистам Гуляйполя. Основным девизом этих людей стал лозунг — «За Советы без большевиков!». Селиванов несколько раз разговаривал с воткинцами, воевавшими в составе Сибирской армии, и знал о них достаточно много.

В тамбур вышел молодой, лет девятнадцати, однорукий солдат. Его подсадили в Кургане, и Селиванов еще не успел познакомиться с парнишкой, тем более что тот прибыл в другую смену. Новенький достал заранее скрученную «козью ножку» и попросил огоньку. Андрон, заскучавший после того, как пригороды Кургана остались позади, достал спички и, дождавшись пока калека прикурит, поинтересовался:

— Ты сам-то, чьих будешь, служивый?

— Ижевский. Из заводских. Романом Столяровым кличут.

— А я омский. Андроном Григоричем прозывают, Селивановым. Санитаром тут.

— Знаю, дяденька. Сказали уже про вас.

— Где ж тебя так приложило-то, Рома?

— Под Уфой, Андрон Григорьевич.

— Эвон где! — Присвистнул Селиванов. — Далеко ты от дома забрался-то, болезный.

— В Новониколаевск добираюсь. Мои там устроились. Успели сбежать от большевиков, — солдатик горестно вздохнул. — Теперь обузой им стану. — Парень кивнул на пустой правый рукав шинели, заправленный за ремень.

— Это ничего. Главное — живой, да и родичи уже недалече.

В санитарном поезде парень из Ижевска оказался в одиночестве, так как другим солдатам оказалась неинтересна его исключительность. Рассказы парня обычно прерывали, говоря: «Тебя, барчука, не поймешь», и возвращались к своим крестьянским разговорам.

Покурили и разговорились о нелегкой доле, ранениях, боях и походах. Андрон сочувствовал юному калеке, а Столяров, уставший от одиночества, увидел внимательного и соболезнующего слушателя, которому можно излить душу. Селиванов внимательно слушал рассказ про ижевцев, завод и житье-бытье молодого калеки. Его действительно это заинтересовало, хотя в общих чертах история повторяла происходившее в Воткинске.

— Говорят, богато вы жили. Правда, али врут? — Андрон скрутил еще две самокрутки и передал одну Роману. Тот с благодарностью ее принял.

Закурили. Сизый дым заполнил тамбур, и слова безрукого солдата о жизни на ижевском заводе звучали в этом мареве как старая добрая сказка.

— Хорошо жили, — рассказывал Столяров. — Работал у нас только отец. Мастером в Заводе. Мама сидела дома. Нас у них семеро.

— Голодали? — Селиванов сочувственно смотрел на собеседника. После ранения и ампутации руки Столяров выглядел изможденно.

— Никогда голодными не бывали. Всегда в доме водился хлеб — мама сама пекла. В загнетке каждый день стоял чугунок с кашей или мясными щами. Сметана, молоко, масло, сахар — все было. Летом на огороде зелень, овощи. В подполе картошка, окорока. Отец придет с работы, вся семья дружно садится ужинать. — От этих воспоминаний на глаза молодого солдата навернулись слезы. Он всхлипнул и утер рукавом шинели глаза:

— Всегда досыта ели. Отец и дед зарабатывали много, поэтому денег на еде у нас не экономили. На все хватало.

— Куды ж тратили-то?

— Библиотека у нас в доме своя была. Еще дед книги собирать начал. Собрание Брокгауза и Ефрона, энциклопедия «Гранат»… Я больше всего любил «Ниву». Выписывали книги и журналы по металлургии, механике, оружейному делу, по прикладному искусству, а еще охотничьи альманахи.

— Чего охотничьи? — переспросил Андрон. Слово «альманах» он слышал впервые.

— Альманахи — это журналы такие, в которых рассказы, статьи по охоте, картинки разные. На рисунках звери разные нарисованы, охотники с собаками.

— А эти, манахи, зачем выписывали?

— Так у нас все, почитай, охотились. Леса никто не боялся. Как моя мать говаривала, лес и накормит, и укроет, и от лихого глаза убережет. Вот и ходили кто по грибы, кто по ягоды, а то за утками на болота. На зверя вообще круглый год охотились. В каждом доме винтовки, ружья, карабины. Дед мой, который по матери, отцу на День Ангела подарил ружье с серебряным чернением. Сам делал. А родитель мой, когда мне тринадцать исполнилось, собрал малокалиберный карабин, простенький, но удобный и по росту. Сказал тогда мне — привыкай, пора уж!

— Я сам, бывало, по зиме возьму ружьишко, кликну собачку, да и подамся пострелять, — Селиванов добродушно засмеялся. — Собачка у меня маленька была, а дюже злая. Тяпка прозывалась. Завсегда на цепи ее держал.

— А чего так?

— Как не спустишь — к яркам подбирается. Одну зарезала было. А веревки грызет, не напасешься.

— Дед мой псарню держал. У него восемь охотничьих собак жили. Порода у нас ценилась. В детстве я как-то открыл задвижку и зашел в вольер, а там здоровенный пес. Тяну его за брылья, а он только клыки скалит, но не бросается. А дед увидел, испугался и за мной. Ворвался в вольер и выкинул меня оттуда. Вот тогда я тоже напугался.

Столяров зажмурился от воспоминаний и засмеялся:

— Дед, помню, ругается, я реву как оглашенный. Мать прибежала, чуть не упала.

Как раз докурили и пошли в вагон. Селиванов проводил собеседника до его места и остался послушать еще. Столяров дрогнувшим голосом попросил не уходить. Когда он продолжил свой рассказ, Андрон понял, что солдатику и не нужны его вопросы. Просто парнишке надо поговорить с кем-то. Соседи тоже проявили внимание к рассказчику, но скорее из уважения к Селиванову и от скуки, чем по каким-то другим причинам. Кроме них, послушать ижевца собрались несколько солдат из соседних купе.

— У деда моего, — продолжал тем временем вспоминать Роман, — есть замечательный ижевский нож. Сталь звонкая, нетупящаяся, ручка костяная, с вырезанным и выжженным узором. Дед очень любит этот нож. И свои ружья: «зауэр» и старую одностволку с очень красивым изогнутым резным ложем из ореха.

Взгляд парня затуманился:

— А дома у нашей семьи в Ижевске какие! Добротные бревенчатые избы с высокими крылечками, с сенями, с тремя окнами на улицу, все в резных наличниках, с двойными рамами. Внутри светлые горницы, сосновые полы, тепло зимой и прохладно летом, просторно и удобно. В доме все необходимое: печь, полати, точеная мебель с гнутыми ножками, резными спинками и башенками с узорами, кресла, диваны, этажерки. А добро и рухлядь хранили в больших кованых сундуках.

— Богато жили, ничего не скажешь, — Селиванов покачал головой, жалея паренька и его потерянную жизнь. Между тем, Роман продолжал свой рассказ.

— Жалко на гитаре теперь не поиграть. Меня бабушка научила, Царствие ей небесное. Хорошая она была. Умная, очень начитанная, все всегда помнила. Стихи сама слагала и перекладывала на музыку. А как играла на гитаре и мандолине! Заслушаться можно. Любую музыку только послушает, тут же наиграет, если инструмент под рукой. С удовольствием певала романсы под гитару и меня тоже приучила. Мы с братьями даже составили семейный оркестр. Играли на гитарах, на гармониях, на скрипке, на духовых инструментах. Как начнем играть, так со всех кварталов приходили послушать. И в Заводе играли. А начальство не только не запрещало, а хвалило. А мама водила меня в класс рисования и сценического искусства.

При этих словах Андрон недоуменно и несколько потерянно улыбнулся. Ему рассказ Романа оказался в диковинку. Некоторых слов он просто не понял, как например — «сценическое искусство» или «мандолина», но по интонациям и лицу Столярова видел, что они означают для калеки что-то близкое и очень-очень теплое и родное. Переспрашивать казалось не с руки, и Селиванов продолжал слушать. Про себя он думал:

«Экий барчук, а тоже ему перепало».

Солдаты, слушающие рассказ, украдкой посмеивались, но не прерывали парнишку. Тем временем ижевец рассказывал дальше:

— А когда я подрос, отец отдал меня учиться в гимназию. Братья мои тоже выучились.

Все охотно к знаниям тянулись. После занятий помогали отцу в его мастерской. Он за нами смотрел строго, говаривал, что учеба — прежде всего.

Селиванов не переставал удивляться. У него никогда не бывало свободного времени, да и у детей его тоже. Все работали от рассвета и до заката, а бабы еще и пряли или шили до полночи.

— Вишь как, ты не токмо грамотный, а еще и ученый. А в подмастерьях-то бывал или токмо у бати, а потом сразу на завод рабочим?

— Как без этого? В двенадцать лет отец отправил меня на подработку к своему другу. Вот у него я и был в подмастерьях.

— За вихры-то таскали?

Столяров настолько удивился этому вопросу, что даже замолчал на некоторое время. Недоуменно пожал плечами, — Никогда. Я же не ленивился, чего меня таскать?

Андрон покачал головой, а один из слушателей, одноногий инвалид, вступил в разговор:

— Вот у меня знакомец один, из рабочих. Так он рассказывал, что отец привез его в город, отдал в мастерскую и сразу уехал. Краюху хлеба оставил, да гривенник. И не к другу своему, а туда, где подмастерье нужон был. Сытому отчего не учиться-то? А если завсегда жрать охота, где уж тут ученье без битья-то? Вот ты про урок думал, а он о горбушке хлеба. Видно, паря, не голодал ты никогда. И, слава Богу.

— А с чего голодать-то? — Роман удивленно посмотрел на говорившего. — Не только мы, а, почитай, все ижевцы скотину держали. Мясо, молоко, сметана и масло не переводились. За каждым домом огород. Всегда в подполе картошка и морква. В бочках квашенная капуста, соленые огурцы, грибы, банки с вареньем, туеса и бочата с медом. Если надо чего — в деревню ехали. Родичи в окрестных деревнях почти у всех. У кого в Завьялове, Паздерах, Старых Зятцах, Чутыре, что к северу. У других в Каракулине, что к югу от Завода. С деревень везли шерсть. Бабушка сама вязала теплые вещи. Да много всего везли. У нас и лошади свои были, и телеги. У отца моего шарабан, а у деда и коляска своя. Не то, что только мы не голодали, а в вотякских да и русских селах, бывало, по пять-шесть лет стояли необмолоченными «быки». Их особым способом собирали скирды — некуда хлеб ссыпать. На ижевские пекарни и так хватало с перебором, и мука всегда первосортная.

Селиванов, да и другие солдаты, слушая рассказчика, покачивали головами, а тот все продолжал вспоминать:

— На Базарной площади все чего душе угодно. Мука, мясо, крупы, масло коровье, масло деревянное, овощи, сыры из местных и дальних сыроделен, копчения, свежая и соленая рыба, мануфактура, меха, деревянная точеная посуда, плетенные короба, корзины — все продавалось и покупалось. Э-эх! — Инвалид горестно вздохнул, — Э-эх…

Один из солдат вдруг спросил:

— Ты вот расскажи лучше, а чего это воткинские на вас, ижевцев, обижаются? Говорят — бросили их и ушли под Уфу, слова не сказавши. Врут, аль правда?

Солдатик немного смутился.

— Да уж было дело, дяденька. Пришел нам приказ из штаба про дисциплину и обязанности, а мы-то добровольно с большевиками воевать пошли, вот и начали все возмущаться, что нам угрожают расстрелом и гонят по домам, если не захотим подчиниться. Ну и увел нас штабс-капитан Журавлев в Уфимский корпус.

— А воткинские как?

— Остались на позициях. Приказом тоже возмущались, но не так сильно. Да мы с ними поругались допрежь из-за орудий, еще, когда трофеи захватили, а потом уже начальство наше и ихнее друг на друга орало, что имущество неправильно делят да деньги не так расходуют, в бою огнем не помогают. Чуть до драки не дошло. Потому и ушли, чтобы братскую кровь не проливать.

— Тоже оно верно, — Андрон покачал головой. — Теперь-то уже не разберешь, кто и прав, но могли и предупредить людей, а то выглядит … нехорошо.

Селиванов увидел, как парень напрягся, отвечая на вопрос, и специально не стал употреблять бытовавшее среди воткинцев определение этому поступку собратьев по оружию. Ижевец мог отреагировать как угодно, а оказаться зарезанным в санитарном поезде, да еще и в трех шагах от дома — верх глупости.

— Да чего уж там. Предали мы их. Отец мой так и сказал, после чего собрал всю семью и подался в Новониколаевск.

— А ты чего ж не поехал с ними?

— Остался потому, что это стало бы таким же предательством товарищей, только уже с моей стороны. Отцу так и сказал.

— А он что же?

— Изругал поначалу, потом согласился со мной.

Андрон покивал. По рассказам воткинцев, командование Ижевской бригады никому, даже ближайшим соседям, не сообщило об уходе в район Уфимского корпуса. Ижевцы просто собрались и слиняли со всем скарбом и беженцами, полностью оголив свой боевой участок. Самовольным оставлением позиций незамедлительно воспользовались красные, форсировавшие по льду Каму и попытавшиеся окружить Воткинскую бригаду. Большевикам это практически удалось и только решительные, умелые действия Четвертого Воткинского полка под командованием штабс-капитана Болонкина, задержавшего продвижение красногвардейцев, уже вышедших в тыл бригаде, позволили солдатам и беженцам отступить в район Красноуфимска. Неудивительно, что после всего произошедшего воткинцы на все лады поносили своих бывших соседей.

Ижевская бригада, бывшая в армии Колчака достаточно обособленным соединением, жила собственной жизнью. Обычные солдаты из крестьян несколько сторонились гордящихся своей исключительностью бывших ижевских оружейников. Рабочие часто подчеркивали свою особенность и имели на то все основания. Они действительно сами подняли восстание и теперь добровольно воевали с большевиками, самоотверженно отдавали все силы на борьбу с врагами, несли потери. Напоминая о своих жертвах, с полным правом немного свысока посматривали на мобилизованных. За это их не очень уважали, хотя во время боя нареканий не было. Дрались ижевцы смело, в атаку шли дружно, не прячась от пуль, признавали начальников и выполняли их приказы. Проблемы начинались после боя. Командиры превращались в обычных заводчан, таких же, как все. Кого по имени-отчеству на отдыхе или марше величали, а иных Ванькой, Колькой или Петькой, как привыкли в Заводе. Несколько большим уважением пользовались командиры полков, к которым обращались по занимаемой должности. «Господин полковник» у ижевцев — командир полка или занимающий соответствующий пост, а не чин. Соответственно, вне боевых действий рабочие превращались в практически неуправляемых анархистов. Приказы обсуждались и вызывали пререкания. Караульные, если рядом не находился противник, спокойно покидали вверенные посты, чтобы попить чаю, потрепаться с соседями или погреться. Это не вызывало особого удивления, так как в большинстве своем ижевские рабочие стали солдатами после антибольшевистского восстания в родном городе. Прошедших действительную военную службу бойцов, среди них оказалось немного.

— Андрон Георгиевич, чего ты его слушаешь? — Подал вдруг голос безногий лет под тридцать солдат, сидящий напротив Селиванова спиной к окну. У мужика вместо ног остались две небольшие культи. — Да барчуки они и есть! Повкалывали бы с утра до ночи за копейки, да поголодали бы, может тогда и не чванились так! Где ж это видано, чтобы рабочий человек жрал от пуза, книжки читал, всех детей выучил, да так чтоб на свою оркестру деньжата водились и времени хватало? Это как зажраться надо, чтобы хлеб по пять лет в скирдах стоял? Токмо у бар так заведено. А этим куркулям все мало! Ни с кем ужиться не могут. То с большевиками за огороды поцапались, то с соседями за трофеи, то приказы им не по нраву. Скажи, какие крали? Этих иуд Колчак-то держит только за то, что солдат мало и воевать некому. Заткнули ими дыру между Уфой и Красноуфимском, где и стреляют-то в неделю раз! Как ты там руку потерять умудрился, курва? Спьяну, что ль?

Парень покраснел так, что казалось — сейчас закипит. Дернулся к ножу, висящему на поясе, но безногий солдат оказался проворнее безрукого, выхватив из-за пазухи револьвер.

— Я из-за вас, блядей, ноги потерял, — громко и злобно зашипел солдат. — Весь фронт тогда чуть не порушили. Правильно воткинские говорят — христопродавцы вы и есть. А будешь трепыхаться, барчонок недоделанный — на ходу тебя отсюдова в сугроб головой высадят. Тут много раненых едет, кто после ухода ижевцев на Каме руки-ноги оставил, как раз отлежаться успели. Ты живой только потому, что спросят за твою, сучонок, пропажу с Андрона Георгиевича, а у нас к нему большое уважение имеется. Человек он хороший. Поэтому сиди и не рыпайся. Уразумел, сопля?

Столяров кивнул, опустил голову и как-то сразу сдулся, бессильно уронив руку с рукояти ножа. У Селиванова, сидящего ни жив, ни мертв, в ожидании выстрела, отлегло от сердца и ему вдруг стало пронзительно жалко молодого ижевца. Андрон, смотрящий на безногого, осуждающе покачал головой:

— В чем парень-то однорукий провинился перед тобой, земляк? Ему и двадцати годов нет, а ты срамишь его, будто он тебе сам ноги отстрелил. Ты револьвер-то прибери. Непорядок это. Не ровен час, придет кто. Не навоевался, что ль? Когда ж лаяться прекратите, да виноватых меж собой выискивать?

Мужик оказался понятливый. Он смущенно крякнул и спрятал оружие.

— Ты прости, Андрон Георгиевич, погорячился я. Виноват. Уже обрыдли эти ижевские. Все баре про них только и болтают, в пример нам, черноногим, ставят. Говорят — смотрите, обманывают вас большевики, не все рабочие за них, у нас тоже есть и воюют с красными жидами добровольно. Иной раз думаешь, что только за это их и держат, да еще и цацкаются, на деле-то людишки дрянные оказались. Нас, черную кость, за такие выкрутасы давно бы перевешали, да перепороли, а этим все с рук сходит.

— Ты, земляк, тоже парня пожалей. Совсем он молоденький. Чаво он окромя станка своего видал-то? Ничего. Сидите ж в одной лодке. Ему, как и тебе, вся жизня теперь насмарку пошла. Ты-то понимать должен, все ж постарше-то будешь, — Андрон дождался утвердительного ответа безного. — Не след так ругаться. Их с Камы-то под Уфу тыщ чуть не сто ушло. Вместе с дитями, бабами, да стариками. А штабс-капитан их вообще ни при чем. Куды ему супротив Мира идти? Там бы и кончили. Вот и пошли ижевские за семьями. Не так, что ль? — Селиванов толкнул поникшего Столярова плечом.

— Так, дяденька. Сто не сто, но тыщ пятьдесят-шестьдесят наберется, а солдат мало. Мой батя говорит, что людям Колчак, Комуч или большевики с Советами — все по сараю. Наши воюют только за Завод. При первой же возможности уйдут в Ижевский и никто не удержит. Сами хотят решать, по какой цене и кому продавать винтовки, а кому шиш, да вот с красными в цене не сошлись. Теперь как бы с Александром Васильевичем Колчаком в цене не прогадать? Думали, что домой скоро вернемся — отобьем свое, и все станет как раньше, а дело оказалось серьезное. На Каме много рабочих и мастеров потеряли. Зачем Завод нужен, если работать некому будет? Собрались старики и порешили уходить всем скопом. Офицерам деться некуда, да они и не командовали. Остальным тоже край — супротив батьки не попрешь. Так ведь, Андрон Григорьевич?

Парнишка немного оживился, почувствовав в Селиванове защитника, и теперь смотрел на него с надеждой.

— Верно, Рома, против лома не полезешь. Ты расскажи лучше, как у вас все так завертелось? Интересно же. Послушаем парня еще, служивые?

Инвалиды загалдели:

— А пущай!

— Давай, рассказчик!

— Чего уж там!

— Пусть говорит!

Андрон посмотрел на безногого, тот покривился, но тоже махнул рукой — пущай, мол.

Роман рассказал о том, как после начала Великой войны несколько тысяч ижевцев отправили в действующую армию, а на смену им по указанию Правительства прислали множество полупролетариев. Зачем рабочие высочайшей квалификации понадобились в окопах? Их дело чеканка, рисование, художественная гравировка, чернение серебра, золочение металлов, резьба по дереву и кости, художественное литье из меди, бронзы, чугуна. Непонятно, а спросить теперь уже и не с кого. Это при том, что слава об ижевских ружьях и ножах уже летела по всему свету. Город славился не только оружием, но и «бодалевским пивом», миллионщиками из народа, «царскими кафтанниками», семейными оркестрами и заводскими романсами, своими инженерами и непревзойденными мастеровыми. Однако получилось то, что получилось.

Потомственные рабочие кланы сталкивались с пришлым элементом. Завод пытался перемалывать этих чужаков, перековывал в кадровых рабочих. Процесс шел очень трудно. Когда же весной и летом 1917 года, с фронта стали возвращаться «старые» ижевцы, их рабочие места оказались заняты и люди посчитали это несправедливым.

— Вот с того времени и начались у нас драки. — Столяров закашлялся. Ему дали воды. — Спаси бог, люди добрые. В горле пересохло. — Роман поставил кружку на стол. — Так вот бились в пришлыми жутко — улица на улицу, квартал на квартал. До того как чужаки к нам пришли, такого не бывало. Зимой на Крещение махались, конечно, но без злобы. Выходили парни, да и мужики постарше на Пруд, и пошла потеха. Лупцевали друг дружку, а потом в ближайшем трактире мирились. Теперь же все поменялось. Раньше если кто свинчатку в кулак вложит, свои так метелили, что всю жизнь человек помнил, а с чужаками и кастеты, и ножи пришлось в руки брать, и товарищам напоминали, чтоб о том не запамятовали.

Роман рассказывал о побоищах на улицах города. По его словам сложно было понять, к чему вела борьба с чужаками, но Селиванову подумалось, что, скорее всего, не случись революции, все бы потихоньку успокоились и постепенно притерлись друг к другу. Город мог перековать чужаков под себя, но вышло иначе. В целом, Февральскую революцию приняли в Ижевском положительно. Тем более что ожидались перемены к лучшему.

Война продолжалась, ожидалось увеличение военных заказов, а вместе с этим и рост заработков. Ижевцы создали Совет рабочих депутатов, получивший всю политическую власть в Заводе. Впрочем, что касалось дела и конкретного управления мастерскими и фабриками, то здесь распоряжались инженеры и техники, умелые мастера и «царские кафтанники».

Совет в Ижевске прижился быстро и прочно. Депутатов туда выбирали не по политическим соображениям, а исходя из значимости каждого человека для города и заслуги перед Заводом. Поэтому решения принимали представители потомственных кланов, старые и опытные оружейники, литейщики, люди практической сметки, возвращающиеся фронтовики, рабочие, ценность которых определялась в мастерских и у станков, а не в говорильнях на митингах.

После возникновения Временного правительства из других городов в Ижевский стали наезжать разные политиканы. Лезли эсеры и социал-демократы, возникли как грязная пена на волне всеобщего разброда и шатания анархисты, попадались и говоруны умеренного толка, обещавшие установить в России форму правления, выбранную народом. Тем более что о том говорил последний Царь при своем отречении. Всех этих болтунов заводчане всерьез не воспринимали и продолжали заниматься своими делами, поскольку работы полно. Точно так в Ижевске отнеслись и к каким-то большевикам, появившимся осенью семнадцатого и объявившим о перемене власти. Ижевцы высказались только «за», ведь им сказали, что бразды правления государством теперь принадлежат пролетариату.

— Хорошо, пусть так, — сказали в Ижевском. Людям, в общем, оказалось все равно, главное, чтобы Завод работал и поступали заказы, а то жене и детишкам пора обновы справлять, да на столе нужна миска щей, и пожирней. Тем более что ижевцы и сами пролетариат.

Отлаженный десятилетиями заводской механизм большевики поначалу не тронули. Не вмешиваясь в дела заводчан, создали свой Ревсовет, несколько комиссий и партийных ячеек. Поскольку перебоев с поставками провизии, как в столицах, ижевцы не испытывали, зима прошла для них как обычно в трудах, заботах. Были и праздники, и обычные горести. Все как всегда — винтовки выделывались, стволы растачивались, жалование выплачивалось. На базаре тоже изменений не произошло — приезжали крестьяне, привозили продукты на продажу. В мясных рядах дымилась свежатина. В хлебных — вовсю мерили, вешали, ссыпали муку и зерно. Народ рядился, торговался, ругался, продавал и покупал.

Весной 1918 года новая власть как-то неожиданно урезала заводчанам огороды, посчитав подсобное хозяйство мелкобуржуазным пережитком. Большевики так и заявили, что рабочий должен выполнять задание у станка, а не думать об окучивании картошки, прополке грядок или заготовке сена для коровы. Только с этого момента заводчане начали задумываться о новой власти. Народ в большинстве своем недоуменно качал головами.

«Не может такого быть, чтобы моя родная пролетарская власть отнимала у меня, рабочего, мой покос и выгон. — Говорили рабочие. — Откуда налог на нетрудовой доход? Это какой же доход у меня нетрудовой? Сдаю комнату в моем доме? Так его ставил еще мой дед с отцом и дядьками. Сами рубили, душу вкладывали. Сейчас за их труды мне прибавка».

Немного погодя, когда люди почувствовали перемены, у них появились еще вопросы: как распределяется продовольствие? Почему женам рабочих и служащих в Заводе выдают крохи и только по продовольственным карточкам, а большевицким женам и подругам выдают консервы, сухофрукты, муку, сахар, чай, кофе, вино — немерено?

Вот и начали ижевцы задумываться о том, почему это в красной гвардии состоят бывшие пленные австрияки? Кто заправляет в Ревсовете? Из кого набирают милиционеров? Куда потащили уважаемых купцов люди в кожанках? Откуда взялись эти чекисты? Совершенно справедливо говорили рабочие, были и перегибы, и злоупотребления. С другой стороны, никто и не собирался разбираться в их особенном оружейном мирке. Да и зачем? Надобности в этом новая власть не видела.

Тем временем у заводчан накопилось много вопросов, а за ними последовали требования. Люди хотели навести порядок в политической и общественной жизни, а главное — в управлении производством и в работе. В результате большевики дважды, в конце мая и в конце июня 1918 года, потерпели поражение на выборах в Ижевский Совет, но это оказалось только началом конца Завода. Большевики и эсеры-максималисты с помощью вызванных из Казани подкреплений разогнали городской Совет, и власть в городе перешла сначала к новому исполкому, в котором большинство оказалось за большевиками и максималистами, а затем к Ижевскому военно-революционному штабу. Эти действия только усиливали недовольство «старых» ижевцев, как и неверная земельная политика и запрет свободной торговли. Последняя мера вызвала протест и у крестьян близлежащих деревень, десятилетиями сбывавших свою продукцию заводчанам.

Сильнейшее возмущение ижевцев вызвало убийство эсерами-максималистами меньшевика Сосулина, авторитетного среди заводских рабочих. Популярность новой власти стремительно падала, и в мае 1918 года политическая инициатива в городе перешла к блоку меньшевиков и правых эсеров. Позиции правых социалистов еще более усилились после перехода на их сторону городского «Союза фронтовиков». Несмотря на то, что формально им руководили рядовые солдаты и унтера, фактически Союзом командовало офицерское ядро, ещё более правое, чем эсеры и меньшевики. Организация, насчитывавшая около четырех тысяч членов, у многих из которых дома хранилось оружие, и стала ударной силой восстания.

«Пришлые» не учли и того, что десять тысяч заводчан, работающих в две смены в мастерских, у станков, в литейных и сборочных цехах были работниками высочайшей квалификации со сложной и мощной культурой труда в двести лет на одном месте. Зачастую люди работали за теми же станками, что и их отцы, а иногда и на том же самом месте, где стоял их дед. Кроме того, производство материальных ценностей, а тем более шедевров искусства без соответствующего культурного уровня невозможно. Поэтому ижевские мастера, как и воткинские, составляли особую касту в рабочей среде и очень этим гордились, но оказалось, что большевикам все равно, какие там у ижевцев прежние заслуги. Перед новой властью их не было. Вся страна голодала, и никого, в общем, не интересовали ни ижевские традиции и привычки, ни уклад их жизни. Пришедшие извне в Ижевск голодранцы видели перед собой хоть и рабочих, но прежде того — богатеев.

Со своей стороны рабочие-оружейники не привыкли и не собирались работать на новую власть только за еду по талонам и лозунги, а не за деньги и паек, как раньше. Огороды отобрали без компенсации, зарплата заводчан снизилась, даже товаров не везли для обмена на их продукцию. То, что этих товаров взять в достаточном количестве уже негде, заводчан волновало мало. Отгородившись в своем маленьком мирке, они не видели необходимости что-то делать для каких-то большевиков, тем более, бесплатно. Ижевский Совет же постановил — оружие просто так не давать? Вот и не давали. На общем фоне босяков-пролетариев зажиточные оружейники оказались по-своему правы. Люди искренне не понимали, по какой причине они должны бесплатно делиться плодами своих трудов с какой-то пришлой голытьбой. В крупных городах, да и вообще в стране, ситуация с работой, хлебом, жалованием оказалась много хуже, чем для уральских оружейников, но понимание происходящего вокруг заводов у этих людей отсутствовало напрочь. С другой стороны, люди справедливо полагали, что большевики не вечны, а их приход — не конец Света, поэтому и начали готовить восстание, начавшееся сразу после падения Казани.

Основные силы большевиков и эсеров-максималистов как раз ушли из Ижевского на фронт, и в городе остались всего несколько десятков красноармейцев и милиционеров. Для борьбы с чехословаками власти объявили мобилизацию, и именно этот момент и выбрали организаторы восстания. Начались митинги против мобилизации, во время которых убили несколько милиционеров, что послужило сигналом к началу выступления ижевцев. Офицеры из «Союза фронтовиков» начали формировать из повстанцев организованные подразделения: отделения, взводы, роты — которые и атаковали немногочисленные части красноармейцев. К исходу 8 августа 1918 года Ижевский полностью контролировался восставшими. Крестьяне окрестных деревень поддержали выступление, так как были связаны с заводчанами очень крепкими узами, зачастую родственными.

С ижевцами держали непрерывную связь и воткинские фронтовики. В день восстания от них прибыли представители, доставившие просьбу помочь с оружием. В Заводе решили послать на помощь воткинцам роту из двухсот пятидесяти человек, причем каждый боец должен был взять с собой по две винтовки. В восемь утра 17 августа раздался оружейный залп, и цепи ижевцев вошли в Воткинск с запада, со стороны Сарапульского тракта. Численность красного гарнизона в городе составляла восемьсот бойцов, но они оказались застигнуты врасплох. Среди солдат поначалу началась паника. Тем не менее, красным удалось сгруппировать ядро сопротивления, и завязать бой с ижевской ротой. В это время воткинцы захватили местный ревком, вооружились взятыми там винтовками и бросились на помощь ижевцам, заходя красноармейцам в тыл. В начавшихся уличных боях гарнизон быстро разбили. Красногвардейцы разбегались, бросая оружие. Коммунисты и чекисты, попавшие в руки рабочим, безжалостно уничтожались. В течение часа город очистили от большевиков. На подконтрольной территории восставшие организовали собственное правительство — Прикамский КОМуч, и сформировали свою повстанческую армию.

Через три месяца, после взятия Казани, большевики вернулись в Ижевский. Предпринятые красными до этого момента несколько попыток захвата города оказались безуспешными из-за недостатка сил, но как только появилась такая возможность, высвободившиеся после взятия Казани войска бросили на подавление ижевско-воткинского восстания. Бои под Ижевским велись очень ожесточенные, и стороны несли серьезные потери. В начале ноября руководство восстания, посчитав, что удержать город не удастся, приняло решение отступать к Воткинску. В ночь на 8 ноября город покинуло около пятнадцати тысяч жителей. Ушло примерно десять тысяч боеспособных мужчин, остальные — семьи повстанцев. Всего же с Прикамской Народной армией ушли сорок-пятьдесят тысяч крестьян, рабочих, членов их семей и других жителей Ижевского и Воткинска.

Утром 8 ноября части Красной армии заняли Ижевский и начали расправляться с восставшими. В первый же день овладения Заводом уничтожили около восьми сотен рабочих. Говорили, что на площади Михайловского собора расстреляли еще четыреста повстанцев, из числа оставшихся в городе.

Столяров рассказывал о том, как они отступали к Воткинску, а потом и дальше, за Каму, о том, как ижевцы сбежали в Уфимский корпус, о солдатах и командирах.

Селиванов вполуха слушал молодого солдата, а сам думал о том, что ему, еще в Вятке, рассказывал один из солдат, который волей судьбы, оказался очевидцем ижевских событий. Обманывать Антипа тому крестьянину, никакой нужды не было, а придумать такое на потеху — это надо очень постараться. Да и зачем?

Очевидец сам принимал участие в ижевском восстании, но разочарованный и возмущенный режимом террора, установленным властью правых эсеров, ушел из Прикамской Народной армии. Мужик перешел на сторону большевиков, и воевал за них уже как идейный. Солдат, чью фамилию Селиванов не помнил, рассказывал, что с началом восстания повстанцы сразу начали жестоко уничтожать не только большевистское руководство Ижевского, но и вообще всех представителей и сторонников прежней власти. Издевательствам подвергались даже тела убитых. Например, убитому председателю ревкома Холмогорову один из участников погрома вставил в рот огурец и пнул труп со словами: «Жри, собака, не жалко теперь». Такая же картина наблюдалась позже и в Воткинске, а также в других заводских посёлках и деревнях Прикамья, где власть брали повстанцы. Арестам подвергались большевики, милиционеры, красноармейцы, а также их родственники и сочувствующие вообще.

«Что бы, где ни сказали, или ни сделали, в пользу арестованных, даже за передачу или посылку табаку, и те лица привлекались за сочувствие», — рассказывал очевидец.

Зачастую, вместе с большевиками, расстреливали членов их семей и других родственников. Постепенно репрессии падали на все более широкие слои населения. За недостатком тюремных помещений под временные тюрьмы приспособили баржи. У пристани Гольяны на этих плавучих тюрьмах содержалось около трех тысяч заключённых, примерно столько же заключенных оказалось и в Воткинске, где для их содержания использовался, например, Дом Чайковского. Примерно тысяча арестованных находилась на баржах в Сарапуле. Заключённые содержались в нестерпимо тяжёлых условиях, в условиях грубого произвола со стороны охранников. Собственно тот солдат ушел к большевикам после того, как стал свидетелем одной из экзекуций, регулярно проводившихся тюремщиками. Солдаты доставили партию арестованных. Надсмотрщики позвали солдат посмотреть на то, как они развлекаются по вечерам. Очевидец рассказывал:

«В камеру врывается с десяток тюремщиков. — Встать! Смирно! — Раздается зычный голос тюремщика. — На первый, второй рассчитайсь! — Пришибленные заключенные торопливо исполняют грозную команду, выстраиваясь в две шеренги, и с замиранием сердца ожидая дальнейших издевательств пьяных палачей. — За что арестован? — Грозно обращается к кому-либо из арестованных старший тюремщик по фамилии Солдатов. — А, молчишь, собака! — Рычит, не ожидая ответа, озверевший хам и со всего размаха ударяет несчастного заключенного револьвером по лицу. — Бей его мерзавца, ребята! — Командует Солдатов и на глазах остальных заключенных начинается зверское истязание несчастной жертвы. Насытившись расправой, палачи удаляются из камеры, а за ними уносится окровавленный, истерзанный человек. Вытаскивают его на двор, где и приканчивают».

Другой свидетель тех событий рассказывал, что одну из барж с заключёнными, стоявшую у пристани Гольяны, приготовили к затоплению на случай прорыва красных. Освободить этих людей позволил дерзкий рейд большевистских миноносцев «Прыткий», «Прочный» и «Ретивый». Командовал операцией Федор Раскольников. По его приказу при подходе к Гольянам на кораблях подняли Андреевские флаги вместо красных. Обманув, таким образом, охранников, Раскольников увел «баржу смерти» и спас почти четыреста сорок человек. Уже по их свидетельствам, перед приходом красных матросов, тюремщики успели расстрелять триста заключённых, часть из них хоронили еще живыми. В ответ на рейд Раскольникова Главнокомандующий Прикамской Народной армией выпустил приказ, в котором говорилось:

«Пусть арестованные молят бога, чтобы мы отогнали красных, если красные приблизятся к городу ближе, чем на три версты, то арестантские помещения будут закиданы бомбами».

После всех этих событий многие ушли к большевикам.

Массовые казни в Прикамском КОМуче проводились часто и говорили об этом много. Ижевцы и воткинцы таким образом расправлялись с пришлыми, очищая рабочие места, которые считали своими. Борьба с большевиками стала только поводом для массового террора в отношении «чужаков». Кроме того, Прикамский КОМуч тоже нуждался в хлебе, солдатах и средствах, поэтому ни одно из постановлений предыдущей власти, которые касались мобилизации, контрибуции или продразверстки они не отменили. Кроме одного — постановление большевиков об отмене смертной казни утратило свою силу. Эта власть ничем не отличалась от любой другой, но считалось, что заводчане и крестьяне окрестных деревень стараются для себя. Просто теперь у рабочих нет времени на собственные огороды.

Однажды Селиванов слышал о про случай расправе над двадцатью двумя крестьянами Банниковыми, арестованными потому, что они оказались однофамильцами советского деятеля. Их сначала секли кнутом-девятихвосткой, в ходе чего семеро из них были забиты насмерть. Остальных затем расстреляли.

«Так чему они все удивляются-то? — размышлял Андрон, слушая Столярова и вспоминая рассказы других людей. — Сами же начали зверствовать в Заводе своем. Огороды у них отняли, видите ли?! Так давай за это всех расстреляем и перетопим. Э-эх…»

За то время, пока Роман рассказывал свою историю, в купе успело набиться уже достаточно много народу. Люди сидели на полках, стояли в проходе. Солдаты слушали Столярова, задавали вопросы и кивали головами. Молодой солдат искренне не понимал, почему поднятое ижевскими и воткинскими рабочими восстание так жестоко подавила новая власть? Ответ же достаточно прост.

Ошибки, просчеты и перегибы у большевиков само собой были. Как без этого? Правда они и до Революции по всей стране случались даже в больших масштабах. Поэтому в той ситуации заводчане всего-навсего нашли повод оправдать собственные действия и таким образом попытались замаскировать свои амбиции. Настоящая же причина только в том, что культурные и высокопрофессиональные, но, главное, куркулистые ижевцы с воткинцами желали жить своими законами и никому не подчиняться, не понимая, что этого им никто не позволит. Речь-то шла об оружейниках, и здесь нет места для сантиментов.

Селиванов достаточно понимал происходящее. Кроме того, побывав в центральных губерниях, Андрон вдосталь насмотрелся на нищих, озлобленных крестьян и пролетариев, не видевших хлеба годами, и сознавал, что каждый из последних и самых последних бедняков увидел сейчас свой шанс на лучшую жизнь. Андрон знал, что таких людей слишком много и «барские замашки» ижевцев для них чужды, вызывают непонимание и отторжение.

К 1917 году на западе теперь уже бывшей империи, в ее центральных губерниях и столицах собрались сотни тысяч недовольных своим положением людей, в том числе и солдат. В результате сильнейших государственных потрясений произошел ужасный социальный взрыв, после которого к новому миру рванулись голодные, оборванные и доведенные до края нищеты люди. Неудивительно, что миллионы голодранцев принялись устанавливать свои порядки. Вековая боль угнетенных, униженных, оскорбленных и, главное, голодных, волнами выплескивалась из центральных, поволжских, малороссийских губерний в разные стороны и расходилась по всей стране широкими кругами. Вот и громили бедняки помещичьи усадьбы, церкви и хозяйства кулаков, забирали хлеб, уничтожали офицеров и резали дворянские семьи. Для них каждый, у кого в кармане больше рубля, уже богач. Сейчас все эти люди получили редчайшую возможность вырваться из полунищенского существования и начали ее реализовывать.

Наличествовала еще одна очень важная причина. В Красной армии кормили и обещали светлое будущее. Для подавляющего большинства населения страны это стало действительно путеводной звездой во мраке столетиями продолжавшегося рабства. Не в загробной жизни, как говорила Церковь, не завтра, но точно уже скоро и здесь. На свет этой звезды и рвануло семьдесят процентов населения страны, для которых условия жизни рабочих ижевских и воткинских заводов представлялись барскими.

В такой ситуации каждый выбирал свой путь сам. Не вызывают сомнений причины, по которым ижевцы и воткинцы сцепились с большевиками. Так же ясно, что приди Колчак со своим войском в Ижевск и Воткинск раньше красноармейцев — местные рабочие пошли бы воевать за красных. Если не сразу после разгона их Советов колчаковцами, так после подавления белогвардейцами восстания рабочих. Ориентировавшиеся на Уфимскую Директорию Советы рабочих Воткинска и Ижевского оказались в той же степени нежизнеспособны, как и любое местечковое самопровозглашенное правительство, как та же Вятская республика и любые мелкие территориальные образования. В результате люди остались без своих заводов и домов. Единственное, что уцелело в натруженных руках — ими самими сделанные винтовки. Так и попали они в те самые пресловутые жернова истории, в итоге затянувшие и воткинцев, и ижевцев аж в Китай и раскидавшие этих людей по всему Свету.

После того, как Столяров закончил свой рассказ, народ еще некоторое время обсуждал услышанное, а Селиванов раздумывал, как ему поступить с молодым ижевцем. Очень не хотелось неприятностей. Наконец, Андрон поднялся и потянул парнишку за собой. — Вот что, пойдем-ка со мной. Определю тебя с уфимскими от греха подальше.

Они перешли в соседний вагон, где Андрон сумел договориться с тамошним санитаром о переселении ижевца и обменял его на другого однорукого инвалида.

— Вот теперь и тебе спокойнее и мне сподручнее, — сказал Андрон уже в тамбуре, куда вышел покурить со Столяровым на прощание.

— Спаси вас Бог, дяденька. Век доброту вашу не забуду.

Селиванов махнул рукой. Подымили.

— Да уж, Рома, свезло вам. Всем бы так жилось, глядишь, никакой революции не надоть.

— Где уж повезло, дядя, ничего уже и не осталось, поди?

— А все равно хороший у вас был Мир. Жалко терять такой.

Ижевец, окутанный табачным дымом, грустно вздохнул. Глаза его остановились, подернувшись пеленой вернувшихся воспоминаний о потерянном прошлом, где все было отлажено и сбалансировано, знали законы жизни и веровали в Бога. Там работали и отмечали православные праздники, устраивали потешки на Пруду и гостевания у родных. Люди учились в школах, гимназиях, читали, собирали оркестры и устраивали посиделки на вечорках с душевным пением. Все было в том мире — свадьбы, рождение детей, болезни, спокойная старость и тихие смерти отработавших свое заводчан.

Андрон, не говоривший Роману ни слова поперек все прошедшее время, вдруг произнес:

— Теперь, паря, тебя с большевиками только на Божьем Суде сам Господь Бог рассудить сможет. На земле уже никто никогда и не разберет, кто у вас там прав, а кто виноват.

— Это еще почему? — Юноша удивленно уставился на рыжего солдата.

— А потому, касатик, что придешь ты в Рай и, вполне могет быть, увидишь там кого-нить из комиссаров, вами растерзанных, из тех, кто через голодранство свое, весь мир накормить мечтал. Эти-то точно в Рай пойдут. Таким там самое место. Вот ты гришь, огороды отняли? А тем, у кого огородов и не было никогда, что делать-то?

— Не знаю, дядя.

— Вот и я не знаю, паренек.

Солдаты еще некоторое время постояли в тамбуре. Их разогнала заглянувшая сестра милосердия сообщившая о начале вечернего осмотра. Попрощались, и Селиванов пошел в свой вагон. Он корил себя за то, что не сдержался и не смолчал.

«Не нажить бы себе врага», — думал солдат. Андрон достаточно хорошо видел и понимал происходящее. Именно поэтому он всей душой стремился оказаться как можно дальше от всего этого. Утешало только то, что нога уже практически зажила, а Омск — совсем рядом.

Кроме всех милостей судьбы, Селиванов еще и двумя парами валенок разжился. В одних он ходил, а вторую, ту, что побольше, оставил впрок. Ее планировалось надеть на сапоги, чтобы ноги не замерзли по дороге к родной деревне. Солдат каждый вечер молился Святым угодникам и благодарил Господа за все милости.

Эпилог

Газета «Правда». 14 января 1919 года.

Статья.

Некоторые итоги военного строительства Республики Советов.

(К первой годовщине создания Рабоче-Крестьянской Красной Армии).

Сейчас, когда осажденная со всех сторон врагами Республика Советов изо всех сил борется с контрреволюцией, перед нами стоит важнейшая задача вооруженного противостояния силам реакции. 28 января будет отмечаться первая годовщина создания Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В этой связи назрела необходимость подведения некоторых итогов военного строительства и этого чрезвычайно тяжелого, в том числе и военном отношении, для страны года.

Начав работу по созданию Красной армии, большевики столкнулись с невероятными трудностями. Менее года назад в марте 1918 года у нас вообще не организованной военной силы. Все, что имелось в нашем распоряжении — несколько миллионов рабочих и крестьян из состава бывшей царской армии, совершенно разложившейся в тот момент. Никто совершенно не хотел воевать. Люди так устали от империалистической войны, что прониклись решимостью разойтись по домам, оставив все и вся, убежать из этой бойни, во что бы то ни стало. В тот момент очень многие решили, что подобное явление свойственно исключительно необразованным, некультурным и дремучим русским, которых невозможно организовать из-за нетерпеливости, свойственной характеру нашего человека. Многие так говорили, но вот прошел год, и мы наблюдаем аналогичную картину и в армиях других, «культурных» стран. Нам приводили в пример германскую военщину и что теперь?

Прошло всего несколько месяцев и немецкая армия, считавшаяся много выше русской по дисциплине и уровню техники, образованности и культуре, таким же образом разлагается и оставляет позиции, а хваленые германские солдаты не желают воевать, устав от многолетней бойни. Но не только проигравшие войну немцы пасуют сейчас. Те же явления мы наблюдаем и в войсках стран-«победительниц». Английские, французские, греческие, американские и другие культурные и, несомненно, дисциплинированные солдаты не желают продолжать войну, вылившуюся сейчас, после поражения Германии, в интервенцию против Республики Советов. Армии этих стран, как и Россия в свое время, несомненно, достигли сейчас некоего предела, за которым становится невозможным вести войну в интересах капитала. Таким образом, можно сказать, что наступил период абсолютного разложения передовых империалистических армий. Однако, в это же самое время, есть страна, строящая свою армию, и это Республика Советов. Опираясь, именно, на этот факт следует подходить ко всему сделанному нами за год советского военного строительства.

За этот год Советскому правительству и партии большевиков удалось достичь коренного перелома в сознании рабочих и крестьян. Нам удалось начать строительство армии социалистической, вместо уставшей от войны, бежавшей с поля боя, полностью разложившейся империалистической царской армии. Эта вооруженная сила новой формации, бойцы которой совершенно точно знают, за что они ведут свою борьбу. Красноармейцы, отстаивая свою землю, свободу и власть трудящихся, сознательно идут на жертвы и лишения, что коренным образом отличает их от солдат многомиллионной царской армии.

Борьба с контрреволюцией и интервенцией невероятно тяжела для Советской России, но у нас есть все предпосылки для того, чтобы справиться с возложенной задачей. Впервые в мировой истории вооруженная сила государства строится на неразрывной слитности народа, армии и Советов, объединяющих всех угнетенных трудящихся России. Это дает надежду на успешное завершение работы по военному строительству, несмотря на усталость народа от четырехлетней империалистической войны.

Кадетские и эсеровские политиканы, а также другие разного рода мошенники, пытаются сейчас обвинить большевиков в милитаризме, отходе от принципов социализма, ужасном необоснованном терроре, развале старой армии и заключении Брестского мира. Можно считать этих людей глупыми и недалекими, но это неверно. Во многом, те, кто кидают направо и налево подобные обвинения, хотят не просто пустить пыль в глаза массам. Эти двурушники пытаются таким образом оправдать, прежде всего, самих себя, завуалировать, пользуясь подтасовкой фактов и разного рода фальшивками, свои собственные промахи и ошибки. Нельзя назвать таких людей пустобрехами. Это станет ошибкой. Наиболее точное определение для них — адвокаты дьявола. Они боятся рождения новой социалистической Красной армии рабочих и крестьян. Ненавидят ее и всеми силами стараются различными измышлениями засорить умы достаточно широких масс колеблющихся, отдалив людей от понимания действительности. Для этого уже сейчас всякого рода борзописцы начали делать вид, что проблемы, поражения и неурядицы в истории России началась только после октября 1917 года. По мнению некоторых «авторитетных» авторов — до момента захвата власти большевиками в нашей стране все было на удивление прекрасно. Оказывается, что это РКП(б) под руководством Ульянова-Ленина, уничтожила процветающую Империю, шедшую на невиданный прежде в мире подъем. Это мы развалили «победоносную» Русскую армию. Кроме всего прочего, коммунисты на германские деньги умудрились уничтожить вообще все и вся. Такая Слава, конечно, приятна, но в данном случае речь не об этом. Контрреволюционные «рыцари пера и шпаги» имеют важную цель — не допустить понимания массами глубинных исторических процессов, не дать людям вникнуть в суть событий. Империалисты и капиталисты буржуазных стран, уже поняв всю опасность для них самого факта существования молодой Республики Советов, прикармливают таких бумагомарак, боясь пожара Мировой революции. Для этого многие и многие на заказ рассказывают людям о каких-то малосущественных заговорах и нюансах, оказавших решающее, по их мнению, влияние на уничтожение царизма. Все это делается для того, чтобы отвлечь внимание людей от действительного положения дел.

В данном случае не имеют никакого значения политические пристрастия того или иного писаки. Все они сходятся в двух вещах. Во-первых — виноваты во всем большевики, а второе — они, истинные угнетатели трудящихся, ни в коем случае никакой вины, якобы не несут. Исключения тоже есть, но они очень и очень редки.

Нельзя позволить нашим врагам обелить себя при помощи всяких щелкоперов, оправдаться и свалить вину на нас, обвиняя большевиков в ужасных деяниях.

Но в чем-то они «правы» — мы действительно совершили несколько «ужаснейших» преступлений! Об этом тоже нельзя молчать!

В то время, как империалисты всего мира набросились со всех сторон на молодую Республику, мы не просто посмели защищаться, а имеем наглость нападать на наших врагов. Не только не позволяем задушить рабоче-крестьянское государство, но позволили себе создать социалистическую армию нового образца, в которой каждый боец знает, за что проливает свою кровь и приносит жертвы, сопротивляясь более многочисленным врагам. Это, несомненно, является ужасным «преступлением» с точки зрения наших противников и осуждается как красный милитаризм!

Необходимо упомянуть также об «ужасающем красном терроре», якобы развязанном нами. Большевикам ставят в вину, например, концентрационные лагеря, забывая, что придумали и применили их первыми столь демократичные и либеральные британцы в войне с бурами. В этой связи говорить о гуманности европейцев, по меньшей мере, странно. Также совершенно непонятно, почему старая интеллигенция в своих социальных и политических «научных» изысканиях с пеной у рта доказывает, что нации, развязавшие столь невероятную четырехлетнюю мировую бойню, должны являться образцом подражания не только для «темных» русских, но и для всего мира вообще?

Только ленивый контрреволюционный генерал не создал при себе «кормушку» для невменяемой буржуазной интеллигенции. Я имею в виду так называемые «Особые следственные комиссии по расследованию злодеяний большевиков». Интересны результаты работы таких комиссий. Обвиняя нас в терроре и подсчитывая по нашим же документам и публикациям в газетах единицы или десятки уничтоженных врагов молодого государства, эти господа забывают упомянуть о сотнях и тысячах жертвах белого террора. Генералы от капитала уничтожают людей тысячами, порют десятками тысяч, а их наймиты обвиняют в этих зверствах большевиков. Многие и многие предпочитают не помнить, что террор развязан не коммунистами, а является только ответной мерой на действия контрреволюции. Видимо, генералы, и иже с ними, уже позабыли, как совсем еще недавно их выпускали из тюрем под одно лишь «честное» слово. Теперь уже можно судить о том, насколько можно верить этим людям, клявшимся не выступать против Революции. В такой же степени стало абсолютно ясно, как эти люди относятся к своему Слову и насколько правдивы их заявления. Об этом «радетели за благо Отчества» тоже предпочитают не вспоминать. Многие политические мошенники сейчас бросились выслуживаться перед иностранными капиталистами, обвиняя Красную армию во всех грехах. Нас обвиняют в продразверстке, не упоминая, что ее ввело еще царское правительство. Упрекают о том, что большевики развязали Гражданскую войну, стыдливо умалчивая, что еще своими «Апрельскими тезисами» Владимир Ильич Ленин ответил горе-демократам от буржуазии на их обвинения в призыве к «гражданской войне в среде революционной демократии».

Не мы начали воевать! Против нас пошли белогвардейцы на западе, юге, севере и востоке. Они смогли сделать это исключительно при поддержке Антанты, оказавшей помощь нашим врагам деньгами, снаряжением и военным имуществом, оставшимся от империалистической войны. Мировой капитал понять можно. Его волнует возврат кредитов, выданных царскому правительству на ведение Великой войны. Люди просто хотят вернуть свои деньги и используют для этого любую возможность, в том числе и идиотизм наших врагов.

Вопреки военному и политическому превосходству Антанты, наша Социалистическая республика одерживает победы. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на карту Советской России марта 1918 года и сравнить ее с обстановкой прошлого июля. В то время на западе — в Прибалтике и на Украине — стояли немецкие империалисты, на востоке до Казани и Симбирска господствовали купленные французами и англичанами чехословаки. Если взять карту начала этого года, можно увидеть, что мы одержали серьезные победы и сильно расширились. Именно при таком положении молодая Республика Советов создавала для защиты завоеваний Октября Рабоче-Крестьянскую Красную Армию, поэтому обвинять нас в красном милитаризме могут только самые подлые и грязные политические мошенники.

Вопреки всем проискам мирового империализма мы не просто сумели выжить в этом тяжелейшем году. Нам удалось создать новую, революционную, социалистическую армию, не только успешно защищающую народные завоевания, но и умеющую наносить удары врагам нового государства рабочих и крестьян. Это, несомненно, является самым главным нашим «преступлением» в глазах мировой реакции.

Мы приложим все усилия к тому, чтобы это «злодейство» большевиков становилось еще сильнее и ужаснее не только в глазах внутренней контрреволюции, но и для капиталистов всего мира.

Таковы краткие итоги военного строительства за прошедший год.

Можно было бы закончить на этом, но сложившаяся внутренняя обстановка настоятельно требует осветить еще один очень важный момент, находящийся на стыке нескольких направлений социалистического строительства, в том числе и военного.

Речь идет об использовании военных специалистов. Не упомянуть этот важнейший, прежде всего хозяйственный, а только потом военный вопрос нельзя.

Всем известно, какие дискуссии и споры вызвала эта проблема. Многие наши товарищи, без всякого сомнения, преданные делу Революции коммунисты, протестовали против привлечения военспецов к делу строительства Революционной Красной армии. Дошло до того, что появилось название для этой группы большевиков — «военная оппозиция». В разрез с однозначной позицией, выраженной Владимиром Ильичем Лениным и поддержанной большинством нашей партии, некоторые товарищи продолжают упрекать Наркомат по военным и морским делам в использовании царских генералов и офицеров на командных должностях. Нам говорят, что эти люди запятнали себя служением царизму и кровавыми расправами с рабочими и крестьянами. О том, что немыслимо строить социалистическую армию при помощи царских специалистов. Это явное противоречие, со всей своей очевидностью бросающееся в глаза любому, вызывает возмущение у некоторых товарищей. Нельзя не прислушаться к их мнению. Назрела необходимость задать себе очевидный для многих вопрос — как мы можем это делать, и не противоречит ли подобная практика теории марксизма и коммунистическим идеалам?

Размышляя отвлеченно с точки зрения догм абстрактной теории, мы, скорее всего, совсем не правы и пошли вообще не в ту сторону.

Но мы не социалисты-утописты, а практики. Мы не отвлеченно теоретизируем, а работаем здесь и сейчас, постоянно решая многие насущные вопросы. Если глубоко вникнуть в задачу военного строительства, стоявшую перед нами год назад, то не так уж сложно понять, что только с использованием военспецов и могли мы построить новую революционную армию. Это очевидно, и точно так же происходит не только в военном деле, но во всех областях народного хозяйства нашей страны.

У нас нет своих социалистических специалистов и негде их взять здесь и сейчас. Пока еще не существует такой возможно и еще много лет не появится. Мы обязаны понимать это. Товарищ Ленин много раз высказывал эти мысли, и он полностью прав в своем понимании происходящих событий.

Большевики всегда смеялись над горе-теоретиками от социализма. Это не театр, и у нас нет возможности изменить состав актеров по своему усмотрению. Работать нужно с тем, что есть сейчас, а не выдумывать невесть что, исходя из каких-то теоретических догм.

Нам досталось в наследство громадное количество буржуазных специалистов науки и техники, проникнутых духом капитализма и воспитанных буржуазией. Не только военные, но и все они принадлежат к имущему классу. Неимущий пролетарий никогда не имел возможности пойти в Университет. По этой причине в капиталистическом обществе наука и культура служат нуждам исключительно имущего меньшинства. Ситуация в России никак не поменялась после Революции. Новые социалистические специалисты не упадут к нам с неба, даже если мы издадим соответствующий Декрет, поэтому у нас нет иного материала для строительства социализма. Нет, и долго еще не будет!

Мы обязаны работать с тем, что предоставила в наше распоряжение история. Если мы не сумеем справиться с этой задачей — грош нам цена. Не сумеем построить нового социалистического здания из капиталистических кирпичей — тогда мы пустобрехи и обманщики.

Задача социалистического строительства во всех областях народного хозяйства страны поставлена перед нами не догмами абстрактной социалистической утопии, а историческим наследием мирового капитализма!

Это не теория, а сотни тысяч специалистов, воспитанных и подготовленных капиталом для своих нужд. Так получилось, что сейчас все эти люди перешли в наше распоряжение. Мы не можем, просто не имеем права выбросить их на помойку истории.

Какими же большевиками мы будем, поступив так? Чем станем отличаться от акул капитализма, избавляющихся подобным образом от ненужного, отработанного материала?

И так не только в военном деле, а во всех областях народного хозяйства. Но мы обязаны справиться и решить эту невероятно сложную, противоречивую задачу. Нам необходимо заставить всех этих специалистов служить нам, задавив их нашим весом. Это единственный путь к победе. Говорить о чем-то другом — утопия. Настоящий большевик никогда не пасует перед трудностями, не оставляет дела, не выполнив свою задачу, и не строит иллюзий, так как самообман в этом случае вреднее саботажа.

Нас постоянно укоряют в том, что некоторое число специалистов изменяло новой власти. Это верно, и мы ежедневно сталкивались со случаями предательства и саботажа, с контрреволюционными выступлениями этих людей. Таких случаев достаточно на заводах и в управлениях, в финансах и военном деле. На каждом шагу мы сталкиваемся со злостным саботажем, но, тем не менее, продолжаем идти к диктатуре пролетариата, способной уничтожить подобные проявления.

И когда мы говорим об использовании буржуазных специалистов, необходимо учесть уроки советского строительства за прошедший год. Мы сумели сломить насилием волю угнетателей и эксплуататоров, но нельзя ограничиваться только репрессивными мерами. В добавление к ним нам необходимы организованность, дисциплина и моральный вес победившего пролетариата. Только так можно подчинить себе капиталистических специалистов и втянуть их в свою работу. В данном случае не менее важно и моральное влияние, чтобы они поняли, что деваться некуда, а возврата к старому не будет.

Создав такие условия, мы сумеем воспользоваться плодами капиталистической культуры, науки и техники, поставим их на службу пролетариату. По этой причине рядом с каждым военным специалистом мы поставили для контроля комиссара. Необходимо не оставить никаких шансов для измены, саботажа или контрреволюции. Этот важнейший момент нельзя пускать на самотек, предоставив людей, воспитанных капитализмом, самим себе. В силу своего миропонимания они постоянно оглядываются назад, старый мир манит и притягивает этих людей. Но они нам нужны, несмотря на то, что это наши классовые враги. Новому государству больше не у кого учиться, только у них. И это не отвлеченное теоретическое суждение, а практическая позиция, выработанная ежедневным опытом работы в течение года. В этом же отношении партийная дискуссия по вопросу привлечения и использования военспецов на командных должностях в Красной армии оказалась не менее плодотворна. У нас случались стычки и споры, но без них мы никогда не смогли бы приобрести неоценимый опыт работы по вопросу военного строительства. Это серьезный опыт, иногда неприятный, но невероятно важный и нужный для строительства нашего государства.

Во всех наших конфликтах есть очень серьезный смысл, который помогает победить предрассудки о том, что буржуазных специалистов необходимо вышвырнуть вон и мы прекрасно справимся без них. Это неверно.

Перед нами сейчас стоит задача объединения пролетарской революции и буржуазной науки и культуры в единое целое. Мы обязаны поставить достижения капитализма на службу всему народу.

Мы совсем недавно встали на ноги и сделали первые шаги. Мы идем и спотыкаемся на каждом шагу, промахиваемся, падаем и вновь поднимаемся, чтобы идти дальше. Но нельзя обойтись без ошибок. Их не совершают только социалистические утописты, ни разу в жизни не сделавшие ни одного дела. Такие умеют только отвлеченно теоретизировать, но не работать. Не ошибается тот, кто ничего не делает!

За последний год мы добились определенных успехов, но не стоит ими обольщаться. Это станет величайшей ошибкой. Нельзя забывать, что кроме Красной армии в настоящий момент строится еще несколько. Речь о польской и финской армиях. Задавив революционные выступления пролетариата, реакция этих стран, опираясь на помощь Антанты, создает свои военные машины. Если солдаты Англии или Франции не хотят воевать, то эти армии, строящиеся на платформе шовинизма и русофобии, уже сейчас начали вести против нас боевые действия. Их руководители строят далеко идущие планы увеличения собственной территории за счет развалившейся Российской империи. В этой связи возникает важнейший вопрос о движении Мировой революции. Как показала практика, в Финляндии и Польше массы оказались не готовы к революционным выступлениям. На данный момент силы германской контрреволюции топят в крови выступления коммунистов. В этих странах буржуазия и капитализм более развиты и, соответственно, сильны, чем в России. Мы можем строить иллюзии о Мировой революции, но это вредно для революционера. В отличие от нашей страны, где люди устали жить, народы тех стран просто устали воевать и не более того. Поэтому, когда я слышу о том, что французы не желают воевать с нами по той причине, что они рабочие и крестьяне, верится с трудом. Может, это происходит потому, что люди просто устали воевать? Может, то, что они происходят из неимущих классов капиталистических государств в данном случае вторично? Если я не прав, то почему над Англией, Францией, Испанией и другими странами не полыхает Мировой революционный пожар? Не менее интересна ситуация с чехословацкими легионерами. Они тоже рабочие и крестьяне, но по какой-то причине не только не перешли на нашу сторону, а ведут против нас боевые действия. Только после развала Австро-Венгрии и образования чешского независимого государства, эти вооруженные формирования начали отказываться от участия в войне. С чем это связано? Может, потому, что большевики в России еще не достигли очевидных для всего мира успехов? При этом грязные наймиты буржуазии уже сломали немало перьев для того, чтобы представить нас бандитами в глазах всего человечества, а события в России — анархией самого жуткого пошиба.

Мы говорим о том, что солдаты Антанты устали воевать, но нельзя обольщать себя этим и думать, что достаточно социалистической Красной армии подойти к границам этих стран и над ними заполыхает пожар Революции. Некоторые уже сейчас так говорят. Вот только над Финляндией, находящейся в трех шагах от Петрограда, что-то не видно даже дыма, а финские войска уже начали захват нашей территории. В той же самой мере это верно и для Польши, Румынии и других стран. Но это только начало. Чем крупнее революционные победы, в известных условиях одерживаемые, тем чаще является опасность, что мы дадим себя ими обольстить. Мы обязаны хладнокровно, спокойно и внимательно размышлять над тем, при каких условиях победа оказалась возможной. Если мы сумеем соблюсти это важнейшее условие, станем умнее, перестав обманывать, прежде всего, себя, то я уверен, в достаточно скором времени мы увидим рождение Мировой Республики Советов!

Мы обязаны, прежде всего, думать и поступать правильно, ведь большевики взвалили на себя громадную ответственность перед рабочими и крестьянами нашей страны.

Мы не имеем права отступить!

В этом случае мы перестанем быть большевиками!

Лев Троцкий.

Content

Иван Евграшин
Стальной лев революции
Восток
Книга вторая

От автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог