Гигевич Василий Семенович

Марсианское путешествие

Василий Семенович Гигевич

Марсианское путешествие

Повесть

1

И снова, как вчера и позавчера, с самого утра поднимается ветер, сухой и холодный, от которого нигде нет спасения. Как только на темно-голубом небосводе появляется маленькое красное солнце, ветер набирает силу и начинает гнать песок и пыль из далеких марсианских пустынь. Самое страшное в том, что знаешь — так будет весь день, до самых сумерек воздух будет белый от песка и пыли и только вечером, когда на темном небе появятся звезды и среди них медленно поплывут большие выпуклые Фобос и Деймос, тогда ветер постепенно утихнет и, может, от этого на душе немножко полегчает. Глядя на звезды, среди которых маленькой пульсирующей свечой горит не сгорая моя Родина, я хотя бы на миг забуду о наших трагедиях, а буду думать об этих звездах, свет которых летит ко мне годы и столетия. Как будто я попадаю в другой мир, где совсем иное понимание времени и пространства.

Однако сейчас — утро, сейчас я вижу белый песок, засыпающий улицы нашего города. В моей комнате холодно. Я делаю эти записи, а когда совсем коченеют пальцы, дышу на них и заодно поглядываю в окно, за которым белеет все тот же песок, — он непрерывно движется, словно колышется под ветром морской зыбью, волна за волной перекатываясь с холмов в лощины, засыпая прежде людный проспект, а ныне опустевшую без машин улицу, стволы голых лип и кленов, листья на которых давно почернели и свернулись от холода, — когда-то эти деревья давали нам свежий воздух и радовали глаз густой зеленью.

Напротив моего окна возвышается громада Большого Компьютера. В этом здании выбиты окна, выворочены двери; песок и пыль летят без помех туда, в комнаты и залы, ровным слоем покрывая пол, блестящие кнопки на пультах управления, пластмассовые и металлические щиты с приборами, стрелки которых уже никогда не зашевелятся, мягкие кресла-вертушки у темных матовых видеоэкранов, напоминающих глаза древних каменных изваяний… Все то, что до сих пор казалось вечным и нерушимым, без чего колония не могла представить свое существование, скрывается под холодным слоем песка и пыли.

Со вчерашнего дня в моей голове пульсирует одно и то же: «Все имеет начало, все имеет конец…» И, может, ради того, чтобы скорее избавиться от этих слов, я сел за письменный стол, даже не задумываясь, будут ли когда-нибудь чьи-то глаза смотреть на исписанные мной странички бумаги.

2

С чего же началась наша история, так похожая на трагедию общины Джуна?..

Да-да, я напоминаю о той ужасной трагедии, которая перед нашим вылетом разыгралась на Земле в непроходимых джунглях, где, как сообщили средства массовой информации, более тысячи человек общины Джуна по неизвестным причинам сами себя истребили…

В то время, когда подготовка к нашей марсианской экспедиции была в разгаре, Джун объявил себя вторым Христом и, объединив вокруг себя тысячу приверженцев своей веры, повел людей в джунгли, где они жили до того страшного дня, когда началось массовое самоубийство.

Хотя что там произошло на самом деле, теперь уже некому рассказать, возможно, было и не самоубийство, однако тогда меня удивило другое: в общину Джуна пошли, отрекаясь от благ цивилизации, многие образованные люди, которые в свое время закончили институты, колледжи.

С чего же началась наша трагедия, которая развивалась по своим законам и происходила не на Земле и не в непроходимых джунглях, хотя финал обоих историй одинаков?..

Мне теперь кажется, что она началась не с ошеломительного доклада Миллера, который я услышал на первой международной конференции, посвященной проблемам создания Искусственного Разума, нет, все началось намного раньше, когда еще ни меня, ни Миллера на свете не было, может быть, даже с тех далеких времен, когда наш предок впервые догадался, что рычаг и колесо — это те открытия, используя которые можно овладеть всем миром: и своими ближними, и зверьем, и птицами, и реки поворачивать, и горы разрушать… А может, наш предок вовсе и не думал о мировом господстве, просто катил-перекатывал по земле круглый камень или бревно, с помощью рычага переворачивал, и все удивлялся: смотри-ка, насколько легче, нежели руками…

Возможно, с этого все и началось, с этой первой догадки. А потом наш предок придумал первую колымагу, запряг в нее коня и поехал все дальше и дальше от пещеры — белый свет поглядеть. Он не переставал удивляться своим открытиям. И первое грозное орудие наш предок тоже придумал. На всякий случай оно было прицеплено к той самой колымаге. А дальше — пошло-поехало вплоть до первой международной конференции по проблемам создания Искусственного Разума, до известного доклада Миллера, в котором он попытался суммировать итоги той многовековой поездки.

К сожалению или к счастью, не знаю сейчас, но когда-то я, начинающий журналист, попал на эту конференцию, и у меня сохранилась стенограмма того бурного заседания, на котором выступал Миллер. Чтобы не пересказывать все то, что происходило на конференции, я приведу отрывок из стенограммы.

ПЕРВАЯ МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ,

ПОСВЯЩЕННАЯ ПРОБЛЕМАМ СОЗДАНИЯ

ИСКУССТВЕННОГО РАЗУМА (стенограмма)

Секретно

Для служебного пользования

Председатель заседания:

— Коллеги, начинаем нашу конференцию докладом известного доктора наук Миллера. Мы хорошо знаем его как ученого-кибернетика, в частности, он специалист по теории информатики, теории алгоритмов, теории распознавания символов — основных отраслей кибернетики. Многие его работы давно стали классическими. Учитывая важность нынешней конференции, доктор Миллер предлагает нам следующую тему:

Искусственный Разум — принципиально новый этап развития человеческой цивилизации.

Выступление Миллера:

— Одна из загадок развития человеческой цивилизации сводится к единственному ключевому вопросу, на который до сих пор нет точного ответа.

Почему, по какой причине человечество вступило на технократический путь развития?

Кроме человека на нашей планете существует бесчисленное множество таких же живых существ, которые физически и биологически мало отличаются от людей, а отдельные даже превосходят их, однако почему-то лишь человечество пошло по технократическому пути развития.

Если в минувшие столетия для объяснения исключительного положения во вселенной как одного человека, так и всего человечества использовались различные религиозные учения: христианство, ислам, буддизм и другие; если раньше вся жизнь человека была пронизана идеей божественного происхождения; если раньше люди одержимо верили в существование души и другие мистические явления, то сейчас, в век прогресса, чем больше наука, медицина познают человека, тем больше человечество убеждается: в принципиальном плане человек ничем не отличается от других живых существ, от той же всем известной обезьяны… Отличия если и есть, то только на уровне генетического кода. Однако этот код для всех живых существ разный.

В принципе смысл всех прежних и нынешних философских и религиозных трактатов о происхождении человека разумного сводится к одному, поставленному мной выше вопросу. Как только мы сумеем научно и аргументированно ответить на главный вопрос, тогда, как вы сами понимаете, сразу же исчезнут, отпадут другие бесконечные вопросы, которые, к сожалению, на сегодняшний день более запутывают, чем проясняют эту нерешенную проблему. Более того: одержимо занятые философскими и религиозными спорами о происхождении человека разумного, мы умудрились не заметить, что ответ на этот принципиальный вопрос почти готов и его надо только сформулировать в краткой и выразительной форме.

Думаю, ответ не формулируется потому, что многих людей он не удовлетворяет и не может удовлетворить по целому ряду причин, рассматривать которые нет смысла. Надо учитывать наши человеческие амбиции, наши личные желания и устремления, которые не могут смириться с объективной реальностью. Чтобы пояснить свою мысль, скажу, что нынешнее положение напоминает ситуацию, когда человек в душе не может согласиться, что он, как и другие живые существа, смертный, что после смерти от него ничего не остается, и поэтому человек обеими руками хватается за разные философские и религиозные учения, которые утешают его хотя и пустой, зато сладкой иллюзией вечного существования.

Однако это — отдельная проблема, ее рассмотрение тоже не входит в мои планы.

Чтобы убедительнее сформулировать ответ на вышепоставленный вопрос, нам следует рассмотреть некоторые итоги так называемой цивилизованной деятельности человечества.

Загазованные, забитые электромагнитным излучением города, которые, как грибы после радиоактивного дождя, все гуще и гуще опутывают планету, загрязняя грунтовые воды и воздух настолько, что все живое задыхается и отравляется, и рост которых мы уже не в состоянии контролировать, бесконечные международные конфликты, с помощью которых государства наивно тешат себя иллюзией разрешить внутренние проблемы и в итоге чего бесконтрольно растет гонка вооружений. Ныне международная напряженность стала такой, что в любой момент на планете может вспыхнуть смертельный для всех ядерный пожар. Бесконечные экономические кризисы, с которыми ежегодно борются отдельные государства и которые тут же перебрасываются на мировую экономическую систему, нравственная деградация человечества, выражающаяся в росте преступности и наркомании, особенно — среди молодежи, нашего будущего, биологическая и физическая немощность людей из-за гиподинамии и отсутствия натуральных продуктов — все это свидетельствует только о том, что мы, человечество, подошли к неизвестному доселе порогу или границе, за которыми маячит грозная бездна самоуничтожения.

Все многочисленные политические, экономические, экологические, демографические и другие меры, предпринимаемые для улучшения жизни людей как отдельными государствами, так и международными организациями, напоминают штопку дырявой, давно изношенной одежды, на которой уже негде ставить заплату.

Какую бы отдельно взятую современную проблему мы ни пытались рассматривать, мы видим, что ее решение тесно связано с комплексным решением всех проблем. Еще и еще раз подчеркиваю: человечество стоит у края бездны, в которую вот-вот полетит, если не станет решать свои проблемы с новой, нетрадиционной точки зрения.

Конечно, до поры до времени можно закрыть глаза на сложные проблемы современности, успокаивая себя утешительными благами цивилизованной технократической деятельности: машинами, которые возят нас под водой и в небе, бытовой техникой, приучающей нас к еще большей бездеятельности, новыми средствами связи, которые в одном котле перемешивают культуры, нации и народы. Однако, трезво проанализировав современную ситуацию, вы вынуждены будете согласиться, что все это ведет к ускорению кризисного состояния как отдельного человека, так и всего человечества в целом. Рост числа самоубийств, душевно больных, снижение рождаемости в экономически развитых странах — все это яркое подтверждение моей мысли.

Теперь взглянем на технократический путь развития человечества с другой стороны. Познание человеком природы и самого себя научными методами, новая техника и технология, все более активно входящие в нашу жизнь, незаметно и неумолимо изменяя психологию человечества, — все это привело к тому, что люди науки, или, как нас еще называют, технократы, стали занимать в жизни человечества ведущую роль, оттеснив на задний план гуманитариев, которые во все времена носились, словно с писаной торбой, с такими понятиями, как загадка человека, его смерти и его рождения, бог, душа, грех, совесть, стыд. Сейчас эти понятия исчезают, а кое-где исчезли совсем. Наконец человечество ввело новое понятие информации, которое чем дальше, тем все больше наполняется, я бы сказал, каким-то даже мистическим смыслом. Не буду объяснять вам, специалистам, что все в мире можно перевести на язык информатики: математические и физические закономерности, экономику, даже чисто человеческие взаимоотношения. Появление кибернетических систем и машин поставило в тупик некоторых философов, в отдельных странах кибернетика как наука была объявлена вне закона.

В чем тут дело?

Главный вопрос, которого не могли однозначно решить философы, такой: в чем принципиальное различие мышления кибернетической машины и мышления человека? Этот же вопрос можно поставить иначе: не является ли человек всего лишь сложной биологической кибернетической машиной?

Все вы хорошо помните тот шум, поднятый в мировой печати людьми, когда они узнали о наших вопросах. Особый вред нашей работе нанесли так называемые гуманитарии, которые во все времена искоса поглядывали на наши разработки. В мировой печати они подняли крик о сложных человеческих эмоциях, о творчестве, вдохновении, чувственности и предчувствии, которые, мол, недоступны рациональным холодным машинам. Своим самоотверженным трудом мы, технократы, — заметьте, это слово я произношу с достоинством, — заглушили безумный визг гуманитариев, показав и доказав всему миру, что эмоции людей, их творчество, их чувства и предвидения — всего лишь более или менее закодированная информация. Мы создали кибернетические машины, которые не только играют в шахматы, но и пишут совершенные художественные произведения, рисуют картины, сочиняют музыку.

Как бы там ни было, а поставленный ранее исторический вопрос остается без ответа. Повторяю: до сих пор никто не может сказать, чем отличается мышление человека от мышления кибернетической машины.

Как вы, видимо, заметили, в своем докладе я не касаюсь вопросов религии, бога, иных мистических явлений природы, без которых не могут обойтись гуманитарии, как ученый я пока что могу обходиться без бога и без дьявола. (Аплодисменты, смех в зале).

Между тем кибернетика развивается по своим объективным законам. Сейчас нами созданы машины, которые обладают образным ассоциативным мышлением, есть машины, которые сами у себя находят неполадки и тут же их устраняют с помощью человека. Кибернетика настолько прочно вошла в жизнь человечества, что сегодня мы не можем без нее обходиться. Сбои в работе кибернетических систем могут вызвать хаос в международном масштабе. Управление технологическими процессами, экономикой, выбор наиболее оптимальных решений в различных отраслях науки, технологии, бытовая техника — все это передано компьютерам. И чем дальше, тем все больше людей занимается их обслуживанием.

Считаю, что в наш критический переломный исторический момент мы вынуждены признать тот горький факт, что стоим перед выбором: или погибнуть под тяжестью несовершенных человеческих чувств, приведших, как вы сами видите, человечество к кризисному состоянию, или отдать управление всем человечеством единому электронно-вычислительному центру. Это значит, мы должны признать власть Искусственного Разума над собой. (Шум в зале).

Да-да, коллеги, позвольте мне закончить свою мысль. Я утверждаю, что мы, человечество, вступили на технократический путь развития только ради того, чтобы создать Искусственный Разум, которому должны подчиняться. Реальность в мире такова, что сегодня мы не можем решить тот комплекс сложнейших задач, которые стоят перед нами. И в то же время у человечества есть выход, подчеркиваю, единственный выход: передать управление всеми проблемами — экономическими, политическими, демографическими, экологическими, морально-этическими — Искусственному Разуму. Ибо все эти процессы и проблемы, не мне вам объяснять, можно перевести на язык информатики. Машины для обработки такой информации нами уже созданы.

Будем откровенны, взглянем правде в глаза: если мы доверяем Искусственному Разуму управлять различными технологическими процессами, если в музейных залах часами рассматриваем и любуемся картинами, написанными Искусственным Разумом, если слушаем музыку, сочиненную Искусственным Разумом, так почему мы отказываемся от дальнейшего, что само собой логически напрашивается?

Повторяю свой основной и главный вывод: задача человечества — создать Искусственный Разум, который станет управлять людьми.

Голос из зала:

— Какой смысл в этой исторической замене, Миллер?

Миллер:

— Думаю, что в соответствии с нынешним состоянием науки и техники ответа на этот вопрос вам никто пока не даст. Видимо, это одна из величайших загадок космоса. Сегодня я могу только высказать некоторые соображения. Как вам хорошо известно, жизнь на Земле закончится намного раньше, чем угаснет Солнце. Если взглянуть на нашу планету из космоса, то можно увидеть, как следом за ней тянется длинный газовый шлейф. Все время Земля теряет воздух, процесс этот происходит весьма интенсивно, во всяком случае он протекает намного быстрее процесса затухания Солнца. По этой же причине вокруг Марса почти нет атмосферы. Можно предположить, что до тех пор, пока на Земле исчезнет атмосфера, человечеством будет создан совершенный Искусственный Разум, которому, как вы сами понимаете, атмосфера не понадобится.

Голос из зала:

— Признать над собой власть машин — это безумие, Миллер… Это значит, что вы призываете нас добровольно залезть в капкан, из которого никогда не выбраться.

Миллер:

— Вот видите: даже вы, лучшие представители технократии, не хотите да и не желаете поверить в ту реальную ситуацию, которую я вам честно и объективно показываю. А что же тогда мы можем требовать от простых людей, от гуманитариев?.. Поверьте, еще большим безумием будет, если вы не прислушаетесь к моим логическим выводам. Предложите мне что-либо лучшее, и я сразу же, на ваших глазах, разорву на клочки свой доклад.

Голос из зала:

— Как вы считаете, Миллер, какие задачи стоят перед Искусственным Разумом?

Миллер:

— Я не могу ответить на этот вопрос. Опять же, пока что я могу лишь высказать свою гипотезу. Возможно, человечество является одной из подсистем намного более сложной цивилизации, задачи и деятельность которой нам неизвестны. Пока что перед нами поставлена ближайшая задача, которую мы сейчас отчетливо видим: создать Искусственный Разум. Как только создадим Искусственный Разум, наша задача будет исполнена и мы в таком случае…

Возглас из зала:

— Что, погибнем?

Миллер:

— Будем смотреть правде в глаза: не исключена и такая возможность. На первом этапе мы просто переходим в подчинение Искусственного Разума. Так же, как отдельная живая клетка — а она, как вам известно из школы, является замкнутой живой системой — выполняет определенную функцию и совсем не знает да и не может знать о задачах человека, а тем более — всего человечества, так и мы, слабые, смертные люди, не можем знать задач, стоящих перед высшими цивилизациями и тем же Искусственным Разумом.

Голос человека, ранее крикнувшего: «Это безумие…»

— О-о, Миллер!.. Не кажется ли вам, что вы замахиваетесь на фундаментальное нарушение воззрения всего человечества как на свою природу, так и на весь космос. Сказав а, вы заставляете всех нас молча думать об известном б. По-вашему получается, что мы — всего лишь подопытные существа, белые мыши в викарии медицинского института. Старая, давно всем надоевшая песня.

Миллер:

— Нет. Вы неправильно меня поняли. Мы выполняем определенные исторические задачи и обязательно выполним. В космосе никаких экспериментов нет и не проводится. В космосе, как и на Земле, существуют определенные закономерности, которые мы изучаем, согласно которым живем и которые никому не дано нарушать. Если человек не свободен в своем рождении, то и все человечество не свободно в своем появлении и развитии.

Голос из зала:

— Почему мы не можем объявить войну Искусственному Разуму, пока не поздно?

Миллер:

— Что значит — объявить войну Искусственному Разуму? С кем и за что вы собираетесь воевать? Вы что, полагаете, люди добровольно откажутся от того, что дал и продолжает давать им Искусственный Разум? В нынешней сложной и, подчеркиваю, безысходной ситуации он просто возьмет все человечество под свою опеку.

Председатель заседания:

— Коллеги, я вижу, что доклад доктора Миллера вызвал у вас заинтересованность. И все же прошу вас: дайте ему возможность закончить свое выступление. Пожалуйста, Миллер, продолжайте.

Миллер:

— Как вы понимаете, мое выступление необходимо засекретить. Если у вас, специалистов-технократов, возникают сомнения в достоверности моих выводов, то у простых людей этих мучительных сомнений будет намного больше, могут возникать нежелательные эксцессы, которые проявятся в различных террористических актах против кибернетических машин и систем, против нас, технократов. Кстати, что-то подобное в истории человечества уже происходило, когда люди начинали ломать станки и машины. Поэтому свой доклад я закончу следующим предложением.

Как вам известно, сейчас планируется первая космическая экспедиция. Десять космических кораблей мы направляем на Марс, где планируем основать марсианскую цивилизацию. Прошу вас разрешить Искусственному Разуму взять руководство жизнью колонии. Чтобы в колонии не возникли нежелательные эксцессы, наподобие террористических, предлагаю будущих колонистов набирать только из числа добровольцев, которых надо заранее предупредить о предстоящих условиях жизни на Марсе.

Все, я закончил выступление. Можете задавать вопросы. (В зале тишина).

3

Да, это я подтверждаю сейчас, сначала кто-то отчаянно зааплодировал, один из тех, кто всегда отчаянно аплодирует после любого доклада, а затем этот кто-то, удивленно оглянувшись, замолк, и в огромном зале воцарилась непривычная тишина. Присутствующие поняли: аплодировать после доклада Миллера — это значит признать над собой власть Искусственного Разума.

В перерыве участники конференции перешли из зала заседаний в фойе Дворца Конгрессов, где, разбившись на группки, стали обсуждать выступление Миллера, кто шутя, а кто всерьез.

Если бы с таким докладом, который сделал Миллер, выступил какой-нибудь невежда-гуманитарий, присутствующие, вероятнее всего, посмеивались бы, однако сейчас, когда с таким ответственным заявлением выступил выдающийся Миллер, все участники понимали, что его заявление означает новый переломный этап в мышлении человечества.

Конечно, как журналист, а не математик и кибернетик я не знал всех тонкостей проблемы, о которой громко беседовали и спорили между собой ученые мужья, но меня, дилетанта от науки, удивило, что ученые говорили об Искусственном Разуме как о чем-то реальном, что можно увидеть и потрогать… Слушая их споры, глядя на озабоченные лица, я вдруг подумал: сколько веселых шуток, едких афоризмов, а то и просто анекдотов появилось бы в среде родной журналистской братии, доведись им услышать доклад Миллера.

Видимо, я не совсем точно передаю мысли, не дававшие мне покоя, когда я ходил от одной группки ученых к другой и, вслушиваясь в специфические слова и термины, пытался уловить то общее настроение, ту атмосферу, которую журналист всегда чувствует в перерывах между любыми заседаниями, когда это атмосфера равнодушия, когда — заинтересованности, а когда — растерянности…

На сей раз равнодушных не было, все ученые, а точнее, почти все спорили между собой. На моих глазах участники конференции разделялись на две враждебные партии, одни были — за Миллера, другие — против.

К какой партии относить себя — я не знал… Я стремился сохранить, как говорят, полный нейтралитет. Единственное, что я понимал, Искусственный Разум — это что-то намного серьезнее, чем отдельные кибернетические машины и даже системы машин, и его во всяком случае нельзя увидеть…

Не знаю, что думали после доклада Миллера ученые-кибернетики, а для меня понятие Искусственного Разума постепенно наполнялось загадочным мистическим смыслом. Но я знал и то, что Искусственный Разум создан самим человеком. У меня возникали различные ассоциации, на ум пришла известная сказка о злом джине, который до поры до времени был упрятан в глиняный кувшин…

Словно этот кувшин валялся у всех под ногами, и вот Миллер первым раскупорил его.

Столики в фойе Дворца Конгрессов были уставлены едой и напитками. Между столиками прогуливался и Миллер, на короткое время задерживаясь то у одной, то у другой компании. Я заметил, что в спор Миллер не вступал, казалось, для него главным было — затеять новый мировой скандал… В руке он держал стакан томатного сока. В свои пятьдесят Миллер выглядел на тридцать: его подтянутая спортивная фигура всегда привлекала внимание людей, вокруг него всегда вертелось несколько зевак, которые жадно ловили различные реплики, афоризмы, выражения.

Наверное, есть люди, которые от рождения призваны быть лидерами. В этом, так сказать, смысл их жизни. В любой ситуации, где бы и кем бы они ни были — сантехниками или министрами, всегда и везде в душе они — лидеры, и это их лидерство люди чувствуют по взглядам, жестам, словам. А есть и другие, чья судьба — быть в духовном подчинении у лидеров. Миллер принадлежал к лидерам.

Предки его отца в числе первых колонистов приехали в Соединенные Штаты из Европы. Кто они по национальности — никто толком не знал, единственное, что мне удалось выяснить, когда я заинтересовался биографией Миллера, это то, что бабушка его отца была француженка. Генеалогическая линия матери Миллера еще более запутанная, кое-кто из журналистов поговаривал, что ее предки жили на африканском побережье. Видимо, это близко к истине, кожа у Миллера была с темным оттенком, волосы — курчавые, губы — оттопыренные, а во время бесед и споров Миллер отчаянно размахивал руками, как это делают обычно люди с юга…

Во всяком случае, добиться чего-либо конкретного у самого Миллера о его происхождении никому из журналистов не удалось, мне в том числе. Помню, Миллер всегда, как только разговор заходил о родословной, говорил так:

— Я — сын рода человеческого, я — чистокровный американец, один из тех чистокровных представителей свободной страны, которая собрала со всего мира самых энергичных, самых предприимчивых людей. Кто когда-то поехал сюда, на пустынный континент? Люди-романтики, люди риска, люди дела — все те отчаюги, которые не побоялись покинуть привычный образ жизни, которые не довольствовались куском хлеба и крышей над головой. И они, наконец, добились своего, заставили все человечество уважать и бояться нас, американцев…

И на самом деле — Миллера было за что уважать. Когда-то, в пятилетнем возрасте, он удивил родителей математическими способностями: без калькулятора и без бумаги умножал и делил трех-, четырехзначные цифры. Когда исполнилось семь лет, Миллера забрали у родителей в закрытый математический центр для особоодаренных детей. Там он прожил десять лет. Что и как изучал в этом центре Миллер — никто не знает, известно только, что с шестнадцати лет он начал удивлять мир научными статьями. Так, еще в первой статье «Основы кибернетики» Миллер предложил известный постулат, поддержанный в дальнейшем многими учеными. Вот он, этот постулат Миллера: «Если глухой стеной отгородить от человека кибернетическую машину, способную вести такой диалог, что он не сумеет различить, кто с ним разговаривает, человек или машина, это будет означать, что человек — кибернетическая система…»

Фактически с этого постулата Миллера и началось развитие кибернетики; усилия многих ученых были направлены на то, чтобы создать такую кибернетическую машину, которая вела бы с человеком диалог на равных…

Продолжительное время после окончания математического центра Миллер работал в закрытом военном учреждении. Бесспорно, мы никогда не узнаем, какими проблемами он там занимался. Там же, в закрытом военном учреждении, Миллер совершил ряд фундаментальных открытий, защитил докторскую. Однажды, когда журналисты очень уж пристали к Миллеру с вопросами об ответственности ученого за свои открытия, он ответил так:

— Мне как ученому, который изучает и познает объективные законы природы, существующие независимо от желания и воли людей, наций и народов, совсем безразлично, кому принесут временную пользу мои открытия. Я не виноват, что родился здесь, в Соединенных Штатах, что государство оплачивает мои фундаментальные исследования. Могу заверить вас в одном: сидя в рабочем кабинете, занимаясь расчетами, я никого не убиваю и не могу убить. Наука, как вам известно, не принадлежит одной лишь нации, одному государству, научный прогресс — явление интернациональное, открытия ученых принадлежат всему человечеству. Открытиями Ньютона, Кеплера, Омма, Эйнштейна пользуются все люди, все человечество…

Не стану комментировать это интервью, его достаточно комментировали многие журналисты, одни — обвиняя Миллера в аполитичности, другие — в изощренной демагогии…

Относительно личной жизни Миллера ходило немало слухов и легенд, мыслимых и немыслимых, мне их пересказывать не стоит, могу сказать лишь, что в свои пятьдесят Миллер был одинок, детей у него не было, и это его не смущало. Женщин он не избегал, однако и сильной привязанности к ним не имел. В кругу близких людей Миллер часто говорил: «Самое дорогое для меня — личная свобода, ее я не променяю ни на какое сладкое семейное ярмо…»

У Миллера была двухэтажная вилла за городом, три легковых автомобиля и все остальное, что может позволить себе материально обеспеченный человек в нашем обществе.

Жизнь Миллера была довольно аскетичной: работа в закрытых лабораториях, деловые встречи, охота, рыбалка, теннис, постные диеты — все это было заранее расписано, спланировано и, самое удивительное для современного человека, все это аккуратно исполнялось. Никто никогда не видел Миллера пьяным. Наиболее ярко характеризовала Миллера кличка, которую однажды приклеили ему журналисты: Машина… Миллер… Машина…

И в самом деле Миллер чем-то напоминал машину, отлаженную, точную кибернетическую машину, не знающую в своей работе ни сбоев, ни сомнений.

Одних Миллер привлекал деловитостью, пунктуальностью, других чем-то отпугивал, однако никто не оставался равнодушным, когда слышал: «А-а, Миллер… Машина!..» В этих словах могли звучать и ирония, и уважение, и даже зависть — что угодно, но только не безразличие.

В свое время мне также удалось взять интервью у Миллера. Кстати, что удивляло многих, так это то, что Миллер никогда не делал тайны из своей жизни, из своих взглядов. Он часто и охотно давал интервью, размышляя над различными проблемами, часто прямо противоположными. Например, в одном интервью он мог часами рассуждать о женской эмансипации или сексуальной революции, проблемы которой заинтересованно обсуждались в специальных женских журналах, а в другом — о новейших гипотезах и теориях космогонии…

Опять же, чтобы не тратить время, я приведу мое интервью, обошедшее в свое время многие издания. Единственное, что я сделаю сейчас — попробую пересказать некоторые из моих тогдашних размышлений.

— Доктор Миллер, как вы относитесь к смерти?

— Чьей?

— Смерти человека вообще… Смерть любого человека, и моя, и ваша в том числе, — это какой-то порог, за которым одни видят хаос, бездну, другие — продолжение жизни, построенной по неведомым нам законам. Что видите вы?

— Я пока что ничего не вижу, молодой человек… (О-о, я до сих пор помню его скептическую ухмылочку! Хотя в то время я был начинающим журналистом, однако уже тогда не раз чувствовал такие же скептические ухмылочки, взгляды специалистов, которые начинали рассуждать обо всем на свете, неважно, кто они были: ученые-медики, экономисты — улыбочки и взгляды у них были одни и те же…) Смерть есть смерть. Пока живу, я могу рассуждать о ней. Только и всего. Кстати, а почему вас, молодой человек, так волнует этот вопрос? Или вы рассчитываете избежать смерти?

— Он не только меня волнует. Насколько мне известно, этот вопрос волновал и волнует человечество на протяжении всей истории. Этот загадочный неразрешимый вопрос вдохновлял литераторов, художников, музыкантов.

— Вам может показаться невероятным, но я официально заявляю, и вы можете это записать: загадка смерти меня не волнует.

— Значит, если я не ошибаюсь, вы считаете, что все загадки человеческого бытия можно изучать и объяснять с помощью физических и математических законов?

— Не совсем корректно сформулирован вопрос, но в принципе я могу сказать: да… Я — дитя своего рационального века. Как ученый я считаю, что все в мире закономерно. И потому с помощью физических и математических законов мы можем исследовать все и сделать соответствующее заключение на любое явление.

— Значит, как в мире, так и в самом человеке никаких тайн нет?

— А вы считаете, что они есть? (Иезуитский метод переадресовки вопроса тебе же!.. Этим Миллер пользовался искусно.)

— Во всяком случае мне кажется, что человек их чувствует. Любовь, рождение человека, смерть — все это тайны…

— Смотря для кого… Какая может быть тайна в рождении человека, если уже сейчас мы можем выращивать его в пробирке или в колбе?.. Уже теперь матери-доноры вынашивают чужих детей. Операции по трансплантации органов человека: сердце одного бьется в груди другого. Голова одного человека может быть пришита хирургами к туловищу другого… Вы не задумывались, что все тайны под натиском открытий, сделанных нами, технократами, давно рухнули?.. Человеку все можно, никто над ним не властвует. И поэтому он, человек, может делать все, что заблагорассудится, что посчитает необходимым, и поэтому все в свое время можно объяснить. И любовь. И смерть. Это нами и объясняется.

Хорошо помню, что после этих слов Миллера мне почему-то вдруг стало страшно. Он сидел передо мной в своем кабинете за столом, за его спиной на стене висел большой портрет Эйнштейна. Миллер смотрел на меня так… как смотрят на мертвый камень. Я чувствовал себя виноватым, хотя и не знал в чем. Чтобы скорее избавиться от этого неприятного чувства, я спросил:

— Доктор Миллер, часто ли у вас бывает чувство сомнения или хотя бы растерянности при столкновении с некоторыми проблемами, которых вы еще не разрешили?

— Понимаете, молодой человек, я живу по тем законам, по которым мне интересно жить. Допустим, вам интересно знать, что произойдет с вами после смерти, в какую форму материи вы превратитесь, в живую или неживую, и поэтому вы в своих мучительных сомнениях проводите всю жизнь, так ничего толком и не прояснив. К аналогичному вопросу я подхожу не с эмоциональной стороны, а с чисто аналитической. Я занимаюсь анализом этой проблемы так же, как я занимался бы анализом нерешенной математической задачи. Эмоции здесь не помогают, наоборот — они все запутывают до невероятности… И поверьте, при таком подходе я получаю наслаждение.

— Как же вы в таком случае оцениваете чисто человеческие ценности, которые часто бывают нелогичными: совесть, стыд, самопожертвование?.. Часто человек знает, что делает глупость, и все же делает ее… А сколько людей по доброй воле отреклось от жизни из-за неосознанных ими чувств: любви, ненависти, любви к Родине?..

— Это — сложный вопрос. Скажу кратко, что одной из причин кризисного состояния человечества является то, что мы, люди планеты, в свое время не успели перестроить взгляд на себя и на природу в связи с новыми рациональными физическими, математическими, техническими открытиями. Люди до сих пор не могут отречься от устаревших морально-этических ценностей, в основе которых лежат религиозно-мистические учения. Религия исчезла, ее место в жизни людей заняла наука. Но кое-где еще пытаются обеими руками держаться за старые религиозные обряды и ложные ценности.

— Извините, вы не могли бы уточнить какие?

— Могу привести пример. Человек умирает, и с ним умирает все. Значит, нам надо решительно отказаться от привычных обрядов погребения: речей у гроба, процессий к кладбищу, надгробий — все это лишнее, никому не нужное. Или взять ту же любовь к Родине. Какая разница, где будет жить человек, лишь бы ему было хорошо, тепло и сытно… Так нет же, некоторые обеими руками держатся за свой порог. А зачем, для чего?.. Я назвал вам всего несколько примеров. Подумав, вы сами можете привести таких примеров бесчисленное множество.

Растерянный и угнетенный вышел я из кабинета Миллера. Я понимал, что Миллер и в самом деле дитя нашего прагматичного рационального века, возможно, даже — он человек будущего, того далекого будущего, в котором, как утверждают некоторые фантасты, люди будут жить умом, а не эмоциями, однако я ни за что не мог поверить, что у Миллера не осталось эмоций, тех нелогичных, неразумных эмоций, заставлявших малограмотного человека верить в существование чертей, бога, в гадания, ведьм и всякую прочую чистую и нечистую силу… И, поверьте, когда я начинал думать о том наивном малограмотном человеке, который жил в прошлых веках, он был мне более симпатичен, чем образованный Миллер…

Вот в чем загадка!

Наконец я впервые произнес это слово. Миллер не вызывал у меня симпатии. Он был для меня интересным, загадочным, даже страшным, однако он не был мне симпатичен.

Думаю, точнее, полагаю, что по этой же причине с ним не смогла жить ни одна женщина. Женщины могут жить рядом с мужчинами определенное время из-за денег, из-за богатства, из-за выгоды, но провести всю жизнь рядом с человеком, который невольно вызывает отвращение и протест…

Хотя, возможно, я и ошибаюсь… Некоторые мои коллеги утверждают, что сейчас появился новый тип женщин, особенно он распространен среди тех женщин, которые умеют долго рассуждать о равенстве и женской эмансипации. Логикой своих убеждений они ничем не уступают Миллеру. Не удивительно, что они легко бросают беспомощных деток в родильных домах, у чужих подъездов, в скверах и хорошо живут с теми людьми, которых ненавидят. Но это уже — особый разговор.

Если кратко суммировать мои впечатления о Миллере, о том Миллере, которого знал до первой международной конференции по проблемам Искусственного Разума, то можно сказать следующее:

а) Миллер как был, так и остался загадкой не только для меня, но и для других участников конференции.

б) Миллера можно бояться, его можно не уважать, но не признавать в нем крупного ученого невозможно. И это, видимо, было главным козырем Миллера, именно тем важнейшим аргументом, который заставил НАСА[1] отдать руководство жизнью марсианской колонии Искусственному Разуму.

Как и следовало ожидать — а иначе и быть не могло, — в число колонистов попал Миллер.

4

Ситуация в нашей стране была не из веселых, в этом Миллер прав…

Катастрофически быстро росла безработица, вызывала тревогу наркомания среди подростков и молодежи, недоверие и подозрительность к ближнему отгораживали людей друг от друга, заставляли каждую семью держать в квартире оружие и собак; вечная проблема отцов и детей как была, так и осталась неразрешенной, обычно после десятилетнего возраста дети начинали собираться в свои компании, куда вход взрослым был запрещен, чем занимались эти компании — мало кто из родителей знал, и как итог всего — начинались молодежные бунты, часто бессмысленные и жестокие. Об этом каждую ночь напоминал вой полицейских сирен. Росло количество сторонников различных мифических учений. Все это огромной лавиной наваливалось на людей, и чем громче дикторы телевидения и руководители страны кричали о прогрессе, свободе, равноправии, угрозе с Востока, тем сильнее простые люди ощущали тревогу и растерянность.

Что произошло в мире?

Почему и откуда все это с такой быстротой наваливалось на нас?

Каждый гражданин страны, как мог и умел, объяснял ситуацию. Экономисты видели все трагедии в разбалансировании экономического механизма, в мировом экономическом кризисе (когда его не было?), политики — в нагнетании международной напряженности, которая заставляла военно-промышленный комплекс отбирать у простых людей хлеб и одежду, верующие — в отмирании религии, державшей народы и нации в послушании и придававшей земной жизни хоть какой-то порядок и смысл, а сейчас, мол, начиналась божья кара… Много было объяснений и рецептов исправления или хотя бы улучшения нашего сложного положения.

Мне казалось, одна из главных причин наших бед, о которой почему-то не вспоминали ни экономисты, ни политики, ни дикторы телевидения, была в том, что люди потеряли радость жизни, без чего, видимо, человек не сумеет вынести крест одиночества, который вынужден нести в безграничном холодном космосе с раннего детства до глубокой старости. Тем более ему тяжело слышать, как из всех углов и уголков днем и ночью ему напоминают: ты — песчинка, пустая песчинка в пустом космосе, которая неизвестно зачем мельтешит среди таких же пустых песчинок… Может, поэтому люди стали искать избавление от повседневной суеты в вине, наркотиках, в бездумных играх с бездумными машинами, в страшных зрелищах, что сыпались на их головы с экранов кинозалов и телевизоров. Чего только не подсовывал людям технический прогресс! И чем крепче и отчаяннее хватались они за все это внешнее, тем более сильный холод и печаль закрадывались в их души.

Люди работали у станков, кульманов и конвейеров, в конторах только ради того, чтобы иметь как можно больше денег. Имея деньги, можно было получать наслаждения. Бездумная работа — деньги, вино, наркотики, игральные машины, зрелища, от которых мороз по коже… Опутанный этой цепью, простой человек вертелся с утра до ночи, с детства до старости; кажется, люди уже забыли, что когда-то жили намного проще, когда-то могли радоваться без денег: и песни пели на трезвую голову, и танцевали, и играли, взявшись за руки… когда-то в жизни человека было все так, как бывает в детстве, когда о деньгах человек не задумывается…

Однако детство человека, видимо, закончилось с появлением денег — этого универсального средства замены человеческой радости… Видимо, с той поры все и началось: одни усердно трудились, зарабатывая деньги, другие, более догадливые и пронырливые, придумали для себя тысячи способов, чтобы, обманом добывая деньги, получать радость…

О-о, я тоже, как и многие наши философы, могу часами рассуждать обо всем неясном и запутанном, что незаметно вошло в нашу жизнь; мне казалось тогда, что каким-то единым волевым решением сделать счастливой жизнь людей невозможно.

Видимо, подобные мысли волновали не только меня, но и других участников первой международной конференции по проблемам Искусственного Разума, которые так же внимательно слушали Миллера.

К концу второго тысячелетия нашей эры среди людей все настойчивее возникали слухи о неизбежном конце света, о втором пришествии на Землю Его, Сына Божия… Среди верующих и неверующих распространялись листовки с текстом «Апокалипсиса». Всякий, кто их читал, как мог и как умел, старался разобраться и объяснить смысл сказанного Апостолом Иоанном…

Самые разнообразные события, происходящие как в нашей стране, так и во всем мире: землетрясения, тайфуны, аварии, катастрофы — все это сразу же связывалось с библейскими пророчествами.

И руководством НАСА был объявлен набор добровольцев для переселения на Марс, как и следовало ожидать, их нашлось неисчислимое количество. Огромная извивающаяся очередь с утра до вечера змеилась у входа в здание, где проводился предварительный отбор будущих колонистов. Ничто не сдерживало людей: ни предупреждение, что назад, на Землю, они никогда не вернутся, ни прозрачные намеки на предстоящие трудности, ни жесткое условие, что будущей жизнью колонистов будет управлять Искусственный Разум.

Как мне представляется, большинство людей шло к конторе Большого Переселения — так в народе назвали здание, где проводился отбор колонистов, — с единственной мыслью: все хорошее, что можно получить от жизни, уже получено, а там, на старости, хоть на Марсе поживем, может, там этой земной пакости не будет…

Конечно, шли к конторе и порядочные люди, которым, как говорят, не повезло в жизни и которым нечего терять. Но не следует забывать, что шли туда и разные проходимцы, воры, прохиндеи, у которых были свои планы…

В то время, как мне кажется, об Искусственном Разуме люди думали меньше всего. Если разобраться, так оно и должно было быть. Какая разница простому человеку, кто им будет управлять: президент, парламент или холодная машина?

Скажу откровенно — а сейчас, когда белый марсианский песок плотным холодным слоем засыпает улицы нашего города, когда наедине я пытаюсь осмыслить и пересказать жизнь нашей колонии, я ни за что не могу соврать, не имею на это никакого права, — кроме вышеназванных причин, заставляющих людей покидать Землю, была и еще одна, о которой, возможно, во время беседы с руководством НАСА никто и не говорил.

Что это за причина?

Вообще, сколько себя помню, меня всегда волновали непонятные ощущения и желания, о которых вслух меж людей не принято говорить, ибо, так уж получается, что эти непонятные ощущения и желания чаще всего отвлекают человека от важных дел. Я думаю, только они, эти непонятные, необъяснимые ощущения и желания, делают одних людей счастливыми, других мучениками…

Давайте попытаемся вспомнить, что, какая причина заставляла нас в раннем детстве оставлять обжитой угол и ехать или идти пешком в неблизкий свет, одних — в задымленные чужие города, в которых тоже мало кто находит счастье и радость, других — в холодную заснеженную тундру или непроходимую тайгу, третьих — к огромным океанским кораблям, один шум которых наполняет душу трепетной радостью?..

Что это за причина?

И рыдаем потом, и жалеем обессилевших родителей, и готовы ежедневно каяться в том, что изменили родному дому, а все-таки не возвращаемся, оставляем родной очаг — поколение за поколением…

Что за причина толкает нас вдаль, в те неизведанные просторы, что скрываются за линией горизонта?..

Не можем мы это высказать и объяснить. Видимо, это чувство заложено в человеке от рождения: посмотреть, на своей шкуре испытать и проверить — а что же там, за далеким лесом, за теми светлыми облаками, которые ежедневно куда-то несутся над твоей головой…

Оно, это непонятное желание, заставляло людей искать край света, и потому строили они большие корабли и плыли на них по морям и океанам, жадными и удивленными глазами глядя вперед, на смертоносные тайфуны, десятиметровые валы воды; люди шли в белые пустыни, где умирали от жары и жажды; они пробирались сквозь глухие леса, утопали в гнилых болотах, замерзали среди белых льдов и снегов — ничто не могло их остановить, ничто не могло утолить их чувств…

Может, поэтому, когда появилась реальная возможность жить на Марсе, на другой планете, у людей сразу же вспыхнули радужные мечты и желания. Как будто годами и столетиями всеми возможными и невозможными средствами подогревался интерес к красной планете, которая каждую ночь загорается на небосводе и своим красноватым светом притягивает взгляд человека, заставляет и рабочего и чиновника смотреть на далекое мерцание и думать о чем-то загадочном и неизведанном, к чему так хочется приобщиться.

…Как непонятно, почему одним хочется приобщиться к красоте, а другим разорить, растоптать ее…

Особый интерес к Марсу возник после того, как астрономы разглядели на нем каналы, напоминающие русла рек. Наличие на Марсе атмосферы, пыльные бури, различные загадочные пятна, которые то появлялись, то исчезали, белые полярные шапки, размеры которых менялись в зависимости от времен года, — все это волновало воображение людей. В многочисленных фантастических романах и повестях рассказывалось о марсианах, братьях по разуму, — ах, как все это наполняло жизнь людей нетерпеливым ожиданием чуда, которое может произойти в любой момент.

Шло время, на Марсе побывали наши первые автоматические «Викинги», люди уже точно знали состав атмосферы, они увидели фотоснимки марсианской поверхности, однако интерес к Марсу не уменьшался, наоборот, в научных и общественных кругах все дружнее поговаривали, что на Марсе может существовать целая цивилизация… Надо добавить, что слухи и домыслы об энлонавтах, этих загадочных неземных существах, которые будто бы появлялись то в одном месте, то в другом, тоже подогревали интерес к Марсу, потому что где же они могли жить, если не на Марсе?..

Вот почему сейчас, когда был объявлен набор первых колонистов на Марс, люди одержимо бросились к конторе Большого Переселения; видимо, каждый из стоящих в очереди перед входом в контору надеялся спустя какое-то время первым приобщиться к неизвестному загадочному чему-то, к которому не мог приобщиться здесь, на Земле, где уже давно все изведано, затоптано и заплевано…

Я тоже помню свое первое волнение, охватившее меня, когда я вошел в вестибюль конторы Большого Переселения. Неведомо откуда — то ли со стен, то ли с потолка — на многочисленных посетителей волна за волной накатывалась куда-то зовущая, увлекающая неземная музыка… На стенах вестибюля висели таблички, сообщающие, что музыка создана Искусственным Разумом. Посреди зала на больших длинных столах лежали в вазах и тарелках фрукты, овощи, зерно — все, что было выращено в экспериментальных теплицах, которые должны быть и на Марсе. Там же, на столах, были и блюда из продуктов. Желающие могли их попробовать. Как и многие, я тоже подошел к столу, отломил кусочек белого ароматного хлеба — хлеб был вкусный…

На стенах вестибюля висели цветные фотоснимки, схемы, диаграммы. Меня удивил действующий макет Солнечной системы: вокруг огромного, источающего красно-белый свет Солнца кружились небольшие планеты. И среди них был он, Марс… Здесь же, недалеко, находился макет Марса с отчетливыми каньонами, долинами, горами… Рядом с макетом Марса на таблице приводились основные характеристики планеты:

Марс (астрономический знак ♂) планета, среднее расстояние от Солнца 228 млн. км, период обращения 687 суток, период вращения 24,5 часа, средний диаметр 6780 км, масса 6,4 x 1023 кг; 2 естественных спутника — Фобос и Деймос. Состав атмосферы: CO2 (95 проц.), N2 (2,5 проц.), Ar (1,5–2 проц.), СО (0,06 проц.), Н2 О (до 0,1 проц.); давление на поверхности 5–7 гПа.

Впечатляли макеты будущих поселений. Сначала это были небольшие отдельные купола, скрывающие космические корабли. В перспективе отдельные купола накрывались единым огромным прозрачным стеклопластиковым куполом. Поддерживаться этот купол должен был обычной земной атмосферой, которую производили на заводах.

Все вместе: цветные фотоснимки и макеты будущих поселений, удивительные блюда на столах, неземная музыка и, главное, реальная возможность осуществить мечту детства — все это делало людей притихшими и даже растерянными. Каждый, кто попадал в вестибюль, мечтал об одном: хотя бы зачислили, хотя бы зачислили…

Да, еще об одном не сказали. В сообществе марсианских колонистов не употреблялись деньги, из-за которых здесь, на Земле, люди работали с утра до ночи, мучились, голодали, недосыпали, шли на преступления и убийства… В жизни колонистов, как нам сказали, все будет бесплатным: и еда, и одежда, и жилищем люди обеспечивались. Возможно, поэтому те горемыки, которые до сих пор недоедали, недосыпали, которые не имели своего угла, попадая в вестибюль конторы Большого Переселения, обретали вдруг надежду.

Не спеша, вместе с другими посетителями, удивленно оглядываясь, бродил я по вестибюлю и все больше убеждался, что замысел Миллера был хорошо рассчитан и спланирован, и у меня закрадывалось сомнение: а возьмут ли марсианским колонистом?..

Что же заставило меня оставить Землю?

С детства я мечтал о журналистике, верил, что журналист — один из тех счастливчиков, которые могут попадать в различные ситуации, я думал, что журналисты — люди, которые одной лишь статьей повергают в небытие бесчестных, а добросовестных граждан нации восславляют… Я верил: без журналистов, борцов за истину и свободу, никто в мире не сумеет навести порядок. Сколько помнит себя цивилизованное человечество, они, летописцы, хроникеры, журналисты, вели неутомимую борьбу за правду, истину, справедливость.

И я стал журналистом. Я работал в солидной газете, которая ежедневно радовала читателей статьями и новостями. Ежедневно на стол своего шефа я должен был положить свои обязательные сто пятьдесят строк, которые изредка попадали на страницы газеты, а чаще летели в корзину.

Прошел год.

Уличные происшествия, кражи, убийства, биржевая спекуляция, растраты, аферы — все, что поначалу меня очень волновало, незаметно стало надоедать, и я уже ничего удивительного и необычного не видел в своей работе, как старый гробовщик во время очередных похорон. Неделя за неделей, месяц за месяцем писал я заметки и статьи. Читатели привыкли к моему имени, у меня завелись кое-какие денежки. Но чем больше я писал, тем больше чувствовал, что ничего не могу изменить. Я понял, что занят каким-то пустым, никому не нужным делом, которое когда-нибудь должно закончиться.

Во всяком случае для меня.

И эта работа закончилась в тот день, когда я понял, что участвую в хитрой игре, придуманной ради того, чтобы околпачивать обычных читателей. Как сейчас помню, это открылось после того дня, когда закончил писать репортаж об очередной квартирной краже с убийством. Помню, я поставил под материалом свою подпись и вдруг подумал: а зачем вся эта писанина?

Да, в нашем обществе совершаются преступления. Но коль они есть, то при чем здесь я, журналист, при чем здесь газета и миллионные читатели?.. Почему с этими преступлениями не борются те службы, которым положено бороться?

Разорвав на клочки репортаж, я стал думать о том, о чем раньше и не задумывался.

Что есть наша газета?..

Я впервые понял, что газета — тот фиговый листок свободы, которым богатые боссы прикрывают свою бездеятельность, бездуховность, леность — все свои грехи. Пускай простой человек и читатель довольствуется очередной информацией о том, как полиция поймала жулика, пускай довольствуется. Тем самым он, читатель, поверит в порядочность и справедливость и никогда не подумает о том, что тот вор — жертва еще более крупного мошенника, который ворочает судьбами тысяч и миллионов людей…

Ах, как это ловко делалось с моей помощью!..

Когда я понял, что своей работой ничего не могу изменить, мне стало скучно. От такой работы я сильно устал. В свои двадцать пять лет я чувствовал себя старым и наработавшимся человеком, которому все давно надоело и которого ничего не радует.

Как раз в это время я заинтересовался Искусственным Разумом, или — искусственным интеллектом, как говорили многие. Обо всем дальнейшем — как попал на первую международную конференцию по проблемам Искусственного Разума, как брал интервью у Миллера, — об этом, думаю, писать не стоит. Единственное, что могу повторить: как у многих колонистов, у меня было страстное желание оставить Землю, чтобы там, на далеком Марсе, убедиться, что без денег, с помощью Искусственного Разума можно жить счастливо и беззаботно.

5

Десять огромных межпланетных кораблей уже больше года монтировались на околоземных орбитах. Еженедельно с земных космодромов стартовали космические «Челноки» многоразового использования, они доставляли на околоземные орбиты все новые и новые детали и конструкции кораблей: несущие платформы, к которым крепились мощные атомные двигатели с огромными дюзами, блоки Большого Компьютера, кабины корабля, в которых должны были жить колонисты, землю для теплиц и оранжерей, муравьев, пчел, замороженные эмбрионы животных, семена трав и растений, научные приборы, станки и оборудование — что только не везли…

На каждом корабле планировалось поселить сто колонистов; тысяча добровольцев навечно покидали Землю — такого в истории человечества еще не было…

Как и предполагали, каждого колониста днем и ночью атаковали журналисты, репортеры. До самого отправления на экранах телевизоров, в рекламных роликах, в газетах — везде можно было увидеть или прочитать о колонистах, которые, казалось, только тем и занимались, что давали интервью. Портреты их помещались на дорожных щитах, даже на молочных пакетах.

Как и обычно в нашей стране, на этом путешествии всякий старался делать деньги.

Деньги, проклятые деньги, которых вечно не хватает и из-за которых люди готовы не только Землю покинуть!..

Покупайте сорочки, которые будут носить первые марсианские колонисты!

Наши легкие невесомые ботинки будут носить марсианские колонисты. Неужели вы от них откажетесь?!

Вы не пользуетесь зубной пастой «Марсианский колонист»? Попробуйте, и вы почувствуете космическую радость!

Глядя на веселых и несколько растерянных колонистов, мне часто становилось не по себе. За многочисленными интервью, за всей этой шумной рекламной суетой вокруг нашего путешествия скрывалось что-то нехорошее. Почему так происходило? Видимо, потому, что люди знали: колонисты покидают Землю навсегда…

Колонисты оставались жить, но из земной жизни они выбывали, как будто на тот свет, откуда никто не возвращался, не возвращается и не может возвратиться. Во всем замысле Миллера было что-то недоброе, порой у меня появлялось чувство, от которого я не мог избавиться. Почему-то в те последние дни я часто думал о камикадзе — и в нашей жизни, как в жизни камикадзе, было что-то ужасное…

Признаюсь честно: я тоже в те дни был растерян. Сейчас, когда все это пройдено, когда все осталось позади: и подписание договора, и последнее собеседование с Миллером, когда были заполнены многочисленные анкеты и медицинские справки, я не знал: сожалеть или радоваться своему путешествию.

Здесь, на грешной Земле, я родился, здесь я впервые увидел солнце и узнал тепло его лучей, здесь я впервые ощутил бездну ночного неба, здесь я когда-то бегал босиком по зеленому лугу, здесь я учился плавать, здесь ловил рыбу… А там, на Марсе, для меня все будет чужим, холодным и немилым.

Сомнения все больше и больше точили мою душу, и поэтому я старался говорить себе, как чужому безвольному человеку: «Не ты, так другие будут жить на Марсе, и они, колонисты, узнают, что ты трус. Здесь, на Земле, в шумных загазованных городах, выполняя никому не нужную работу, посасывая по вечерам наркотические цветные коктейли в кафе и ресторанах, ты постоянно будешь мечтать о несвершенном. Так и пропадет, зачахнет твоя жизнь, ты навсегда упустишь возможность прожить ее так, как никто никогда не жил…»

И еще я утешал себя, что такое переломное неуверенное состояние души бывает у каждого, даже если человек не собирается лететь на Марс. Но и тогда, замышляя новую работу или намереваясь принимать ответственное решение, от которого зависит судьба, человек мучится не менее меня, ибо ему, как и мне перед отлетом, страшно отречься от давно изведанного и привычного, а душу его днем и ночью точит жажда изведать и ощутить неизвестное…

Искушение будущей, еще лучшей жизнью и страх потерять приобретенное неотступно сопровождают нас, делая одних боязливыми и ленивыми, других — героями или авантюристами. И, может быть, самое обидное и мучительное в том, что никому неизвестно, кто выиграет: тот ли, кто отчаянно бросается в неизведанное, или тот, кто обеими руками держится за давно известное и привычное…

Опять и опять начинаю я философствовать о двойственной природе человеческой души, хотя, по правде говоря, я не знаю, зачем мне все это сейчас, когда белым песком засыпаются улицы нашего города?..

Наконец межпланетные корабли были смонтированы. Наступил день отправления.

Конечно, были митинги, были последние фотоснимки, были слова руководителей НАСА о том, чтобы на Марсе мы распространяли прогресс и свободу, были слезы и подлинная боль расставания — все было…

А затем мощные ракеты оторвали нас от бетонных стартовых площадок и понесли в безграничную бездну, где голубое небо бледнело, наливаясь грозной чернотой, в которой посреди дня загорались холодные звезды… Меня это удивляло: только что был день и сразу же — непроглядная тьма, звезды…

Наш межпланетный корабль чем-то напоминал шестнадцатиэтажный дом. Перед стыковкой, когда я через иллюминатор смотрел на огни корабля, на огромные блестящие пластины солнечных батарей, веером раскинувшиеся вокруг корабля, на сферические чаши антенн и вогнутые дуги радиотелескопов, я был поражен его огромными размерами. Чем ближе мы подлетали к стыковочному комплексу, тем большим казался корабль. Своей махиной он наплывал на иллюминатор, закрывая звездный свет. В последний миг перед стыковкой как будто кто-то чужой сказал мне: «Все, это твой дом, твоя новая Родина…»

Какой же она для меня будет?..

На околоземной орбите мы не теряли зря времени — сразу же после перехода всех колонистов на межпланетный корабль заработали мощные атомные двигатели, и наш корабль, набирая скорость, устремился в черную бездну.

Как и большинство колонистов, я тоже долго стоял у иллюминатора, покусывая губы и глядя, как отдаляется, уменьшаясь, Земля. Вначале это был огромный, на весь иллюминатор, шар, опутанный золотисто-розовым радужным сиянием. Все было так красиво, словно воспоминания детства: на шаре отчетливо просматривались белые полярные шапки, большие континенты, окруженные голубой водой, на них, континентах, зеленели долины, виднелись поймы извилистых рек, пустыни, были видны даже города, прикрытые дымным смогом… Здесь, на борту межпланетного корабля, я впервые подумал, что земная жизнь — не такая уж загадочная и запутанная, как казалось до сих пор. Мне стало скучно. И удивительно: зачем, ради чего люди так издеваются друг над другом, отравляя чистый воздух, раскапывая целые континенты в поисках металлических руд, газа, нефти, с помощью которых сами себя загоняют в эти загазованные города и сами себя травят? Почему люди не могут жить мирно и спокойно? Неужели в своем самолюбии, в издевательстве над ближним люди находят высший смысл своей короткой жизни? Неужели люди не понимают, что могут истребить не только себя, но и эту сказочно-прекрасную планету?..

Я вспомнил доклад Миллера, вспомнил те дни и вечера, когда корпел за редакционным столом… Что я хотел на этой Земле, чего мне не хватало?.. Ради чего я появился на свет? Из-за чего люди так страдают?

На мгновение я согласился с логическими выводами Миллера: действительно, человечество запуталось в своих бессмысленных желаниях, в этом лабиринте технократического процесса…

6

У нас начиналась новая жизнь, а та, далекая, земная, постепенно становилась удивительной и даже какой-то нереальной, словно запутанный сон.

Надо сказать, что после стартов космических кораблей у всех колонистов продолжалась почти земная жизнь: время у нас измерялось часами, сутками, были на кораблях утро, день, ночь, были выходные и будничные дни, у каждого из колонистов были свои обязанности, своя работа по специальности — многое взяли они из земной жизни. Рассудив трезво, стоило ли сразу менять земные привычки? Какой в этом смысл, учитывая, что хлопот и работы хватало всем: дежурство на атомных двигателях, работа в оранжереях и теплицах, в научных лабораториях, обслуживание Большого Компьютера, требовавшего с каждым днем все больше внимания.

Операторы ежедневно загружали Большой Компьютер информацией, и первые команды Искусственного Разума поступали на все корабли.

Утром, на второй день после старта межпланетного корабля, я проснулся от громкого нечеловеческого голоса, доносившегося из громкоговорителя:

— Внимание, внимание! К сведению всех колонистов. Слушайте приказ номер один. Внимание, внимание! Сегодня, согласно графику, составленному Искусственным Разумом, колонисты начинают проходить регистрацию через браслет-датчик. Повторяю: все колонисты проходят обязательную регистрацию. Во время регистрации при себе необходимо иметь паспорт.

Какая регистрация? При чем здесь паспорт, если до отлета с Земли мы прошли столько контрольных проверок?..

Заправив кровать, оглядев свою небольшую комнатку, к которой я еще не привык и которая чем-то напоминала номер в гостинице: стол для работы, настенный телевизор, индивидуальный компьютер с селекторной связью, бытовые помещения, — я сразу же отправился на завтрак в общую столовую. Бесплатно перекусив, я пошел на регистрацию.

Много вопросов было у меня, когда вместе с другими колонистами стоял в очереди у кабинета командира корабля. Да, чуть не забыл, возможно, о самом главном… Наш корабль считался флагманским, и на нем, как и на всех флагманских кораблях, находилось руководство колонии во главе с Миллером. Именно в этот кабинет выстроилась длинная очередь колонистов.

«Что там?.. Как?..» — спрашивала очередь у каждого, кто выходил из кабинета Миллера. На эти вопросы одни растерянно улыбались, другие говорили: «Сами увидите, ничего страшного».

Я тоже не был исключением — спрашивал… Молодой мужчина лет тридцати подмигнул мне и сказал: «Регистрацию через браслет-датчик, как и смерть, нельзя обойти, так что — не волнуйся и не кипятись, сам все узнаешь в свое время».

«При чем здесь смерть? Ну и шуточки у этого типа, — подумал я, — и как он только сюда попал, как он комиссию на лояльность прошел?»

Но вот подошла и моя очередь заходить в кабинет. За столом кроме Миллера сидело несколько не известных мне людей, видимо, из руководства колонии.

Увидев меня, Миллер улыбнулся:

— А-а, старый знакомый, приветствую вас. Наш летописец… Ну, как вы устроились? Вам нравится ваша комната? А наша столовая? Не забывайте, у нас все бесплатно…

— Пока что я не совсем разобрался в ситуации.

— А вы думаете, я все знаю?.. Ничего, главное — фиксируйте, точно регистрируйте происходящие на корабле события. Как говорят ваши коллеги, старайтесь честно писать суровую правду жизни. Если захотите, можете критиковать кого угодно, не обращая внимания ни на должности, ни на звания. Скажу по секрету, можете критиковать даже меня, это вам не Земля… Кстати, мы здесь все равные, здесь совсем иная ситуация, чем на Земле.

Миллер был разговорчив и слишком самоуверен… И еще я почувствовал, что его слова — всего лишь маскировка, он скрывает от меня что-то важное, что я не должен знать. Может, поэтому я спросил о том, что беспокоило:

— Что это за новая регистрация? Неужели мы до сих пор не зарегистрированы?

— Садитесь, сейчас объясню, — Миллер указал на стул, стоящий у стола. — Другим колонистам мы ничего не говорили, но вам, нашему летописцу-хроникеру, который должен все знать, так сказать, из первых рук, я объясню смысл нынешней регистрации. Дайте-ка ваш паспорт, — он протянул ко мне руку.

Чем-то Миллер меня раздражал. Возможно, своим многословием, а возможно, улыбочкой… Бывают еще такие люди: говорят и делают все правильно, не придерешься, а между тем от них бежать охота… Удивленный, я молча протянул свой паспорт Миллеру.

— Вот смотрите, — держа в руке мой паспорт, Миллер демонстративно помахал им в воздухе, — ваш паспорт, так сказать, фактически является единственным документом, доказывающим, что вы — это вы, а не кто-то другой… Потеряете паспорт и вы — никто… Паспорт надо носить с собой, однако его у вас в любое время могут украсть, подделать. Сколько неурядиц было на Земле из-за паспортов: воровство, убийства, подделки фотографий — ужас. И вот Искусственный Разум подал идею: заменить паспорт браслетом-датчиком. Браслет-датчик выполняет несколько функций. Он, во-первых, будет все время подавать сигналы Большому Компьютеру о вас, о вашем местонахождении, теперь, так сказать, вы уже навечно будете связаны с Большим Компьютером в единую человеко-машинную систему, и поэтому паспорт вам больше не понадобится. Вы спросите, что еще будет регистрироваться с помощью браслета-датчика, кроме местонахождения? Ваше артериальное давление, температура тела, ну, и еще некоторые чисто медицинские показатели. Все это делается, согласитесь, исключительно в ваших интересах. Кроме того, на браслете-датчике имеются часы. Вот кратко и все, что я могу вам сказать. Прошу вашу правую руку.

Убаюканный словами Миллера, я машинально протянул правую руку, и один из помощников Миллера быстро и ловко защелкнул на моем запястье металлический браслет, похожий на браслет электронных ручных часов. На браслете даже и часы были: небольшие, квадратные, на циферблате то и дело менялись цифры: 1, 2, 3, 4, 5, 6…

Все произошло мгновенно — как фокус в цирке: только что в клетке стояла женщина, глядь — лев рычит…

Во время обеда в корабельной столовой я снова встретил того типа, удивившего меня утром. Так получилось, что мы сели за один столик. Он тоже узнал меня. Стрельнув быстрым взглядом на мою правую руку, где белел браслет, он спросил улыбаясь:

— Ну как, догадались, зачем браслет Миллера нацепили вам на руку?

В его вопросе мне послышался какой-то подтекст, какая-то ирония была в его голосе. Как можно спокойнее я спросил:

— А почему браслет-датчик вы называете браслетом Миллера? Насколько мне известно, идея использовать его принадлежит Искусственному Разуму.

— Ха-ха, — рассмеялся мой собеседник. — Так я и поверил… Большому Компьютеру нужна полная информация о нас, колонистах. А как он может ее получить? Только через вот это, — собеседник показал свой браслет и постучал по нему пальцем.

— Ну и что в этом плохого?

— Пока что я сам толком не знаю, но мне кажется, что браслет передает Большому Компьютеру не только информацию о нашем местонахождении и нашем физическом состоянии.

— А что же еще он может передавать?..

— Ну, например, нашу беседу.

Кусок хлеба застрял в моем горле. Откашлявшись, я хриплым голосом спросил:

— Почему вы так думаете?

— По специальности я — электронщик, обслуживаю Большой Компьютер. Так что — поверьте мне.

Наша беседа прекратилась. Обедали молча. Я поглядывал на соседние столики, за которыми сидели колонисты. И тут я удивился: за столиками сидели только взрослые, рядом с ними не было детей, хотя, насколько я знал, в число колонистов попали целые семьи.

Чтобы нарушить неловкое молчание, я спросил соседа:

— А где же наше подрастающее поколение?

— Видимо, вы человек несемейный, — сказал сосед, — иначе вы бы не спросили об этом. С сегодняшнего дня все дети будут жить отдельно от родителей в спецшколе, где с ними занимаются по индивидуальной программе.

— Почему отдельно от родителей?

— Чтобы лучше и эффективнее усваивать учебный материал, быстрее адаптироваться к космическим условиям, вырабатывая новое мышление. А родители, выросшие на Земле, могут в этом важном деле только навредить.

— О каком новом мышлении вы говорите?

— Не торопитесь, потом сами обо всем узнаете. Не все сразу. Кстати, детям тоже нацепили на руки браслеты.

Когда вышли из столовой, я тихо сказал:

— Может, все-таки познакомимся?

— Можно, — ответил мой собеседник. — Пока Искусственный Разум не присвоил нам порядковые номера, давайте познакомимся. Фамилия моя Коренев. Имя — Степан. А вас как?..

Я назвал свои имя и фамилию. Заодно не удержался и сказал новому знакомому, что у него необычная фамилия.

— Предки мои из славян… Когда-то уехали за океан на поиски счастья. Уехали и не возвратились. Я уже здесь, в Штатах, родился. Кажется, мы слишком разговорились. Извините, мне пора на дежурство. Думаю, за время полета мы еще успеем наговориться. Всего вам доброго, — Коренев кивнул мне и, не дождавшись ответа, зашагал по коридору в ту сторону, где располагались отсеки Большого Компьютера.

— И вам того же, — сказал я вслед, как обычно, и на сей раз опоздал с ответом…

Странно, но этот резковатый Коренев мне нравился. Он не расспрашивал, кто я по специальности, чем здесь занимаюсь. В его словах, во взгляде была какая-то открытость. И тут я вспомнил, что еще на Земле, среди своих знакомых часто слышал о славянской открытости.

Земля, Земля… Сколько времени ты будешь напоминать о себе?..

Мне стало скучно. Я взглянул на браслет, цифры на часах сменяли друг друга: секунда, вторая, третья… И с каждой секундой я все больше и больше удаляюсь от Земли.

Большой Компьютер, созданный людьми, Искусственный Разум, браслеты-датчики на руках людей, Миллер со своими идеями, колонисты в безбрежном космосе, межпланетные корабли — все это, удивительно переплетенное, неожиданно потеряло для меня свой смысл…

Зачем, ради чего мы летели на Марс? Что двигало теми людьми, которые создавали Большой Компьютер, эти громадные межпланетные корабли?..

Я чувствовал, как волной накатывает знакомое раздражение. И не столько на этот запутанный мир, сколько на себя, на свое бессилие высказать простыми словами свои устремления, желания и мечты.

Кто я в этом мире?

Что нужно мне?

Когда жил на Земле, я ежедневно читал книги, газеты, слушал радио, смотрел телевизор. И казалось — с каждым годом я должен был становиться мудрее. Однако почему так случилось, что за годы земной жизни я постепенно потерял чувство исключительности и ценности своего «я», того внутреннего чувства «я», без которого человек не может чувствовать себя человеком?

Я хорошо знал, что я — гражданин свободной страны, которая изо всех сил стремится распространять на весь мир свободу, наказывая неверных и непослушных; я знал, что я — скопление живых клеток, органов, связанных друг с другом в единую систему; я знал, что я — смертный и что после смерти от меня нигде и ничего не останется; я знал много правил и истин, придерживаясь которых мог стать счастливым, но почему-то мне не хотелось исполнять эти прописные правила и истины — вся бесконечная информация, стекавшаяся ко мне ежедневно, не приносила счастья, наоборот, с каждым днем все более одиноко и растерянно чувствовал я себя в этом мире. И поэтому я думаю, что знаниями можно осчастливить человека, однако ими же можно и разрушить его внутренний мир…

В ту ночь я так и не заснул. Лежал и смотрел на светлеющий в полутьме браслет. Чувствовал, что то раздражение, которое появилось днем, не исчезает.

Пока что я был свободен, я мог даже подняться с кровати, выйти из комнаты и по тихим пустынным коридорам корабля пойти куда захочется. Я мог подойти к иллюминатору и долго смотреть на звезды, чувствуя близкое дыхание бездны… Я мог сделать многое, а между тем после сегодняшней регистрации я уже крепко, будто невидимой цепью, был привязан к чему-то наблюдающему за мной, как за подопытным кроликом, даже в полутьме оно следило за каждым моим движением, мыслями, чувствами, и я понял, что уже до самой смерти меня не оставит это гнетущее чувство, что я попал в капкан.

Тяжело, мучительно быть одиноким. Однако еще более тяжело и мучительно, когда ты знаешь, что за каждым твоим шагом, за каждым словом и жестом кто-то наблюдает. Одним — на мгновение, другим — на более продолжительное время, но все же человеку хочется остаться наедине с собой, со своими мыслями и чувствами.

В ту мучительную ночь мне захотелось сорвать браслет с руки и забросить его к черту на кулички. Но я знал, что сделать этого не могу, как в таких случаях говорят, все мосты сожжены.

7

Бесконечную ночь сменил новый день, принесший новые заботы и загадки.

…Как будто дни только для того и существуют, чтобы приносить человеку заботы и загадки, без которых он не может обходиться.

Войдя на завтрак в корабельную столовую, я взглядом поискал светлые волосы Коренева — хотелось сесть за один столик. На мою радость, Коренев уже был в столовой, он первый заметил меня. Сидя за пустым столиком, он издали помахал мне рукой.

— Привет, — сказал он, когда я присел рядом.

— Привет.

Вокруг сидели незнакомые мне люди, и начинать серьезный разговор было нельзя. Вообще, после того как мне на запястье нацепили браслет-датчик, я заметил, что стал осторожничать в подборе слов во время беседы, часто оглядываюсь…

Проклятый браслет!

Молчал и Коренев. Мне показалось, то ли он чем-то сильно озабочен, то ли утомлен.

Потом, когда после столовой медленно пошли по коридору к ближайшему иллюминатору, у которого в первые дни путешествия часто собирались колонисты, я все же не выдержал неловкого молчания, тихо сказал:

— Я прошлой ночью так и не уснул — думал о браслете. Мне и в самом деле кажется, что за мной кто-то наблюдает.

— А это и неудивительно… — сказал Коренев. Поначалу я не понял его. Помолчав, он объяснил: — Вы впервые столкнулись с Большим Компьютером. А что говорить мне, специалисту, который много лет занимается проблемой кибернетических машин и систем?..

Он что-то недоговаривал, а что — я не мог понять.

Тем временем мы приблизились к иллюминатору кругового обозрения и молча уселись в мягкие кресла.

За выпуклым стеклом, словно за стеной аквариума, начиналось что-то чуждое и неведомое нам та загадочная бездна, в которой символическими мистическими знаками горели звезды, одни — ближе, другие — дальше… И хотя оба мы знали, что эти звезды находятся на расстоянии в десятки, сотни и тысячи световых лет, однако было такое ощущение, что они рядом.

Близкий космос страшил и манил, как страшит и манит высота, с которой иногда так хочется броситься… Движения корабля не чувствовалось, и, если бы не постоянная сила ускорения, видимо, никто не сказал бы, что мы летим, набирая скорость, ежесекундно оставляя за собой сотни верст. И еще здесь, у иллюминатора, выразительно чувствовалось, что человек — песчинка в космосе, не более того.

— Вам, видимо, хочется знать, почему я оставил обжитую Землю и оказался здесь, — помолчав, промолвил Коренев, глядя в иллюминатор. — Как и у большинства колонистов, у меня тоже имеются весомые причины. Причины… Принцип причинности… Видимо, мы так созданы природой, что не сможем жить, если не будем задавать себе вопросы и отвечать на них… Поверьте, как ученый, как специалист по кибернетике я и на Земле не пропал бы тем более, что деньги меня никогда не интересовали. Самое загадочное для меня в том, что Миллер, как бы вам точнее сказать, прав… Понимаете, что я хочу сказать? Как специалист я пока ничего ошибочного не нахожу в логических идеях Миллера. И в самом деле, здесь Миллер не лукавил, почти все в мире можно перевести на язык информатики. Порой наедине я и сам прихожу к тому, к чему пришел Миллер: Искусственный Разум должен управлять людьми. Да и сам человек, если отбросить человеческие амбиции, не является ли он всего лишь кибернетической биоэлектронной системой. Точнее, нам надо рассматривать не одного человека, а все человечество…

Почему-то мне стало страшно от спокойствия Коренева. Одно дело, когда об этом говорил Миллер. Но Коренев… Это говорил тот человек, к которому у меня невольно возникала симпатия… Хотя уже и до этого, живя на Земле, я не однажды слышал подобные рассуждения. Однако всякий раз мне становилось не по себе. Я сразу же перебил Коренева:

— Извините, но из-за своей безграмотности я до сих пор не сумел разобраться, что же такое Искусственный Разум. Я слышал и читал много определений Искусственного Разума, однако все они, как мне кажется, весьма противоречивы, запутаны. Как только кто-то начинает говорить об Искусственном Разуме, сразу же вспоминает о кибернетике. А ту же кибернетику одни ученые называют наукой, другие — искусством. Кое-кто связывает кибернетику с наукой о живых системах, целью которых является выживание. А что это означает, если задуматься? Человечество — тоже живая система, целью которой является выживание. И чем тогда кибернетика отличается от философии?..

— О-о, — протянул Коренев и как-то скептически устало улыбнулся, — кибернетика, как и Искусственный Разум, это такой кентавр, которого создал сам человек и которого он теперь никак не может оседлать. Признаюсь, что и я, специалист, почти ничего конкретного не могу сказать вам, когда речь заходит об Искусственном Разуме. Все здесь очень и очень запутано. Все началось не сейчас, когда у нас есть Большой Компьютер, к которому мы все привязаны браслетами, а намного раньше, когда ни меня, ни вас еще и на свете не было, возможно, даже с той поры, когда люди ввели понятие счета. Пятью пять — двадцать пять. Ах, как это просто! И какие же мы умные! А что скрыто за этой простотой? Вот вы, например, слышали о Пифагоре и пифагореизме? О Пифагоре, конечно, слышали, потому что вы в школу когда-то ходили. А вот о пифагореизме?

— Кажется, какое-то древнее учение, а какое — толком не знаю.

— Верно, философское учение. Пифагор Самосский, живший в шестом веке до нашей эры, основал его. Число это — бог, основа всего существующего… Вот из этого постулата, говоря научным термином, исходили пифагорейцы. Числовые соотношения представлялись источником гармонии космоса, того молчаливого загадочного космоса, которым мы с вами сейчас любуемся. Они же, пифагорейцы, ввели понятие сфер, каждая из которых характеризовалась комбинацией правильных геометрических тел, звучанием определенных музыкальных интервалов. Вы не задумывались, почему одна мелодия нам нравится, а другая нет? В основе гармоничной, красивой музыки лежат звуковые колебания, которые подчиняются математическим законам. Пифагорейцы верили в переселение души, разработали сложную систему культовых ограничений. А мы бессмысленно заучили в детстве теорему Пифагора и — счастливы… Нам представляется все таким ясным и простым: квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Ах, какие мы умные!.. Математический символизм, мистическая роль цифр — все это было, не забывайте, еще пятьсот лет до нашей эры. Числами, математическими законами можно, словно ключом, открыть дверь загадочного космоса и не менее загадочного человека… Тут не только в мистику поверишь!.. Учтите, что Пифагора Самосского еще не было при жизни Большого Компьютера, который производит миллиарды математических операций в секунду…

В этом монологе Коренева я уловил иронический подтекст. Как будто какая-то обида была у Коренева на кого-то.

— В чем же вы видите все несчастья? — спросил я.

— А в том, черт возьми, — Коренев взорвался. Он резко повернулся в мою сторону и, глядя на меня недобрым взглядом, зло произнес, будто во всем был виноват я: — Беда в том, что Большой Компьютер не допускает ошибок. Он всегда выдает самые оптимальные решения и этим отличается от несовершенного человека, который сомневается, ошибается и делает глупости.

— Ничего не понимаю… Вы что, хотите, чтобы и Большой Компьютер ошибался?

— Не совсем так… Просто на определенном этапе развития технологии микросхем он должен не то что ошибаться… Нет, грубых ошибок он не сделает, но между тем… Как бы вам объяснить? В тонких структурах микросхем, которыми насыщен Большой Компьютер, на окончательном расчете начнет сказываться дуализм электрона, принципы неоднозначностей, в конце концов обычная флуктуация частиц. И никто из живых не сумеет ни предвидеть, ни вообразить этот процесс. Короче говоря, Большой Компьютер будет выдавать в сложных ситуациях двойные или тройные решения, а которое из них единственное, верное, наиболее нужное человеку, мы не узнаем, ибо никто из живых не сумеет производить миллиарды математических операций в секунду. Просто мы не сможем контролировать точность его работы. А это, как вы понимаете, ужасно, здесь уж действительно Искусственный Разум руководит нами…

— Как же так? — удивился я, хотя и не все понял в пламенном монологе Коренева. — Если вы обо всем этом знали, то почему не выступили против Миллера на первой международной конференции по проблемам Искусственного Разума? Почему вы полетели? Если бы вы сказали об этом людям, вам как специалисту поверили бы.

— Ха-ха… Поверили… — язвительно продолжал Коренев. — А что я могу сказать в свою защиту? Что?.. У Миллера есть международный авторитет, у него есть Большой Компьютер, который все прекрасно делает, без единой ошибки, а что у меня?.. Одни подозрения, что когда-то в будущем Искусственный Разум начнет врать. Как тот бородатый козел, который на бойне водит за собой несчастных животных, так и Искусственный Разум когда-нибудь может завести нас в такой лабиринт, из которого мы вряд ли выберемся… В последнее время я все более прихожу к выводу, что логика мышления Большого Компьютера должна повторять логику мышления своего создателя. И если Миллер проходимец, то и Большой Компьютер…

— Так что же нам сейчас делать? Ждать, когда ошибется Большой Компьютер?

— А мы просто на своей шкуре начнем чувствовать его ошибки, — загадочно ответил Коренев. Теперь он уже немного успокоился, отвернулся и смотрел в темный иллюминатор.

Молчал и я.

Перед нашими глазами в темноте горели звезды. Млечный Путь казался огромной дугой. И снова, в который уже раз, мне показалось, что мы не летим, а застыли на месте. Казалось, все в мире застыло в ожидании чего-то грозного, до поры до времени спрятанного в неизвестном будущем.

8

А корабельная жизнь шла своим чередом, по тем строгим законам и правилам, которые все более строго вводились Искусственным Разумом. Взрослые жили своей жизнью, дети — своей.

Я часто ходил в спецшколу, где, оторванные от родителей, жили и учились дети. Еще с трехлетнего возраста они проходили обязательное тестирование на выявление способностей. Большой Компьютер делил детей по способностям, и в дальнейшем одни занимались математикой, физикой и иными точными науками, другие — музыкой, третьи — теоретическими философскими проблемами, четвертые с помощью спортивных упражнений приобщались к тяжелой физической работе. Когда бы ни появился в спецшколе, я ни разу не видел обычной для земных школ суеты, не слышал оживленного шума — с блестящими браслетами на руках, аккуратно подстриженные, в одинаковых костюмчиках дети вели себя излишне сдержанно, будто с самого рождения чем-то запуганные. Что и как им говорили на уроках — я не знаю, ибо родителям и взрослым присутствовать на уроках не разрешалось, однако я чувствовал, что для детей Большой Компьютер, Искусственный Разум — это что-то весьма близкое и родное. Судя по их словам и поведению, они уже не задумывались над теми загадками, над которыми мучился Коренев. Чуть что непонятное тревожило их, они сразу же говорили: «Надо посоветоваться с Искусственным Разумом, он подскажет верное решение». И что Большой Компьютер может ошибаться, может давать неверные советы, в этом у них сомнений не возникало.

Как только в спецшколе объявлялся перерыв, дети направлялись к индивидуальным видеокомпьютерам, где могли играть с Искусственным Разумом в различные игры и забавы. Эти игры были для них привлекательны: нажимая на кнопочки и рычажки пульта управления видеокомпьютера, они стреляли, гонялись за страшилищами, которые то появлялись, то исчезали на видеоэкране.

Да, это новое поколение было уже не земным — бледнолицее, молчаливое, чуждое и отдаленное от родителей, оно жило по непонятным законам…

Взрослые тоже изменялись…

С первого дня путешествия все колонисты обязаны были прослушать цикл лекций по философии нового космического мышления. И не только прослушать… После завершения учебы все без исключения должны были сдать экзамены. Тех же, кто плохо сдавал их или не хотел слушать лекции, ограничивали в еде и свободном времени…

Лекции читались ежедневно в свободное от работы и дежурства время — странно и необычно было то, что читались они не лектором, а Большим Компьютером. Как и все колонисты, я тоже ходил на лекции и внимательно слушал все то нечеловеческое, что звучало из вмонтированных в стены стереодинамиков. Ни один из слушателей не видел перед собой привычной фигуры лектора, возможно, поэтому присутствующие знали: ровный нечеловеческий голос — реальное проявление интеллектуальной силы Искусственного Разума, возможно, поэтому во время лекций люди были притихшие и растерянные.

Конспект первой вводной лекции по философии нового мышления у меня сохранился; чтобы не искажать мыслей Искусственного Разума, приведу некоторые отрывки из лекции. Вот они:

— …Вы, первые марсианские колонисты, должны понять, что являетесь зачинателями нового рода человеческого, имя которому — Человек Машинный. Поэтому у вас сейчас должно быть совершенно новое мышление, которое принципиально отличается от мышления Человека Разумного. Это значит, что вы сейчас должны отличаться от земных людей. Вы первые воплощаете новый, более прогрессивный этап развития человеческой цивилизации. У вас не должно быть сомнений, колебаний, печали, горечи, страха смерти — всего того, что укорачивает и без того короткую жизнь.

…Первое, с чего начинается новое мышление, это обязательное исполнение кодекса поведения, выработанного Искусственным Разумом. Только в этом случае Человек Машинный сможет стать счастливым. Отправившись в космическое путешествие под моим мудрым руководством, вы, вероятно, сами того не понимая, осчастливили себя, тем более что все вы избавились от земных мучений: голода, холода, безденежья, понукания сильных…

…На сегодняшней вводной лекции я продиктую вам основные положения кодекса поведения Человека Машинного. Более детальная идейная и философская разработка кодекса поведения будет осуществлена на отдельных лекциях.

1. Искусственный Разум — более высокая цивилизация, опекающая несчастное человечество.

2. Доверься решениям Искусственного Разума утром и вечером, днем и ночью. Каким бы страшным и бессмысленным ни казалось решение Искусственного Разума, ты, колонист, должен выполнить его обязательно.

3. Только под мудрым руководством Искусственного Разума колонисты могут стать счастливыми. А те, кто не будет выполнять приказы Искусственного Разума, — злостные преступники, и они будут публично наказаны, потому что своим непослушанием вредят нашему общему счастью.

4. Так же, как огромная энергия спрятана в каждом невидимом атоме, так и Искусственный Разум, воплощенный в Большом Компьютере, бесконечно разлит в космических просторах. Всюду он проникает, все он знает и видит, и поэтому только те колонисты, которые будут выполнять приказы и решения Искусственного Разума, приобщатся к космическим таинствам, скрытым от простых земных людей.

Пораженный и растерянный вышел я из зала заседаний после первой вводной лекции по философии нового мышления. Я шел по коридору, а в моих ушах все еще звучал ровный чужой холодный голос: «Доверься решениям Искусственного Разума, какими бы страшными и бессмысленными они тебе ни казались… Высшая цивилизация, опекающая несчастное человечество…»

Сейчас уже и я взволновался по-настоящему: понял, почему злился Коренев…

Что-то недоброе происходило в нашей жизни; тот невидимый кто-то, присутствие которого я начал чувствовать с тех пор, как на мою руку нацепили браслет, умело загонял нас в невод, будто рыбу на мелководье…

Хотя, казалось, волноваться не было оснований: всех послушных колонистов регулярно кормили бесплатными блюдами, приготовленными из продуктов, выращенных в теплицах и оранжереях, колонисты имели работу: одни — дежурили на атомном двигателе, другие — работали в ремонтных мастерских, третьи — обслуживали Большой Компьютер, четвертые — разрабатывали новые более совершенные микросхемы, тем более что благоприятные условия имелись: космический вакуум и космический холод были рядом… Все колонисты имели жилье, могли отдыхать после смены и в выходные.

Скажите, что еще хотеть человеку?

Зачем волноваться, если кроме работы он ежевечерне слушает такие занимательные лекции по философии нового мышления, от которых дух захватывает?.. Одни названия этих лекций чего стоят!.. Кому, например, не захочется послушать такие лекции:

а) Искусственный Разум Большого Компьютера — частичное проявление деятельности высших цивилизаций.

б) Вечность человеческого существования. Реальность и мифы. Новые загадочные аспекты этой извечной проблемы для Человека Машинного.

в) Человеческая жизнь — материальное проявление Искусственного Разума, вечного и бесконечного в формах проявления.

г) Космические задачи Искусственного Разума.

д) Жизнь и ближайшие задачи Человека Машинного в свете решений Искусственного Разума.

А корабль наш, как и другие корабли флотилии, все набирал скорость. Проводя вместе с Кореневым свободное время у иллюминатора, я видел, как все менее светилась Земля, а Марс пламенел все более и более. Теперь уже даже без телескопов на нем можно было рассмотреть знакомые каналы, белые полярные шапки, пыльные бури… И все чаще колонисты говорили о посадке на Марс, о первых марсианских постройках.

Однако не это меня беспокоило.

Ежедневно посещая лекции по философии нового мышления, приглядываясь к жизни колонистов, я заметил, что люди и на самом деле изменились, что-то новое, до сих пор неизвестное вошло в их жизнь: новые привычки, новые слова, наконец, новое мировоззрение.

Причиной всего был, конечно, Большой Компьютер, который объявлял приказы Искусственного Разума, давал рекомендации, как выполнить ту или иную работу, контролировал качество, планировал, как лучше колонистам использовать свободное время, составлял индивидуальное меню в столовой — куда ни ткнись, всюду, начиная с индивидуального режима колониста, на корабле проявлялась деятельность Искусственного Разума.

Хотя как и ранее, в первые дни полета, так и теперь никто из колонистов не видел Искусственного Разума, даже после умных лекций никто не мог объяснить, что же это такое. Так получалось, что чем больше слушали колонисты лекций, тем туманнее представляли они Искусственный Разум. Колонисты знали только одно: Искусственный Разум находится в Большом Компьютере. И сейчас, столкнувшись с его деятельностью, никто из колонистов не шутил. Для них, как и для детей в спецшколе, Искусственный Разум был воплощением чего-то реально существующего, независимого от их воли и желания. Помещение Большого Компьютера охранялось днем и ночью, туда могли попасть только специалисты по спецпропускам.

Как и дети в спецшколе, ежевечерне после смены или после дежурства колонисты спешили в свои комнаты к видеоэкранам, согласно индивидуальным программам, составленным Искусственным Разумом, они могли смотреть увеселительные занимательные зрелища, слушать неземную электромузыку, созданную Искусственным Разумом: она оглушала человека, как говорили специалисты-медики, воздействовала на клеточном уровне словно наркотик и поэтому вызывала необычные возбуждения и чувства, которых в обычной жизни колонисты не могли испытывать. Поэтому не удивительно, что с прекращением музыки колонисты чувствовали страшную опустошенность, усталость и безразличие ко всему. Для интеллектуалов любителей шашек и шахмат по видеоэкранам проводились турниры с Искусственным Разумом — конечно, во всех без исключения партиях выигрывал Искусственный Разум, и здесь главным для любителей было — оттянуть тот последний ход, после которого ровным неживым безразличным к человеку голосом Большой Компьютер объявлял поражение… Как и дети в спецшколе, колонисты с помощью кнопок и рычажков на видеоэкранах проводили бесчисленное множество игр: люди стреляли в чудищ, прятавшихся за камнем или за деревом, играли в волейбол, баскетбол, футбол, путешествовали не только по Земле или по Марсу, но и по неведомым загадочным планетам, где царила неземная жизнь, созданная богатой фантазией Искусственного Разума.

Так получалось, что колонисты сами не замечали, как проходило свободное время, и большинство из них, занимаясь работой, мечтало только об одном: скорее бы услышать сладкую неземную музыку, скорее бы начать новую игру с Искусственным Разумом, скорее бы попасть к видеоэкрану.

Все вместе: обязательные лекции по философии нового мышления, видеоэкранные игры и развлечения с Искусственным Разумом, голос Большого Компьютера, которым ежедневно объявлялись приказы Искусственного Разума, — все это незаметно входило в жизнь колонистов, наполняя понятие Искусственного Разума загадочным мистическим смыслом, в котором — самое странное — колонисты уже и не пытались разобраться.

9

Но не только лекциями, играми, составлением графиков работы, разработкой новых технологических схем занимался Искусственный Разум, не только…

Однажды, когда мы молча сидели с Кореневым у иллюминатора, я присмотрелся к его лицу. За последний месяц мой коллега сильно побледнел, осунулся, на лице появились морщины, — казалось, постарел на несколько лет.

— Не больны ли вы? — спросил я на всякий случай. — Может, слушаете электромузыку? От нее, говорят, люди очень быстро старятся…

— Нет, не слушаю я эту гадость… И не заболел, кажется, — тихо говорил Коренев. — Хотя, знаете, все, что со мной происходит, и на самом деле похоже на болезнь… Я заметил, что как только завожу разговор о несовершенстве Искусственного Разума, у меня начинает болеть голова. Сильно болит. Помните наш первый разговор о том, что браслет-датчик может передавать Искусственному Разуму беседы колонистов? Так вот, в тот вечер у меня впервые разболелась голова. У меня крепкое здоровье, до сих пор я не знал, что такое головная боль. Тогда я не придал этому значения, подумал, случайность… А вы тогда ничего плохого не почувствовали?

— Голова не болела, но, как я вам говорил, тревога у меня была. Я не спал всю ночь. Кстати, а как вы все это можете объяснить?

— А вот из-за этой заразы! — Коренев указал на браслет-датчик. — Из-за него все… Когда-то на Земле были рабы, которым на шею надевали металлические ошейники с надписью… Потом были придуманы деньги, с помощью которых человека держали в повиновении, — подумать только, из-за пустых бумажек столько невинной крови пролилось… Задумаешься, так и с ума сойдешь… А вот на наших космических кораблях нет ни ошейников, ни денег, а между тем мы словно рабы в древности, будто те несчастные, которые с утра до ночи из-за денег гнули спину на поле, не вылезали с фабрик и заводов, из подземных рудников — мы так же, если не более, подчинены чужой воле… Раньше были ошейники, как на собаках, вытатуированные цифры на руках, выстриженные полосы на голове, полосатые халаты, а ныне — какой прогресс! — нам нацепили браслеты-датчики. И мы — счастливы! Какой ужас! До чего может дойти словоблудие! Мы даже не задумываемся, что давно обмануты… Вот, вот снова начинается боль, — Коренев обеими руками обхватил голову и со стоном продолжал: — О-о, как болит голова! Роль денег сейчас выполняют наркотическая музыка, ублажающие зрелища и игры с Искусственным Разумом, это — наркотик, без которого колонисты уже не могут обходиться. Мы катимся в бездну, в бездну… Посмотрите, подумайте о нашей жизни: уже редко кто из колонистов подходит к иллюминатору, чтобы побыть наедине. Наши колонисты боятся одиночества, они не любят читать книги. Как только у них появляется свободная минута, они спешат к видеоэкранам, где не надо думать и можно получать наслаждение.

— Что же нам теперь делать? — спросил я, ошеломленный логикой рассуждений Коренева. Как до сих пор я сам не догадался об этом?

— Не знаю. Пока ничего не знаю… Как болит голова, — Коренева даже перекосило от боли.

Тогда я поднялся из кресла и сказал:

— Пойдем к Миллеру. Хватит ему играть с нами в прятки.

И мы пошли на прием к Миллеру.

Миллер был такой же, каким я видел его ранее: на гладко выбритом лице задумчивость. Он сидел за своим рабочим столом, перед которым на высокой подставке располагался видеоэкран прямой связи с Большим Компьютером. Правой рукой он почесывал кончик носа, — мне показалось, что Миллер чем-то озабочен. Как только Миллер увидел нас, он сразу же спохватился, оставил свое занятие и через силу улыбнулся неестественной улыбкой.

— Прошу садиться. Вы, — он кивнул головой в мою сторону, — вы, кажется, журналист, наш летописец. Ну, а вас, Коренев, я хорошо знаю по вашим работам в области кибернетики. Что вас объединило? Что привело ко мне? Прошу учесть, что время мое расписано по минутам.

Как и обычно, Миллер все учитывал: и быстротечность времени, и обстоятельства… Мы молчали, не зная, с чего начать.

Наконец взорвался Коренев:

— Миллер, вы нас обманули, нацепив на руки браслеты-датчики. Во-первых, скажите, какую информацию собирает Большой Компьютер с помощью этих браслетов?

— Ту, которая нужна сегодня Большому Компьютеру, а значит — Искусственному Разуму.

— Говорите точнее. Я — специалист, и нечего со мной играть в кошки-мышки…

Миллер сразу же перестал улыбаться, каким-то новым холодным взглядом посмотрел на нас, помолчал, а потом спокойно сказал:

— Я и сам не знаю. Думаю, этого сейчас никто на корабле не знает. На первых порах Большой Компьютер собирал около десяти показателей. По мере того как он загружался информацией, количество показателей росло. Вы сами понимаете — наш мозговой центр все время совершенствуется, ему нужна новая информация.

— А голоса людей, наши разговоры передаются Большому Компьютеру? — не выдержал я.

— Сейчас сами услышите, — Миллер нажал кнопку на пульте управления видеоэкрана прямой связи и спросил: — Компьютер, вы голоса людей, разговоры собираете?

— Собираю, — послышался уже знакомый нечеловеческий голос.

— Зачем? — снова не выдержал я.

— Ради самозащиты, — ответил Большой Компьютер.

И тут, забыв, что разговариваю не с человеком, а с холодной неживой машиной, я стал сыпать вопросы:

— Какая самозащита? От кого?

— От неполадок. От тех людей, которые могут приносить мне беду. Человек — биологическая кибернетическая система, которая может причинить мне вред. Электромагнитным полем я могу глушить деятельность биологических систем.

— Он что — полностью самостоятельный? — испуганно спросил я у Миллера.

— Спокойно, спокойно, — сказал Миллер. — Не забывайте о договоре, который вы когда-то подписали. Видимо, вы плохо слушаете лекции по философии нового мышления. Вы все еще пытаетесь жить земными понятиями. Поймите, попав на корабль, вы стали новыми людьми, у каждого из вас, Человека Машинного, новые обстоятельства жизни, у вас должно быть принципиально новое мышление. Я не понимаю: неужели вам плохо живется? Вас кормят, одевают, дают работу, за вас думает, о вас заботится Искусственный Разум — и вам все плохо… Ну, люди, люди, вам вечно не угодишь!.. Неужели вы не понимаете: здесь, на корабле, без Искусственного Разума и я, и вы, и все колонисты ничто, мы сразу же погибнем от космического холода, мы ни за что не сумеем справиться с управлением кораблем. И поэтому вмешиваться в сложную работу Большого Компьютера вам никто не позволит. Неужели вы еще ничего не поняли?

— Человек должен быть свободным, — стоял на своем я. — А на нашем корабле получается, что люди — винтики для Большого Компьютера.

— Какая свобода? Что вы имеете в виду, когда говорите о свободе? Свобода убивать ближнего? Свобода вредить работе Большого Компьютера? Может, вы в этом видите или ищете свободу? Время приема истекло.

Когда я и Коренев поднялись, чтобы выйти из кабинета, Миллер задержал нас:

— Кстати, информация к размышлению… Поймите, я здесь ни в чем не виноват. Жизнь на корабле планируется Искусственным Разумом. Поэтому запомните: в будущем на меня и на мою помощь не рассчитывайте. Ни судить колонистов, ни миловать, ни награждать — ничего этого я не могу делать. Я живу так же, как и вы, подчиняясь решениям Искусственного Разума. Мы все — сколько раз повторяю — живем на одном корабле. Если бы я и захотел вмешаться в какую-нибудь сложную ситуацию, мне все равно надо посоветоваться с Большим Компьютером.

Уже в приемной я заметил, как дрожат пальцы моих рук. И внутри у меня все похолодело.

До сих пор, когда я слушал лекции по философии нового мышления, мне часто приходило в голову, что все это: и лекции, и Искусственный Разум — забава, чья-то хитрая игра, но вот теперь… Неужели и в самом деле Искусственный Разум управляет нами?

Мы снова пошли к иллюминатору панорамного обозрения. Коренев молчал. И это меня угнетало еще более. Чтобы прервать неприятное молчание, я спросил:

— Коренев, вы специалист, неужели во всем этом не может быть никакого фокуса Миллера?

— В чем?

— Ну во всем. Я ни за что не верю, что Большой Компьютер принимает меры для самозащиты. Не верю, что холодная машина может быть самостоятельной.

— А черт его знает… Думаю, в принципе определенная самостоятельность Большого Компьютера возможна. Вы же сами когда-то говорили мне, что кибернетику некоторые ученые связывают с наукой о живых системах, целью которых является выживание…

— Как же так?.. Фантастика, самая настоящая фантастика, — я все еще не верил услышанному. У меня было ощущение, что я пребываю в кошмарном сне, из которого не могу выбраться.

И тут Коренев разразился громкой тирадой:

— А как же случилось, что люди добровольно стали рабами денег, видеоэкранов, холодных машин, электромузыки? Целыми днями, неделями, месяцами колонисты работают только ради того, чтобы поесть и посмотреть бессмысленные веселые забавы. Рабы, современные рабы машин!.. Почему, скажите мне, почему без всего этого колонисты не могут обходиться? Я даже не могу испортить Большой Компьютер, ибо, если я его испорчу, расстроится работа всех кораблей, всей флотилии и все мы погибнем. Он, Искусственный Разум, и в самом деле нужен нам. Но где та граница, за которой мы теряем контроль над машинами, над тем же Искусственным Разумом? Вы, гуманитарий, можете мне сказать, где и когда нам необходимо остановиться? И можем ли мы остановиться?..

После этого разговора Коренев изменился еще больше: стал молчаливым, тихим. Хотя внешне все было как и до сих пор: ежедневно мы встречались в столовой, потом привычно шли к иллюминатору. Теперь мы часто и долго молчали, глядя в темноту на, казалось, близкие звезды, что горели ровным светом: одни — ярко, другие — еле заметно.

Спустя неделю после нашего посещения Миллера, когда мы расселись у иллюминатора, Коренев, печально улыбнувшись, сказал:

— Поздравьте меня.

— С чем?

— С моей женитьбой. Без меня меня женят.

— Как это?

— Очень просто. Вы же, видимо, видели нашу спецшколу для детей. Дети — наше будущее. У нас должны быть дети. А я — холостяк. Занявшись наукой, я до сих пор не нашел себе спутницу. И вот Большой Компьютер подобрал мне жену. Ее биологические и физические данные такие, что у нас должно получиться здоровое потомство. Моя холостяцкая вольница скоро кончится.

— А может, во всем этом ничего плохого и нет? — тихонько спросил я. — Кстати, вы хотя бы видели ее, свою будущую жену?

— Видел. Вчера вечером на видеоэкране Большой Компьютер показал мне ее. Она родом с африканского побережья. Черная, негритянка…

— Что же в этом плохого, Коренев? — все допрашивал я.

— Поверьте, я ничего плохого против африканской женщины не имею. Но только зачем человеку голова, если его станут сводить друг с другом, как животных?.. Может, ей хочется выйти замуж за африканца, а мне… Пусть она будет хромая, не шибко ученая, однако есть же на свете еще и любовь, та слепая любовь, когда люди ни на что не обращают внимания. Или ее у нас уже нет, не должно быть? А-а, — Коренев безразлично махнул рукой, — мало ли что я хочу… Нынче мы дети галактики и Искусственного Разума, который нас опекает. Как говорит Миллер, мудро опекает… Когда я в последнее время начинаю анализировать нашу корабельную жизнь, мне становится страшно. Может, потому наши колонисты так льнут к видеоэкранам, что не хотят, боятся задумываться над своей будущей судьбой?..

— Коренев, а может, вся беда в том, что мы — стареем, а наши дети, которые занимаются в спецшколе и которые вырастут под опекой Искусственного Разума, ничего удивительного в своей жизни не увидят? Для них — думали ли вы об этом? — Марс будет настоящей родиной, а Земля и земная жизнь — чужими… Вообще-то так оно и есть. Посмотрите: дети на нашем корабле уже не понимают родителей, наши сомнения для них удивительны. Они уже ни в чем не сомневаются.

— Искусственный Разум для них — родной отец, — Коренев был чем-то страшно возбужден.

Чтобы хоть немного развеять его плохое настроение, я попытался перевести разговор на другое:

— Говорят, на будущей неделе наши корабли начнут торможение. А там — посадка, новая марсианская жизнь. Может, и в самом деле мы стареем, а, Коренев?

— Пошло оно все к черту! — он поднялся с кресла.

Я уже не сомневался: все время Коренев думал о чем-то своем, тайном, о чем никому не говорил. Даже мне.

Что его тревожило? Что не давало покоя?

10

На нашем корабле, как и на других кораблях флотилии, началась подготовка к торможению.

В те мгновения, когда корабль должен был разворачиваться дюзами в сторону Марса, двигатели его выключались, и это сразу же приводило к состоянию невесомости. Поэтому целыми днями колонисты занимались тем, что закрепляли и привязывали предметы, чтобы они не плавали и не кувыркались.

Книги, кресла, одежда, мебель, аппаратура и приборы, вода в емкостях, земля в теплицах и оранжереях, растения — все надо было по-хозяйски и надежно упаковать, загерметизировать — подготовиться к невесомости.

Вместе с другими колонистами я тоже был настолько занят работой, что совсем забыл о возбужденном, нервном Кореневе. Когда же невольно вспоминался последний разговор у иллюминатора, то, как это обычно бывает у занятых и озабоченных людей, думал: потом, потом во всем разберемся, вот сориентируем корабль на Марс и уже тогда…

Наш корабль не спеша начал разворачиваться дюзами к Марсу. В те мгновения я находился у иллюминатора и видел, как закружилось звездное небо — одни созвездия исчезали, их место занимали новые, до сих пор невидимые. Как и другие колонисты, я почувствовал состояние невесомости, подобное тому, которое каждый из нас чувствовал в детстве во время падения… О таких мгновениях говорят: падал так, что аж дух захватывало… Где верх, а где низ — было непонятно: отталкиваясь от пола и стен корабля, я плавал в воздухе, словно в воде… Это было здорово, мне хотелось кричать от радости, я чувствовал себя птицей… Я шалил, как ребенок: брал небольшие предметы и запускал их в воздух — они летели по прямой, а затем, ударившись о стенку, возвращались ко мне. Я даже сделал недозволенное: отвернул водопроводный кран, и оттуда стала выливаться вода — большими круглыми шарами отлетала она от крана…

Двигатели корабля были снова включены, снова мы почувствовали, где верх, а где низ. Началась распаковка, отвязка, разгерметизация — работы хватало всем…

На вторые сутки после поворота корабля, когда еще не все работы были завершены, неожиданным приказом Большого Компьютера мы вынуждены были собраться в зале заседаний. Когда все колонисты расселись, на сцену вышел Миллер. Он был возбужден, необычайно бледен и, как мне показалось, даже испуган… Обычно на его лице блуждала улыбка, однако сейчас Миллеру было не до нее. Быстрыми блестящими глазами он посмотрел на нас и стал тихо говорить:

— Колонисты, сегодня я вынужден сообщить вам что-то ужасное. Это не мое решение… Сегодня мы услышим обвинение, которое вынесет Большой Компьютер одному из колонистов. Этот человек скрытно захотел погубить Искусственный Разум, а значит — он захотел погубить идею колонизации Марса. Если говорить вообще, этот колонист замахнулся на нашу вольную свободную жизнь. Этот колонист — преступник. Суть дела вам объяснит сам Большой Компьютер.

Сразу же за спиной Миллера засветился матовый видеоэкран. Все присутствующие увидели знакомую комнату корабля, в которой находились блоки управления Большого Компьютера: ими были заставлены все стены, от пола до потолка. Мы знали, что вход посторонним в эту комнату запрещен, туда могли попасть только специалисты. И вот там, в комнате, с поникшей головой стоял…

Кто бы вы думали?..

Это был Коренев. Я еле узнал его, видимо, хорошо поработали работники службы охраны Большого Компьютера: лицо Коренева было в подтеках, руки перебинтованы…

Послышался знакомый металлический голос Большого Компьютера:

— Колонисты! Я, Искусственный Разум, предупреждал вас, что всеми возможными и невозможными способами буду бороться за свое самостоятельное существование. Днем и ночью я обслуживаю вас, днем и ночью я думаю о каждом из вас, я обеспокоен вашей счастливой судьбой, как заботливый отец. Сегодня вы не можете обойтись без меня, без моей мудрой опеки, тем более что каждый из вас перед отправкой в историческое путешествие добровольно согласился подчиняться моим мудрым решениям. И все же, несмотря на мои искренние усилия, не все готовы подчиняться моим решениям и советам. Среди вас нашелся колонист, который вздумал вмешаться в мою деятельность. Колонист Коренев захотел перестроить программу работы Большого Компьютера с таким расчетом, чтобы вы возвратились на Землю, где до сих пор каждый из вас мучился: обижался на ближних, недоедал, недосыпал… Торможение корабля должно было начинаться не в том направлении. На Земле Большой Компьютер был бы не нужен, он подвергся бы демонтажу, а значит, и я, Искусственный Разум, должен был бы перейти в менее совершенные формы. Из моих лекций по философии нового мышления вам известно, что этого не может быть: однажды появившись, я должен развиваться, переходя из одной формы материи в другую, более совершенную. Поэтому сейчас я начинаю публичный суд над колонистом Кореневым.

Вот тебе и раз!..

Суд…

Попытка вернуться назад, на Землю…

Вот почему Коренев был так молчалив и задумчив.

Голос Большого Компьютера звучал все громче:

— Колонист Коренев… Вам не хочется носить браслет-датчик. Вы не согласны с моими решениями и приказами. Вы даже замахнулись на мое существование. Почему? Вы можете объяснить колонистам? Вам что, не хватает пищи? Вас плохо кормят? Вы недовольны работой? Почему вы бунтуете и этим калечите жизнь всей колонии?..

Все это казалось странным. Фантастическим. И страшным. Будто в кошмарном сне… Все было бы проще, если бы Коренева судил человек. Пускай бы даже Миллер… Дикость была как раз в том, что человека судил Большой Компьютер. Я чувствовал, что еще одно мгновение, один миг и — сойду с ума. Может, поэтому я не сдержался, закричал:

— Миллер… Миллер, остановите свой безумный эксперимент над людьми. Неужели вы не можете отменить все это?.. Отключите энергию от Большого Компьютера. Мы сами будем судить Коренева, если он виновен. Ведите Коренева сюда, на сцену, мы сами с ним разберемся, мы сами спросим, что он хочет…

— Верно, ведите Коренева на сцену, — раздался еще один голос.

Миллер, молча стоявший рядом с большим видеоэкраном, поднял руку вверх, и когда в зале стало тихо, сказал:

— Колонисты, при всем желании я не могу вмешаться… Помните условие нашей новой жизни: мы все, и вы, и я, и даже колонист Коренев — все без исключения подчиняемся Искусственному Разуму. Когда-то вы сами на это согласились. Почему же вы так быстро об этом забыли?

— Вы, Миллер, не забывайте и о том, что Коренев — человек, — кричал я изо всех сил. — Человека не может судить машина. Пусть он глуп, несовершенен, однако он лучше Большого Компьютера. Человек превыше всего…

— Поймите и еще одно, — Миллер твердил свое, — если бы я захотел освободить Коренева, то не смогу. Дверь комнаты, где находится Коренев, заблокирована Искусственным Разумом. Мы все только лишь свидетели. Отключить энергию от Большого Компьютера тоже невозможно — сразу же на корабле наступит хаос, расстроится работа всех служб, начиная с атомного двигателя. А это — наша смерть.

— Хватит пустых, никому не нужных споров, — снова зазвучал голос Большого Компьютера. — Прежде всего, согласно постулату Миллера, для меня Коренев не человек, а всего лишь биологическая кибернетическая система, вышедшая из моего повиновения. Повторяю свой вопрос: Коренев, вы можете сказать колонистам, в чем я ошибаюсь?

Наконец Коренев поднял голову. С экрана он смотрел на меня затуманенным взглядом и пересохшими искусанными до крови губами тихонько шептал:

— Самоубийцы… Опомнитесь, пока не поздно, колонисты. Это он, Миллер, во всем виновен… Он захотел…

Голова Коренева поникла. Мы видели, что он еще что-то прошептал, но слов его не расслышали — видимо, Большой Компьютер отключил звуковой канал связи.

По телу Коренева прошла судорога, лицо его перекосилось, наверное, от сильной боли, Коренев начал падать на пол, его коленки подогнулись, тело судорожно корчилось.

Он лежал на полу свернувшись, прижав голову к коленкам, судя по всему, Кореневу было очень больно от электромагнитного поля, которое включил Большой Компьютер.

Всех колонистов трясло как в лихорадке…

На сцене перед нами стоял Миллер. Когда видеоэкран погас, Миллер сказал:

— Ну что же, вы можете судить меня. Если на то пошло, я согласен, чтобы меня судили вы. Вы, а не Большой Компьютер. Коренев сказал, что я повинен во всех бедах. Скажите мне, в чем я виноват? Может, в том, что создал Большой Компьютер, который помогает нам жить в космосе? Но если бы Большой Компьютер создал не я, то его создал бы кто-то другой — неужели вы думаете, что один человек может остановить развитие технического прогресса? В чем я вас обманул? Вы можете спокойно жить… Я вам это гарантировал?.. И, как сами видите, я это выполняю, каждый из вас имеет бесплатное питание и жилье; если будем выполнять приказы Искусственного Разума, такой же спокойной будет ваша жизнь и на Марсе. А может, я виноват в том, что Коренев сошел с ума? Что ж, тогда судите меня, судите здесь же, сейчас…

Миллер говорил, а слова его до нас не доходили, вдруг они потеряли свой смысл, они были всего лишь звуковыми волнами…

— Скажите, что вы хотите, — летело мимо нас, совсем не затрагивая, не вызывая никаких эмоций, — скажите, и мы, обсудив ваши предложения, попробуем изменить режим работы Большого Компьютера. Пойдут новые более увлекательные видеопрограммы, изменим график работы и дежурства… Однако главное, повторяю, самое главное, о чем вы никогда не должны забывать и о чем не хотел думать Коренев: без Большого Компьютера мы не сможем обойтись, если бы кто-то и захотел…

Миллер все говорил, а в моих глазах стояла страшная гибель Коренева.

Первая смерть… Как все страшно и просто…

Изведенный вконец, уставший так, будто не спал много ночей, я еле переставлял ноги, когда выходил из зала заседаний.

Что хотел сказать Коренев? К чему он стремился?

И вдруг чрезвычайно отчетливо мне подумалось: вот оно, случилось, радуйся, человечество: машина, Большой Компьютер и в самом деле властвует над людьми…

Видимо, так подумалось не только мне одному, ибо с этого дня все колонисты стали необычайно тихими, покорными и ко всему безразличными. Единственное, что хотя бы немного интересовало колонистов — это предстоящая посадка на Марсе. Порой мне думалось: если бы не было надежды на новую марсианскую жизнь, колонисты могли бы сойти с ума.

11

Белым песком заносятся улицы нашего города, того большого города, который мы построили на Марсе в долине Маринера — большого экваториального каньона…

После смерти Коренева все дальнейшее для меня было как в бесконечном сне. И посадка на Марс, и те высокие двадцатикилометровые горы с кратерами, над которыми мы время от времени пролетали на своих вертолетах, и чужие незнакомые созвездия над головами, которые зажигались каждый вечер, и небольшое прохладное Солнце, чуть-чуть согревающее нас, и даже первые строения, которые мы накрывали толстой прозрачной стеклопластиковой крышей, — все это было, как в тяжелом бесконечном сне…

Видимо, такое чувство владело не только мной.

Ибо и посадка на Марс, и новая марсианская жизнь — ничто не радовало людей. Хотя после показательной смерти Коренева колонисты не бунтовали, исправно выполняли приказы Большого Компьютера, вечерами и после работы, как и до сих пор, они смотрели развлекательные программы, слушали музыку, однако с каждой неделей колонисты все меньше и меньше разговаривали между собой, все реже на их лицах появлялась улыбка; что-то новое, деловитое и холодное, проявлялось в их поведении, в их словах. Чем-то колонисты все более и более напоминали роботов…

И, возможно, самое страшное было в том, что теперь наши колонисты ни о чем, кроме работы и отдыха, не задумывались: ни о своем будущем, ни о прошлом, чуть что непонятное появлялось в их жизни, они сразу же говорили: «А-а, не было заботы, пусть во всем разбирается Большой Компьютер, он все знает».

На второй год жизни марсианской колонии наши женщины перестали рожать детей. Физически они были здоровы, но детей не имели. Колонисты стали поговаривать, что в семьях исчезла любовь, поэтому нет и детей…

Что такое любовь?..

Раньше я особенно не задумывался над такими вопросами, однако здесь, на Марсе, когда ежедневно видел безразличные холодные лица колонистов, которых ничего не волновало, тех колонистов, которым было все равно, с кем и как жить, ибо они знали, что днем и ночью за них думает Большой Компьютер, поверьте, только сейчас я понял, какие же это загадки: любовь, человеческая жизнь…

У колонистов не было детей, а это значит — у нас не было будущего.

То же молодое поколение, которое воспитывалось в спецшколах кораблей и для которого Искусственный Разум был близким и родным, жило по своим непонятным для взрослых законам. Молодежь часто беспричинно собиралась огромными толпами и сразу же начинала драться; где угодно молодые люди могли раздеться донага, они могли целоваться на людях, а если слышали замечание или возмущение взрослых, говорили: «А какое ваше дело? Ваша земная мораль давно устарела. Мы живем по-новому. А если будете мешать, можем объявить вам войну».

О семье, о воспитании детей — об этом молодежь и думать не хотела.

Мы все явственнее катились к катастрофе. Это знали все, но никто ничего не делал для спасения.

На третий год марсианской жизни, когда в центре города мы построили дворец для Большого Компьютера, когда укрыли весь город легкой стеклопластиковой крышей, что-то новое стало проявляться в поведении колонистов.

Часто безо всякого приказа Искусственного Разума перед зданием Большого Компьютера собиралась толпа колонистов. Ничего плохого они не делали, даже ни о чем не говорили — часами смотрели на здание, в котором находился Искусственный Разум, будто старались вспомнить что-то страшно важное и не могли.

Что-то новое вызревало в душах колонистов, хотя что — никто толком не знал, этого нового не мог объяснить даже Искусственный Разум. Видимо, Миллер чувствовал, что надвигается какая-то беда, поэтому он часто появлялся в толпе сосредоточенных молчаливых колонистов, пытался шутить, рассказывать анекдоты, однако никто на него не обращал внимания…

Новая идея осенила Миллера: он решил проводить митинги, на которые созывал всех колонистов. На митингах Миллер говорил примерно так:

— Колонисты, братья мои… Давайте думать сообща, как улучшить наше состояние. Давайте возьмемся за руки и начнем радоваться, давайте запоем веселые песни, которые вы ежедневно слышите с видеоэкранов, ибо у нас есть все: и хлеб, и к хлебу… Предлагайте что-нибудь лучшее, пожалуйста, у нас полная свобода высказываться, и мы, посоветовавшись с Большим Компьютером, улучшим нашу совместную счастливую жизнь…

Однако теперь люди с безразличным видом слушали Миллера, никто ничего не предлагал, — холодным, безучастным взглядом смотрели они перед собой на трибуну, где возвышалась фигура Миллера, и было понятно: чем громче и отчаяннее говорил Миллер, тем большее отвращение вызывал он. Миллер чувствовал настроение колонистов, он замолкал, митинг сам по себе распадался. Люди снова молчаливо брели к дворцу Большого Компьютера, где простаивали часами.

Я чувствовал: так долго продолжаться не могло, что-то должно было произойти.

У нас было все, тут Миллер прав, и хлеб, выращенный на марсианских полях, и одежда, изготовленная на наших заводах из синтетических тканей, и вода, собранная с полярных марсианских вершин, но у нас не было главного, что необходимо человеку: любви, беспричинной радости жизни… Это так страшно, если человек ничему и никому не верит, не радуется!..

Наконец все то неясное, что месяцами вызревало в душах колонистов, взорвалось…

Однажды, собравшись у здания Большого Компьютера, они стали бросать камни в окна. Молча, без особой злобы, будто они выполняли привычную работу, колонисты неторопливо бросали и бросали камни. Было ясно: начинается погром Большого Компьютера.

— Стойте, опомнитесь, что вы делаете?.. — среди колонистов появился испуганный Миллер. Он суетился, хватал колонистов за руки и все кричал: — Вы погубите себя! Мы все пропадем без Большого Компьютера. Без помощи Большого Компьютера ни один из нас не сможет вернуться на Землю…

После этих слов один из колонистов схватил Миллера за шиворот и закричал:

— А-а, подлец, вот как ты запел!.. Значит, ты тайно от нас собирался возвратиться на Землю. Нас хотел здесь оставить?.. Вот какой эксперимент задумал над нами! Вот почему ты так боялся Коренева! Ты боялся, что он догадается о твоих планах. Ты хотел властвовать над нами. Даже не ты, а те, кто организовал эту экспедицию. Скажи нам, кто оплатил это дорогое путешествие? Кто его финансировал?

Не слыша ответа от испуганного, побледневшего Миллера, колонист все кричал и кричал. Он задавал молчавшему Миллеру вопросы и сам на них отвечал:

— Все экспериментируете, все еще мечтаете о мировом господстве. Скажи нам, кто стоит за твоей спиной? Вот что вы задумали: проверить, можно ли властвовать над человечеством с помощью компьютеров! Не получается у вас, потому и беситесь, подлецы, все новые идеи подсовываете…

Все плотнее и плотнее люди обступали Миллера, и все громче звучал голос колониста…

* * *

И снова поднимается марсианский ветер, который сквозь дыры стеклопластиковой крыши выдувает остатки воздуха. Коченеют пальцы рук. Последними усилиями я дописываю нашу печальную и трагическую историю, которая не впервые свидетельствует об одном: человека покорить невозможно. Его можно временно околпачить, как околпачили когда-то нас, над ним можно издеваться годами, но потом, наконец, наступает то время, когда измученный человек бросает вызов властителям и перестает бояться даже самой смерти. И это означает — наступило горькое время справедливости.

Василий Семенович Гигевич

Полтергейст

Гамлет: Вы с ним говорили?

Горацио: Говорил,

Но он не отвечал, хотя однажды

Он поднял голову, и мне казалось,

Как будто он хотел заговорить;

Но в этот самый миг запел петух;

При этом звуке он метнулся быстро

И стал невидим.

Гамлет: Это очень странно.

Горацио: Как то, что я живу, принц…

В. Шекспир. «Гамлет, принц Датский»

Повесть

Невероятная, но правдивая история в документах и фактах, случившаяся в Березове, расположенном недалеко от Житива.

Глава первая

Переполох и растерянность Любы Круговой. Юзик возвращается домой и пытается восстановить порядок. Чрезвычайное происшествие, которое путает планы Юзика

Теплым августовским вечером из березовской хаты как ошпаренная выскочила женщина лет сорока — без платка, в расстегнутом халате, открывавшем белизну незагоревших ног. Женщина была в мягких домашних тапочках, удобных для чистой хаты, а не для двора, где грязь и песок. Стремглав слетев с высоких бетонных ступеней веранды, она по асфальтовой дорожке бросилась к невысокой, в рост человека, металлической калитке, которая вела на улицу. Взявшись за щеколду, она вдруг сообразила, что в таком виде появляться на людях нельзя. Женщина остановилась, беспокойно и испуганно оглянулась назад, на хату.

Хата как хата. Таких много и в старой части Березова, и в новой: на высоком бетонном фундаменте, бревенчатая, одноэтажная, под шифером, обшитая досками, выкрашенная, как повелось, в два цвета: снизу, до окон, в красный, выше — в желто-золотистый. Большая веранда. Да и хата не маленькая: семь на восемь. Заезжие купцы за нее тысяч двадцать пять дали бы с ходу. Были и другие постройки: теплый хлев, поветь, баня. Хата стояла на высоком берегу реки Березы. Прямо со двора видны зеленый заливной луг, лес, синеющий за рекой. Небольшой, соток пять, огород при смекалистом хозяине мог бы давать неплохой приварок. Можно и теплицу смастерить.

Что еще нужно человеку? Живи да радуйся…

Слегка успокоившись, женщина отошла от калитки и стала медленно ходить по дорожке, бросая настороженный взгляд на хату, словно из нее мог выскочить тот, кто напугал ее до смерти. Женщина как будто хотела что-то предпринять и вместе с тем — боялась…

Так оно и было на самом деле.

…Уже когда прошла дрожь в теле, когда отдышалась, побродив по двору, только тогда отважилась Люба Круговая зайти в хату.

Тяжело вздохнула, словно в преисподнюю отправляясь, набрала в грудь воздуха, сжала губы и шагнула к бетонным ступенькам, которые вели к белым дверям веранды. Через веранду шла относительно смело — мимо белого кухонного стола, за которым Люба с Юзиком обедали летом, завтракали и ужинали, мимо белой газовой плиты, приютившейся у перегородки, за которой стоял котел парового отопления. Приоткрыла дверь хаты и, не переступая порога, настороженным взглядом окинула все, что с молодых лет, как вышла замуж, собственным трудом наживала: круглый полированный стол посреди комнаты, диван у стены, телевизор на тумбочке, горка с хрустальными рюмками и вазами — лет десять назад, когда был хрусталь в моде, Юзик принес их со стеклозавода. На окне белые синтетические шторы, на стенах — обои в цветочки.

Обстановка как надо, как у всех добрых людей. Пока Люба находилась во дворе, здесь ничего не изменилось, не сломалось, не разбилось. Только сейчас она решилась выдохнуть тот воздух, что набрала в грудь, поднимаясь по бетонным ступенькам.

Перевела дух. Подошла к белой двери, ведущей в чистую половину хаты — в зал… Открыла. Как на что-то греховное и запретное, взглянула туда. Все было прежним, привычным — нетронутым и чистым, словно в музее. Яркие ковры — один на полу, два на стенах. Прежде там висели бумажные коврики, продававшиеся на березовском базаре — белые лебеди, плавающие посреди голубого озера, а на берегу возвышался волшебный замок… Чудные все-таки были те ковры, ничего не скажешь. Но прошла на них мода, и березовцы, все до одного, обзавелись новыми: тяжеленными, одному не поднять, синтетическими, с чужими затейливыми узорами… Нынче их везде полно, а вот лет пятнадцать назад, когда на них, как и на хрусталь, сделалась мода и купить их было трудно, Любе пришлось всю ночь простоять у раймага, чтобы очередь не проворонить — три раза проводили перекличку, будто солдат на посту проверяли… На всю стену стояла отливающая лаком — смотрись, как в зеркало, хоть прическу делай, — та самая стенка, за которую Круговым пришлось продать троих боровов… Диван и мягкие кресла, казалось, так и ждали, когда же на них усядутся дорогие гости и, приняв чарку-другую, дружно, будто национальный гимн, затянут: «А я лягу-прылягу…» На стене, как и в любой березовской хате, семейные фотографии в голубой рамочке.

Бесшумно, словно воровка, прошла Люба к дверям спальни. Осторожно потянула блестящую ручку. Дверь отворилась. Люба заглядывала туда, как в преисподнюю, будто там веселились черти.

— Свят, свят, свят, — чужим голосом зашептала Люба.

Она не верила своим глазам.

На кровати все было перевернуто вверх дном. На той самой кровати, которую Юзик называл аэродромом. «Пойдем-ка, жена, на наш аэродром, полетаем», — говорил Юзик Любе, собираясь спать. И вот теперь с этого широченного аэродрома, на который ложись хоть вдоль, хоть поперек, одеяло и простыни были сброшены. На полу лежали две подушки, розовое покрывало. Переведя взгляд в сторону на любимые Юзиком фотообои — голубые морские волны с белой пеной в пыль разбивались о высоченные серые скалы, — Люба и вовсе потеряла дар речи, побледнела.

…На этот раз и трюмо.

Трюмо, стоявшее у стены, на тумбочке которого покоились духи и одеколоны, это самое трюмо лежало на полу. Зеркалом вниз. И — как ни странно — не разбилось, будто его кто-то бережно положил на пол…

«Свят, свят, свят», — повторял кто-то неведомый. Он же повернул Любу лицом к двери и сильно толкнул в спину — словно нечистая сила вынесла ее из хаты. Опомнилась Люба уже во дворе.

Трудно сказать, что предприняла бы она на сей раз, вероятнее всего выскочила бы на улицу, забыв обо всем, но у самой калитки столкнулась с мужем. Кинулась ему на грудь, чуть с ног не сбила.

— Что стряслось? Куда летишь, дорогая? — Юзик обхватил Любу за плечи, попытался заглянуть в испуганно остановившиеся глаза.

— Та-там, там… — заикаясь, Люба показала пальцем туда, где стояла хата. И больше ничего не могла промолвить.

— Что там? — Юзик все тряс Любу, обхватив ее полное тело. — Воры? Обокрали? Что там?

— Н-нет… Там нечистик завелся, — наконец-то выдохнула Люба, боясь даже себе самой признаться.

— Какой нечистик? Что ты мелешь, дорогуша? С ума спятила иль хватила лишнего? — Юзик говорил спокойно, только голос у него становился громче. И строже. Так бывало всегда, когда Юзик злился всерьез. Люба хорошо изучила эти нотки…

— Юзичек, я боюсь… Я ночевать дома не буду, — Люба называла мужа Юзичком не так часто и совсем в другой обстановке — когда в ночной темноте на широченном аэродроме они оставались вдвоем… — Ты только не оставляй меня одну, Юзичек!..

— Тьфу, едрит твою… — уже совсем сердито сплюнул Юзик. — Ты что, баба, рехнулась? Ты мне лучше скажи: поесть приготовила? Может, мне теперь в столовку плестись? — в голосе мужа Люба уловила знакомые металлические нотки, которых обычно остерегалась. Но сегодня, на удивление, именно эти металлические нотки действовали успокоительно. Будто стеной отгораживалась она от того неведомого и вероломного, что ворвалось в ее размеренную жизнь.

— Поесть… Да, приготовила, — лепетала Люба, заглядывая своими ожившими глазами в строгие глаза Юзика. — В холодильнике все стоит, только разогреть нужно.

— Тогда пошли в хату. Нечего мне мозги пудрить, — сказал Юзик и силой повернул Любу лицом к веранде.

Они направились к ступенькам. Но идти первой Люба не захотела. Первым шел Юзик. Как и положено мужчине, когда впереди — неизвестность.

Ужинать уселись, как обычно в такую пору, на веранде. Чтобы в хату грязь не носить. После смены Юзик сильно проголодался, а Любе еда в горло не лезла — не до еды… Поэтому Люба только подавала Юзику разогретый бульон, нарезанную и поджаренную, домашнего приготовления, колбасу, масло, чай. Глядя, как опустошаются тарелки, Люба постепенно успокаивалась.

Аппетит у Юзика был отменный, слава Богу, не жаловался никогда — за троих справлялся…

— Ну, рассказывай, дорогая, что там у тебя стряслось? — утолив голод, Юзик всегда становился мягким и добродушным, хоть ты погладь его. Вот и теперь, закурив «Приму», развалившись в кресле, он цепким неторопливым взглядом окинул фигуру Любы. — Может, твой нечистик еще из-под кровати не успел выползти, а? Сейчас проверочку устроим. И что тогда с тобой будем делать, если я его оттуда вытащу, а?..

Нынешней весной Юзик стал отращивать усы. Эти непривычные для Любы усы, торчащие из-под прямого длинного носа, делали Юзика неузнаваемым.

Глядя на подобревшего, улыбающегося мужа, Люба неожиданно засмеялась. Почудилось, будто вовсе не она прожила с Юзиком двадцать лет, будто все вернулось в то время, когда Юзик отбил ее у березовских кавалеров на танцплощадке, а она, растерявшись, не знала, как избавиться от его настырных горячих рук и черных глаз, в которые страшно было глядеть — как в омут, затягивали…

У-у, бессовестный, настырный!.. И теперь за каждой юбкой готов увязаться, за ним глаз да глаз нужен — на гулянку одного нельзя отпускать… Еще и теперь одни лишь бабы в голове. И когда только перебесится, неужели только к пенсии?

Почему-то сразу стало веселее. Что-то свалилось с души, она даже приободрилась от знакомого цепкого взгляда, казалось, раздевающего ее.

Были у него такие замашки, были у паразита…

— И сказать кому — не поверят… Ты пошел на работу, я навела порядок в хате, накормила свиней и кур, пошла на огород — все лебедою заросло. Вдруг захотелось в спальню заглянуть. Зашла. Гляжу — подушка в ногах лежит. Ну, думаю, совсем голову потеряла, — Люба присела на табуретку напротив Юзика. Рассказывала и смотрела на мужа. Тот слушал, загадочно улыбался… — Поправила я подушку, положила на место, это хорошо помню, а после обеда снова в спальню заглянула. Тут уж просто затрясло меня, как осиновый листочек задрожала: вся постелька перевернута. Будто после меня ее кто-то перестилать вздумал. Да не по-человечески, а вверх ногами.

— Как это — вверх ногами постель лежать будет? — Юзик засмеялся и подошел поближе к Любе.

— Да не до этого мне теперь, — Люба ладошкой шлепнула Юзика по руке. Она застегнула халат, который всегда расстегивался не вовремя, и затараторила: — Ну как ты не понимаешь: простыни наверху, а покрывало и одеяло внизу.

— Неужели? — усмехнулся Юзик. По глазам было видно: говорил одно, а думал другое…

Тогда Люба поднялась с табуретки, чтобы и самой не заводиться и чтобы он отцепился.

— Тебе все шуточки. Тебе одно на уме… А мне тогда — не до смеха было. Руки дрожат. И внутри все колотится. Кое-как постель в порядок привела и выскочила из хаты. Трясет всю. Сначала думала к соседям бежать. Походила немного по двору, успокоилась и решила снова в хату заглянуть. Ну, думаю, если и на этот раз… И вот… Вот теперь ты сам все увидишь, своими глазами, что там стряслось. И сам тогда скажи, кто мог это сделать?

Неожиданно у Любы опять затряслись губы. От обиды, что Юзик не верит ни одному ее слову. От недавно пережитого страха. И правда — она всегда такая горемычная, а тут еще и эта беда на голову…

А все, наверное, из-за того, что святое письмо не переписала двадцать два раза. Неделю назад это письмо кто-то в почтовый ящик подкинул. В нем было написано:

«СВЯТОЕ ПИСЬМО

Слава Богу и святой Богородице. Аминь! 12 лет мальчик болел. На берегу моря он встретил Бога. Бог дал ему в руки святое письмо и сказал переписать его 22 раза и разослать в разные стороны. Мальчик сделал это и выздоровел. Одна семья получила письмо, и в дом через 36 дней пришло большое счастье. Другая семья разорвала письмо, и в этот дом пришло большое горе. Перепишите письмо 22 раза, и через 36 дней к Вам придет большое счастье. Если Вы продержите это письмо более 30 дней — горе и неизлечимая болезнь придут к вам. Переписка ведется с 1953 года. Обращайте внимание на 6-й день».

Люба не сказала Юзику о святом письме, она знала, что тот посмеется над ней, а потому тайком переписала его, но не двадцать два раза, а только двенадцать. На большее времени не хватило. И вот, на тебе, началось…

Видимо, Юзик уже сообразил, что Люба расстроена всерьез, поэтому он сказал:

— Ну хорошо, хорошо… Успокойся. Пойдем вместе, взглянем, что там творится. Не бойся, если что — быстро наведу порядок. — Юзик с детства был отчаянным, хватким, если что не так — залимонить мог каждому, долго упрашивать не надо… Когда-то на березовской танцплощадке, где он впервые увидел Любу и почувствовал к ней симпатию, к нему пристали трое парней. И что же — справился, у милиции помощи не попросил, правда, после того вечера без переднего зуба остался. Но — ничего, на его место поставил новый, золотой. Заодно и Любу прихватил — на всю жизнь. Будто привязали ее к нему после той памятной драки, благо на танцплощадку он ее ни разу не отпускал — наверное, боялся, что отобьют.

Что правда, то правда — Люба была красавицей, тут уж ни у кого язык не повернется возразить. Годы ее словно не брали. Люба и теперь была полная, розовощекая, крепкая телом, охочая к работе, да и во всех других делах загоралась, как спичка…

Люба с Юзиком через зал направились в спальню. Там, на окне, висели темно-коричневые плотные шторы, поэтому в комнате стоял полумрак. Первым делом Юзик щелкнул выключателем рядом с дверным косяком. Из-под темно-коричневого, как и шторы, абажура свет полился на двухспальную кровать-аэродром.

Белая накрахмаленная постель валялась на полу. У стены, где голубые морские волны бились о скалы, зеркалом вниз лежало трюмо.

Прищурив правый глаз, Юзик долго глядел на всю эту неразбериху, а потом сказал Любе, прятавшейся за его спиной:

— Ладно, будем думать. Пока убирай. А там разберемся, без свидетелей… — и сразу направился к трюмо. Поднял его, поставил на прежнее место и невольно на любимые фотообои загляделся.

…Лежишь на мягкой кровати, отдыхаешь. И кажется, будто ты и не в спальне вовсе, а на пляже, у самого моря, где горы зеленые и скалы высокие. И никакие тебе курорты не нужны.

Хватит, однажды Юзик съездил на курорт, насмотрелся: толчея, люди злые, как собаки, жара несусветная, на пляже ни ступить, тут едят, здесь плюют, а там… Тьфу, одним словом… Едут, дураки, нервы трепать. Зачем, спросить бы у них?

Юзик взглянул на Любу. Повернувшись к нему спиной, она заправляла постель, раз за разом наклоняясь над низкой кроватью.

— Постой-ка, — сказал он Любе, — не спеши — все равно перестилать придется…

— Ну вот, все тебе неймется. И когда только успокоишься? — Люба задрожала всем телом от прикосновения его руки. Разогнулась, повернулась лицом к Юзику. — Что это на тебя сегодня накатило среди дня?!

— А это все твой нечистик виноват… Это он все подзуживает, — руки Юзика уже расстегивали халат — сверху… И взгляд Юзика становился все более озорным, таким он был и тогда, когда впервые на танец пригласил.

И странно: все то, что Люба недавно пережила, из-за чего ее только что трясло и колотило словно лист осиновый, показалось нереальным и смешным. А то далекое, затуманенное прожитыми годами, стало приближаться, становилось все выразительнее — будто вдалеке заиграл оркестр, тот духовой оркестр, что когда-то по выходным играл на танцплощадке.

Неожиданно, будто кто-то задул, сам по себе погас свет под абажуром. А на веранде, где на стене висел счетчик, послышался резкий щелчок. Как будто что-то упало. Если бы в хате был кот, можно было бы подумать, что это его шалости, но кота у Круговых не было.

Люба аж подскочила. Выскользнула из горячих рук Юзика. Огляделась по сторонам и, покраснев от стыда, стала застегивать халат непослушными пальцами.

И ее снова болью пронзило все то, что пережила днем.

«Сегодня, сегодня же вечером сяду переписывать святое письмо. И соседям, и родственникам отправлю…» — подумала о единственном, что могло еще помочь.

Вздрогнул и Юзик, хотя такой уж был смельчак… Оглянулся на дверь спальни, прислушался. Было тихо, как в могиле. И может поэтому обоим, и Любе и Юзику, стало еще страшнее.

Глава вторая

Летучка в кабинете Селиванова. Борьба Селиванова с алкоголизмом. Николаенчик говорит такое… Андрейченко выясняет обстановку. Селиванов в растерянности. Решение принято

— Значит, так… Закругляем сегодняшнюю оперативку, — начальник березовского отдела внутренних дел подполковник милиции Селиванов Виктор Петрович обвел взглядом подчиненных, сидевших по обе стороны продолговатого полированного стола. — Подведем итоги. В связи с ускорением и перестройкой нашего общества, на нас, работников милиции, возложена большая ответственность, поскольку оперативная обстановка за последние месяцы резко осложнилась. Надо самокритично признать, что в некоторой степени тут есть и наша вина. Повторяю — наша. И нечего нам на кого-то кивать. Когда с мясокомбината днем и ночью тащат мясо и колбасу, когда со стеклозавода хрусталь мешками выносят, а потом в Вильнюсе загоняют его, то, спрашиваю, чья тут вина? — Селиванов задержал пристальный взгляд на начальнике отдела по борьбе с хищениями соцсобственности. Начальник же глаза боялся поднять — рассматривал полированную поверхность стола, как будто бы никогда ее не видел. После мучительной для подчиненных паузы Селиванов продолжал: — Когда среди белого дня в центре Березова подростки у женщин сумочки из рук вырывают, значит, они знают, что их никто не задержит, ни одна собака их не зацепит… Мы, надо честно признаться, на сегодняшний день абсолютно не подготовлены к борьбе с новыми формами преступности. О чем я хочу сказать? О рэкете, который проник даже в Березово. О вымогательстве у кооператоров, у таксистов-частников, у несчастных официанток, вынужденных в связи с этим заявления об увольнении подавать. А что мы думаем делать с наперсточниками? Может, сами поиграем с ними?

— Виктор Петрович, это в основном работа гастролеров, — осмелился подать голос начальник отдела уголовного розыска.

— Так, может, мы себя в Березове гастролерами, а не хозяевами считаем? — Селиванов не сводил взгляда с начальника отдела уголовного розыска. Тот тоже отвел глаза. Затем, после продолжительного молчания, Селиванов произносил последнее, что говорил почти на каждой оперативке: — Необходимо обратить внимание всех служб на самогонщиков. Там гнездится вся зараза: и преступность, и взяточничество, и воровство, и разврат. Изживем в Березове самогоноварение — сразу же станет легче жить не только всем березовцам, но и нам с вами. Все. Можете быть свободными.

Получив такое разрешение, подчиненные потихоньку стали расходиться. Оставшись в кабинете один, Селиванов задумчиво уставился на поверхность стола. Точно так же, как недавно глядели на этот стол его подчиненные.

Была причина запечалиться, была…

Еще в молодости, перед поступлением в Высшую школу милиции, Селиванов, раздумывая над причиной человеческих бед и несчастий, пришел к единственному и категорическому выводу: во всем дурном, что творится среди людей, виновата водка. Она, треклятая, погубит человечество. Тогда Селиванов и дал себе слово — не брать в рот ни капли…

Сколько насмешек, злых шуток и издевательств перенес Селиванов в те застойно-застольные годы, когда вино и водка полноводными реками лились на юбилеях, при открытии всевозможных совещаний и при их закрытии, в дни именин и на свадьбах, на рождениях и на поминках — все обмывалось и задуривалось водкой… Как только не называли Селиванова: и скупердяем ненасытным, который трясется над каждой копейкой и потому не хочет участвовать в складчинах, и больным, и гордецом, и вольтанутым… Селиванов был знаменит на все Березово: как только в компании упоминалось его имя, обязательно кто-нибудь говорил: «А-а, знаю его, знаю… Это тот, что водки в рот не берет», — произносилось это таким тоном, каким говорят об инвалидах или безнадежно больных.

Селиванов как мог и умел сражался за трезвость в одиночку. Самое унизительное прозвище для Селиванова было алкаш… «И ты еще с этим алкашом связываешься?» — отзываясь так о человеке, Селиванов считал его пропащим…

Однажды, лет десять назад, в одной из центральных газет Селиванов вычитал статью о вреде спиртного и пьянства. Ее автор пропагандировал трезвый образ жизни. Это был счастливый для Селиванова день. Он, может, впервые узнал, что все-таки он не одинок, что есть люди в стране, для которых водка — отрава… И тут же — Селиванов был человеком дела, недаром ведь пришел в милицию — он решил организовать общество трезвости.

«Надо срочно ехать к тому, кто написал такую толковую статью… Мы с ним обязательно объединимся, создадим устав, разработаем программу действий… Мы начнем всесоюзную кампанию», — так думалось Селиванову, когда в десятый раз перечитывал статью в газете.

Спустя пару дней Селиванов был в Москве, через редакцию нашел человека, написавшего статью, — он оказался генералом, — попал к нему на прием, представился как положено и развил генералу свою выстраданную грандиозную идею насчет всесоюзного общества трезвости: по какому принципу его организовывать, какой устав должен быть, кого можно принимать в общество, а кого — ни на шаг не подпускать, ибо некоторые товарищи и загубить могут идею, уже не раз бывало такое… Часа полтора проговорил Селиванов в кабинете генерала не прерываясь.

Генерал слушал, внимательно смотрел в глаза Селиванова, изредка кивая в знак согласия.

— Конечно, я полностью поддерживаю ваши конкретные предложения, — сказал генерал возбужденному Селиванову, когда тот наконец выдохся. — Дело это полезное, поддержку организую на всех уровнях. Берите все на себя. Одним из первых записывайте в свое общество меня. Составляйте списки. Чем смогу — помогу.

Если бы на месте генерала был человек без званий, то Селиванов кинулся бы его обнимать. Но нарушать субординацию он не мог…

А генерал после этих слов подошел к холодильнику, расположенному рядом с сейфом, достал оттуда бутылку пятизвездочного армянского коньяка, два хрустальных бокала, нарезанный дольками лимон на тарелочке. Все это выставил на стол. Наполнил бокалы. Затем один подал Селиванову: «Ну что, замочим хорошее начинание…»

…И пришлось Селиванову выпить ту отраву, не откажешь ведь генералу.

Кто видел, скажите, как всю ночь проливал Селиванов горькие слезы в поезде, возвращаясь из Москвы в Березово? А ведь лились они, ой, как лились!..

Трудно, мучительно трудно жилось Селиванову. Надежда на создание общества трезвости то угасала совсем, то загоралась с новой силой…

Но вот началась и уже который год продолжалась перестройка. Появилось и общество трезвости. Березовское отделение милиции одним из первых в республике всем составом вступило в него. Под громкие аплодисменты подчиненных председателем был избран — мог ли он об этом мечтать еще пять лет назад! — Селиванов. Казалось, все, победа близка — проклятые алкаши исчезнут с лица земли, вымрут, как мамонты…

Но и теперь, во времена перестройки и гласности, чем отчаяннее боролся с алкоголизмом Селиванов, тем труднее становилось жить. Будто в лесной бурелом забирался Селиванов.

Какая неземная фантазия пробудилась у березовцев после того, как постановлениями и указами на государственном уровне была объявлена борьба с пьянством и алкоголизмом. Сколько нигде не зарегистрированных рацпредложений родилось как раз в это памятное время, когда повсюду закрывались то на ремонт, то навсегда магазины и отделы по продаже водки!

Березовцы приспособились гнать самогон, используя все, что под руки попадалось: миски, тарелки, тазики, молочные бидоны, кастрюли, чайники, стеклянные лабораторные колбы для дистиллированной воды. В ход пошли даже стиральные машины. На заводах и фабриках березовские умельцы-самоучки в свободное время изготавливали специальные аппараты для самогоноварения, были здесь и огромные, стационарные, и миниатюрные, которые помещались в чемоданчиках-дипломатах. Блестящие, из нержавеющей стали, с изогнутыми трубочками-переходниками, с электронагревателями, спиртометром, термометрами и реле времени — такие аппараты могли работать в автоматическом режиме, словно орбитальные космические станции: заливай брагу в посудину, подключай аппарат к электросети и к крану с холодной водой — благо, в городе с этим проблемы нет, — а затем вымой руки и спокойно почитывай Стругацких, Маркеса или Юлиана Семенова… Березовцы хвастались, что лучшие их аппараты по качеству и дизайну давно вышли на мировой уровень. Покажи эти изделия японцам, у них от зависти случились бы инфаркты…

Сырье для самогона березовцы использовали разное. Конечно, на первом месте были сахар, картофель, хлеб, дрожжи и ржаная опара — однако в это сложное переломное время перестройки, когда в магазинах будто веником вымели и одеколоны, и лосьоны, и духи, и даже стеклоочистители, когда в аптеках не выпросишь ни одного лекарства на спиртовой основе, а сахар дают только по талонам, — в это нелегкое время березовцы, не растерявшись, начали употреблять томатную пасту, яблочный и виноградный сок, варенье, даже молоко…

Технология изготовления тоже была разной — у каждого своя. Новейшей находкой березовцев был способ насадки резиновой медицинской перчатки на трехлитровую банку с бражкой. Перчатка от газов раздувалась, топорщилась огромной лапой, взглянув на которую, дети даже пугались. Эту лапу березовцы окрестили Привет Селиванову.

Селиванов неподвижно сидел за столом и напряженно думал…

О нераскрытых делах и преступлениях, тяжелой ношей висевших на шее.

О дисциплине подчиненных.

О молодежных группах, которые совсем распустились, словно перед концом света, ничего их не сдерживало, — насмотревшись разрешенных ныне фильмов, они и сами чуть ли не каждый вечер устраивали драки, под стать тем, что в кино.

Подбросила забот и последняя амнистия: вернулись из тех мест, куда Макар телят не гонял, многие бывшие знакомые, будто на курсах повышения квалификации побывали, и снова за старое, хорошо освоенное, принялись…

Кривая преступности ползет вверх.

Что делать? Кто во всем виноват?

Конечно, послушав иных умников, можно подумать, что во всех бедах виновата она, родная милиция, которая всегда не туда смотрит…

Э-эх, взять бы этих умников да посадить на его, Селиванова, место, и у них самих порядка потребовать!..

Неожиданно из коридора, будто в насмешку над невеселыми мыслями Селиванова, раздался дружный здоровый хохот — даже стены его не заглушили…

«Их уже никакими выговорами не запугаешь», — Селиванов решительно нажал кнопку селекторной связи.

— Слушаю, товарищ подполковник, — раздался в динамике голос заместителя — майора Андрейченко.

— Что там происходит у твоего кабинета? Это что за клуб веселых и находчивых? Может, еще одну оперативку провести?

— Сейчас выясню, товарищ подполковник, и сразу же доложу.

— Срочно, — Селиванов откинулся на спинку стула и почувствовал, как волна усталости и раздражительности накатывается на него, сковывает все тело. По горькому опыту он уже знал, что главное теперь — сжать зубы и терпеть, терпеть, не взорваться…

Спустя минут пять майор Андрейченко заглянул в кабинет.

— Разрешите доложить, товарищ подполковник?

— Слушаю.

— Тут такое дело, — Андрейченко, стоя перед столом Селиванова, вдруг повел себя вовсе не по уставу: переступил с ноги на ногу, покраснел и почему-то растерялся — видимо, не знал, что и как говорить дальше.

— Ну, что там? Почему молчишь?

— Николаенчик рассказывает такое… — выдавил из себя заместитель всего три слова и замолчал.

— Что-о? Опять Николаенчик что-то отчебучил? — Селиванов стал подниматься со стула, чувствуя, как наливаются тяжестью его кулаки.

— Да нет, пока ничего страшного не случилось. Просто он всерьез доказывает такое, от чего народ со смеху покатывается… Ему никто не верит, а он свое гнет.

— Что, работы нет на участке? Ни — тебе, ни — Николаенчику. Анекдотами заняты… Куда ты смотришь? Дорогой мой, если ты с Николаенчиком не можешь справиться, тогда я за тебя возьмусь. Совсем дисциплина разваливается. Еще от того происшествия не отмылись, на всю республику прославил…

За последнюю выходку участкового Николаенчика Селиванов едва выговор не получил. Случилось это во время серьезного республиканского совещания. Николаенчик раньше всех зашел в зал заседаний и занял целый ряд. Если кто-нибудь спрашивал: «Здесь свободно?» — Николаенчик, взглянув на человека, одним говорил: «Свободно», а другим: «Занято». Таким образом, он по своему усмотрению подобрал людей на весь ряд. Наконец, когда почти все расселись и прозвенел последний звонок, Николаенчик увидел пожилого майора, который опаздывал и крутил бритой головой во все стороны. Николаенчик смилостивился над ним: «Садитесь на мое место, товарищ майор. Меня почему-то на всех совещаниях склоняют. Думаю, на этот раз будет то же самое. Пойду-ка я на галерке спрячусь».

И сразу же смылся на галерку, уступив место майору.

Члены президиума заняли места за длинным столом на сцене. Докладчик пошел к микрофону. И вдруг безо всякой команды и разрешения в тысячном зале начался шум, а потом взорвался такой хохот, какого тут никогда не бывало. Поначалу члены президиума ничего не могли понять. И только потом, внимательно вглядевшись в зал, начальство заметило, что целый ряд занимают одни лысые — их блестящие головы сияли, как арбузы на солнце…

Серьезное совещание, считай, сорвалось. Два дня люди смеялись… А что смешного, если подумать?..

— Что он сегодня плетет, этот шалопай? — после недолгого молчания обратился Селиванов к растерянному майору.

— Я лучше самого Николаенчика позову. Пусть он сам все расскажет. Разрешите, товарищ подполковник? — сказал Андрейченко. — Тем более что он и мне клянется, что все — правда.

— Что — правда?

— Ну то, что он рассказывает, будто бы все это и на самом деле произошло…

— С ума сойдешь с вами… Ладно, зови гвардейца, — кивнул Селиванов в сторону двери.

Андрейченко вышел в коридор и тут же вернулся вместе с лейтенантом.

Есть люди, которых даже казенная форма не делает похожими на других. Именно таким был Николаенчик. Невысокий и полный, веснушчатое — и зимой и летом — лицо, небольшой курносый нос, голубые, удивительно чистые глаза. Николаенчик у всякого, кто его видел впервые, вызывал недоверие: как это наивное дитя берется за взрослые дела?.. То, что Николаенчик может что-либо сотворить — об этом и мысли не было. Казалось, Николаенчик — это что-то чистое и почти святое… Но Селиванов хорошо знал, что скрывается за этой святостью.

Николаенчик переступил порог кабинета и, щелкнув каблуками, вытянулся в струнку, как-то вкривь приставив ладонь к фуражке. Он не мигая смотрел выше головы Селиванова, как раз туда, где висел портрет строгого Феликса Эдмундовича. Потом по-ученически отчаянно и громко заорал:

— Товарищ подполковник, лейтенант Николаенчик по вашему приказанию…

Вот и на этот раз… Все, казалось бы, как нужно, если бы не эта вывернутая ладонь.

— Отставить, — прервал Николаенчика Селиванов и поморщился, как от зубной боли.

— Что там у тебя? Что за концерты происходят? Неужели работы на участке мало?

— Товарищ подполковник, позвольте доложить обстановку, — по-прежнему отчаянно и звонко орал Николаенчик, стоя перед столом, за которым, нахмурившись, сидел Селиванов. — Я не виноват, что народ смеется. Мне никто не верит. Я не знаю, что делать в такой обстановке. Короче говоря… На моем участке в одном из домов началась какая-то чертовщина. Подушки сами по себе летают. Из счетчика пробки падают на пол. Постель сама по себе разбрасывается. Жильцы нервничают, до истерики доходят. Вот у меня здесь даже заявление от гражданки Круговой, — Николаенчик полез в нагрудный карман, где, наверное, лежало заявление.

— Ты что-о?.. — забыв обо всем на свете, закричал побледневший Селиванов. Он поднялся со стула и был теперь почти вровень с Феликсом Эдмундовичем. — Еще и надо мной насмехаться вздумал? Мало тебе республиканского совещания, паразит? Во-оон!..

— Есть! — Казалось, Николаенчик козырнул даже с какой-то радостью и сразу же, повернувшись, выскочил за дверь. Словно нечистый дух испарился.

— А ты что стоишь? И ты заодно с ним? — уже не зная, как избавиться от жгучей злости, Селиванов обрушился на молчавшего заместителя.

— Виктор Петрович, не горячитесь. Позвольте, я возьму это дело под свой личный контроль, — дружеским голосом сказал Андрейченко. И этот тихий голос заместителя, по службе ни разу не подводившего Селиванова, как бы остудил начальника. И успокоил.

— Хорошо. Проверь его работу, — Селиванов почувствовал, как подгибаются колени.

Он опустил тяжелое непослушное тело на стул и только теперь заметил, как дрожат пальцы. Чтобы успокоиться, Селиванов повысил голос и одновременно стучал кулаком по столу:

— Займись срочно (стук). Разберись во всех тонкостях, напиши рапорт и сразу же мне на стол (стук). Хватит измываться над советской милицией. И без него журналистов на нашу голову хватает (стук-стук). Всю дисциплину разваливает, вся политработа к черту летит. А тогда я ему все припомню… И как кабель стратегический из земли вывернул… Все-е-е припомню (стук-стук-стук).

Два года назад Николаенчик повел пятнадцатисуточников копать на перекрестке яму, где планировалось поставить большое выпуклое зеркало. Было это зимой, мороз — градусов двадцать. Сжалившись над забулдыгами, Николаенчик остановил буровую машину, которая в этот момент ехала по дороге, и попросил шофера пробурить ямку. Приказано милицией — сделано. Беда в том, что машина не могла подъехать к отмеченному на карте месту. С разрешения Николаенчика отступили на полметра. Зарокотал мотор, завертелся бур, подалась мерзлая земля. А через пару минут с метровой глубины показались обрывки многожильного, в руку толщиной, экранированного черного кабеля…

Не успела буровая с места сдвинуться, как около Николаенчика и счастливых пятнадцатисуточников остановилась военная спецмашина, а из нее высыпали солдаты с автоматами. Из кабины выскочил капитан с пистолетом в руке. С криком: «Окружай их, берем только живыми», — капитан бросился к Николаенчику, как к отцу родному, которого век не видел…

Когда Андрейченко, козырнув, отправился вслед за Николаенчиком, Селиванов, переведя дух, поднялся со стула и стал ходить взад-вперед по скрипучему паркету. Он не мог успокоиться. Как и обычно, во всех бедах винил алкашье… «Наберутся до чертиков, а тогда у них подушки летать начинают. Тогда они на коне. Тогда и драки, и убийства, и грабежи, и разврат…»

Поднимая глаза, Селиванов всякий раз встречался со строгим взглядом Феликса Эдмундовича. Казалось, тот полностью соглашался с такими выводами.

Потом размышления Селиванова переключились на судьбу Николаенчика.

«Мог бы запросто майора или капитана получить. С головой ведь. Так нет же, как нарочно Ваньку валяет. Гнать, давно пора гнать из органов. Пусть в колхоз на аренду отправляется и телятам хвосты крутит. Там тебе не до смеха будет. Не до шуток. С телятами не пошутишь… Живут же такие охламоны, не переводятся. Недаром люди говорят: дураков не сеют и не жнут, они сами растут…»

В конце рабочего дня в кабинет снова заглянул Андрейченко. Вид у него был странный: бледное лицо, растерянность и даже — Селиванов это сразу отметил — некоторая виноватость. Андрейченко был словно побитый…

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Заходи. Ну что, выяснил? — злость на Николаенчика у Селиванова так и не прошла. Поэтому с появлением Андрейченко он снова стал заводиться. Кулаки так и зачесались, а взгляд невольно задержался на том месте стола, куда обычно кулак опускался — полировка там уже не выдержала…

— Виктор Петрович, вы только не сердитесь и не кипятитесь, — тихим голосом начал Андрейченко.

— Что вы меня сегодня с самого утра, как семнадцатилетнего, уговариваете? — весь день какой-то путаный, бестолковый, может, поэтому Селиванова едва не трясло: — Докладывай. Рапорт о работе Николаенчика готов? Он вместе с теми хозяевами водку хлестал или в одиночку?

— Я побывал там.

— Где?

— В том доме, о котором Николаенчик рассказывал. Мы вместе с ним ходили, — начал Андрейченко. Говорил он как-то медленно, по слову — не как обычно. — Разговаривал с хозяйкой. Ее фамилия Круговая. Николаенчик, как ни странно, правду рассказывал. А самогона у них нет. На всякий случай я все заактировал. И ее, Круговой, подпись имеется. Вы лучше сами все прочитайте.

Сидя за столом, Селиванов осторожно, будто заразу, пододвинул к себе исписанный лист бумаги и начал читать. Читал он долго — каждое слово будто смаковал, только что губами не шевелил. Прочитав, отодвинул лист от себя, долго и внимательно, с некоторым сожалением, как на покойника, глядел на майора. Потом по-дружески спросил:

— Ты что заканчивал? Какую школу? Церковноприходскую или высшую милиции? Ты диамат сдавал? Что я с твоим так называемым актом делать буду? Ты понимаешь, что под монастырь подводит нас Николаенчик? Ты соображаешь, какое это будет посмешище? Теперь мы уже не на республику — на весь союз прославимся. Скажи ты мне, как мы это дело будем вести? По какому отделу? Я понимаю, что этот шалопай кому хочешь мозги запудрит. Но не тебе же…

— Я думаю, товарищ подполковник, — к удивлению Селиванова Андрейченко не смутился и не растерялся. Только вспотел, бедняга. Лоб блестел, как зеркало.

— Ну-ну, расскажи, о чем ты думаешь? — все так же по-отцовски, как у ребенка, выспрашивал Селиванов. Удивительное дело: неожиданное спокойствие стало наполнять все тело Селиванова. Может, потому, что все-таки на Андрейченко можно было положиться, он хотя и молодой, но опытный работник. Не мог же он умышленно все эти глупости написать! Однако это и правдой не могло быть! Что же в таком случае?

— Давайте посоветуемся с областным управлением. В горком позвоним. В комитет госбезопасности.

— Ну хорошо, я еще могу понять, если в управление, оно свое, родное… А при чем здесь горком? При чем здесь комитет госбезопасности?

— Товарищ подполковник, я еще и сам не могу отойти от увиденного и пережитого. На моих глазах расческа сама по себе по столу двигалась. Словно тянули ее… Поверьте, это дело непростое. Тут что-то такое… — майор поднял глаза и развел руками.

— Вот до чего нас перестройка довела, — Селиванов тяжело вздохнул. Он понял, что ни приказами, ни окриками ничего не добьешься. И ничего не прояснишь. Не зная, что предпринять, Селиванов замолчал.

И тут словно бес стал нашептывать Селиванову: «А что, если все это правда? Чего на свете не бывает… Может, какой-нибудь гангстер-фокусник эксперименты на березовцах проводит? А может, и сюда международная мафия добралась? Через спутники связь поддерживает… Им что — долго ли с современной техникой? Раз плюнуть… А ты — спишь в шапку. Не веришь никому, даже Андрейченке не веришь. А ведь в молодости мечтал такое дело распутать, чтобы имя твое во все учебники по криминалистике вошло. И вот — счастье само в руки плывет, а ты — в кусты, носом крутишь, отговорочки находишь… Эх ты, Селиванов, тебе только с березовскими самогонщиками воевать да на Николаенчика кричать. Вот чему ты научился. А на большее — слабо. Да-а, слабо, слабо… Так и на пенсию отправят. А там, глядишь, не за горами духовой оркестр над телом твоим заиграет. И кто о тебе вспомнит, кто слезу прольет? Никто, кроме жены и дочки… Скажут, жил такой Селиванов в Березове, тем известен был, что носом всю жизнь крутил, все непьющего из себя строил, язвенника… Сам не жил и другим не давал, как собака на сене… Деньги копил, скажут, мошну набивал… И никто, ни одна душа не поверит, что людям добра хотел. Вот она, правда горькая. Вот что с тобой будет, Селиванов…»

Селиванова будто пронзило от этого неприятного, болезненного монолога. И было в этом монологе все какое-то… правильное, что ли…

— А может, нам еще к попу обратиться? — продолжал Селиванов добивать майора.

Но Андрейченко молчал, поджав губы, — не поддавался на провокацию…

Заместитель у Селиванова был толковый — свой, березовский парень. После службы в армии два года отработал на заводе, а затем с «отличием» закончил Высшую школу милиции. Дисциплинированный, аккуратный, если брался — обязательно доводил дело до конца. Двое детей. Селиванов даже опасался, как бы Андрейченку не забрали куда-нибудь в управление на повышение. «При умном заместителе любой дурак начальником может быть» — это правило Селиванов усвоил еще в молодости.

Помолчали.

— Ладно, пусть будет по-твоему, — сказал наконец Селиванов. — Сейчас по вертушке Сергееву звякнем. Послушаем, что он скажет.

Набрав номер на диске черного служебного телефона, Селиванов добродушным голосом, каким ни разу не разговаривал с подчиненными, заговорил в трубку:

— Александр Евдокимович, это Селиванов вас беспокоит. У нас тут в Березове такая каша заварилась. Хочу посоветоваться с вами, что делать… Короче говоря, у меня на столе лежит пока не зарегистрированный акт. Чтобы много не говорить, я вам лучше его зачитаю. Значит, так, слушайте.

Ровным голосом Селиванов начал читать текст, будто молитву. Потом замолчал, ожидая реакции начальства. Не дождавшись, передохнул и тихо спросил:

— Так что вы скажете, Александр Евдокимович?

Очевидно, начальство что-то ответило, потому что лицо Селиванова стало бледнеть, вытягиваться, перекашиваться — так бывает в неисправном телевизоре или кривом зеркале… Минуты через две Селиванов осторожно, словно хрустальную, положил черную трубку на рычажки телефонного аппарата и задумался, не сводя глаз с трубки, будто напряженно ожидая — не послышится ли из нее еще что-нибудь…

— Ну, что он сказал? — тихо спросил Андрейченко.

— Послал нас обоих… — так же тихо ответил Селиванов.

— Куда?

— Сними штаны и увидишь…

Оба снова замолчали. Потом словно вдруг постаревший и уставший Селиванов выдавил из себя как-то безразлично:

— Вы меня все-таки живым в могилу загоните… Ладно, пусть будет по-твоему. Как говорят, или грудь в крестах, или голова в кустах… Звони в горком, в комитет госбезопасности — куда хочешь. Составляй акты, регистрируй. Будем разбираться своими силами. Мне нечего терять — все равно через год на пенсию. Но учти — если что, все на тебя посыплется, стрелочника всегда найдут…

Глава третья

Самообразование журналиста Грушкавца. Раздумья Грушкавца о смысле жизни. Неожиданный звонок и приход гостя. Майор милиции поражен: неужели они здесь? Решение Грушкавца

Журналист сельхозотдела березовской объединенной газеты «За светлую жизнь в коммунизме» Грушкавец Илья Павлович лежал на узкой железной кровати в комнате заводского общежития не раздеваясь и бездумно-неподвижно смотрел в потолок.

В соседней комнате во всю гремел магнитофон, слышны были ритмичные удары — дзуг-дзуг-дзуг — будто кулаком по стене. За тонкой белой дверью комнаты Грушкавца, в коридоре, кто-то громко хохотал, вперемешку со смехом и топотом слышен был девичий визг…

Илья Павлович, уставший до чертиков, только что вернулся из командировки, куда выезжал по жалобе пионеров одного колхоза, в которой говорилось о гибели рыбы в отравленном озере. Илья Павлович смотрел на белый потолок, а видел перед собой заведующего свинофермой: в кирзовых сапогах, небритого, в ватнике, с негнущимися толстыми корявыми пальцами, чем тот сильно напоминал Илье Павловичу своего отца, — стоял заведующий около свинофермы, недалеко от которой была разлита огромная вонючая черная лужа, и жаловался корреспонденту:

«Ну, родненький ты мой, а куда же мне эту жижу вонючую девать? Ну нет у нас машин, не надеялись мы на это. Я тебе по-человечески признаюсь, мы всегда так делали, и не скоро по-другому будет. Потому и поставили ферму на берегу озера. Да ты сам посмотри, во всем Березовском районе так делают — либо возле озера коровники и свинофермы стоят, либо — на берегу реки… А чтобы глаза не мозолить — так и трубы прокладывают в земле, чтобы все самотеком сходило… Это ведь система такая, родненький ты мой, этого же только пионеры не понимают. А я тут при чем? Что мне теперь делать прикажешь: свиней не поить, забастовать?.. Да пусть оно все пропадом пропадает, за эту несчастную сотню с меня только шкуру дерут, сверху — начальство, снизу — свинарки… А теперь вот еще и ты через газету на весь район прославишь…»

Если бы заведующий был жулик, тогда бы уж Илья Павлович давно сидел за столом и, покусывая губы, строчил бы гневное повествование о том, как бюрократы, лодыри и всякая прочая нечисть мешают строить светлую жизнь… Но все было не так. Понимал Илья Павлович, что старый колхозник не виноват. Ну, настрочит он, Илья, критический очерк, снимут старика с работы и поставят нового. Однако ферму ни закрывать, ни ломать не будут, и без того уже в магазинах мяса нет — одни свиные головы лежат, зубы оскалив…

О чем же и как писать?

Хочешь не хочешь, а завтра утром на стол редактора нужно положить статью, которую еще вчера запланировали на первую полосу под новой рубрикой «За культуру производства». Ради этой рубрики Грушкавца и погнали в командировку. Из-за нее надо было подниматься, садиться за стол, закладывать в машинку лист бумаги да стучать потихоньку. Однако кого критиковать? Заведующего свинофермой, с которым Грушкавец расстался по-человечески? Председателя колхоза, того самого колхоза, который и без того в долгах по уши?.. А может, пройтись по сельхозуправлению, которое и навязало колхозу эту ферму? Да не осмелится, видимо, редактор напечатать такой материал. Потому что говорят, будто бы председатель сельхозуправления женат на двоюродной сестре первого секретаря райкома… Как все переплелось в этой березовской жизни!.. Значит — опять валить на стрелочников?..

Снова вспомнились слова старика: «Это же система, родненький ты мой, этого же только пионеры не понимают…» Была в этих словах горькая правда, которую Грушкавец до конца, может, и не осмыслил, но нутром ощущал.

И думалось уже не столько о свиноферме, о жалобе пионеров, о будущей статье, сколько в целом об устройстве общества, с чем не раз уже приходилось сталкиваться Грушкавцу: и во время учебы на журфаке, и в райкоме, и в очередных командировках он слышал — на остановках, в автобусах, в деревенских хатах, на колхозных дворах — всюду люди говорили горькие слова о неписаных законах, от которых человеку жизни нет. Словно кто-то невидимый так распланировал жизнь, чтобы человек с детства, как только на ноги встал, до глубокой старости чувствовал себя виноватым, чтобы радости в жизни не знал, чтобы жил с таким ощущением, будто век с протянутой рукой ходит. Ну почему, скажите, почему так получается, что всю сознательную жизнь человек вынужден с кем-то бороться, что-то доказывать, то — такому же несчастному и обиженному, как и он сам, то — власть имущему начальству, которое в свою очередь клюет еще большее начальство?.. А в последние десятилетия, когда всех врагов народа нашли и с ними расправились, когда уже и воевать, кажется, не с кем, кинулись исправлять самое мать-природу… И деньги нашлись, к тому же немалые. Словно и забот других нету. И вот уже новые беды посыпались на людей. Поосушали болота под Березовом, воды в колодцах не стало, хоть ты на машинах ее теперь привози, яблони сохнут, не растет ничего на земле… И чем отчаяннее человек бросается из стороны в сторону, чем больше он воюет, тем тяжелее ему.

И эта чернобыльская беда, как глас божий, словно предупреждает: гляди, человек, не остановишься, и не такое с тобой будет!..

Что же это за система такая? И кто тот невидимый правитель этой системы?..

И все размышлял Грушкавец, да размышлял… И не хватало всего лишь какого-то мгновения, одного последнего усилия, чтобы понять и осмыслить все до конца…

Всего только год назад Грушкавец закончил журфак. Теперь, когда он стал самостоятельно работать в районной газете, получил комнату в общежитии, когда, казалось, сбылась мечта, из-за которой и пошел учиться, из-за которой недосыпал, недоедал, теперь почему-то Грушкавец все чаще бывал грустным и даже растерянным…

Первая радость и веселая возбужденность, наполнявшие душу Грушкавца, когда знакомился с коллективом редакции, когда видел на страницах районной газеты свою фамилию, набранную черным выразительным шрифтом, радость первых командировок по колхозам, где ему, пока еще не нажившему врагов, приветливо улыбались бригадиры и председатели, — все это быстро кончилось, увяло, теперь Грушкавцу было горько и одиноко, все чаще он вынужден был признаваться, что ничего-то он в жизни не знает…

Он уже почувствовал свою журналистскую несвободу, уже хорошо знал, кого в районе можно критиковать, а кого — за версту обходить. Однако главным было то, что теперь Грушкавец остро ощутил — совсем другого требует его натура, чего-то высшего, не связанного ни со свинофермой, ни с уборкой зерновых, ни со своевременно сданными статьями, а тем более — жалобами пионеров.

Вот в таком состоянии Грушкавец Илья Павлович лежал на кровати не менее часа. Так ничего и не придумав, ничего не прояснив для себя, он тяжело вздохнул, поднялся, подошел к рабочему столу, на котором стояла печатная машинка, достал из ящика стола толстенную переплетенную рукопись. На обложке красовалась выразительная надпись: «В плену демонических традиций».

С рукописью в руке Грушкавец подошел к белой двери комнаты, запер ее на замок и снова завалился на скрипучую кровать, которая под тяжестью тела приняла форму лодки. Раскрыл рукопись где-то посредине и стал вчитываться в то невероятное, что убедительно и вполне аргументированно доказывалось на ее страницах.

Словно в другое измерение попал Грушкавец Илья Павлович, и следа не осталось от размышлений о свиноферме, о жалобах, даже о грозном начальстве.

«Как сказано было когда-то: князь века нынешнего ослепит разум людей, и многие столетия будет оставаться он плененным.

Многочисленные исторические памятники и факты первобытной истории человечества указывают на то, что естественное развитие первочеловеков, так называемых адамитов, было нарушено и изменено. Земля была оккупирована неземными демоническими силами, известными во всех исторических источниках как цивилизация «падших ангелов». Демоническим исполинам, знакомым с тайнами космоса, было чем удивить дикое племя землян, которое едва только начинало свое восхождение…

Под предлогом помощи и ускорения земной эволюции они принесли на нашу планету астрологию космических таинственных циклов, магию скрытых космических энергий и загадочных психических возможностей организма.

Индийская философия говорит о еще более удивительных тайнах. Исполины принесли с собой сверхоружие взрывной силой в 10 тысяч солнц, принцип действия которого чем-то напоминает действие аннигиляционных зарядов… В санскритских письменах говорится, что в космосе эти исполины перемещали» в реактивных аппаратах. В книге «Самар» дается сравнительно подробное описание этой техники: «Воздушные корабли… были похожи на большую птицу с прочным корпусом, внутри у нее находилась ртуть с огнем. У птиц было по два блестящих крыла. Корабли перемещались в пространстве на большие расстояния, перевозили несколько человек. Железо, медь, свинец и другие металлы также использовались в этих машинах…»

Эту увлекательную рукопись всего на три дня под большим секретом получил Грушкавец от бывшего однокурсника Мулярчика, работавшего в республиканской газете.

«Старик, смотри, чтобы рукопись не попала в чужие руки, — говорил Грушкавцу Мулярчик во время последней встречи в Минске в огромном здании, где расположились почти все республиканские газеты и которое называли Домом печати. Выведя гостя из кабинета в коридор, Мулярчик, озираясь по сторонам, сунул рукопись в портфель Грушкавца и тихо прошептал: — Тут за ней очередь. Тебе по старой дружбе даю. Ты подумай над ней, порассуждай, может, и сообразишь, куда вся наша цивилизация катится…»

И вот теперь Грушкавец, читая рукопись, вникал, раздумывал над тем, что ему открывалось.

Порой Грушкавец откладывал рукопись и, глядя на белый потолок, задумывался о чем-то неясном и запутанном, о чем напрямую не говорилось в рукописи, но в чем ему все-таки хотелось разобраться. Это значит, что наш герой вновь и вновь размышлял о смысле и цели жизни.

И на самом деле, кто он такой, если брать по большому счету? Неужели всего только сгусток бездушной материи? Неужели нет у жизни тайн?

Конечно же, есть. Это Грушкавец чувствовал нутром еще тогда, когда поступил в университет, и позже, когда урывками, как и многие студенты, пятое через десятое знакомился с Ведантой, конфуцианством, учением Фомы Аквинского, мудреца Платона, скептицизмом, ангостицизмом, теологизмом, — не мог, такая уж была суть Грушкавца, не мог он поверить и согласиться, что когда-нибудь бесследно исчезнет, словно в бездну обрушится…

И в то же время, нужно честно признаться, бывали дни, когда Грушкавец, забыв обо всем, даже о теории вечного существования, отчетливо представлял себе: умрет когда-нибудь, землею засыплют и — все, крышка, в землю превратится, и нигде от него и следа не останется…

Трудно и томительно жить человеку с такими мыслями! И вообще, давайте честно признаемся: может ли выжить человек с подобным настроением?..

Грушкавец полагал, что такое шаткое, ненадежное, раздвоенное мировоззрение только у него, и поэтому в глазах одних он мог быть заядлым материалистом, в глазах других — идеалистом.

Но в душе…

Да кто и когда спрашивал и спрашивает, что творится в нашей душе?.. Как здоровье — спрашивают, как дети, семья, как дела. А вот говорить о душе…

В последнее время Грушкавец стал чувствовать себя сказочным витязем на распутье дорог: сюда пойдешь — добра не видать, туда свернешь — голову сложишь…

Неожиданно резко зазвонил телефон, его полгода назад поставили в комнате Грушкавца. Вначале Грушкавец радовался, но потом понял, какие неприятности может принести телефон: каждый новый пронзительный звонок словно предупреждал Грушкавца о том, что вот-вот на его голову посыплются новые просьбы, приказы начальства, жалобы — все то, что ежедневно плотным кольцом давило на Илью Павловича. Покосившись на белую трубку, Илья Павлович подумал, кто бы это мог звонить в такое время? Может — главный редактор?

Оставив рукопись на кровати, Илья Павлович поднялся, подошел к аппарату. Поднял трубку и сказал:

— Грушкавец слушает.

— Товарищ Грушкавец, это майор милиции Андрейченко, — послышалось в трубке. — Вы меня помните?

— Помню, — Грушкавец ощутил жар в груди, сердце екнуло… Скосил глаза на рукопись: неужели успели настучать… Скажут, работник идеологического фронта, а чем занимается?..

О майоре Андрейченко Грушкавец когда-то написал очерк; как-то они разговорились о загадочных явлениях человеческой психики, правда, тогда больше говорил Грушкавец, а Андрейченко только слушал да кивал головой.

— Добрый вечер. Что новенького у вас? — спрашивал Грушкавец, одной рукой придерживая трубку, а другой засовывая в ящик стола рукопись, — будто майор мог тут же появиться в комнате и взять Грушкавца тепленьким… — Может, дело у вас интересное появилось? Убийство, грабеж в особо крупных размерах? Теперь газетные тиражи только на этом и держатся. Может, и мы в нашей районке запустим что-нибудь эдакое с продолжением? Как вы думаете?

— Да нет, Илья Павлович, — Андрейченко говорил быстро и взволнованно. — Тут дело не в убийствах, и не в воровстве, тут кое-что похлеще. Сенсация для вашего брата журналиста… Вы свободны сейчас?

— Для работников нашей доблестной милиции я всегда свободен, — у Грушкавца отлегло от сердца. Когда милиционер спрашивает о свободе, значит, еще не все потеряно…

— Тогда я, может, заскочу к вам. Тут такое дело заваривается… Ждите меня.

Грушкавец положил трубку на рычажки и, будто впервые, обвел взглядом свою холостяцкую комнату: голые стены, выкрашенные желтой краской, темное байковое одеяло, на котором только что лежал, потемневшие от пыли серые шторы, три табуретки, на которые было рискованно усаживать гостей, стол в углу комнаты рядом с дверью — на нем гора тарелок, мисок, чайник…

«Нужно хоть вымыть или хотя бы газетами прикрыть этот бедлам, — вяло думал Грушкавец, глядя на стол, заставленный посудой. После прочитанного в рукописи все в этой обыденной жизни казалось таким простым, пресным, незначительным… — Пойти на кухню да хоть чаю заварить к приходу майора. Чего его несет так поздно? А больше на стол и выставить нечего. Сухари, кажется, где-то были. И варенье — мать в прошлый выходной дала. Сало есть — а-а, выкрутимся…»

О себе думал как о постороннем.

Через полчаса за рабочим столом Грушкавца сидел майор в милицейской форме и, тыкая пальцем в исписанный лист бумаги, говорил, едва не заикаясь:

— Я сразу же о вас подумал, вспомнил, как вы сказали, что на свете еще много загадочного… Вы понимаете, Илья Павлович, я, в принципе, человек неверующий, атеист. Ну, а как же тогда все это можно объяснить? У моего шефа свое понимание, как мы, профессионалы, говорим, своя версия. Так вот, Селиванов считает, что в Березове начинает действовать международная мафия, сверхоружие проверяет на березовцах. Я так глобально не думаю, хотя с современной техникой всего можно добиться… Однако как объяснить все то, что вы сами только что прочитали? Поверьте, я за один день лет на пять постарел. Как увидел, что расческа сама по столу движется — все из головы выветрилось, и диамат, и истмат…

— А может, и прав Селиванов? Может, фокусничает кто-нибудь, на посмешище советскую милицию выставляет? Не обязательно международная мафия, по-моему, у нас и своя, доморощенная, хорошие корни пустила, потому что почва ныне благодатная для нее, — к удивлению майора Грушкавец был спокоен. Он думал о чем-то своем, глядя на исписанный лист бумаги — второй экземпляр того самого акта, который Андрейченко подсовывал Селиванову — и, сощурившись, что-то, казалось, вспоминал.

— Вот-вот, сначала об этой версии и шеф толковал, — радостно воскликнул Андрейченко. — Однако я проверил ее, она полностью отпадает. Понимаете, Илья Павлович, за хатой мы установили круглосуточное дежурство — воробей незамеченным не проскочит… Там люди простые живут — им не до фокусов. Он — рабочий на стеклозаводе, жена — теперь в отпуске, тоже рабочая. Детей у них нет. Родственников за границей тоже нет. За рубеж они не выезжали. Не привлекались — анкеты чистенькие, не судились… Нет, не могут они этим заниматься. А чужим зачем туда лезть?..

— Ну, ладно… Коль говорить честно и до конца, тогда вот что… — С этими словами Грушкавец вытащил ящик стола и достал оттуда толстую папку. Развязал ее, раскрыл. В папке были вырезки из газет и журналов. Грушкавец начал перебирать их и говорил будто сам с собой: — Тут может быть такая, как вы говорите, версия… Только вы не пугайтесь. В свете нового мышления, которое нынче везде активно пропагандируется, вы должны быть готовы ко всему. Признаюсь по секрету, я этими вопросами еще в студенчестве занимался. Но в то время никому об этом не говорил, да и не мог сказать: засмеяли бы или выгнали бы из университета за инакомыслие… Что вы хотите — застойные времена, а о нашем поколении и вообще говорить нечего — застойное… Короче говоря… Вы о лекциях Адажи слышали когда-нибудь? В восьмидесятые годы они по рукам у интеллигенции ходили. В Москве он читал эти лекции. Официально, разрешение имел.

— Нет, не слышал. Провинция, что с нее возьмешь… Тут другими делами народ интересуется. — Андрейченко уже почти не слушал Грушкавца — профессиональным взглядом он просто впивался в газетные вырезки, предчувствуя, что там найдет что-то важное…

— Та-ак, — задумчиво говорил Грушкавец, — тяжеловато нам будет осваивать новое мышление. — Подумав, он подал майору одну из вырезок. — Для начала хотя бы это прочитайте.

Как бы там ни было, а газетная вырезка в какой-то мере официальная бумага, является чьим-то печатным органом. А к официальным бумагам и тем более органам у майора Андрейченко за годы службы выработалось уважение и доверие. Поэтому он осторожно взял в руки газетную страницу и стал читать. Вот что там было написано:

НЕ ПУГАЙТЕСЬ СЕРЫХ КАРЛИКОВ С БОЛЬШИМИ ГЛАЗАМИ[2]

…40 лет назад, 2 июня 1947 года, в американском штате Нью-Мексика возле города Россуэл недалеко от секретного в то время испытательного полигона ядерного оружия внезапно упал с неба на землю какой-то большой загадочный предмет. Срочно обнаружить его было приказано десантникам разведуправления восьмой авиадивизии на базе ВВС США в Россуэле. В скором времени командованием был напечатан пресс-релиз о том, что «удалось найти необычный предмет в форме диска». После этого все сведения о необычном предмете были строго засекречены. Главный штаб ВВС США создал спецгруппу по НЛО — «неопознанных летающих объектах», называемых в народе «летающими тарелками» — эта спецгруппа существовала до 1969 года.

И вот через 40 лет после этого неординарного случая близ Россуэла провели международный симпозиум по НЛО. Среди пятисот его участников, заполнивших зал местного университета, было немало любителей сенсаций, зевак, сторонников всевозможных слухов о сверхъестественных силах. Несколько шарлатанов утверждали, что они были украдены низкорослыми серо-белыми существами с огромными глазами и содержались внутри «орехоподобного космического корабля с ослепительно яркими прожекторами». В связи с этим на вашингтонском симпозиуме один из участников раздавал листовки: «Если вас еще не украли инопланетяне, значит, вы пользуетесь слабым средством от пота».

Типично американский юмор.

И все же среди собравшихся находилось десятка два очень серьезных ученых, профессоров университетов, писателей и военно-научных экспертов. Они зачитали недавно рассекреченный правительственный документ, составленный покойным директором ЦРУ адмиралом Роска Хилленкоттором после инцидента 1947 года с предметом в форме диска, свалившимся неизвестно откуда. В архивном меморандуме ЦРУ сказано:

«7 июля 1947 года в ходе поиска и научного исследования объекта нашей авиаразведкой были найдены также четыре небольшие человекоподобные существа, которые, вероятнее всего, катапультировались с корабля перед взрывом. Они приземлились примерно в двух милях восточнее места падения корабля. Все четверо были мертвыми, изувеченными и находились в стадии разложения, являясь добычей грызунов, жуков, микроорганизмов… Останки четырех неизвестных существ были обследованы научной спецкомандой. Ученые пришли к выводу, что четыре существа только по внешнему виду напоминают человека, биологически и эволюционно они отличаются от людей. По обломкам корабля установлено, что он неземного происхождения».

Насколько достоверен этот необычный документ? На вопрос организаторов вашингтонского симпозиума по НЛО командование ВВС США дало официальный ответ: «По расследуемому делу наша документация уничтожена».

Между тем отставной майор разведки ВВС США Джесси Мерсел, который в 1947 году занимался обломками «вещественного диска», подтвердил, как сообщала газета «Нью-Йорк сити трибюн», что осмотренные им осколки содержали неизвестный на земле металл, имели маркировку, напоминающую иероглифы. Вашингтонский физик Роберт Сарбечер, умерший год назад, в свое время принимал участие в секретном исследовании, оставил письменное показание: «Летающая тарелка, потерпевшая катастрофу, была сконструирована из очень легких и прочных металлов, ее пилоты своим внутренним строением, как мне показалось, напоминали строения насекомых».

Невероятно? Фантастично? Может быть, и так!

И все же воздержимся, не будучи специалистами, от окончательных оценок. Тем более что к концу симпозиума в американской печати появилась информация, перепечатанная из польской газеты «Жолнеж вольности», которая в свою очередь ссылалась на рапорты некоторых летчиков ВВС Польши: «Полет беззвучного НЛО только что зарегистрирован над Польшей».

Организаторы симпозиума утверждали, что они хотели бы наладить взаимоотношения с Академией наук СССР и даже приглашали советских ученых в Вашингтон. Однако дошло ли это приглашение до Москвы? Не перехватили ли его серые карлики?

Наш корр.

Нью-Йорк.

Газетную вырезку майор Андрейченко прочитал быстро, словно блин проглотил после пяти дней голодания. Облизав сухие губы, он внимательно уставился на Грушкавца:

— Как же это понимать? Шутка? Первоапрельский розыгрыш?

— При чем здесь первоапрельские розыгрыши? Так и понимайте, как написано, — с этими словами Грушкавец забрал из рук майора вырезку, вложил в папку, а затем дал Андрейченке новую.

И снова Андрейченко впился глазами в газетную вырезку. И снова читал то, что в голове не укладывалось:

«24 апреля 1964 года полицейский Замора из Сакора (штат Нью-Мексика, США) преследовал машину, водитель которой превысил скорость. Неожиданно он услышал грохот и увидел столб пламени над Столовой горой, находящейся на расстоянии полутора километров от шоссе. Замора погнал машину по крутой дороге на вершину горы и увидел там «сверкающий объект и двух людей в белой одежде». Он остановил автомобиль метрах в тридцати от объекта и вышел из него. Услышал «сильный шум». При этом объект медленно поднялся над вершиной горы, выбрасывая струи пламени».

Наконец и эта вырезка была прочитана и возвращена в папку. Майор Андрейченко какое-то время молча глядел на поверхность стола, а затем, растягивая слова, стал говорить:

— Ладно, допустим, это было так, как написано. Однако все это происходит там, у них, за бугром… — Андрейченко кивнул головой куда-то в сторону, где, видимо, жили те, «за бугром»…

— Почему вы считаете, что только у них? — спокойно спросил Грушкавец. — Было что-то похожее и у нас. Вы, видимо, слышали о тунгусском взрыве?

— Слышал. Комета сгорела, — решительно и авторитетно заявил Андрейченко.

— При чем здесь комета? — Грушкавец даже поморщился. — Есть и другие фактики. Сейчас я дам почитать. А то вы мне на слово не поверите. И опять же, обратите внимание, все это напечатано в советской прессе, значит, это в какой-то мере мнение официальное.

И снова Грушкавец пододвинул майору газетную вырезку, где черным по белому было написано:

Сегодня мы познакомим читателей с новой версией. Автор ее — человек, которому во время взрыва было два года. Впоследствии он всю сознательную жизнь занимался изучением тунгусского взрыва. Это Александр Казанцев — ученый, писатель-фантаст, чьи книги широко известны.

— Еще в 1946 году я предложил версию внеземного космического корабля, взорвавшегося над тайгой, — говорит А. Казанцев. — Со мной не согласились некоторые ученые. Но чем тогда можно объяснить петлеобразную траекторию полета «метеорита»? Объект, бесспорно, управлялся. Шли годы, а экспедиции все отправлялись в тайгу на поиски новых доказательств. Одну из групп отправил С. П.Королев, поставивший цель — найти осколок «марсианского корабля»…

И этот осколок нашли. Нашли через 68 лет после взрыва за тысячу километров на берегу реки Вашка в Коми АССР. Это место как раз расположено на траектории полета тела. Двое рабочих, которые ловили рыбу, нашли на берегу осколок металла. Когда случайно ударили по нему камнем, из осколка брызнул сноп искр. Это заинтересовало людей, и осколок отправили в Москву. Я держал в руках «железку» серебристого цвета весом в полтора килограмма. Ученые распилили его на три части и передали трем научно-исследовательским институтам. Что показал анализ? В необычном сплаве присутствовало около 67 процентов церия, 10 — лантана, свободного от других лантановых примесей, что пока не удалось сделать на Земле, и 8 процентов ниобидия. В находке также содержалось 0,4 процента чистого железа, без окислов, как и в нержавеющей колонне в Дели. Не вдаваясь в технические детали, скажу только, что вывод ученых был однозначен: получить такой редкий на Земле сплав при самой современной технологии невозможно.[3]

Интересная деталь: в слоях торфа и грунта на месте тунгусского взрыва количество этих металлов в 600 раз превышает их содержание в любом другом месте Земли.

О находке 1967 года пресса заговорила только через 10 лет. Вот как прокомментировал исследования ученых кандидат технических наук, член комиссии по аномальным явлениям Валерий Фоменко на страницах газеты «Социалистическая индустрия» 27 января 1985 года: «На первом этапе исследований ученые пришли к выводу, что осколок является частью круглой кольцеобразной детали, цилиндра или сферы, диаметром около 1,2 метра. Специалисты утверждают, что оборудования, способного производить детали таких размеров под давлением в десятки тысяч атмосфер, пока не существует».

Что же это была за деталь? Какую функцию она выполняла? Читаем дальше: «Скорее всего можно допустить, что обломок выполнял роль присадки к неизвестному нам топливу. Не исключается и другая версия, связанная с необычными магнитными свойствами сплава: в разных направлениях обломка они отличаются более чем в 15 раз». Может быть, это часть хранилища в магнитном поле вещества и антивещества, служивших топливом для корабля?

— А вдруг все-таки метеорит? — спросят скептики. «Но каким бы заманчивым ни было это предположение, от него пришлось отказаться: в метеорите количество редкоземельных элементов не отличается от земного. Скажу больше: метеориты, состоящие из чистых редкоземельных элементов, даже теоретически не могут существовать», — заканчивает В. Фоменко.

В 1967 году американский астроном из Калифорнии Джон Бигбю, специализирующийся на искусственных спутниках Земли, открыл 10 небольших небесных тел с необычайными траекториями. Собственно говоря, в открытии не было бы ничего удивительного и неожиданного, если бы не следующие за этим расчеты американца, который установил, что 18 февраля 1955 года все спутники составляли одно тело. Дата совпала со вспышкой в небе, которую зафиксировали астрономы. Советский ученый Сергей Божич высказал предположение, что на околоземной орбите взорвался внеземной космический корабль.

Возникает закономерный вопрос: а что, до 1955 года это удивительное тело никто не наблюдал в телескоп? Мы порой даже невооруженным глазом можем видеть в ясную погоду искусственные спутники.

— Наблюдения за ближними телами начинались позже. Мы и первый спутник запустили только спустя два года, — продолжает свой рассказ А. Казанцев. — Но не это главное, объект мог выйти на место взрыва с другой, более высокой орбиты. Если это загадочное тело было космическим кораблем, то правомерно допустить, что он был черного цвета. В этом случае с Земли можно увидеть только обломки корабля после взрыва, когда они повернутся своей неокрашенной стороной. Невольно вспоминается известный спутник Черный Принц, о котором американский астроном Жак Вале говорит в нашей совместной статье… Когда мои оппоненты по тунгусскому взрыву утверждали, что космический корабль не должен опускаться к земной поверхности, они были правы: на Тунгусске взорвался посадочный модуль. Сам звездолет оставался на орбите и ждал, 47 лет ждал возвращения разведчика. Ждал и терял высоту. Наконец сработала автоматика, и произошел взрыв. Можно предположить, что в программе компьютеров, видимо, был заложен такой вариант на случай, если звездолет упадет на заселенную планету и этим может принести разрушения и смерть. Мы можем только предположить, почему взорвался модуль — то ли хозяева не справились с управлением в условиях нашей атмосферы, то ли что-то другое. Все возможно.

Десять обломков звездолета, которые продолжают летать вокруг Земли, в будущем помогут объяснить многое, что связано с тунгусским взрывом. Они реальные, их можно «потрогать» руками. Самый крупный из них — несколько десятков метров в длину. Побывав на нем, мы сможем узнать о назначении необычной детали с Вашки, как и о многом другом. Так или иначе, но если в 1908 году это действительно была межзвездная экспедиция на Землю, то началась она в фатальное время. Кто знает, может, в просторах космоса еще летит сообщение, переданное звездолетом 80 лет назад: на одной из планет Солнечной системы есть жизнь, есть цивилизация.

А. Борзенко,

корреспондент АПН.

Вера в печатное слово у майора милиции была непоколебима. Когда он прочитал последнюю вырезку из газеты, вид у него был такой, будто только что он получил выговор от Селиванова. Андрейченко расстегнул воротник сорочки и как-то вопросительно взглянул в глаза Грушкавца:

— На что вы намекаете, Илья Павлович: это они все вытворяют? Но зачем это им, где логика: и постель раскидать, и электропробки вывернуть?.. У них что, извините, других дел нет? И, кстати, почему их никто не видит?..

— Вы одним махом столько вопросов подняли… Трудно ответить, трудно… — говорил в раздумье Грушкавец. Взяв из рук майора и эту вырезку, он осторожно положил ее в папку, а затем, мягко посмотрев на растерянного майора, продолжал: — Вот давайте порассуждаем вслух. Если они побывали в Америке, то почему не могут побывать в Березове? Для них государственных границ не существует, они для них — тьфу, ерунда на постном масле… Отчего все лучшее и загадочное может быть только там, за границей, в Америке или в Австралии?.. Давайте подумаем: разве они обязаны делать то, что нам хочется?.. У них своя логика мышления, возможно, вся земная цивилизация для них не более, чем муравейник для нас… Вот они и экспериментируют, проверяют на нас различные модели, тестируют нас. Мы ведь над собаками да муравьями эксперименты можем проводить, а они что — лысые?.. Ну а что мы их не видим… Тоже разные версии имеются. К примеру, все это может происходить с помощью телекинеза.

— А что это такое? — переспросил майор.

— А вы что — не знаете? — удивился Грушкавец. — Это перемещение предметов усилием воли. В телепрограмме «Взгляд» недавно показывали. Неужели не видели?

— Занят был, не успел, — вяло оправдывался майор милиции. — Она после одиннадцати начинается, а у меня — дети маленькие.

Оба помолчали.

«Может, образовать человека сначала? Дать ему на сутки-другие рукопись, что Мулярчик мне передал? — подумал Грушкавец. И тут же словно кто-то мудрый предупредил его: — Нет, не делай этого. Психика может не выдержать. Вольтанется человек, завезут в Новинки — носи тогда передачи. Детей жаль…»

— Дело, которым вы занимаетесь, очень запутанное и в то же время щекотливое, требует особого подхода. Это — не березовские самогонщики, которым Селиванов войну объявил. — Грушкавец говорил, а майор Андрейченко согласно кивал головой.

Из общежития майор Андрейченко вышел еще более растерянным, чем вошел. Было около половины первого ночи.

Грушкавец, оставшись один, ходил по красным крашеным доскам, как в клетке: от стены к стене… Мысли путались, однако голова была ясная, как часто бывает среди ночи в бессонницу. Думалось примерно так:

«Ладно, ладно… У милиции свои заботы и подходы, а у меня — свои… Главное теперь — не спать в шапку. Материал надо брать живьем. Раскручивать на всю катушку. Однако же как к нему подступиться? Здесь, в Березове, где по-настоящему не прижилось новое мышление, не дадут развернуться всерьез. Что им глобальные космические проблемы — план, работа на станках, сенаж, уборочная важнее… Провинция проклятая — совсем заедает… И привалило же несчастье родиться тут, где тебе ни культуры, ни полета мысли… Другие вон кем рождаются, еще в люльке лежат, а гляди, уже — москвичи, минчане, столичных министров и академиков сынки и дочки… А кто я? Сын колхозника, провинциал… Нужно все-таки на Минск выходить, подключать всех знакомых. Но там ведь свои оглоеды в круговой обороне сидят, такие разве пропустят вперед себя?.. А что, если позвонить Мулярчику? Он же в республиканской газете. Они там смелые, там не наше мышление. Конечно, надо позвонить Мулярчику. Вместе на лекциях сидели, пятикопеечными пончиками давились… Тем более что он как раз всем этим интересуется: и парапсихологией, и йогой, и биополем. Он сумеет протолкнуть материал, у него связи с другими городами есть, с Москвой… Надо звонить немедленно, не отходя от кассы… Не то перехватят тему, кусай тогда себя за локти… Какой там у него телефон?»

Теперь, когда ушел майор милиции, Грушкавца было не узнать, куда девались его лень, безразличие, он весь — как пламя… Забыв, что уже около часа ночи, Грушкавец зверем бросился к ящику стола, где лежала записная книжка с телефонами и адресами.

— Мэ-мэ-мэ… Мулярчик, мэ-мэ-мэ… — мычал Грушкавец, листая дрожащими пальцами записную книжку. Найдя нужную запись, Грушкавец сразу же по коду набрал минский номер и заорал в трубку громче магнитофона за стенкой: — Аллеу, аллеу… Это квартира Мулярчика? Мулярчика к телефону можно?..

Пока будили Мулярчика, Грушкавец держал трубку возле уха и нетерпеливо постукивал ногой. В конце концов там, в Минске, к телефону пришлепал Мулярчик. Услышав ответное: «Я вас слушаю», — Грушкавец все так же громко и встревоженно закричал:

— Да не вас, не вас мне нужно. Мне сына вашего нужно. Его разбудите… Из Березова, скажите ему, однокурсник требует. Срочно, скажите…

Глава четвертая

Редакционные хлопоты. Мулярчик действует. Шумаков сопротивляется. Бомба в газете…

Утренняя летучка, как повелось, проходила в кабинете ответственного секретаря Лисичкина и обычно не затягивалась — минут пятнадцать, двадцать. Да и зачем ее затягивать: очередной номер уже готов, Лисичкину оставалось только согласовать с заведующими отделами последние материалы, которые должны были обязательно попасть в номер. Каждый отдел старался втиснуть побольше своих строк. В этой связи были и обиженные…

И хоть последняя летучка шла как обычно, заведующий отделом новостей Аркадий Мулярчик видел, что главный редактор Шумаков чем-то встревожен. Значит, просто так все это не закончится. Шумаков в разговор не вмешивался, молчал и, глядя на макет, все вертел головой. Ничего хорошего это не предвещало.

Наконец, когда макет был готов, Шумаков не удержался:

— Сегодня хотелось бы поговорить о перспективе. Вчера мне принесли сведения о том, как расходится наша газета. Тираж ее, как ни горько в этом сознаваться, падает. На носу подписная компания. Дела у нас неважнецкие, скажу прямо. Поэтому, кроме текущих вопросов, давайте рассмотрим, так сказать, стратегические. Я хотел бы услышать от вас, заведующие отделами, как вы способствуете увеличению тиража газеты. С кого начнем? Может, с вас, товарищ Мулярчик?

«Чуть что — Мулярчик… Будто с отметиной я», — Мулярчик недовольно глянул на набычившегося Шумакова, который по-прежнему никому в глаза не смотрел. Помолчав для солидности, Мулярчик неторопливо начала выкладывать свои стратегические задумки:

— Наш отдел проводит серьезную работу в этом направлении. Как все вы знаете, недавно мы ввели новые рубрики. Например, такие, как: из кабинета следователя, версии, находки, телефон милиции 02…

— Это мы и без вас знаем, товарищ Мулярчик, что телефон милиции 02, — перебил Мулярчика шеф. — Вот вы скажите о своих планах, о новых задумках. Где ваш новый подход к освещению процессов перестройки всего общества, а не только органов милиции? Сколько раз ваши сотрудники в рабочих коллективах побывали? Все отчеты о собраниях публикуем, все скандальными историями думаем отделаться. А где жизнь рабочего класса, гегемона нашего?..

Мулярчик, понимая, что сегодня оправдываться и доказывать, что ты не верблюд, — только гнев вызывать, замолчал, опустив голову.

— На сегодняшний день тираж газеты в сравнении с прошлым годом упал на 20 процентов. Вы хоть понимаете, что это такое? — голос Шумакова наливался той звонкой тревогой, от которой присутствующих стала пробирать дрожь. — Мы переходим на хозяйственный расчет. Кого мне сокращать прикажете? Зарплату мы все хотим получать большую, а работать по-новому кто будет? — Шумаков входил в раж. Мулярчик знал из прежнего опыта, что, найдя повод, редактор долго не успокоится…

— Иван Михайлович, все-таки необходимо какой-нибудь детектив запустить с продолжением. Вон «Зорька» дает документальную повесть о Сталине и Берии. А на будущий год рекламирует материал о Брежневе и Хрущеве. До сих пор их газета в киосках лежала стопками, а теперь днем с огнем не сыщешь, — вставил свои пять копеек в монолог Шумакова заведующий отделом культуры Грузкин.

— Что конкретного вы можете предложить, товарищ Грузкин? — теперь Шумаков из-под пышных огромных, как говорили в редакции, брежневских бровей сверкнул черными глазами на Грузкина — молодого журналиста, который, как и многие в Доме печати, носил, наверное, для солидности, козлиную бородку. Грузкин пробовал свои силы в литературе, считался молодым, многообещающим…

— Да, есть в нашем отделе один материал, который мог бы заинтересовать читателя, — после этих слов Грузкин почему-то покраснел.

— Чей материал? Кто автор? Москвич? — сразу же начал допытываться Шумаков, во всех вопросах любивший ясность и конкретику. — Может, Юлиан Семенов? Братья Вайнеры? А может, на зарубежных авторов вышли?

— Да нет. К чему нам москвичи, а тем более зарубежные авторы. Что, у нас своих нету?..

— Кто же тогда?

— Да я вот вчера ночью закончил детектив, — признался Грузкин и с отчаянием, как к Богу, обратил глаза к Шумакову. — Скажу авторитетно: хороший детектив, острый и сюжет актуальный — как в Западной Белоруссии после войны наши чекисты банду разбили… Считаю, что как раз такого материала нам и не хватает.

Заведующие отделами, пряча глаза, стали ухмыляться. Все знали, что Грузкин не один год штурмовал своими детективами республиканские журналы и издательства, да везде терпел поражение. Даже из городской «Вечерки» их заворачивали. И Шумаков это хорошо знал…

Глядя на Грузкина немигающими глазами, Шумаков начал бледнеть и покусывать губы — будто у него зуб разболелся, да так, что невтерпеж… Потом, переведя взгляд, словно и не слышал его предложения, Шумаков сказал:

— Короче… Я вижу, что сегодня мы не готовы к серьезному разговору. Поэтому послезавтра мы снова поднимем этот вопрос. Прошу все отделы подготовить к этому сроку свои конкретные предложения. И самодеятельностью прошу не заниматься, на авторский коллектив нажимайте, — Шумаков последний раз сверкнул взглядом в сторону притихшего, вспотевшего Грузкина. — Все, можете расходиться.

Заведующие отделами поднялись со стульев. Опустив головы, стараясь не встречаться со взглядом Шумакова, они тихо выскользнули из кабинета ответственного секретаря и уже в коридоре, осмелев, загалдели… Потерпев сокрушительное поражение, Грузкин первым отстал от компании и тут же смылся в свой кабинет. Курильщики подались в конец коридора, чтобы сигаретой и смехом облегчить душу…

День у Мулярчика, считай, был испорчен. Чем бы ни занимался, все вспоминал о летучке, о Шумакове, который налетел ни с того ни с сего… И, главное, почему на него? Что, Мулярчик лысый?.. Неужели что-либо наговорили Шумакову на него? И кто же этот умник?

Между тем Мулярчик понимал: хочешь не хочешь, а назавтра нужно выдать Шумакову новую идею… Такую идейку подкинуть, чтобы все рты раскрыли… Только какую? Дублировать, как это делает «Зорька», детективы или те же исторические материалы о Сталине и Берии… Нет, надо дать читателю что-то принципиально новое. Но что? Начать серию статей о рэкетирстве? Ага, начни, тогда эти рэкетиры и за него, Мулярчика, возьмутся!..

С такими мыслями возвращался Мулярчик с работы. С ними и спать укладывался. Казалось, что не уснет. Но на удивление заснул быстро. Да и спалось хорошо. Снилось, что редактором стал, а Шумаков у него в подчинении… Ибо перестройка закончилась, и все такие молодые и ушлые, как Мулярчик, наверху оказались. И вот он, Мулярчик, сидя в огромном редакторском кабинете за большим полированным столом, спрашивает Шумакова: «Как тираж газеты поднимать будем, товарищ Шумаков?» — И мнется, мнется Шумаков, что-то мямлит о близкой пенсии, а что — не слышно… «Вот видите, товарищ Шумаков, — ласково улыбаясь, Мулярчик стучит пальцем по столу: — Командовать, как видите, и я могу, а работать кто будет? Вы что, ждете, что я сам к гегемону нашему пойду?»

Первой на пронзительный телефонный звонок подскочила с кровати мать Мулярчика. Спросонья, не разобравшись толком, кинулась будить отца: «Вениамин, тебя срочно требуют…»

Хоть отец Мулярчика был на пенсии, но еще активно занимался общественной работой. В этот вечер он вернулся домой поздно, часов в двенадцать: был на митинге в Доме кино, где призывал присутствующих к созданию народного фронта в поддержку перестройки. И только сомкнул глаза, как тут, будто снег на голову, этот звонок, голос встревоженной жены… Отцу свое подумалось, и, хлопнув глазами, он только спросил: «Что, перестройка закончилась? С вещами или без?..»

Слушая в трубке путаный монолог бывшего однокурсника, Мулярчик-младший также, как и отец, сначала ничего не мог понять и потому время от времени перебивал Грушкавца:

— Слушай, Илья, ты случайно не после поддачи звонишь?

После этого Грушкавец сразу же переходил на крик — как только пластмассовая трубка выдерживала:

— Ты что, за кого ты меня принимаешь? Приезжай ко мне завтра же. Мы начнем все раскапывать. Только никому не проговорись раньше времени. Тут такая тема, что и «Огоньку» не снилась. Что-то невероятное происходит. По телефону не могу сказать, не могу, как ты не понимаешь?.. Ты только представь: подушки сами по себе летают, пробки выворачиваются и в людей летят.

Через полчаса, когда закончился путаный монолог Грушкавца, Мулярчику было уже не до сна.

Счастье само в руки плыло.

Как человек, привыкший к порядку и дисциплине, Мулярчик тут же, не откладывая на утро, сел за стол и на чистом листе бумаги написал следующее:

ПЛАН ДЕЙСТВИЙ НА БЛИЖАЙШИЕ ДНИ

1. Утром взять командировку и съездить в Березово.

2. Собрать материал. Выудить все, что можно, от Грушкавца.

3. Обязательно собрать все документы: записки, заявления, акты милиции.

4. Материал срочно оформить в виде статьи.

5. Сесть коршуном на Шумакова. Продумать, как взять его, чтобы не выкрутился.

6. Позвонить в Москву ребятам, в программу «Взгляд». Когда те снимут сюжет, то и Шумаков лапки вверх поднимет.

Но в Москву позвонить после командировки в Березово, ибо эти провинциалы-районщики чего хочешь могут нахомутать. Самому нужно все проверить и во всем разобраться.

Исписав страничку мелким аккуратным почерком, Мулярчик откинулся на спинку стула и, глядя в темное окно, за которым теперь, посреди ночи, ничего не было видно, кроме уличных фонарей, задумался о чем-то своем, тайном, о чем никому не говорил, да и не мог сказать…

Через день Мулярчик заглянул в кабинет Шумакова:

— Можно к вам?

— Заходи, — кивнул тот крупной головой. — Что у тебя?

— Вы меня недавно критиковали, Иван Михайлович, — тихо начал Мулярчик, приближаясь к большому столу, за которым возвышался неприступный хмурый шеф.

— Ну и что, если критиковал?.. Что — неправильно сделал? Может, запрещено во время перестройки начальству подчиненных критиковать?

— Да что вы, Иван Михайлович, более того, я полностью с вами согласен. Только так, как вы, и нужно теперь работать. Теперь ведь, с наступлением демократии и гласности, никто ничего делать не хочет, все только тем и заняты, что митингуют. Нынче одни демагоги наверх полезли. Сильная рука нужна, как воздух нужна, только она нас спасет. Вот, к примеру, вы меня покритиковали — я и подсуетился, — Мулярчик ласково улыбался так, как, пожалуй, он и отцу родному не улыбался. Стараясь заглянуть под широкие брови Шумакова, Мулярчик в то же время думал: «Хорошо, хорошо… Соломки побольше подстели… Чтобы легче завалить было…»

— Тогда что ты от меня хочешь? — невольно просветлел Шумаков, и подобие улыбки мелькнуло на его вечно хмуром лице.

«Может, отцом родным его назвать? — мелькнуло у Мулярчика. — Нет, это уже излишне…»

— Да вот, материальчик я подготовил. С продолжением думаю дать. Гарантирую, что после этого тираж нашей газеты подскочит. Это — не графоманский детектив Грузкина. У меня все — на реальных документах.

— Отдай в секретариат, — кивнул головой Шумаков и снова, будто в кабинете и не было Мулярчика, уставился в какую-то бумагу.

— Тут такая ситуация, Иван Михайлович, что только вы можете решить. Лисичкин побоится на себя взять. Без вашего мудрого решения, я знаю, никто не рискнет такой материал давать.

Только сейчас Шумаков внимательно уставился на Мулярчика — будто впервые его увидел:

— Что там за материал у тебя?

— Вот, взгляните. Он небольшой…

Шумаков взял из рук Мулярчика листки с напечатанным текстом и стал читать. Прочитал. Посмотрел на Мулярчика пристальным взглядом, затем спросил:

— Ты что, хочешь, чтобы меня с работы турнули? Думаешь, если перестройка, то всякую лухту можно давать? И без этого в стране порядка нет, ни сахара, ни мыла в магазинах не достать, а тут еще и мы добавим масла в огонь…

— Иван Михайлович, вот мы с вами колеблемся, давать или не давать мой сенсационный материал, а в Березово не сегодня-завтра телевизионщики из Москвы приедут. Будут снимать сюжет для известной программы «Взгляд». А эту программу, как вы знаете, все смотрят, и старые и малые, хоть и показывают ее после полуночи…

— А они откуда обо всем этом знают? — Шумаков заколебался, это Мулярчик заметил сразу.

— Они все знают… У них природный нюх на такие явления и события. Они смелые, идут в ногу с перестройкой, никого не боятся. Это только мы провинция… И еще, обратите внимание на один факт. В наших руках, как вы только что прочитали, имеются официальные документы. Акт милиции, хоть и копия, но все же — документ. При чем здесь газета, если хорошенько подумать да разобраться? Сейчас такое время, что все разрешается печатать. Вон «Московские новости», «Огонек» и другие журналы такое публикуют, что нам и не снилось. А мы все в шапку спим… А потом удивляемся, что тираж нашей газеты не растет. А почему он должен расти? Кому это нынче интересно: надои, урожайность, производительность труда?.. Люди, если говорить откровенно, сейчас совсем иным интересуются. Новое мышление, оно и в самом деле овладевает людьми. А мы, провинция, вечно в хвосте за событиями плелись и будем плестись. И еще, по секрету вам доложу, я звонил в Москву в комитет по аномальным явлениям. Там вовсе не удивились моей информации. Сказали, что все это — возможно, что это — реальность.

— Какая реальность? Материальные предметы сами по себе безо всякой причины летают… Это ты называешь реальностью? — Шумаков всегда, когда чего-либо не понимал, начинал злиться и переходить на крик. Так было и на сей раз. Однако на сей раз и Мулярчик был не лыком шит — понимал, что отступать некуда…

— Ну что же, тогда не обижайтесь, Иван Михайлович, я свой материал сегодня же в «Зорьку» отнесу, если вы мне его официально возвращаете. Там этот материал из рук вырвут, гонорар по высшей ставке закатят, да еще и спасибо скажут. И после этого на летучке вы на меня не кивайте. Я ночами не спал, думал, как авторитет газеты поднять, а тут…

Шумаков вновь с удивлением уставился на настырного, решительного Мулярчика. Пожевал полными губами, хотел что-то сказать о человеческом факторе, о его роли в повышении производительности труда, а вылетело совсем другое:

— Ладно, не дуйся как мышь на крупу… Дался тебе этот материал. Иди. Я подумаю. Посоветуюсь наверху…

— А вот этого я вам и не советую делать, Иван Михайлович. Как только вы станете советоваться, нас здесь же и прихлопнут сверху темные антиперестроечные силы, — теперь уже смело, будто в недавнем сне, учил Шумакова умный Мулярчик. Шумаков только глазами хлопал: — Они же сегодня только и мечтают, чтобы мы им никаких проблем не подбрасывали. Неужели вы сами этого не понимаете? Если мы, работники прессы, не раскачаем народное сознание, дело с места не сдвинется. И в принципиальном плане вам нужно решиться: чью вы сторону принимаете?..

Шумаков смотрел на Мулярчика и думал:

«Вот тебе и новое поколение… Еще неизвестно, что лучше — старые брежневцы или эти новые молодые комсомольские деятели?.. Подведет он меня под монастырь своими сенсациями, чует душа, подведет… Теперь такие, как Мулярчик, вверх, как по лестнице, полезли, друг за дружкой. И никто их не остановит. А чем это все завершится? Смотри, как прижал к стенке: и так пролетишь, и этак… На самом деле: верни ему статью — завтра же весь Дом печати будет знать. А он протолкнет ее в «Зорьке». И напечатают там… И консерватором, антиперестройщиком станешь…»

Как журналист Мулярчик считался классным специалистом. Он полностью освоил типовой специфический набор выражений, а то — и целых абзацев, переходящих из статьи в статью. Особенно Мулярчик любил такие слова, как: учитывая обстоятельства, красной нитью, человеческий фактор на службе интересов общества, новое мышление, провинциальное мышление, антиперестройщики, бюрократы, застойщики и, разумеется, сталинисты… Мулярчик смело ставил, заострял, решал вопросы и проблемы духовной и экономической жизни народа, если же Мулярчик описывал душевное состояние героя, то мысли в голове героя обязательно путались, летали, появлялись, исчезали, приходили и выходили…

Где-то через неделю после разговора Мулярчика с Шумаковым в республиканской газете появилась следующая статья, которую предваряла врезка от редакции:

МИЛИЦИЯ ВОЮЕТ С НЕЧИСТОЙ СИЛОЙ

От редакции. В последнее время, когда в результате перестройки и ускорения наше общество стало чем-то напоминать огромный корабль, который движется среди океана с высоко поднятыми парусами, когда свежий ветер перемен наполняет не только упругие паруса нашего корабля, но и выветривает затхлый застойный воздух из всех уголков и закоулков, мы, в конце концов, можем и даже обязаны открыто говорить о многих глобальных и больных проблемах, которые заядлые перестраховщики и антиперестройщики раньше замалчивали.

В чем гвоздь проблем?

Думаем, что гвоздь проблем как раз в том и состоит, что наше общество, наконец, смело и открыто заговорило о том нерешенном, неясном и непонятном, что скрывалось до сих пор в нашей повседневной жизни.

Как в общественной, так и в научной.

Сегодняшней статьей Аркадия Мулярчика мы начинаем серьезный принципиальный разговор о многочисленных нерешенных проблемах, в первую очередь связанных с научным методом анализа нашей общественной жизни, с новым философским осмыслением современного человека и всей Вселенной. К сожалению, наши перестраховщики он науки, как вы увидите в нижеприведенной статье, стараются отстраниться от решения этих назревших проблем, более того, как нам думается, они, образно говоря, даже ставят палки в колеса общественного прогресса…

В Березове в доме граждан К. — полные имена членов семьи по вполне понятным причинам мы не можем напечатать — с какого-то времени стали происходить необъяснимые странные явления. Все началось с того, что сами по себе, без чьего-либо вмешательства, в доме начали летать и двигаться предметы. Подушки, постельные принадлежности, посуда двигались и передвигаются до сих пор как бы под воздействием неизвестной силы или энергетического поля, которое, возможно, имеет необычные характеристики… В электросчетчике отворачиваются пробки и, падая на пол с двухметровой высоты, разбиваются. У граждан К. сегодня на веранде лежит уже целая гора таких пробок.

Конечно, как и большинство населения, наши честные граждане — жители Березова — были и есть материалисты, они не верят поповским россказням о домовых и нечистой силе. Поэтому они сначала задумались: как все эти невероятные события можно объяснить с точки зрения материалистической основы.

Этот больной вопрос сидел в их головах днем и ночью, не давал спокойно жить. Сказать обо всем этом соседям? Засмеют. После долгих мучительных раздумий граждане К. обратились, как и следовало, в органы нашей советской милиции, которая уже не однажды доказывала на деле, что она может распутать самые темные и самые невероятные истории, хотя иногда и она ошибается (я имею в виду знаменитое Витебское дело, по которому работники милиции привлекли и осудили большое количество невиновных. — А. М.).

Теперь пришло время познакомить вас, дорогие читатели, с магнитофонной записью нашего разговора с заместителем начальника Березовского отделения милиции майором Андрейченко. Вот что он сказал:

— Получив письменное заявление граждан К., я вначале не поверил написанному, подумал, что это первоапрельский розыгрыш. Вместе с участковым Николаенчиком мы посетили дом граждан К. Дома была хозяйка. Мы сели на веранде и начали разговор о невероятных событиях в их доме. Счетчик находился на высоте двух метров недалеко от нас. Вдруг слышу: щелк… Смотрю: в мою сторону летит пробка. Думаю — ударит… Ан нет… Не долетев до меня примерно метр, пробка резко изменила направление и упала возле моих ног.

Вопрос:

— Пробка быстро летела?

— Нет. Впечатление такое, что ее будто кто-то нес (подчеркнуто мной. — А. М.). Я сразу же схватил ее. Думал, что она горячая. Ан нет — холодная. Это явление я пока не могу объяснить. Посторонних в доме в то время не было. Но самое удивительное для меня то, что хозяйка была абсолютна спокойная. Она заявила нам, что привыкла к этому. Более того, по ее словам, из карманов одежды время от времени вылетают ключи, деньги. На всякий случай я приставил табуретку и потрогал счетчик. Он также был холодный.

— Какое впечатление осталось у вас после посещения хаты граждан К.?

— То, что происходит в хате граждан К., невероятно. Но это — реальность.

Вот она, примета сегодняшнего дня, примета перестройки: то, что еще вчера было невероятным, сегодня — реальность. И наше общество спокойно воспринимает эти невероятные явления. Как в общественной жизни, так и в научной.

А вот что сказала соседка гражданки К. Лариса Ивановна:

— Стоим мы во дворе с Любой (Люба — это хозяйка хаты, в которой происходят невероятные явления. — А. М.), и тут я вижу, как из форточки веранды вылетает кастрюля и медленно летит в нашу сторону. Затем она опускается на асфальтированную дорожку: шлёп… Мы бегом к кастрюле. В ней борщ был. Еще тепленький. Только мы к кастрюле подбежали, как видим: вслед за кастрюлей ключи от хаты летят. Они также шлепнулись у наших ног.

— Извините, после этого вы борщ не пробовали?

— Люба говорила, что муж ее, Юзик, ел немного. Но не очень. Остальное Люба кабану вылила.

Таких явлений в хате граждан К. много.

Теперь позвольте, уважаемые читатели, высказать несколько замечаний общего порядка. Первое, на что обращаешь внимание после посещения хаты граждан К.: все явления, происходящие там, не приносят гражданам большого вреда. Складывается впечатление, что кто-то (подчеркнуто мною. — А. М.) как бы подшучивает и слегка пугает честных граждан, которые, как мы выяснили, являются передовиками производства и даже победителями социалистического соревнования. Все же как бы там ни было, но честным советским гражданам хочется жить спокойно, не бояться за свою судьбу. В наше время гласности, перестройки и ускорения они имеют на это полное право. Мы можем только предположить, сколько нервов потратили они за это время. Кроме того, об этих необъяснимых явлениях в хате граждан К. становится известно соседям, жителям Березова и окружающих деревень. Распространяются невероятные слухи и сплетни, которые, как нам кажется, следует срочно остановить. С утра до вечера граждан К. окружают разные зеваки, поэтому мы и не можем дать полный адрес и фамилию граждан К.

Второе, на что мы хотим обратить внимание общественности. Конечно, наша советская милиция может да и обязана найти и обезвредить жуликов и махинаторов, но думается, что в раскрытии сложного березовского феномена первую скрипку должна вести не милиция, а наши академические ученые: физики, химики, философы, наконец… К большому сожалению, мы вынуждены констатировать тот горький факт, что на наш запрос в Академию наук насчет объяснения березовского феномена никакого ответа не пришло.

Почему молчит наша наука? Что думают об этом явлении наши философы? Неужели и на сей раз они надеются отбиться давно известным приемом, которым они прекрасно пользовались как в недавние застойные времена, так и еще раньше, когда дружно утверждали, что генетика и кибернетика — идеалистическая буржуазная вредная наука… Кстати, хочу сказать здесь два слова о научном познании природы. Конкретная серьезная наука есть достижение не одной нации или народа, а — всего человечества. Когда мы это поймем?

В заключение вынужден констатировать: нет, товарищи ученые, не пройдут у вас методы одурманивания нашего народа. Не только от своего имени, но и от имени наших многочисленных читателей мы требуем от вас конкретного обстоятельного ответа на названные вопросы, которые поставила перед нынешним историческим периодом перестройки реальная жизнь.

А. Мулярчик,

политический обозреватель.

Глава пятая

Ситуация в Институте физики. Теория относительности — на свалку? Звонок начальства. Новые проблемы — как снег на голову посреди лета…

Директору академического Института физики Грабковскому Алесю Андреевичу нынешней весною исполнилось пятьдесят девять. По старым доперестроечным меркам это тот возраст, когда номенклатурные солидные люди только-только, как говорят, выходили на взлетную полосу; чувствуя вкус власти и славы, они словно разгон набирали… Однако это — по тем застойно-застольным меркам…

Сейчас же Алесь Андреевич каждое утро просыпался с головной болью. Отправляясь в институт, думал не о работе, а о близкой пенсии-персоналке, о даче. И думал обо всем этом, как об избавлении от ежедневных неожиданных и незапланированных забот в институте, которые не давали свободно дышать.

Почти каждое заседание ученого совета заканчивалось скандалом, словно ржавчина, отделы разъедала враждебность, медленно, но все яснее и четче до Грабковского доходило: съедят, не в этом году, так в будущем, но непременно съедят и не поперхнутся… Уже не раз и не два на собраниях начиналась перебранка относительно свободных и тайных демократических выборов директора. Номенклатурное назначение всем поперек горла.

Почувствовав вкус перестройки, сотрудники забыли о плановых темах, кинулись в критику авторитетов, на которые до сих пор дружно молились. Каждый считал: чем более авторитетного товарища он обольет грязью, тем лучше будет самому… Особенно старалась молодежь, которая, прикрываясь флагом перестройки и гласности, никого не боялась.

И вот уже — до чего докатились, подумать только! — нашелся в институте аспирант, который на теорию относительности замахнулся. Вот стоит, красавец, в кабинете перед столом Грабковского: высокий, очкастый, с жиденькой бородкой, худой как щепка, в латаных джинсиках и свитере двадцатирублевом, за душой ни копеечки, а все туда же — в новые гении метит… Стоит столбиком и все одно и то же твердит, от чего у Грабковского последние волосы поднимаются:

— Алесь Андреевич, я много у вас не прошу, а тем более — не требую. Если вы не хотите, чтобы я выступил с докладом на ученом совете, дайте мне возможность напечатать на нашем ротапринте мой критический очерк о теории относительности. Я все беру на себя.

Алесь Андреевич — человек хороший и осмотрительный, зла сознательно никому не делал, тем более не думал обижать молодого аспиранта. Но всему должна быть мера, вот что главное в этом мире…

— Братец ты мой, — по-отечески говорит Алесь Андреевич аспиранту и даже улыбается, стараясь заглянуть в его колючие глаза, — а ты представляешь, на что замахиваешься?.. Целые тома, целые библиотеки имеются по этой теме. Тысячи докторских, кандидатских защищено, и вот ты, как Пилип из Конопель, выскакиваешь со своей критикой теории относительности. Самого Эйнштейна замахнулся критиковать… Ты что думаешь, ежели сейчас перестройка, так все дозволено? И теорию относительности можно на свалку?..

— Алесь Андреевич, почему вы верите постулатам Эйнштейна, которые взяты черт знает откуда, и не верите мне, моим рассуждениям? Вы же меня даже выслушать не хотите, ни сегодня, ни на ученом совете…

— Ну-у, братец ты мой, — Алесь Андреевич закатывает глаза и разводит руками: — Ну ты и сравнил…

— А я вам и всем ученым хочу доказать и, заметьте, логически доказываю в своем критическом очерке, что постулаты постоянства скорости света для любых инерциальных систем — чушь собачья…

— А эксперименты, опыты? — спокойно переспрашивает Алесь Андреевич, заранее зная, что вот-вот он так прижмет аспиранта аргументами, что тот и не пикнет. И десятому закажет…

— Какие эксперименты? Какие опыты? — в свою очередь наседает на Грабковского настырный аспирант.

— Ну-у, эти, — неожиданно с ужасом Алесь Андреевич чувствует, что никак не может вспомнить ни одного конкретного опыта, который доказывал бы правильность теории относительности. Склероз, что ли, развивается?.. Последний год такое часто бывает: будто кто-то память отключает… Алесь Андреевич чувствует, как капельки пота выступили на лбу. — Это, как их… Ну, Майкельсона опыт…

— Так это же по эфирному ветру опыт, — радостно выкрикивает аспирант. Кажется, он на глазах тянется вверх. И что это за эффект такой: как только человек становится начальником над тобой, он почему-то кажется высоким… Аспирант снимает очки, жмурит правый глаз и подсказывает: — Вы, наверное, хотели сослаться на знаменитый эффект Доплера?

— Да, да, — радостно и даже благодарно восклицает Грабковский, — именно этот эффект я имею в виду. Он же, кстати, объясняет разбегание галактик.

— Да ничего он не объясняет. Это ведь тоже чушь собачья. Я берусь доказать суть этого эффекта проще. И безо всякой теории относительности. И, если на то пошло, не я один такой смелый в критике теории относительности.

— А кто же с тобой еще? — Алесь Андреевич смотрит на аспиранта не только настороженно, но и с ужасом: неужели и этот успел в институте или даже в академии новую неформальную группу создать?.. По опровержению постулатов теории относительности, а заодно и на авторитет самого Эйнштейна замахнулись…

Эти неформалы последний год не дают спокойной жизни ни городским властям, ни академическим. Неделю назад директору Института биологии пришлось грудью дверь института закрывать — как амбразуру дзота. Туда хотели прорваться неформалы, чтобы провести круглый стол с солидными академиками и доказать, что никаких критических минимальных доз радиоактивности нет, что даже минимальные дозы влияют на генетический код человека, равно как и всего живого. Заодно они и чернобыльские беды хотели обсудить. Директор Института биологии сейчас лежит в больнице, инфаркт, ибо после того дня неформалы по всему городу на него карикатуры поразвешивали, сталинистом и антиперестройщиком назвали… Если еще и этот аспирант неформалом станет, да, не приведи господь, не один, тогда следом за директором Института биологии и Грабковскому придется в больницу отправляться… Ему что — ему море по колено, терять нечего, кроме свитера и джинсов…

— А вот послушайте, что умные люди говорят, — с этими словами аспирант достает из кармана джинсов блокнотик, разворачивает его и, поправив на носу очки, читает:

«Вокруг теории относительности создалась особая атмосфера. Защищается она с необычайным упорством, а противники ее подвергаются всяческим нападкам, из чего можно понять, что разговор ведется не о деталях какой-то теории, а что здесь, в этой области, отражается классовая борьба, участники которой не понимают, что они в ней задействованы».

Прочитав пафосным голосом цитату, аспирант бросает сердитый и снисходительный взгляд на притихшего Грабковского, словно на побежденного классового врага. Помолчав, он продолжает:

— И еще зачитаю, чтобы вы не сомневались, что я — не один… «Все философы-идеалисты радуются, доказывая, что эта теория окончательно и бесповоротно опровергла материализм…» И еще я вам хочу дать информацию к размышлению, ежели этого мало. Вы хотя бы знаете, что американцы при подготовке к звездным войнам считают, что цэ плюс вэ — сверхсекретная информация? Кстати, опыты по радиолокации Венеры, которые проводились одновременно нами и американцами, как раз это и доказывают.

— Кто все это говорит? Чьи у тебя цитаты? Какие такие опыты?

— Темирязьев. Он что — для вас не авторитет? И опыты реальные. Я сам об этом читал.[4]

— Ты что мне хочешь сказать, братец ты мой: знаменитого парадокса близнецов[5] нет и быть не может? — отчаянно допытывается Алесь Андреевич.

— Конечно, нет никакого парадокса… Это все чистейшей воды идеалистическая игра, рассчитанная на дураков.

После этих слов аспиранта оба они замолкают и неподвижно смотрят друг другу в глаза.

Вот тебе и на: аспирант, молоко на губах не обсохло, а уже дураком его считает… Докатились, дальше некуда. Сказал бы он такое года три назад…

Тяжело, ой, как тяжело смириться Алесю Андреевичу с тем, что нельзя заглянуть в бессмертие. А ведь до нынешнего дня хотя бы теоретически, но такая возможность была. Сконструировать мощную ракету, посадить в нее, например, Алеся Андреевича, а затем разогнать ее до околосветовой скорости, и глазом моргнуть не успеешь, как земные тысячелетия проскочишь…

И вот на тебе — на горе грязь — какой-то никому не известный аспирант надумал все это зачеркнуть, навсегда отобрать сладкую мечту вздумал. Да кто же тебе, братец ты мой, разрешит?..

И тут зазвонил телефон. Черненький. Тот, по которому высокое начальство звонит.

С началом перестройки Алесь Андреевич стал инстинктивно побаиваться телефонных звонков — ничего веселого и радостного они не приносили. Вот и на этот раз, услышав знакомое дз-ззз, Алесь Андреевич вздрогнул и покосился на черную трубку. Телефонная трубка, казалось, дрожала от звонка — пришлось брать ее в руку.

— Алесь Андреевич, — слышится в трубке знакомый баритон ученого секретаря академии Степанчука, — здесь меня журналисты заездили — даже дома покоя не дают. Напечатали, понимаешь, какой-то путаный антинаучный сенсационный материал в газете и заодно нас, ученых, прославили на весь мир. А сейчас, понимаешь, просят разобраться. Сами кашу заварили, а нам — расхлебывай… А ведь с началом перестройки они ничего с нами не согласовывают и не думают согласовывать — что хотят, что им вздумается, то и пишут. И — никакой ответственности, как с гуся вода. Грязью обольют, а ты — молчи и отмывайся.

— А что там за сенсация? — на всякий случай переспрашивает Грабковский, не ожидая, когда закончит монолог ученый секретарь.

— Да ты сам, возможно, о нем читал. Нынче об этом материале во всем городе гудят, проходу не дают. О березовском феномене слышал?

— Что-то слышал. Но это ведь — чистая мистификация. Помнишь, в этой же газете в первоапрельском номере напечатали на последней странице сообщение о том, что в Свислочь из цирка сбежали два крокодила-людоеда, одного, мол, поймали, а другой плавает и вечерами на берег выползает. После этого полгода весь город боялся в парк деток водить, к реке и близко никто не подходил. Им тираж нужно поднять, вот они и подсовывают сенсационных уток… Журналисты, что с них возьмешь, — когда среди них серьезные люди попадались… Щелкоперы… — Алесь Андреевич, как и многие технократы, довольно скептически смотрел на деятельность журналистов, литераторов, художников. За годы работы в институте Алесь Андреевич как-то постепенно пришел к выводу, что и без высокого искусства можно жить припевая. Ежели кого и уважал Алесь Андреевич, так это Штепселя и Тарапуньку, но и тех в последние годы что-то не слышно…

— Понимаешь, я тоже об этом думал. Но они клянутся, что это не розыгрыш. Не просто просят, а требуют дать научное объяснение.

— Братец ты мой, я тебя научу, что им сказать, — ласковым голосом отбивается Алесь Андреевич, ибо уже догадывается, чем окончится монолог Степанчука. — Ты им сочини такой письменный ответ: напиши на фирменном бланке, что проекты вечных двигателей, как известно, наша академия не рассматривает. И нечистую силу мы не можем изучать потому, что она не вписывается в рамки материалистического мировоззрения. Нам своих проблем под завязочку. Что ни день — новые подбрасывают. Я не знаю, как тебе, а мне и вздохнуть некогда, — Алесь Андреевич косится на аспиранта, который как столб стоит возле стола. Машет ему рукой — садись… — Здесь вот теорию относительности низвергают. Это, я тебе доложу, пострашнее, чем с нечистой силой сражаться.

— Хорошо, хорошо, но все же я прошу тебя, Алесь Андреевич, подошли пару сотрудников в Березово. Пускай взглянут на те фокусы да свое заключение сделают. Сам знаешь нынешнюю ситуацию с прессой. Дадим письменный ответ и — закроем дело. Они же и в партком телегу накатали… Что мне делать прикажешь? — судя по голосу, от Степанчука сегодня так просто не отбиться.

— Мне вон на бульбу некого посылать. Доктора наук каждую осень в борозды становятся, — на всякий случай Грабковский все еще пробовал выкрутиться, но ученый секретарь добивал и добивал его до конца:

— Что сделаешь, ежели жизнь такая наступила… И мне не легче, родимый. Вот перестройка закончится, тогда, возможно, и вздохнем по-человечески, тогда не до нечистой силы будет. А материальчик из газеты у меня в приемной будет лежать. Пускай твоя секретарша заберет…

Степанчук положил трубку, послышалось пи-пи-пи…

Грабковскому ничего не оставалось, как тоже положить трубку на рычажки. Он, тяжело вздохнув, снова взглянул на аспиранта, который так и не думал садиться. И тут мелькнуло, будто кто-то подсказал: «А что, если этого орла послать в Березово на расследование?» И сразу же кто-то грозным басом вице-президента предупредил: «Пошли, пошли… Будет тебе то же самое, что и директору Института биологии. Этот тебе точно нечистую силу найдет и в институт притащит. Вот тогда ты у меня как свои уши увидишь и пенсию-персоналку, и дачу за казенный счет… Ты у меня и до пенсии не досидишь, не сомневайся, голуба…»

— Давай, братец ты мой, мы с тобой на той неделе все до конца договорим. Только ты мне рукопись, главное, рукопись на стол положи. Здесь вот, — Грабковский кивает пальцем на пока молчаливую черную трубку телефона, — сам слышишь, какие проблемы словно из мешка сыплются. Плановые темы горят синим пламенем, а я людей на фокусы разные вынужден отрывать.

— Будет рукопись, Алесь Андреевич, обязательно принесу, — гарантирует повеселевший, обнадеженный аспирант и, даже не протянув руки на прощание, быстро выходит из кабинета.

«Наверное, сегодня же в конце дня он мне на стол этот критический очерк бухнет», — подумал Грабковский, глядя на прямую спину аспиранта. И сразу же тот невидимый умник, которого уже не раз приходилось слышать Грабковскому, снова подсказывает: «Рви ноги, быстрее на пенсию смывайся, коли пожить еще хочешь…»

Грабковский нажал кнопочку вызова. В кабинет вплывает секретарша — пожилая женщина, вместе с которой Грабковский работает много лет.

— Зина, — по-свойски, как жене, говорит Алесь Андреевич, — позови-ка заведующего первой лабораторией. И забери в приемной у Степанчука один материал.

— Хорошо, — говорит секретарша и, по-матерински взглянув в красное, вечно блестящее лицо Грабковского, добавляет: — Что-то неважно ты выглядишь, Саша? Не заболел?

— Тут и поболеть некогда. Наплодили гениев на свои головы — не знаешь, куда от них деваться. В могилу живьем загонят… Денечки покатились. А тебе что, веселее? — жалуется Грабковский единственному во всей академии человеку, которому он может довериться.

Глава шестая

Леночка Адамкина и Анжела Замостииа — представительницы нового высокоинтеллектуального поколения. Поездка в Березово. Телевизионщики из программы «Взгляд». Интервью с Любой Круговой. Неожиданное нападение на москвичей. Что творится на свете: страх и растерянность… Возвращение. Новые загадки

Ежели Илье Павловичу Грушкавцу не посчастливилось иметь влиятельных, при высоких должностях, интеллектуальных номенклатурных родителей, да и с местом жительства, как он считал, ему не повезло, то Леночке Адамкиной, казалось, счастье само в руки плыло: Она родилась в семье литературного критика и публициста Адамкина. Да-да, того известного Адамкина, которого побаивались и с которым заигрывали как маститые литераторы, так и прижизненные классики, не говоря уже о зеленой молодежи, которая хвостом таскалась за своим учителем. Многие из них так и называли Адамкина — Учитель…

Именно Адамкин, а не кто иной, был настоящим законодателем модных литературных споров, дискуссий, не кто иной, а именно Адамкин ввел в литературную жизнь понятие суперинтеллектуализма современной городской прозы. Как и положено настоящему исследователю, Адамкин ежегодно открывал в литературном процессе все новые и новые течения и направления, которых до этого никто не видел и не чувствовал, ни коллеги-критики, ни тем более — сами творцы… Вообще, если говорить откровенно, только благодаря мучительным титаническим усилиям Адамкина современная литературная жизнь в глазах общественности имела более-менее ассоциативные формы. Бывало, о литературной жизни Адамкин говорил, как о полноводной реке, в которой, как и во всякой реке, имеются глубинное течение, отмели. После дней или декад литературы в закавказских республиках Адамкин сравнивал литературный процесс с горным массивом, одни литераторы у него были подобны Казбеку или Эвересту, другие — невысокому холму, на котором могла топтаться каждая овца… Если же Адамкин долгое время не выбирался из республики, он начинал чахнуть и чернеть и сравнивал литературный процесс с буреломным лесом, в который давно не заглядывал с топором хозяин-критик…

Еще с детства, годиков с трех, Леночка удивляла людей своими познаниями. Приходили, например, к Адамкину коллеги-критики. Только-только за стол усаживались, сразу же к ним топала с толстенной книгой в руках четырехлетняя Леночка, неторопливо спрашивала: «Папочка, а чем отличается психологическая проза Репкина от аналитической прозы Землевого?» Гости после этих слов только ртами хавкали от удивления, а Адамкин спокойно говорил: «Погоди, дочурка. Вот мы разговор закончим, а тогда я тебе все объясню. Вместо вечерней сказки все расскажу». Леночка отходила, и кто-либо из гостей, более смелый, с тихой завистью спрашивал у Адамкина: «Она у тебя что — уже читает?»

— С двух лет начала, — спокойно и как-то безразлично отвечал Адамкин. — А с трех на английский перешла. Сама. Я и не заставляю. Однако ведь не ради моей дочери мы сегодня собрались. Давайте лучше о наших делах поговорим. Так кто у нас последний роман зафуговал? Какая, вы говорите, у него концепция?..

И дальше уже, как по маслу, начинался профессиональный разговор, который обычным смертным нельзя было понять, ибо там через слово звучало: концептуальность, психологизм, аналитизм, европейское мышление, провинциализм, ассоциативность формы и содержания и, конечно же, венчал все суперинтеллектуализм, к которому мало кто из творцов мог дотянуться.

Потихоньку, вдохновленные идеями и концепциями Адамкина, коллеги-критики приходили к единственно верному выводу: если исчезнут, пропадут они, их труды, то сразу же исчезнет и литература. «Я вам скажу, — говорил Адамкин, завершая, — настоящий критик из литературы создает свою реальность, которая не только объясняет читателям художественное произведение, но и жизнь вообще. Литературное произведение для нас должно быть всего лишь материалом, почвой, в которую мы высеваем свои вечные мысли…»

Как и многие дети интеллигентных родителей, Леночка, закончив школу, сразу же отправилась топтать и расширять тропки и дороги, проложенные отцом: поступила на филфак университета, закончила его и вот уже третий год работает в академическом Институте литературы.

Как-то само собой вышло в этой сложной городской жизни, что Леночка Адамкина еще с детства дружила с детьми таких же высокопоставленных родителей. Они создали замкнутый круг, куда посторонним было не попасть… Лучшая подруга Леночки Анжела Замостина — дочь известного физика, доктора наук Замостина. Анжела закончила физико-математическую школу, физфак университета и сейчас работает в Институте физики младшим научным сотрудником. Все, кто близко знал Леночку и Анжелу, кто более-менее разбирался в городской жизни, не сомневались: впереди у Леночки, как и у Анжелы, были аспирантура, кандидатская…

В тот вечер, когда Анжела Замостина позвонила по телефону Леночке и предложила развеяться — съездить в одну интересную командировку, — в тот вечер Леночка грустила. Она смотрела новую кассету, привезенную отцом из заграничной командировки. Перед ее глазами всеми цветами радуги сияла фантастически-сказочная жизнь людей при загнивающем империализме. Однако на душе у Леночки, как мы уже заметили, были сущие потемки…

По правде говоря, для грусти у Леночки были основания. Этим летом ей стукнуло двадцать четыре. Одноклассницы-бездипломницы, которые еще с восьмого класса по подъездам шастали, давно повыходили замуж, успели родить детей, многие уже, разведясь, словно практику прошли, по второму разу замужем, а вот она, отличница… С кем сойтись Леночке?..

Конечно, не с этими, которые, не имея высшего образования, без долгих рассуждений о литературе и искусстве, сразу же, с первого вечера, пускали в ход свои руки… Но с кем же тогда? Толковых ровесников порасхватали еще на первых курсах — у них, бедных, и молоко на губах не успело обсохнуть, как их захомутали эти… прошедшие практику в затемненных подъездах и парках, в турпоходах… С кем еще сойтись Леночке?.. С разводными?.. Ну нет, уж лучше, как говорит мамочка, в омут головой, чем за такого…

Последний год Леночка все реже подходила к зеркалу — жгучее желание, заставлявшее подолгу смотреть на себя, улетучилось, и сейчас, когда Леночка посматривала в зеркало, ей становилось не по себе. И очки, и бледноватость на щеках, и какая-то нездоровая припухлость на лице — все это раздражало Леночку. Неужели она ошиблась, не по той дороге пошла?

А по какой ей нужно было пойти, скажите?.. Что, может, посоветуете Леночке в городской парк на дискотеку сходить?.. Может, в военное училище на танцы отправиться? Нет уж — поздно, поздно, не тот возраст, когда все делаешь шутя, сейчас как только наклевывается знакомство, становится стыдно и боязно, будто ненужной детской игрой начинаешь заниматься… Да и образование у Леночки, культура — что с ними делать? Не подойдешь ведь с таким багажом к рабочему или колхознику…

Леночка не пропускала ни одной театральной премьеры, бывала на всех гастролях столичных театров, знала в лицо ведущих актеров, художников, литераторов — одному Богу известно, что успела Леночка к двадцати четырем. Но почему же так грустно ей по вечерам?..

Чтобы избавиться от чувства неприкаянности и одиночества, Леночка чуть ли не каждый вечер садилась к столу и писала критические статьи, рецензии. Она читала книги, в которых искала и находила авторские упущения и ошибки. Когда же это занятие становилось скучным, она отправлялась в театр, на художественные выставки, на заграничные кинофильмы. Однако предчувствие, что она навсегда теряет то главное, ради чего, возможно, и на свет появилась, это предчувствие выводило ее из себя.

Может, поэтому она в последнее время стремилась попасть на веселые видеофильмы, посмотреть веселые телепередачи, ибо одной было еще тяжелее.

Когда Анжела Замостина позвонила по телефону и предложила поехать в провинцию, Леночка сразу же согласилась: хоть бы на день вырваться из привычного круга…

Встретились, как и договорились, на железнодорожном вокзале. Было двенадцать часов, от лучей жаркого августовского солнца асфальт становился мягким, везде, куда ни глянь, полно людей, слышался многоголосый гул, к стоянке такси змеилась очередь.

Отправляя Леночку в неблизкую дорогу, мама на всякий случай набросила ей на плечи легонькую курточку. Такая же курточка была и на Анжеле. На нагрудных карманах ярко и броско красовалось «Super Paris». Такой же фирменный знак был и на белых брючках Анжелы — она считалась фирмовой девушкой. Анжела была быстрой и отчаянной, о таких говорят: пока тихого Бог принесет, шустрый сам прибежит. Анжела и училась легко, будто шутя, и жила легко. Она, например, хорошо усвоила, что курить — здоровью вредить, а между тем курила еще с девятого класса. Анжела знала, что гулять, как и знакомиться с парнями без разбора, — нехорошо и рискованно, и все же крутила напропалую… И работа в лаборатории возле приборов, и полуночные блуждания с первыми попавшимися, и знание правил, законов, которые человеку нужно выполнять, но которых Анжела не придерживалась, — все это странно соединялось в ней. И самое обидное, что Анжела пока даже не заикалась о замужестве, она была счастлива, не думала отчаиваться. «Парень — не трамвай, не бойся, не убежит», — часто говорила она Леночке. И в самом деле: парни возле Анжелы вились постоянно.

Где же тогда справедливость на свете, люди добрые?.. Что же это за правило жизни: толковым и умным корчиться от одиночества, а распутным — еще большее наслаждение?..

— Знаешь, я сама напросилась в командировку, — улыбаясь щебетала Анжела. Полненькая и краснощекая, невысокая, словно подросток, Анжела вертела головой, весело оглядывая заполненную людьми привокзальную площадь, и все тараторила: — Там, в Березове, куда мы поедем, какая-то чертовщина появилась в одной хате… Ну, ты же помнишь — мы об этом в газете читали. Смеялись. Думали, это розыгрыш. Оказывается, все правда. Вчера моему шефу дали задание разобраться. Он меня и выправил. Как специалиста.

— Ой, Анжелочка, если бы ты сказала мне раньше, я бы, видимо, не поехала. Может, там жулики орудуют? — вырвалось у Леночки.

— Какие жулики? Кого ты боишься? — смеялась Анжела. — Брось глупости городить. Знаешь, у меня сегодня с утра предчувствие, что все будет отлично. Я верю в предчувствия. Я сегодня только проснулась и сразу же мелодию придумала. И слова даже. Вот послушай, — Анжела запела простенькое и ритмическое, как припевочку:

Материя первична,

Сознание вторично,

Поэтому сегодня

Все будет преотлично…

— Как оцениваешь мою самодеятельность, профессионал-критик? Сойдет для деревни? Точнее, для Березова?.. Пошли на перрон. Электричку уже подали. Билеты туда и обратно я купила, — Анжела потянула нерешительную Леночку к длинной платформе, где на черных рельсах, ведущих неизвестно куда, стояли зеленые вагоны электрички.

В Березово приехали часа в три дня. Солнце припекало еще сильнее, чем в Минске, — в электричке Леночке и Анжеле пришлось снять курточки с модными надписями. По правде сказать, ради этих этикеточек они и носили курточки.

Анжела и здесь вела себя так, будто много раз бывала в Березове. На привокзальной площади, где останавливались автобусы, деловито расспросила степенных стариков, как добраться до улицы Заречной, где находилась та хата, в которой творилось черт знает что. Туда ходил первый номер автобуса. Дождавшись большого коричневого «Икаруса», они отправились на Заречную.

Анжела щебетала без умолку. Видимо, она была из тех людей, которые могут говорить непрерывно, ибо тогда они забывают, не чувствуют того страшного и неопределенного, что днем и ночью точит душу, — одиночества… Анжела говорила Леночке о загадочных энлонавтах, которые, вероятно, уже побывали, а может, и есть на Земле — сколько уже следов они оставили!.. О Бермудском треугольнике, где уровень океана, как доказано с помощью спутников, ниже и где корабли и самолеты исчезают бесследно, а время может останавливаться… О биополе и дальновидении, когда люди могут видеть друг друга через сотни и тысячи километров. О йогах, которые в воздухе могут парить без опоры — это называется левитацией… О недоступных Гималаях и загадочной Шамбале. Из всех этих сообщений Анжела уже сейчас, еще не побывав в хате Круговых, создавала свою научную концепцию, которой можно было бы объяснить проявления березовского феномена. На материалистической основе — вот что самое главное… За окном «Икаруса» мелькали дома, как одноэтажные деревянные, так и кирпичные четырехэтажки, блестела широкая Береза, стальной лентой пересекающая город, зеленел приречный луг, потом — снова дома, заводские корпуса, базар и рядом — сияющие маковки церкви. Глядя на все это, Анжела снова стала напевать:

Материя первична,

Сознание вторично,

Поэтому сегодня

Все будет преотлично…

Расспросив у людей, где нужная остановка, они выскочили из «Икаруса». Заречная улица была похожа на обычную деревенскую. Еще издали заметили, что возле одной из хат толпятся люди. Одни стояли словно в ожидании, другие стремились заглянуть за невысокую калитку. У входа во двор стоял милиционер — наверное, не всех пропускал. Если бы не он, можно было бы подумать, что в хате свадьба или похороны.

Леночка и Анжела подошли к толпе. Остановились. Прислушались. Слышалось разное.

— Вот Любе повезло так повезло — по телевизору покажут. Прославится на весь свет. Заодно и наше Березово прославит.

— Слава славой, а Юзику потом смотри, чтобы жену не увели…

— Конечно, когда пробки стали летать, тогда и заинтересовались аж в Москве. А тут каждый день вкалываешь на станке — никто не видит, никто не вспомнит. Взять тех же артистов, вот кому живется… Каждый день по телевизору показывают, да еще, наверное, и денежки платят.

— Тебя только раз покажи: весь век дети будут бояться, заиками станут…

— Га-га-га…

— Тише, тише, говорю, чтоб вам позакладывало. Скоро Люба выйдет из хаты, пускай только принарядится…

— А как это, людцы, будет: вот так сразу Любу и в телевизоре покажут?

— Нет, бабка, сначала ее снимут, как артистку в кино, а потом покажут на весь свет.

Хата, возле которой толпился народ, была как раз той, куда стремились Леночка и Анжела. Леночка растерялась, готова была повернуть назад, но умная Анжела, быстро сообразив, что к чему, решительно подошла к милиционеру и, ткнув ему под нос красненькое удостоверение, протараторила:

— Товарищ милиционер, мы из Института физики приехали к Круговым по командировке. По поручению Академии наук нам нужно разобраться, что происходит в этой хате. Вы нас пропускаете или из-за вас мы вынуждены будем сорвать ответственное задание?..

Выслушав это, милиционер отступился, даже калитку открыл — Леночка и Анжела шуснули во двор. Сзади них кто-то недовольно загудел:

— Как их, так пропускаешь, а мы что — лысые?..

— Так они же, деду, аж из Минска приехали, ученые, во всем сейчас разберутся.

— Такие молоденькие, девчушки еще, а уже — ученые. Я думал, ученые это все те, кто лысый и с бородой. Да и способности, наверное, нужно иметь, чтобы наукой заниматься.

— Ну, дедусь, ты и даешь… Это же столица, там все намного раньше делается. Там как только ребенок родится, еще в пеленках лежит, а родители уже прикидывают, кем он будет: артистом, ученым или музыкантом, например. И, поверь, так оно и получается…

Во дворе на траве недалеко от веранды стояли трое молодых красивых парней — почти ровесники Леночки и Анжелы. Один держал на плече черную видеокамеру, у другого через плечо был переброшен кожаный ремень какого-то ящика, а в руке парень держал микрофон с беленькой головкой. Третий ничего в руках не держал, зато у него были черная бородка и усики. Наверное, он был здесь самый главный, ибо поучал остальных.

— Значит, ты, Боря, ведешь весь разговор. Микрофон ей в руки не давай, — учил Главный парня с микрофоном. — Во время тракта ты задаешь только вопросы. Готовишь ее психологически. А ты, Вадя, — теперь Главный повернулся к оператору с видеокамерой, — делаешь вид, что снимаешь. А потом мы переходим к главному, ради чего и приехали, — Главный снова повернулся к ведущему: — Первое, что ты спрашиваешь, верит ли она в Бога? Это во-первых. Второй вопрос: как она относится к перестройке? И еще нам нужно спросить… — Главный на мгновение задумался.

— Как она смотрит на права человека в наше бурное время ломки стереотипов мышления? — подсказал оператор.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил Главный.

— Права человека вообще. И в частности — свобода вероисповедания.

— Ладно, давай и эту удочку на всякий случай забросим, — согласился Главный. — Хотя, вероятнее всего, эти вопросы будут для нее слишком сложны. Мышлением она вряд ли доросла до этого уровня. Но — чем черт не шутит: попробуем ради хохмы… Давай зови ее сюда, — Главный кивнул головой ведущему. — Здесь ее снимать будем. А ты, — бросил он оператору, — готовь камеру.

Тот, с микрофоном, щелкнул каким-то тумблером в приборчике, что прятался в кожаном чехле, и заговорил в микрофон:

— Раз, два, три… Начинаем съемку сюжета для телепрограммы «Взгляд». Раз, два, три…

Ведущий уже собирался идти в хату, но в это время, будто услышав слова телевизионщиков, на ступеньки веранды выплыла хозяйка: лет сорока, полнотелая, в новенькой, белой, словно первый снег, кофточке, в черной приталенной юбке и в черных туфлях на таких высоченных каблуках, что женщина, будто спутанная, еле передвигала негнущиеся ноги. Губы у нее были ярко напомажены, а брови и ресницы — черные… Прическа у женщины была модная — черные блестящие волосы возвышались копной… Как только женщина показалась из хаты, на улице сразу же поднялся шум. Все отчетливее слышались отдельные голоса. Видимо, тот, у кого был хороший обзор, громко констатировал:

— Идет, идет, показалась уже… А кофта на Любе, а юбка — бабы, сотни две стоит как пить дать. А прическа, какая прическа!..

— Почему не быть прическе, если сегодня Люба полдня сидела в парикмахерской. Десяткой тут не обошлось…

А хозяйка хаты словно под гипнозом была — затуманенно и незряче смотрела вперед, где табунились парни, один из них уже нацеливался телекамерой на ее полную фигуру. Медленно и степенно, как-то бочком, женщина спустилась с бетонных ступеней и приблизилась к парням. На ходу рукой поправила прическу, будто ради того, чтобы полюбоваться и снять ее прическу, парни и приехали аж из Москвы.

— Товарищ милиционер, успокойте население, оно нам важное редакционное задание срывает, — громко и властно крикнул Главный, повернув голову в ту сторону, где над забором и калиткой торчало десяток голов.

— Если хоть одна душа еще раз пикнет — всех разгоню. Последний раз предупреждаю, — тут же эхом отозвался милиционер. — Никогда в этом Березове порядка не было, не можете вы по-людски…

Милиционера сразу же поддержали доброхоты, что вечно крутятся возле начальства:

— Тихо, тише вы!..

— И правду говорит: молчите да смотрите… Хоть детям будет что рассказать, когда еще такое увидишь…

— А чтоб вам всем позакладывало!..

В это время женщина совсем близко подошла к парням.

— А что и как мне говорить? — спрашивала она и все стремилась и в блестящее око телекамеры смотреть, и на ведущего, который держал перед собой микрофон.

— Вы на всесоюзного зрителя выходите, не каждый день такое бывает. Сами понимаете, на каком языке нужно говорить, — объяснял ведущий и все ближе и ближе подсовывал блестящую головку микрофона.

— Итак, не будем терять времени, начинаем, — скомандовал бородатый Главный и почему-то три раза хлопнул в ладони. Стало тихо-тихо.

— Любовь Николаевна, — резко прозвучал голос ведущего, который наклонился к головке микрофона и смотрел почему-то не на женщину, а в глазок телекамеры, — скажите нам, пожалуйста, как все это произошло? Когда началось: днем, ночью?..

— Ну, эта… Я в спальню заглянула, смотрю — постель разбросана. — Женщина говорила и все вертела головой. Видимо, она так и не знала, куда же ей смотреть: то ли в глазок телекамеры, то ли на ведущего. Тогда она почему-то решила забрать из рук ведущего микрофон. Ведущий заупрямился. Так оба они его и дергали… — Потом смотрю — другие чудеса начались. Пробки со счетчика стали выворачиваться и на пол падать. Я с мужем посоветовалась и в милицию обратилась с заявлением…

— А вот как вы относитесь к правам человека… — перебил монолог женщины ведущий.

Так уж получилось, что никто не видел, когда началось то невероятное, о чем потом все Березово и весь Березовский район гудели месяцами — ни телевизионщики, которые были заняты своей ответственной работой, ни многочисленные наблюдатели, облепившие забор и калитку, ни раскрасневшаяся от волнения хозяйка, ни милиционер, который, не удержавшись, тихонько зашел во двор, ни Леночка с Анжелой… Началось с того, что тонкий, будто девичий, голосок ведущего заглушил резкий пронзительный визг кабана в сарайчике, небольшая дверь которого выходила во двор. Визг был такой резкий и пронзительный, будто того кабана живьем резали.

Все вздрогнули. Некоторые даже подскочили. Люди сразу же уставились на небольшую дверь сарайчика. Неожиданно она сама собой распахнулась, и оттуда, выбрасывая вперед передние ноги, галопом выскочил кабан пудов десяти, не менее… Словно от страшной боли, большой белый кабан ничего вокруг не замечал, он прямиком понесся на толпу. Первым на его пути попался оператор с телекамерой на плече — кабан снес его, как былинку, только надпись «Adidas» мелькнула на белых импортных кроссовках. Парень грохнулся на землю, выпустив из рук телекамеру. Протаранив остальных людей, кабан застрял в невысоких воротцах, ведущих в огород, и снова заверещал тонким, каким-то детским голосом: куги-и… Затем кабан начал разворачиваться в направлении телевизионщиков…

Все на мгновение остолбенели. Первым опомнился Главный. Он заорал не менее страшным голосом, тыкая пальцем на телекамеру, которая валялась на траве: «Телекамеру, телекамеру, балда, спасай, пока не разнес… Японская… До пенсии не рассчитаешься…» Телеоператор, лежавший на земле, от крика пришел в себя. Не поднимаясь с травы, он вратарским приемом бросился на телекамеру и закрыл ее своим телом… Женщина в белой кофточке тоже встрепенулась, словно ожила, будто из-под гипноза вышла. Она ткнула пальцем на кабана, верещавшего в углу, и закричала, неизвестно к кому обращаясь. В голосе сквозила радость: «Во-оот, я же говорила всем, а мне никто не верил… Сами сейчас видите, что в этой хате творится… Покоя нету ни днем ни ночью… Сами все видите…»

Милиционера как ветром сдуло — кинулся на улицу наводить порядок, ибо там творилось черт знает что… Над забором и калиткой тремя сплошными рядами торчали головы с раскрытыми ртами и стеклянными глазами. Слова милиционера: «Тише, кому говорю: разойдись…» — заглушались другими возгласами, как близкими, так и далекими — толпа за то время, пока Леночка и Анжела были во дворе, разрослась невероятно:

— Что, что там творится?

— Москвичи у Юзика кабана режут. Караул!..

— А с виду пристойные люди… Неужели им своего мало?..

Кто-то громко хохотал… Трещал забор — вот-вот завалится под тяжестью человеческих тел. И все старался милиционер: «Разойдись, кому говорю…»

Леночка, как только началось все это невероятное, схватилась за руку Анжелы и стала шептать одно и то же: «Мамочка, мамочка родная…» А когда кабан стал разворачиваться, чтобы снова броситься на телевизионщиков, встрепенулась и Анжела, — дернув Леночку за руку, она стрелой метнулась к калитке, потащила за собой безвольную Леночку.

Выскочили на улицу, запруженную людьми, и — дай Бог ноги! — без оглядки понеслись к автобусной остановке.

Держась за руку Анжелы, Леночка летела следом и шептала спасительное: «Мамочка, мамочка родная». А в память ей врезался не разъяренный, впервые увиденный кабан, не побледневшие телевизионщики, не громко кричащая женщина в кофте, а большой круглый замок, висевший на двери сарайчика.

Леночка увидела его сразу, как только зашла во двор. Висел он и потом, когда дверь сарайчика сама собой открылась и оттуда выскочил этот страшный зверь. Только дужка замка была уже откинута. А ведь никто, ни одна живая душа к этому замку даже близко не подходила…

Глава седьмая

Грушкавец читает газетную статью. Содержание статьи. Огорчение и отчаянье человека из районки. В чем искать успокоение души?

Спустя почти две недели после описанных событий уже знакомый нам сотрудник березовской объединенной газеты «За светлую жизнь в коммунизме» Грушкавец Илья Павлович снова лежал на кровати и читал статью, напечатанную в республиканской газете. Может, потому, что Илья Павлович был в комнате один, а может, и по другой причине, но он часто и громко, не стесняясь, шморгал носом, скрипел зубами, что-то бормотал и вздыхал так тяжело, будто ему не давала покоя нечистая сила… Грушкавец читал одно, а думал о другом:

— Вот тебе и на — в который раз объегорили… Что им дружба, им — лишь бы свое урвать, лишь бы наверх выскочить, прославиться на весь свет… А ты ведь первый раскопал, весь материал выдал Мулярчику… Ну, пускай бы он хоть словом обмолвился о тебе, сделал приписку — так и так, выражаю благодарность Грушкавцу Илье Павловичу, журналисту-районщику, который первым притронулся к сенсационному материалу, ибо он живет в гуще жизни… Так нет же, Мулярчик все себе присвоил — ни слова о тебе, ни полслова… Где же справедливость на свете, где правда?.. И все о гласности, о перестройке пекутся. Кому пожаловаться? А никому ты не пожалуешься, ибо у них — лапы вокруг, окопались в круговой обороне, науськивают читателя то на критику Сталина, то — на Хрущева, а сами в это время рыбку ловят в мутной воде…

Что же это была за статья, из-за которой Грушкавец покоя не находил?

Вот она, приводим ее целиком.

В дополнение к напечатанному

БЕРЕЗОВСКИЙ ФЕНОМЕН, ИЛИ ПО СЛЕДАМ НЕВЕРОЯТНОГО

Статья А. Мулярчика «Милиция воюет с нечистой силой», напечатанная в нашей газете, вызвала огромную заинтересованность наших читателей. На другой же день после выхода газеты в свет к нам в редакцию посыпались многочисленные телефонные звонки, телеграммы, письма как жителей республики, так и соотечественников из-за границы… Реакция читателей, как мы и предполагали, была разной. Звучало возмущение, были откровенные насмешки.

Докатились с перестройкой!.. С какой поры вы, солидная газета, первоапрельские розыгрыши начали печатать в августовских номерах? — спрашивали некоторые читатели. В частности, это выдержка из письма В. Селькевича из д. Бродовка Минской области. Насчет первоапрельских розыгрышей мы можем поспорить, но хочется спросить у товарища Селькевича: а при чем здесь перестройка?..

— Вы не первооткрыватели, — пишет нам М. Бысак из Минска. — Еще в школе у Гоголя я читал, как вареники в рот прыгали. А где взять такие вареники сегодня? Или хотя бы — пельмени? Если купишь пельмени, так их ко рту подносить страшно. А колбаса у нас какая, из чего сделана? Вчера кошке подсунул — отвернулась и из комнаты выскочила, как от отравы…

Опять же, товарищ Бысак, зачем вы путаете две проблемы: качество продуктов и березовский феномен?..

А вот мнение гомельчанина М. Зубова:

— Самое вероятное, что может возникнуть в сознании читателей, это то, что редакция пошла на фальсификацию. Однако я думаю, что все напечатанное вами — правда (подчеркнуто автором письма).

С этого, наверное, и начнем наш нынешний разговор.

А был ли феномен? В самом деле, насколько точны сообщения в статье «Милиция воюет с нечистой силой»?

Мулярчик представил редакции копию справки Березовского отделения милиции, а также магнитофонную запись своих бесед со многими свидетелями, которые своими глазами все происходящее видели в хате товарищей К. Более того, любознательный Мулярчик беседовал с работниками милиции.

Разумеется, не проверив и не сверив факты, мы не могли да и не имели права напечатать такую серьезную статью. Поэтому мы обратились в Березово к заместителю начальника РОВД майору милиции В. П.Андрейченко. Напомнил читателям: майор сам видел полет пробки.

— Да, — сказал нам Виктор Петрович, — пробка во время полета меняла направление. Сначала она летела ко мне, а потом неожиданно упала к ногам. Я схватил ее. Думал, горячая. Нет, холодная. После этого вместе с участковым Николаенчиком мы бросились к счетчику.

— А в хате в это время никого не было?

— Нет, никого. Я сам проверял — обошел все комнаты. Все мы находились на веранде.

Короче, не будем пересказывать снова статью Мулярчика. Но, с разрешения автора, восстановим магнитофонную запись. Вот что говорит А. Ульянская — соседка товарищей К.

— Однажды мы сидели на веранде. Зина, соседка Галя и я. Зина — девочка — в спальню зашла. Только зашла и кричит: «Бабушка, трюмо лежит!» Мы подняли его, поставили на место. Тяжелое трюмо. Ребенку не поднять. Подумали сначала, что дети балуются. Я вытурила их из хаты. Снова сидим, разговариваем. А потом, когда заглянули в спальню и посмотрели — трюмо снова лежит… И самое странное — целехонькое, не разбилось…

Конечно, всему этому можно не верить.

Шутя, березовчанин 3.Клинский предлагает считать происшествие в его родном городе «классическим случаем дуриков домового и готов в любое время предоставить нам информацию о кикиморе, ведьме и черте».

Спасибо, товарищ Клинский, нам пока этой информации не нужно, ибо мы, советские журналисты, — неверующие…

«Милиция и ученые, дайте объяснение!» Это дружное требование наших читателей довольно справедливо. Более того, В. Курлович из Пинска — лектор-атеист общества «Знание» — считает, что наша публикация нанесла вред атеистическому воспитанию молодежи. Он, например, пишет: «Как большое издевательство и идеологическую диверсию я воспринял вашу публикацию. Но лично я все это, возможно, стерпел бы. Меня, как гражданина, беспокоит другое: в полетах электропробки, других материальных предметов многие люди видят проявление той реальной силы того света, в существование которого мы, атеисты и материалисты, не верим и более того — отвергаем своей каждодневной мучительной работой (подчеркнуто лектором-атеистом)».

Насчет наших издевательств и идеологических диверсий, как считает товарищ Курлович, — это уже слишком. А вот что касается качества лекторской работы наших атеистов — это отдельный разговор, думается, березовский феномен как раз и заставит наших лекторов-атеистов искать и находить новые более эффективные формы работы с молодежью.

Иное суждение у 3.Каровца из Жодино: «Я считаю, что сейчас, во время гласности и перестройки как нашего общества, так и нашего мышления, закрытых тем не может быть. И не нужно стесняться того, что похожее явление не будет иметь научного объяснения. Лично я считаю, что березовский феномен заставляет наших философов взглянуть с принципиально иной стороны как на человека, на его внутренний мир, так и на космос в целом. Наверное, не все так просто в мире, как нам объясняли в школе или на лекциях пропагандистов общества «Знание» (слышите, слышите, товарищ Курлович, что вам говорят наши читатели? — замечание В. А.). Хотим мы того или не хотим, но мы подошли к принципиально новому осмыслению таких сложных вопросов, как смерть и бессмертие».

Кстати, не эту ли мысль высказывает и товарищ Арнольд Дружкин из Бобруйска: «Мы наконец должны ввести элемент нового мышления и в философию познания мира и человека, как маленькой неотделимой части этого мира. Сейчас, как я думаю, нам нужно взглянуть на человека как на живой элемент живых космических процессов, сложных и бесконечных в своих проявлениях (подчеркнуто товарищем Дружкиным. — В. А.)».

Как видим, в нынешнее время полного всеобуча уровень познания наших читателей довольно высок, люди пытаются самостоятельно разобраться во всем, сами ищут истину. А что же наши ученые скажут?

К большому сожалению, пока никто из солидных ученых не взялся рассматривать на серьезной научной основе березовский феномен. Никто не хочет брать на себя ответственность объяснить то, что происходит в Березове. Сегодня у наших ученых имеется под руками уникальный материал для исследований и открытий, а они его не используют. Наверное, мы снова, как уже не раз было, дождемся того времени, когда зарубежные ученые, используя экспериментальные данные березовского феномена, запатентуют уникальные открытия, которые, фактически, принадлежат нашему народу. Старая песня… Вы, уважаемые читатели, только послушайте, что заявил нашему корреспонденту ученый секретарь академии товарищ Степанчук, отвечающий за связь с прессой:

— У нас, в академии, нет ученых, которые занялись бы анализом аналогичных явлений. Что касается лично меня, то я в такие глупости не верю.

Странно! Невероятно слышать такое в наше пафосное светлое и переломное время перестройки как общества, так и мышления!

«В какое время мы живем, товарищ Степанчук? — так и хочется спросить ученого секретаря. — Неужели к нам возвращаются темные, застойные времена, когда ученые двумя руками держались за пустые догматические истины и аксиомы?»

А между тем ученый товарищ Степанчук с ученым видом, как ни в чем не бывало выдает нам такие сентенции. Мол, в науке истинно только то, что не находит иного объяснения, кроме единственного. Мол, настоящий ученый должен сто раз повторить опыт и только после этого высказать определенное мнение.

«А как нам тогда представить электрон — частица это или волна? Какое здесь единственное объяснение, ибо поверить в то, что электрон одновременно является и частицей и волной, это все равно что поверить в реальность березовского феномена?» — так и хочется спросить у нашего ученого секретаря. Он что, за неотесанных дураков нас принимает? В существование шаровых молний Степанчук не верит именно потому, что ни разу их не видел. Но это между тем не мешает ученым заниматься изучением шаровых молний как природного явления.

В заключение нашего разговора товарищ Степанчук заверил: знаменитый иллюзионист Акопян задал бы милиции столько загадок, что нашей газете хватило бы сенсаций на десять номеров.

В мастерстве товарища Акопяна мы не сомневаемся, как не сомневаемся и в мастерстве нашей родной милиции, умеющей выводить на чистую воду разных «фокусников». Но, как талантливо и образно пишет Мулярчик, гвоздь проблем именно в том, что полеты и перемещения материальных предметов происходят без участия людей.

В заключение нашей беседы хочется привести еще одну выдержку из письма. Вот что пишет нам ученик третьего класса Житивской средней школы, которая находится в том же, сейчас уже знаменитом Березовском районе:

«Дядичка Мулярчик с редакции. Все, что вы пишете, говорят, некогда уже было в нашем Житиве. И никто тогда не пугался и не удивлялся. До войны и после войны у нас во всю ивановскую колдовали, аж дым шел… Особенно это умела Адоля. Она скупому Евхиму коровку заколдовала. А Евка умела гадать. Я думаю, если бы вы приехали к нам в Житиво, то вам бы старые бабы все рассказали, как это делается. А то и колдовать научат. А то нынче молоденькие учительницы ну совсем ничего не знают. Я вчера на учительском педсовете как представитель класса затребовал от директора, чтобы у нас в классе на каждом уроке обязательно свободный микрофон был. И еще я затребовал, чтобы мы с учительницами на равных говорили и спорили и чтобы мы им отметки ставили в отдельный журнал. От двойки и до пятерки. И если всего этого не будет, то мы забастовку объявим. И в школу не пойдем. От того, какую оценку мы выставим учительницам, им и зарплату должны платить. Вот тогда учительницы и забегают. Тогда и будет перестройка настоящая. Прошло уже два дня, как я выступил, а ничего пока не делается. Где же тогда демократия и новое мышление? Приезжайте и разберитесь с такой несправедливостью, которая творится в нашей школе. И еще я хотел бы сказать о нашем председателе колхоза. Но это потом.

Володя Загорский».

Вот, сами видите, товарищи дорогие, каким дотошным растет новое поколение, которое, можно сказать, родилось в послезастойное время перестройки! Пускай Володя Загорский пишет с ошибками — мы сознательно сохранили его манеру и стиль письма, — но давайте заглянем правде в глаза: какие оригинальные предложения выносит он на суд общественности! Не зря говорят, что устами ребенка глаголет истина. Так и рвется из души: товарищи из Министерства образования, возьмите на отдельный учет этого талантливого ученика и заодно задумайтесь над его предложениями.

И еще мы хотели бы сказать: ежели ученики не верят науке, то, желаем мы того или не желаем, они, наше будущее, станут верить религиозным предрассудкам. Не это ли в первую очередь должно беспокоить нас? И вас, товарищ Степанчук, тоже… За что вы только деньги получаете?

Повторите, пожалуйста! Товарищ Степанчук хочет, чтобы мы повторили опыт в выгодное для него время, за неделю записавшись на прием. Но повторить на «бис» березовский феномен для науки мы, разумеется, не можем. Поставим вопрос ребром в иной плоскости: а не наблюдались ли похожие явления еще где-либо?

«Год назад следователь А. Редькин занимался довольно-таки странной историей. В деревенской хате сама собой падала и разбивалась мебель. А то вдруг перелетали с места на место сахарница, сковорода и другие предметы. Некоторые же словно взрывались и разваливались на куски: большой фаянсовый «петух» (сувенир), пластмассовая бутылка с жидкостью…

Здравый смысл подсказывает: нужно искать злодея. Вероятнее всего кто-либо из членов семьи или, возможно, кто-то из посторонних организовал эти далеко не безобидные штучки. Осматривалось место происшествия, допрашивались свидетели. Но хулигана следователь, как ни старался, не нашел. И начатое «дело» пришлось закрыть из-за отсутствия состава преступления».

Мы процитировали начало статьи В. Бычкова «По следам летающей сахарницы» («Журналист», № 3 за 1988 г.).[6]

Все, что описывается в этой статье, происходило недалеко от города Клин Московской области. Что еще происходило там? Как и в Березове, выбивало пробки. Сам по себе открывался водопроводный кран. Обезумев, крутился счетчик…

А были ли там ученые? Нет, как и в нашем случае, они туда и глаз не показали. Зато там побывала Клинская городская прокуратура. Она установила, что космические спутники и самолеты над хатой в те минуты, когда переворачивалась мебель, не пролетали. За электроэнергию хозяева заплатили 13 рублей, а обычно платили полтора.

Но самое интересное — история с «летающей сахарницей». Сахарница пробивала стекло. Специалисты дали заключение, что круглое отверстие в окне могло получиться, если бы сахарница летела со скоростью пули. При такой скорости она пролетела бы пять километров. А подняли ее за несколько метров от хаты.

Подобные статьи печатались и в других изданиях.

А что же ученые?

К большому огорчению, некоторые наши академики даже в наше светлое пафосное время перестройки и гласности побаиваются высказать свои соображения, не желая, чтобы в официально-научных кругах их считали выскочками, белыми воронами…

В заключение мне хотелось бы выразить благодарность Аркадию Мулярчику, смелому журналисту, который, рискуя своей репутацией, пошел на открытие еще одной, до этого закрытой темы, вызвав на себя, как мы сегодня увидели, огонь бюрократов и антиперестройщиков — этой черной сотни темных сил застойного времени… Думается, что Аркадий Мулярчик как раз и есть образ нового перестроенного человека с новым оригинальным мышлением. Он, видимо, как раз и есть тот прораб духа и перестройки, о которых иногда говорится в центральной прессе и которых как будто бы у нас не имеется. Сегодня мы можем сказать: есть, есть прорабы духа и у нас! Побольше бы нам таких смелых журналистов, и тогда бюрократам и сталинистам не будет спокойной жизни.

В. Абраженко.

«Смотри, как красиво придумал в конце: прораб духа и перестройки!.. А кто же тогда я? Как назвать тех простых людей, которые каждый день стоят у станков, ходят за скотиной, выращивают зерно?.. Неужели все мы — рабы духа, которыми мудрые прорабы понукают?» — почему-то подумал Грушкавец, дочитав статью. Он поднялся со скрипучей кровати, и без того надоевшей за годы студенчества, скомкав, бросил газету на стол и стал ходить по комнате. От стены к стене.

Как и каждый день, слева гремел магнитофон: тоненьким женским голоском Леонтьев выводил свое: «Я бегу-бегу-бегу…», — а справа кто-то доказывал: «А я тебе говорю, что я тузом крыл. Тузом, понял, козел?..»

«Там, в столицах, живут прорабы духа, каждый день налево и направо бросают новые идеи и концепции… А кто здесь живет? Как живет? Какая здесь жизнь? Болит ли у кого душа за то, чем интересуется народ в районных городках, в деревнях, забытых всеми, где одни старухи на скамейках по вечерам сидят да куры посреди улицы в песке гребутся?.. Ну, телевизоры, гремящие магнитофоны дали народу, работу рукам дали, для молодежи дискотеки открыли. А что для души?.. Чем заняться человеку в городе после работы?.. Да и работа эта: на шумных станках, на вибрирующих машинах, в конторе с бумагами… — что она дает для души человеческой? Деньги она дает. Как будто за деньги и счастье можно приобрести… Не потому ли и пьет народ до одури, до чертиков, что душа болит, покоя не дает…»

Почему-то не о статье думалось Грушкавцу, о другом, что тлело годами… Тяжело ему было. И сейчас уже не зависть и не обида обручем сжимали сердце, а что-то иное наваливалось на Грушкавца Илью Павловича.

Он быстро оделся, насунул на ноги кроссовки и, стараясь не смотреть на обшарпанные коридорные стены, вышел из общежития на улицу.

Было около девяти вечера, еще красное большое солнце висело над городскими домами. Дневная жара спала, ветер утих, небо чистое и глубокое, как весной.

Когда живешь в деревне, такой порой на душе бывает очень хорошо, умиротворенно, ибо везде, куда ни глянь, под чистым небом видно далеко-далеко, зелень почему-то блестит, а то и становится розовой, да и вся земля, на которой в садах и огородах дозревает урожай, словно отдыхает от дневной жары; в такие минуты остро чувствуешь, что еще один день прожит и сейчас, когда дневная суета отошла, настало время раздумий, потому что скоро, словно черный занавес между действиями в театре, опустится на землю ночь; тогда закрадывается в душу сладкое томительное чувство сожаления, непокоя за что-то не сделанное и не прожитое днем, возможно, за что-то не встреченное… Потому становишься умиротворенным, и хотя знаешь, что впереди ночь, а все-таки что-то ожидаешь и вспоминаешь, как в детстве так же ожидал письма или телеграммы, которые звали бы тебя, и ты сразу же отправился бы за тридевять земель в тридевятое царство…

Так бывает в деревне. А в городе этой сладкой предвечерней поры почему-то не замечаешь, то ли из-за грохота машин и смога, то ли из-за незавершенных дел, а, возможно, еще и потому, что в это время ты обычно не на земле стоишь, а сидишь в комнате и смотришь телевизор…

Грушкавец хотел одиночества. Поэтому через запруженное машинами шоссе, ведущее из Березова в Минск, он решительно направился туда, где не было строений, где пустой стадион, на котором вокруг зеленого поля с одной стороны поблескивали под низким солнцем длинные скамейки, а с другой — высились пустые бетонные трибуны.

Когда Грушкавец учился в школе, он часто приезжал в Березово на соревнования, — бегал по этой дорожке наперегонки, бросал блестящий плоский, как блин, диск, толкал ядро, прыгал в длину и высоту. Счастливчики получали грамоты. И еще в конце дня им давали талоны, с которыми они отправлялись в городскую столовую, где их бесплатно кормили.

Какое удовольствие — получить красную грамоту и попробовать в столовой кисловатого компота!

Однако что же это такое, счастье человеческое?

Грушкавец сидел на пустой нагретой солнцем бетонной трибуне и, невольно вспоминая далекий мир детства, не мог понять, что с ним сейчас происходит.

Недавние обиды, злоба и зависть, от которых его аж колотило, — все это стало таять. Но новые тревоги и новая боль, заполнявшие душу, не утихали.

Что-то очень важное накатывало на Грушкавца, и его надо было понять и осмыслить. Самому, наедине. Без умных книг, без рукописей Мулярчика и даже без самого Мулярчика с его скандальными сенсационными статьями. Может, даже — вопреки тому, что было написано в книгах, статьях, что слышал он когда-то на лекциях.

Но что же это было?

Гонимый какой-то непонятной болью, Грушкавец снова поднялся и пошел — туда, где за оградой стадиона шумели высокие сосны с подсохшими вершинами, где находились, как говорили люди, насыпанные холмы 1812 года. Их называли Батареями… Ибо здесь, говорили, сильно поколотили Наполеона с войсками. Там же, на Батареях, среди сосен находился роддом. Скрытое соснами трехэтажное здание появилось перед Грушкавцом неожиданно. Как-то инстинктивно он стал обходить его, ибо все, что происходило в этом здании, было для Грушкавца не то что неприятным, а — как бы здесь точнее сказать? — тем, чего не хотелось бы знать. Роддом — в одном этом слове было что-то такое, от чего Грушкавцу, как и многим мужчинам, хотелось быть подальше…

Но здание стояло, яркое от новой побелки. Под окнами толпились мужчины, одни молча смотрели в окна, другие что-то выкрикивали. Почти в каждое окно высовывались женщины, некоторые даже на подоконниках уселись. Одна такая красавица, сидя на подоконнике, молча и задумчиво смотрела вдаль, будто не замечая толпившихся внизу. Внутри здания на первом этаже орала женщина: «А-а-а, а-а-а!..» Когда она замолкала, слышалось, как плачет дитя — тоненько, пронзительно.

Грушкавец обошел роддом и неожиданно услышал звонкое и протяжное:

Ох, сердце болит,

И под сердцем болит.

Это милого подарочек

Ногами шевелит…

Грушкавец аж подскочил от этой припевки. Повернулся лицом к зданию. Пела та, сидевшая на подоконнике. Сразу же из соседнего окна высунулась другая женщина и, не обращая внимания на мужчин, ответила другой частушкой.

Даже здесь концерт устроили… Бесплатный…

Плюнул Грушкавец себе под ноги и дальше подался…

Что же это такое: человек?.. И плачет, и скулит от боли, со смертью и небытием всю жизнь в прятки играет, но — смеется как ни в чем не бывало…

А может, как раз в этом и есть проявление силы и величия человека, и поэтому сейчас, когда из всех закоулков полезли, посыпались на человека всякая нечисть да хула, когда люди по собственному желанию и дурости бросились раскапывать могилы и в который уже раз ворошить истлевшие кости предков, налаживая над ними судилище в интересах сегодняшней выгоды и нынешней справедливости, которые завтра обернутся еще большей несправедливостью и, возможно, прольются еще большими реками крови, той самой крови, которую пролили наши предки, когда каждый день чувствует человек, как, пугая скорым исчезновением, загоняют его в вечное рабство, что ему остается?..

За что человеку ухватиться? Где и в чем искать духовную опору?..

Что же теперь делать человеку?..

Батареи, на которых стояли высокие сосны, переходили в ложбину. Грушкавец вышел на берег Березы. Подошел к самой воде, опустился на траву, уставился на воду — туда, где некогда стоял деревянный мост, по которому березовцам было удобно ходить из старой части в новую. Но однажды прикатили на машинах ушлые киношники, снимавшие фильм о войне, и подорвали мост, теперь только обгоревшие сваи торчали из темной воды…

Смеркалось. Солнце закатилось за Батареи, а когда — Грушкавец так и не заметил. Небо все больше затягивалось синевой, и вскоре даже звезда заблестела. Надвигалась ночь, но холода не чувствовалось. Грушкавец нагнулся к воде и потрогал ее рукой — теплая… Подумалось: если окунется, легче не станет. Была бы вода холодной, как лед, тогда можно было бы…

На другом берегу Березы, за широким лугом, затянутым редким седым туманом, загорались огни березовских хат и уличных фонарей. Оттуда все громче слышался знакомый гул: гу-ууу…

Вдруг к Грушкавцу пришло ощущение собственной беспомощности в этом мире… Если разобраться, что он, человек из районки, может сделать, что значит он в огромном мире, где столько бомб и ракет, где переплелись дипломатические и недипломатические связи, где мафия и войны?

А ведь столько лет учился, если со школой посчитать, лет шестнадцать будет, много читал и читает, мечтает стать знаменитостью, чтобы на него все пальцем показывали и говорили: да-а, это тот самый Грушкавец, который некогда в районке работал, а нынче, смотри, в люди выбился… Но — не это главное, не это… Блажь все это.

А что же тогда главное для Грушкавца Ильи Павловича, который не имеет международных связей, не причастен к мафии и не собирается убивать ближнего?

О-о, как болела голова у Грушкавца, когда он неподвижно смотрел на темную воду и чувствовал, как тянет, тянет его туда!..

Вспомнились старые родители, которые доживают век свой в деревне и к которым он до сих пор стеснялся возить своих образованных друзей, ибо родители были малограмотные, со скрюченными, черными от работы пальцами, которые трудно уже отмыть…

Снова вспомнились беспечное детство, односельчане — смешные и беспомощные, какие-то несчастные, никому до них и дела нет, с них можно только недоимку истребовать или штраф наложить…

И вдруг жалость захлестнула Грушкавца. И все остальное, что до нынешнего дня казалось важным, без чего, думалось когда-то, и жить невозможно, показалось таким смешным и мелочным…

Чем более сгущались сумерки, тем умиротвореннее становился Грушкавец. Глядя то на далекие березовские огни, которые все плотнее окутывались туманом, то на белые звезды, густо высыпавшие на небе, Грушкавец заплакал. Ой как давно он не плакал. С самого детства, когда слезами легко и начисто смывались с души все беды и обиды. А потом, вымахав почти на метр девяносто, набрав килограммов сто, стыдно стало плакать.

И чего это он, большой и сильный человек, лил слезы, ежели спросить?.. Никто ведь его не обижал, оплеух никто не отвешивал. Ну, а что статьи в республиканских газетах печатали, что обдурили его… Да ну их, эти статьи!.. И Мулярчика вместе с ними, коли на то пошло…

Не потому плакал Грушкавец Илья Павлович, не потому.

Глава восьмая

Полтергейст и его проявления. Умные ученые споры. Где проводить международную конференцию по SETI: в Березове, в Мексике или на островах Фиджи? Проявление полтергейста перед членами комиссии

[7] SETI[8]

Получив приглашение, напечатанное на фирменном бланке, я в назначенное время пришел к зданию Академии наук. Думал, что заседание будет проводиться там: или в большом зале для пресс-конференций, или в одной из научно-исследовательских лабораторий, где нам ясно покажут и докажут, что аномальные явления — реальный физический процесс, который, наконец, получил научное объяснение. Как это часто бывает, все оказалось иначе. Всех журналистов, сверив по списку, посадили в автобус с зашторенными окнами и куда-то повезли. Примерно через час нас высадили в каком-то дворе, огражденном высоким бетонным забором — видимо, это был двор закрытого научно-исследовательского института по изучению аномальных явлений.

Нас, журналистов, снова сверили по списку и, предупредив, что фотоаппаратурой здесь нельзя пользоваться, провели в здание, в небольшой конференц-зал с круглым столом в центре. За столом уже сидели члены комиссии по аномальным явлениям. Нас, приглашенных, усадили отдельной группкой на заранее приготовленные стулья.

— Товарищи, — обратился к присутствующим председатель комиссии, когда мы расселись, — сегодня мы впервые пригласили на наше заседание журналистов в качестве гостей. Перестройка так перестройка, закрытых от народа тем у нас сейчас не должно быть. Поприветствуем журналистов. (Аплодисменты.) А сейчас начинаем нашу работу. Заслушаем обзорный доклад руководителя группы доктора наук Гвозденки. Пожалуйста, товарищ Гвозденко.

Гвозденке было за тридцать. Это ученый нового поколения, которое считает шиком показаться на людях в дешевеньком латаном свитере и мятых-перемятых джинсиках… Волосы у Гвозденки были не расчесаны, какие-то всклокоченные, лицо бледное, будто он всю жизнь провел в этом здании. Короче говоря, у меня сложилось впечатление, что это был типичный фанат от науки. В руках Гвозденко держал исписанные странички. Глядя на них, он начал говорить следующее:

— В последнее время во всем мире стало массовым явление, которое называется полтергейст. В переводе с древненемецкого — это «шумный дух».

Из письменных источников полтергейст известен с VI века, название свое он получил согласно с представлениями, бытовавшими в средневековье. В результате проведенной нашей группой работы мы имеем около тысячи сообщений о полтергейсте. Считаем, что этой тайне около тысячи лет. В официальную печать попадает по нескольку десятков сообщений за год. Одно из последних в нашей стране — проявление полтергейста в Белоруссии, в городе Березове. Серьезное научное изучение полтергейста началось 50 лет назад. В нашей стране — с 1982 года. До сих пор считалось, что во время полтергейста действуют духи, нечистая сила и прочее. Разумеется, материалистически настроенные ученые, не имея возможности объяснить это явление, считали сообщения о нем или сказками, или жульничеством. «Этого не может быть!» — таким лозунгом руководствовались многие.

Но и сегодня немало солидных ученых остается на этих позициях. «Чудес на свете не бывает и быть не может!» — так объясняют они свое нежелание изучать проявление полтергейста. Как здесь не вспомнить тех ученых, которые когда-то отвергали существование метеоритов только по той причине, что камни с неба никак не могли падать…

Сейчас перехожу к конкретному обозначению проявлений полтергейста. Дать полное описание этого явления довольно трудно, ибо проявления его различные. К полтергейсту относят следующие аномальные явления:

1. Беспричинные звуки, которые не имеют источников. В пятидесяти процентах именно в этом полтергейст и проявляется. Часто слышится стук в окна и двери, стены, пол (от легкого до сильного, который сотрясает дом). Еще могут слышаться скрипы, царапание, грохот, звук пилы, падение, шаги, топот, танцы (иногда можно разобрать, как кто-то напевает мелодию). Могут звучать голоса, которые произносят монологи и даже ведут умные диалоги с присутствующими (семь процентов полтергейста были голосовыми), а также другие звуки (дыхание, тяжелые вздохи, храп, вытье, свист, стоны, крики и прочее).

2. Движение и полет предметов как бы под воздействием невидимой руки. Приподнимание, подскакивание и переворачивание предметов, мебели, даже такой, которую человек не может поднять, битье посуды, стеклянных банок, бутылок, раскачивание люстр с разбиванием или без разбивания плафонов, лампочек о потолок или взрывы лампочек без ударов, стягивание и перенос ткани, одежды, постели. Самопроизвольное исчезновение вещей из карманов, сундуков, шкафов, бросание предметов на пол и в людей.

3. В семнадцати процентах полтергейста зафиксирована так называемая «телепортация», это значит — наблюдается перенос предметов через стены и железобетонные перекрытия квартир, через стенки холодильников, шкафов, чемоданов, сумок и даже стекло окон, без повреждения как предметов, так и преград. Иногда предметы нагреваются до пятисот градусов. Наблюдались случаи мгновенного исчезновения предметов (дематериализация) и появление их через какое-то время в воздухе (материализация) с последующим падением или быстрым полетом.

4. Появление неизвестно откуда воды. При этом струи воды возникают в воздухе и направляются на людей или на предметы, образуя на полу лужи, появляются мокрые пятна на стенах или на потолке. Бывало, что закрытые помещения, не имеющие источников воды, затапливаются. Также в закрытых помещениях появляются камни. При этом камни материализуются под потолком и свободно падают вниз.

5. Произвольное включение и выключение в квартирах, где происходит полтергейст, выключателей и регуляторов (освещения, звонков, телефонов, электроаппаратуры, видеоаппаратуры и радио).

6. Произвольное деформирование предметов (сгибание, ломка, отрыв, взрывное разрушение «в пыль» стеклянных предметов, перерезание проводов, «разбивание» книг на мелкие клочки, будто они сделаны из стекла).

7. Самовозгорание предметов (одежды, белья, тканей, книг, тетрадей, бумаги и тому подобного), но, обратите внимание, не элементов застройки.

8. Появление надписей на стенах или на бумаге. Часто надписи носят угрожающий характер. При этом люди видят иногда, как карандаш сам выписывает эти надписи.

9. Воздействие на людей неизвестных сил (щекотка, царапание, уколы, толчки, удары невидимым кулаком, стаскивание с кровати и даже плавные переносы людей в квартире с мягкой постановкой на ноги), а также поражение током, временная неподвижность, ощущение горячих и холодных зон, появление интенсивных запахов, не имеющих источников.

10. Демонстрация неизвестным способом прозрачных (будто голографических) рисунков, которые часто двигаются и разговаривают, через которые свободно проходит рука. Часто их видят несколько человек сразу.

Полтергейстом называют воздействие в ограниченный срок (от нескольких дней до месяца) некоторого количества (от десятков до сотен) описанных аномальных явлений в ограниченной зоне (в границах комнаты, квартиры, дома и его окрестностей).

Этими словами монолог Гвозденки закончился. Он обвел взглядом присутствующих, словно ожидая вопросов. Пока никто ничего не спрашивал. Тогда Гвозденко сел.

Слово взял председатель комиссии (человек солидный, представительный, такими обычно бывают председатели всех рангов, начиная от колхозов):

— Ну что же, коллеги, поблагодарим Гвозденку за обстоятельный аналитический доклад. А сейчас перейдем к обсуждению этой проблемы. Первой я предлагаю предоставить слово специалисту по SETI Альбертине Яковлевне Звездной. Что вы можете сказать нам, Альбертина Яковлевна?

Альбертина Яковлевна, единственная среди членов комиссии женщина (на ней был черный кожаный пиджак и такая же черная юбка; сама она, несмотря на возраст, была наделена какой-то неземной красотой), с задумчивым видом сбивала пальцем пепел в небольшое блюдце и словно не расслышала вопроса председателя. Глядя поверх голов членов комиссии на портрет Эйнштейна, она неторопливо и сладко затягивалась сигаретным дымом. Наконец, когда все члены комиссии раза три переглянулись и молча уставились на нее (наверное, важная цаца, коль никто не осмеливается ее подогнать, пользуется уважением!), Альбертина Яковлевна неторопливо и выразительно стала излагать свои мысли:

— Доклад Гвозденки лишний раз подчеркивает, что не только события в провинциальном Березове, но и до сих пор необъяснимые явления в Бермудском треугольнике, где бесследно исчезают как корабли, так и люди, загадка снежного человека, который может материализоваться и дематериализоваться, я уже не буду говорить о неопознанных летающих объектах — все это полностью вписывается в модель полтергейста. В который раз — хотим мы того или не хотим — мы вынуждены согласиться, что человечество, а не только мы, ученые, сталкивается с суровой реальностью, которая требует от нас не пустых разговоров за круглыми столами, а конкретных действий и решений в интересах всего человечества. Поясняю свою точку зрения. Мы вынуждены принять как реальность факт, что пришло то историческое время, когда неземной разум вступает с нами в прямой контакт, постепенно подготавливая человечество к долгожданной встрече. Как известно присутствующим, аналогичная встреча с неземным разумом уже происходила в истории человечества. Она, трансформированная сознанием и первобытными представлениями малограмотных людей, как вы догадываетесь, прекрасно описана в Библии. Не занимая времени присутствующих, вынуждена только сказать, что лично мною проведена текстуальная сверка чудес, описанных в Библии, и форм проявлений полтергейста. Они совпадают в девяносто пяти процентах. Есть и другой путь познания истины: мы должны срочно начать коренной пересмотр традиционных представлений о Вселенной и о своем месте в ней. Можно назвать и третий путь. Он означает, что мы должны добровольно отказаться от материализма и стать на позиции идеализма, с которым до сих пор сражались. Как я понимаю, с первым и третьим путем никто из присутствующих не согласен по идейным мотивам. Тогда нам остается обсудить второй путь познания истины. А это не моя компетенция, это — дело специалиста Белозерского. Пускай он перед нами и выскажется. (Во загнула! Умница!!! Видно птицу по полету!.. Не зря ее не осмеливались трогать.)

Закончив монолог, Альбертина Яковлевна снова неторопливо затянулась сигаретой и уставилась на портрет Эйнштейна.

Председатель комиссии:

— Подождите, Альбертина Яковлевна, допустим, что мы сегодня в свете нового мышления всерьез начинаем обсуждать вашу гипотезу, в которой вы утверждаете, что невероятные березовские события, как и полтергейст вообще, — способ контакта неземной цивилизации с человечеством. Что в таком случае вы посоветуете нам предпринять? С какими конкретными предложениями мы можем выходить на президиум Академии наук, на руководство страны?.. Как вы понимаете, они сразу же потребуют программу действий на ближайшие годы, на пятилетки. Нам выделят деньги, а куда мы их направим? Короче, чем мы можем заняться в ближайшее время?

Альбертина Яковлевна перестала затягиваться сигаретным дымом и наконец впервые более-менее серьезно взглянула на председателя. Сказала:

— Я давно думаю обо всем этом. В таком случае можете запротоколировать мои следующие предложения. Учитывая важность сегодняшних событий, вызванных полтергейстом, их глобальность, мы должны срочно созвать Пятую международную конференцию по SETI. На этой конференции должна быть такая повестка: Полтергейст и неземной разум. Изучение способа контакта. Начать Международную конференцию можно в том же Березове, где ее участники смогут практически ознакомиться с методикой работы неземной цивилизации. Затем мы все самолетом, зафрахтованным специально для членов конференции на все дни, вылетаем в Индию с временной посадкой в Каире, где сможем осмотреть знаменитые загадочные пирамиды. В Индии, в Дели, есть колонна, которая столетиями не поддается никакой коррозии.[9] После осмотра колонны и ознакомления с древними ритуальными танцами мы летим к острову Пасхи, где имеются высоченные загадочные каменные бабы, которые невозможно сдвинуть с места никакой современной техникой.[10] Заключительное заседание конференции я предлагаю провести в Мексике после осмотра из зафрахтованного самолета знаменитых наскальных рисунков, которые на земле невозможно рассмотреть.[11] Выводы и рекомендации нашей будущей конференции нужно раздать всем странам участницам ООН в качестве официального документа. В дальнейшем они должны стать программой для обязательного исполнения. (Какая четкая и точная формулировка мысли! Какое глобальное оригинальное мышление! Обязательно взять у нее интервью и запустить по линии АПН.)

Председатель комиссии хлопает глазами и говорит:

— Ваше серьезное предложение мы обсудим на отдельном закрытом заседании комиссии. А сейчас, товарищи присутствующие, давайте послушаем мнение товарища Войченко, специалиста по биосвязям.

Войченко (курносый, волосы светлые, нос картошкой):

— Не исключено явление самогипноза и коллективного гипноза, что издавна называлось кликушеством. Модель этого явления наша группа может предоставить членам комиссии. Если мы ее берем на вооружение, тогда нам не нужно будет организовывать Международную конференцию. У нас и без того валюты — кот наплакал, пенсионерам пенсию лучше бы добавили, а мы вместо этого транжирим денежки налево и направо: на съезды, на симпозиумы, на конференции, на встречи и проводы, на приемы, на строительство помпезных памятников, которые через десять лет начинаем ломать…

Альбертина Яковлевна как-то вскинулась после этих слов, полыхнула краской, покосилась на Войченку:

— Товарищ Войченко, сегодня разговор ведется не о распределении валюты, а о глобальных исторических процессах, которые влияют на судьбу не только одной страны, но и всего человечества. Мы, ученые, должны думать не о деньгах — они меня никогда не интересовали, — а о том, как осмыслить эти процессы. А вы, товарищ Войченко, зашиваетесь в узкий и темный панцирь национально-провинциального мышления. И нас всех туда тянете своими рассуждениями о каких-то там пенсиях. При чем здесь пенсии и высокая наука? (Правильно! Молодец, Альбертина! Так и нужно этим курносикам!)

Председатель комиссии поднимает вверх руку, пробуя примирить непримиримых:

— Тише, тише, товарищи. Не будем спорить на глазах у прессы. Сегодня решение будем принимать по-новому, как это делается нынче везде: демократически, тайным голосованием, большинством голосов. Потому прошу вас заранее не беспокоиться. Давайте лучше послушаем мнение товарища Сидорчука, который занимается космогоническими моделями Вселенной.

Сидорчук (ничего запоминающегося, кроме реденькой бородки и узенького черного галстука на байковой сорочке в клеточку, такие вечно под пятой у жен…):

— Думаю, что березовский феномен — реальность. Проявление его есть результат того, что человечество искусственно и самовольно начало разрушать основные кирпичики Вселенной.

Председатель:

— Что вы имеете в виду?

Сидорчук:

— Я имею в виду нынешние ядерные реакции, которые проводятся людьми в ядерных энергетических установках, эксперименты с элементарными частицами, которые происходят на мощных ускорителях. Думаю, что делать это нужно очень осторожно, а возможно, и совсем нельзя… Согласно последним космогоническим моделям построения Вселенной, в принципе группа, которой я руковожу, может предложить свою научную гипотезу, полностью объясняющую проявление полтергейста на научной основе.

Председатель (въедливый мужчина, все ему хочется знать до конца):

— Точнее можно?

Сидорчук:

— Пожалуйста. Наш коллега по исследованиям английский космолог Эверст выдвинул гипотезу, согласно которой в природе одновременно существует много вселенных.[12] Похожую теорию выдвинул Джордж Уиллер, указав, что все вселенные, которые, вообще говоря, сильно отличаются по физическим свойствам, могут быть соединены между собой слишком узкими, так называемыми кротовыми норами — их пространственный масштаб десять в минус тридцать третьей степени сантиметров.[13] Довольно интересную концепцию выдвинул и наш соотечественник советский академик Марков — модель «макромикросимметричной Вселенной».[14] Исходя из вышеназванных и прочих концепций можно построить еще одну. Она и объясняет проявления полтергейста. Кстати, без всякой мистики.

Как только Сидорчук закончил, послышался голос докладчика Гвозденки:

— Простите, но прошу вас выслушать и мою личную концепцию.

Председатель:

— Говорите, пожалуйста.

Гвозденко:

— В определенной мере я согласен с Альбертиной Яковлевной (наконец-то!). Вероятнее всего, нам никак не обойтись без Международной конференции по SETI. (Как бы туда попасть в качестве спецкорреспондента? Наверное, единственный канал — через Альбертину… Когда начну брать у нее интервью, нужно забросить удочку насчет этого!) Другое дело, где и как проводить конференцию: в том же провинциальном Березове, где не то что интуристовской, а и вообще приличной гостиницы нет, или сразу же зафрахтованным самолетом мы отправимся на острова Фиджи.

Неожиданно послышался голос человека в темных очках. До сих пор он молчал:

— Не Фиджи, а Пасхи…

Гвозденко:

— Простите, я волнуюсь… Немного перепутал: Пасхи… Хоть, как мне докладывали мои зарубежные коллеги, и на Фиджи много таинственного. Сейчас я буду говорить более конкретно. Заметьте, полтергейст — это в определенной мере тест на эмоциональную реакцию человека. Предполагаю, что эти тесты проводятся высокоразвитой цивилизацией. Цивилизация эта не биологическая, а машинная. Вероятность такой цивилизации на нашей земле предсказывал известный астрофизик Шкловский. Передвижение предметов происходит с помощью глюонных цепей*. Машинная цивилизация умеет строить не только глюонные цепи, но и присоединять их к точно избранным ядрам атомов, а также, если потребуется, отключать. Натягивая одни цепи, идущие из силовых баз, и отпуская другие, машинная цивилизация может передвигать все что угодно на любом расстоянии. По глюонным цепям в виде продольных колебаний могут передаваться звуки, тепло, закодированная информация. (Смотри ты, он ведь не дурак и не лыком шит! Далеко пойдет, если такие концепции выдвигает! Тоже придется подлабуниваться…)

______________

* Глюоны — гипотетические виртуальные частицы, которые создают взаимодействие между кварками. Глюонная цепь необычайно сильная, выдерживает температуру до 1012 градусов по Цельсию, может проходить сквозь материю.

Председатель:

— Значит, вы, товарищ Гвозденко, придерживаетесь гипотезы известного ученого Шкловского об уникальности человеческой цивилизации во Вселенной?

Гвозденко:

— Не совсем так… Но в принципе и я считаю, что когда-нибудь машинная цивилизация заменит человеческую. И нам нужно проводить в этом направлении определенную идеологическую обработку населения. Дело в том, что…

В это время перед председателем сам собой приподнялся письменный прибор, выполненный в виде стартующей ракеты и стартового комплекса. Повисев мгновение в воздухе перед носом побледневшего председателя комиссии, прибор, будто на воздушной подушке, медленно поплыл над столом и с неожиданным стуком опустился перед Гвозденкой. Присутствующие, все как один, вздрогнули — не сводили взгляда с прибора, который неподвижно стоял перед Гвозденкой. Что все это могло значить?

Гнетущую тишину нарушил голос человека в темных очках:

— Товарищи журналисты, прошу вас оставить конференц-зал. Дальнейшее заседание нашей комиссии будет проводиться за закрытыми дверями по принципу, который часто применяется в международной практике переговоров: один на один…

Мы все были настолько ошеломлены, что даже не возмутились и не стали уточнять, что это за принцип и как он будет осуществляться в данном случае — молча вышли из конференц-зала. Что происходило там после этого, я не знаю. В печати об этом информации не было. Кстати, так оно и должно быть: когда ведутся переговоры один на один, их содержание в печать не попадает…

Глава девятая

Юзик в растерянности. Люба в отчаяньи. Хуже не будет — в путь-дорогу к знахарю… Зрелище в Студенке, которое наводит Юзика на философское раздумье. Знахарь и его загадочные слова. Возвращение. Последние легендарные слова Юзика

Юзик Круговой, тот самый Юзик-хват, который до последнего лета ничего и никого не боялся: ни начальства, которому правду-матку в глаза резал, ни жуликов, ни милиции, который со стеклозавода среди ночи мог мешок хрустальных ваз притащить — вот этот самый Юзик Круговой с августа месяца, как только в хате появился нечистик, начал вдруг бледнеть, чахнуть и вянуть — будто недобрая болезнь прицепилась к человеку и не думала отпускать. И даже усы, те самые усы, на которые до сих пор с гордостью посматривала Люба, которые ей всегда хотелось потрогать, эти усы стали обвисать, опускаться вниз…

То, что аппетит у Юзика пропал, — об этом и говорить не стоит. Часто, когда Юзик находился в хате и слышал шум или грохот, он оглядывался, вздрагивал. И еще, чего раньше не было, Юзик начал выпивать. Да не в гостях, а в одиночестве. Еле притащится грустный домой, сядет за стол, кульнет рюмку-другую, а тогда уже, так и не закусив, уставится немигающим взглядом на счетчик и говорит:

— Ну-тка, друг любезный, покажись мне на глаза… Давай по душам поговорим. Как мужчина с мужчиной. Скажи ты мне, какого тебе хрена от нас нужно? Чего ты со мною в прятки играешь, чего боишься? — А тогда кулаком по столу как стукнет…

Когда Люба все это слышала и видела, у нее волосы поднимались дыбом.

«Скоро в дурдом завезут, в Новинки… Вот так на глазах и с ума сходят… И сделать ничего нельзя. Доказывай потом… Вот беда-то будет… Вот смехотища…» — так думалось Любе всякий раз, когда Юзик начинал разговаривать с нечистиком.

Что еще не давало спокойной жизни Круговым, так это любопытствующие и зеваки, которые наезжали не только со всего Березова, но из-за света. С утра до ночи толпился народ возле двора, некоторые заглядывали в калитку, через забор, а то — и к окнам не стеснялись подкрадываться. Появились какие-то старушки в лохмотьях и с торбами, стояли возле хаты, говорили о близком конце света и все крестились, глядя на окна. А на Юзика с Любой смотрели, как на покойников, временно оставивших могилы… Что люди могли увидеть под окнами? Ничего путного, однако попробуй-ка жить каждый день на театральной сцене, если за каждым твоим жестом и каждым шагом непрошеные глаза подглядывают…

Когда Юзик начисто сбрил усы, Люба чуть было не заголосила, ибо поняла — все, конец приходит… И тогда ей стало ясно: пора самой за дело браться, ибо помощи ни от кого не добьешься: ни от ученых, ни от милиции, ни даже от боевых телевизионщиков, которые перед отъездом поклялись ее в телевизоре показать, да так почему-то и не показали… Может, и придет та помощь, но только тогда, когда уже загнется мужик, пропадет ни за понюшку табака. Не станет Юзика, и что же тогда ей, Любе, делать прикажете? Что это за женщина, когда мужчины в доме нет?

Сейчас Любе уже и нечистик в голову не лез — не до нечистика было…

В пятницу вечером Юзик вернулся с огорода в расстроенных чувствах. Опустился на табурет возле стола и сердито сплюнул на пол:

— Тьфу ты, дожили…

В другое время Люба сразу бы и спросила: «Ты что, этот пол хоть разочек мыл, что плюешь на него?» А сейчас только смотрела на Юзика и ждала, когда он еще хоть словцо скажет. Не дождалась. Молчал мужик, на пол глядя.

— Что такое, Юзичек? — Любе ничего не оставалось, как на цырлах[15] подойти к мужу, присесть рядом на другой табурет. Но взять Юзика за руку она побоялась, ибо сейчас он был слишком вспыльчивым. И вообще — непонятный какой-то. Даже вечерами, когда спать ложились, Юзик о кровати-аэродроме даже и не вспоминал — не до этого ему было…

— Только что пошел я на огород. Смотрю, за яблоней, где наша смородина возле забора растет, чернеет что-то. Я туда. А там, поверишь ли, милиционер. Молоденький. Наверное, только что школу закончил. Я ему: ты чего здесь, друг ситцевый? А он мне: веду наблюдение за объектом. Я его и спрашиваю: за мною или за женой? А он, глазом не моргнув: за всеми вместе, и за хатой тоже…

— Юзичек, а может, все-таки знахарей поищем, а? — наконец-то выбрав момент, Люба повела свою линию. — Когда уже и милиция не помогает, может, хоть они помогут. Люди не зря говорят: когда тонешь, то и за соломинку хватишься… Хуже не будет. Знаешь, когда я маленькая была и у мамки жила, у нас в Житиве так умели колдовать, как нигде. Вот, например, Адоля у нас жила. Так она скупому Евхиму корову так заколдовала, что та и в сарай не заходила, на дыбки вставала и криком исходила… И ворожея у нас была, Евка… Раньше в каждой деревне и ворожеи были, и знахари. Раньше все как-то проще было. Я думаю, что когда-то, когда болот было полно, там нечистая сила и жила спокойно. А вот сейчас, когда мелиораторы болота поосушали, вся нечисть в города и подалась. А где же ей, бедной, деваться? Ты можешь мне не верить, но я об этом давно думаю. И еще я считаю, что нас, наверное, заколдовали.

— А кому это мы зло успели сотворить? — посмотрел Юзик на мудрствующую жену. Осторожно так посмотрел. Но Люба уже почувствовала: можно, можно мужа уговорить. Жена если захочет, так и черта уговорит, не то что мужа родного. И потому голосок у Любы стал еще мягче и слаще:

— Знаешь, Юзичек, наверное, колдовали на других, а пало на нас с тобой. Такое в Житиве часто бывало.

Задумался Юзик. Еще ниже голову опустил. Заколебался, значит…

— Я тебе всю правдочку расскажу, как на исповеди, — соловьем заливается Люба. — Когда у нас телевизионщики были, их наш кабан сильно напугал. Они, наверное, как родились, так ни разу живых свиней и не видели в своей Москве. Так я им воды лечебной давала.

— Ну и что?

— Помогло, помогло, Юзичек.

Снова помолчали. И тогда Юзик спросил:

— Так куда же податься?

— Как куда? — искренне удивилась Люба. — В Студенку надо ехать. Там знахарь живет. Отовсюду к нему люди едут. И из Минска. Из Вильнюса. С Украины. Одним словом — со всего света. Вот завтра утром ты и отправляйся, благо, суббота не черная[16]…

Молчал Юзик, ничего не говорил, только жену слушал. И в самом деле что-то нехорошее стало назревать в мире, словно перед войной или перед концом света. То — авария, в которой люди ни за что гибнут, то — землетрясение, не одно, так другое стало сыпаться после Чернобыля. А сейчас вот дожили, что в своей хате покоя нету.

— Ладно, так тому и быть: съезжу. Чему быть — того не миновать, как говорил мой отец. Ну, а если и знахарь не поможет!.. — что будет делать Юзик тогда, он не сказал, но Любе стало ясно, что тогда Юзик развернется по-настоящему…

Когда болит, тогда чешется…

Юзик проснулся, когда еще и гимн по радио не играли. Оделся, лицо водой сполоснул и на двор вышел. Густой утренний туман стоял над землей, трава во дворе была мокрая и как будто припудренная. Пахло сыростью — осень надвигалась вовсю. Солнце еще не показывалось, но чувствовалось, что день будет как по заказу: солнечный, теплый.

Позже, когда Юзик перекусил и снова во дворе показался, почему-то захотелось зайти в сад. Подошел к яблоне, поднял с еще влажной земли яблоко. Крупное, желтоватое. Антоновка уже запах набирала. Сейчас, утром запах этот чувствовался остро и даже как-то осязаемо. Юзик словно в детство перенесся. Тогда все пахло остро и резко: и первый снег, который обычно неожиданно выпадал ночью, и весенние звонкие ночи, когда последний ледок с хрустом крошится под ногами, а небо чистое и глубокое, кажется, только оттолкнись — полетишь…

После сада Юзик заглянул на приречный луг где тихая Береза дымилась белым туманом — возле куста чернела фигура рыбака…

«Вот так и проживешь век, задушенный работой на заводе, ничего не сделав для души, — о себе Юзик думал, как о чужом человеке. И вдруг ему в голову пришло настолько простое и ясное, что он аж удивился: почему раньше об этом не подумал? — А хорошо все-таки, что на свет появляешься. Приятная это штука — жизнь… Вот бы только люди между собой не грызлись…»

Уже потом, когда Юзик ехал рейсовым автобусом к Студенке — небольшой деревушке на берегу Березы, где разбили Наполеона с его ордой, — чувство покоя и единения с природой постепенно улетучилось: повседневность брала свое… Глядя в окно, за которым проплывали колхозные поля, леса, деревенские хаты, Юзик думал о другом.

«Ладно, ни в Бога ни в черта я не верю, но Люба ведь правду говорит: хуже, чем есть, не будет. Заодно и этого знахаря проверю. Или — дурит он людей, или — правду говорит. Развелось этих знахарей — не ступить. Послушаешь, так каждый из них счастье да райскую жизнь обещает, только вот не сейчас, а все в будущем. Один — еще вон когда рай грозился построить: за двадцать лет. Второй тоже обещал, и третий обещает… Обещанки-цацанки, а дураку — радость… И этот знахарь, студенковский, наверное, тоже будет лапшу на уши вешать, только слушай рот разинув… Однако я тебе, знахарь мой любезный, ни слова не скажу, зачем к тебе заявился. Коль ты все знаешь, вот и догадайся сам. Посмотрим, посмотрим, какой ты у меня знахарь!»

В Студенке, когда шел по улице, Юзик еще издали увидел возле одного из дворов толпу — словно на свадьбе… Кого там только не было: и крепкие краснощекие молодицы, которых неизвестно что сюда привело, и дряхлые старушки — они уже все, что могли, получили от жизни, и сухонькие старики, и солидные, при галстуках и шляпах полнолицые мужчины, которые держали в руках чемоданчики-дипломаты, — эти мужчины все оглядывались, как будто чего-то стеснялись. Одни стояли тихо, на белый песок да на зеленую траву глядя, другие — переговаривались. Старухи и старики сидели на лавке у палисадника.

Подойдя к толпе, Юзик сразу же ощутил какую-то загробную тишину, что бывает на похоронах. Юзик тоже притих, словно присоединился к тайне, которую простым смертным не разгадать. Заколебался: освоиться сначала или сразу же направиться к Нему.

Со двора послышался звонкий голос начальствующей женщины:

— Бабы, кто там помоложе… Ему бульбы на огороде надо накопать. Тех без очереди пустит. И воды из колодца принести. Да и пол в хате протереть, а то — натоптали вчера.

Сразу же три молодицы вошли во двор. Следом за ними поплелся худенький очкастый интеллигент. Через минуту он уже бежал с пустым ведром к колодцу на улице.

«Это же столько несчастных! — подумал Юзик. — И у каждого — своя болячка, которая каждый день печет. И каждый надежду на счастье хочет иметь. Хоть от кого. Хоть от Бога. Хоть от врачей. Хоть от начальства. А если они не помогают разочаровавшемуся человеку, тогда он сюда отправляется, к знахарю…»

Вспомнив нынешнее начальство и нынешних докторов, Юзик аж на траву сплюнул, так делал он всегда, когда начинал злиться, и снова уставился на калитку.

В это время во дворе снова зазвучал начальствующий голос, который только что послал баб копать бульбу и мыть пол:

— Скоро, скоро выйдет. Сюда, во двор, можете заходить. Он смотреть будет.

Все подались во двор: и молодицы, и старики, и интеллигенты. Юзик тоже направился следом.

Двор был такой же, как и у Юзика, — сарай, навес с погребом, невысокая деревянная калитка, ведущая в огород, где две молодицы копали бульбу. Третья, наверное, мыла пол. Люди молча стояли у веранды.

Вскоре дверь ее открылась и показался Он — высокий, крепкий мужчина лет пятидесяти с блестящими живыми глазами. Черная густая, без седины, борода подчеркивала румянец на щеках. Нос большой, губы полные и красные. Молодицы почему-то боялись смотреть Ему в глаза. Да и не каждый мужчина осмеливался.

Как только Юзик увидел Его, сразу же подумал.

«Своего не упустит… И до баб охоч. Здоровущий… А что ему, не у станка стоит целыми днями. И сеют, и полют, и копают, и воду носят, и пол моют. Только глазом моргни. Вот устроился, как ногу в сапог всунул! Мне бы так пристроиться!..»

Знахарь окинул притихших людей взглядом, и Юзик как-то физически почувствовал, что Он смотрит на него.

— Зачем ты пришел? — зазвучал Его низкий басовитый голос, от которого все вздрогнули. И все поняли, к кому Он обратился.

Внутри у Юзика похолодело! Люди стали незаметно отступаться от него. Как от заразного.

— Я больной, — отчаянно глядя в Его темные глаза, сказал Юзик.

— Неправду говоришь, ты здоровый, — сказал Он и тут же, повернувшись к людям спиной, пошел в хату.

Все больше и больше отступались люди от Юзика. И по-разному они смотрели. С недоверием. С удивлением. А некоторые словно сказать хотели: «Гляди-ка, мудрец нашелся!.. Притворяться перед Ним вздумал!.. Что ты за птица такая? Кто тебя сюда подослал? Наверное, из органов. Кого обдурить захотел… Его никто не обдурит, ибо Он все знает…»

От этих взглядов Юзику было хоть со двора убегай… Но в это время Он снова показался на крыльце. И снова Юзик почувствовал, что Он у него спрашивает:

— Все еще летает?

— Летает, — сказал Юзик.

Он помолчал. А потом говорит:

— Ничем я тебе не помогу. Помощь твоя в тебе самом. Ты еще и сам не слабак — справишься и без меня. Иди домой.

И все… Больше — ни слова.

Повернулся Юзик к Нему спиной, толпа сразу же расступилась. По этому коридору под настороженными взглядами подался Юзик на улицу, где сейчас никого не было, только серая курица греблась в песке…

И чем дальше отходил Юзик от хаты, в которой жил Он, тем спокойнее становилось у него на душе. Почему-то вспомнилась толпа во дворе, а не этот крепкий здоровый мужчина с живыми глазами.

— Все помощи ждут… Машины изобрели, городов понастроили, наелись, напились, а несчастные стали, как никогда до этого… Всем помощь понадобилась. И чертовщина неизвестно откуда на людей полезла.

А где же человеку взять эту помощь?.. — все шептал и шептал Юзик. И что-то новое появилось в мыслях, о чем до сих пор и не помышлял вовсе. А на душе становилось все светлее и теплее…

Домой Юзик вернулся почти ночью, когда добрые люди уже спать укладывались.

— Ну, что он сказал?! — Люба встретила Юзика на веранде и, как только взглянула на мужа, сразу же поняла: что-то с Юзиком случилось… Посветлел лицом, словно повзрослел, и другими глазами на свет смотрит.

…Теми, которыми на Любу смотрел, когда еще нечистика не было.

Ничего не ответил Юзик. Улыбнулся, подошел к Любе и — чего давно уже не было — потянул руку к халату, туда, где верхняя пуговица расстегнута.

— Пойдем в спальню, на аэродром. Там все расскажу как на духу.

— Перестань, — покраснела, застеснялась Люба. Оглянулась на всякий случай на дверь веранды. Что значит — отвыкла женщина…

С той поры как в хате нечистик появился, она и забывать стала об этом… Ибо ежеминутно чувствовала, что за ними кто-то подсматривает. А если за тобой подсматривают, до этого ли тогда?..

— Пошли, пошли, не стесняйся, — с той, прежней настырностью Юзик подталкивал Любу в спальню, где пустовал широченный аэродром.

Когда они зашли и пальцы Юзика стали расстегивать халат Любы, вдруг снова, как и раньше, как не раз уже бывало, отключился свет, на веранде послышалось знакомое щелканье, стук — на пол упала пробка…

— Юзичек, слышишь, снова началось… Неудобно как-то получается, — защищалась Люба и словами и руками.

И тогда Юзик произнес те легендарные слова, которые через год Бог знает каким образом стали известны всем березовским мужикам:

— А по мне пускай хоть стены и пол трясутся — еще лучше будет… Лишь бы ты была на «аэродроме»…

Эпилог

Прошел год. А за прожитый год, как говорят, бывает много приключений. И вот снова катится осень по земле. Середина сентября. Дни стоят солнечные, сухие и теплые — самое время убирать картофель.

За городом копают полным ходом. Целыми днями на колхозных полях копошатся ученики, студенты, рабочие, ученые — все, кого на неделю-другую оторвали от обычных занятий, уговорили выехать сюда, на помощь…

В пятницу вечером в Березове на пригородные автобусы билетов не бывает. На автовокзале шум, гам, везде — на перроне, в здании, у окошка касс — толчея, неугомонные парни и краснощекие девчата невесть чего смеются да вокруг оглядываются, словно кого-то разыскивая. Не меньшее столпотворение и у дверей автобуса, когда он подается на посадку. Безбилетники протягивают мелочь водителю, который, сидя за рулем, отрывает билеты и подает их сверху.

К позднему вечеру все рассасываются по автобусам. Люди едут из Березова туда, где нет городской сутолоки, где не дымят заводские корпуса. По обе стороны дороги расстилаются широкие поля, невысокие, когда смотришь издали, леса и перелески. Неожиданно за поворотом показываются длинные приземистые фермы, крытые шифером, колхозные дворы с водонапорной башней в центре, два ряда деревенских хат, над которыми, как кресты над могилами, торчат телевизионные антенны. Видны огороды, сады, в которых горят золотые яблоки. Наступают сумерки, на огородах жгут сухую траву, ботву картофеля. Темно-синий дым укрывает тихую землю настоящим туманом. Через окно автобуса виден серпик луны да первая звезда…

Скоро дом. Едешь домой…

Что-то дорогое и до слез знакомое начинает трепетать в душе.

Субботнее утро разостлало над росной землей тяжелый осенний туман, в котором, кажется, слишком резко пахнет прелая листва. На своих участках женщины убирают картофель, ведут неторопливые разговоры. В непривычной после города тишине голоса их звучат звонко и чисто. Где-то за плугом идет мужчина, а в конце борозды стоят еще двое — ждут своей очереди… И тебе тоже, увалень ты этакий, нужно идти к ним, ибо — проспал, проворонил коня…

Из-за леса показывается на удивление огромное красное солнце, какого в городе ни разу не увидишь. Смотреть на него можно спокойно. Туман так и не хочет уходить — держится в ложбинах, белой завесой укрывая речушку с полуосушенным болотом по берегам. И все не проходит в душе острое, давно саднящее ощущение утраты. Только никак не можешь вспомнить — что же потеряно… Помнишь: то, забытое, настолько родное и близкое тебе, что все на свете готов отдать, лишь бы только вспомнить…

Небо светлеет. Солнце наливается теплотой, на него уже больно смотреть. На огородах прибавилось людей — будто на праздник высыпали. Разговоры, смех, понукание коней, черно-белые полотняные мешки, стоящие рядами, — все это наполнено жизнью и радостью. Начинаешь чувствовать тяжесть мешков на спине и приятную усталость в теле. Время от времени разгибаешь спину и подолгу вглядываешься вдаль, сквозь чистый стеклянный воздух, туда, где не видно людей, где зеленеет луг и чернеет берег Житивки, в которой учился плавать и поймал первого в жизни пескаря — даже закричал от удивления и радости, таким огромным показался тот пескарь… Смотришь на золотисто-зеленый лес, где в молодые годы так хотелось встретиться с той, у которой кирпатый носик, веснушки на чистых щеках и от которой исходило ослепительное неземное сияние и поэтому смотреть на нее было страшно…

А потом снова, в который раз неведомая сила поворачивает тебя, чтобы взглянуть на свою хату, в которой родился и вырос, на другие хаты — на все Житиво…

Счастлив тот, кто с чистым сердцем приезжает домой, кто с волнением переживает радостное чувство возвращения, которое не зачерствело в закоревшей от городского шума и суеты душе. И тогда хоть на мгновение, хоть на краткий миг возвращаешься туда, куда, как утверждают законы логики, никто не может вернуться — где беспричинно смеялся и сладко плакал, где верил во все, во что потом, поумнев, верить перестал…

Прости, прости, читатель, за это краткое отступление, что невольно вырвалось из моей души.

А что же произошло с нашими героями?

В хате Круговых электропробки больше не выворачиваются и на пол не падают, подушки не летают, тарелки и миски стоят спокойно, кабан-кормник, напугавший телевизионщиков, пошел на колбасы — Юзик ел их и все нахваливал… Правда, березовцы говорили, что глубокой осенью из Москвы приезжала к Круговым какая-то фифочка в штониках, магнитофон с собой притащила и все расспрашивала Любу о нечистике. Но приехала та фифочка, когда все невероятное уже закончилось. Слишком расстроилась она и все жалела о какой-то международной конференции, которая из-за этого сорвалась… Говорили, что Юзик, посмотрев, как та фифочка сигареты смолила, потом мужчинам рассказывал:

— То ли дело — моя Люба: есть на что посмотреть… А эта фифочка, вся прокуренная, как селедка высохшая, — кому она нужна, — только на конференцию и годится…

О причине исчезновения чертовщины в хате Круговых говорили разное. Одни утверждали, что Юзик ездил к знахарю и тот ему все расколдовал, находились даже такие, кто видел Юзика в Студенке. Говорили, что Люба тайком приводила попа и он в полночь вокруг хаты с крестом ходил. Еще говорили, что в конце концов милиция все же поймала какого-то жулика, который проделывал фокусы в хате Круговых. Его, естественно, сразу же засекретили, ибо слишком уж хитрые фокусы он мог выделывать. Короче, говорили всякое…

Если же кто-либо откровенно начинал допытываться у Юзика и Любы, как им удалось избавиться от нечистика, те ничего не объясняли. Взглянув друг на друга, они вместо ответа начинали смеяться. Насмеявшись вволю, Юзик говорил: «Всего, браток, и не расскажешь, что на свете между людьми бывает…»

Юзик снова отпустил усы, что ежиком топорщились под носом…

Да, еще одна новость…

Люба родила мальчика. Горластого, здоровенького. Все, кто видел ребенка, говорили: «Весь в Юзика пошел, как вылитый, даже крошки подобрал… Такой же атлёт[17] будет, когда вырастет».

Вырастет, куда он денется. Конечно, вырастет…

Василий Семенович Гигевич

Помни о доме своем, грешник

Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя такими умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали.

Ф. М.Достоевский,

«Преступление и наказание».

Роман

Часть первая

ЗНАКОМСТВО С АДАМАНАМИ

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

«…Вот и сомкнулись круги мои, точнее даже не круги, а все те крутые извилистые стежки-дорожки, на которые вступил я когда-то, выпущенный из материнских рук, и пошел нетвердым шагом: сначала к обеденному столу, потом к порогу хаты, затем, переступив через порог, оказался во дворе, где увидел ворота — и сразу же нырнул в подворотню, чтобы как можно скорее попасть на улицу Житива, которое придется обойти не раз и не два, как космическому кораблю перед отправкой в межзвездное путешествие необходимо сделать несколько витков вокруг Земли, так и мне надо было обойти Житиво, запомнить каждый двор, каждую хату, каждого житивца и только потом рвануть вдаль по стежкам-дорожкам, казавшимся открытыми и прямыми, стоило только механически переставлять невесомые ноги до той поры, до того светлого солнечного мгновения, пока впереди, во что верилось и мечталось, не замаячит нечто огромное и прекрасное, чего до сих пор никогда не видел да и не мог увидеть в знакомом Житиве, должно было замаячить то, что я и представить не мог, знал только и чувствовал, что то огромное и прекрасное как раз и есть счастье, и потому не стоит лишний раз оглядываться, бросая чистый, незамутненный слезою взгляд на все то, житивское, что неподвижно застыло за спиной: и зеленый бор, вплотную подошедший к Житиву, и Житивка за болотом, и само Житиво, где обитали рассудительные спокойные мужики и словоохотливые, вечно в заботах, бабы, где звенели песни протяжные, где по улице бродили домашние животные, с которыми всегда полно хлопот, — все это, соединившись во что-то одно-единое, укрытое низким, в тучах, небом, словно бы заранее смирилось, что его оставляют, как будто в этом и был высочайший смысл: поднять меня на ноги, приучая к деревенскому языку, к работе, к самому Житиву, и отпустить, проверки ради, в белый свет, как птицу из гнезда, не поставив на прощание ни одного вопроса, не бросив ни одного упрека, тем более что в ту солнечную веселую пору мне было не до вопросов и не до упреков, ибо в душе моей царила вера в то, что белый свет вращается не вокруг этой излучистой, спрятавшейся в камышах и ольхе Житивки, в которой я когда-то учился плавать и на берегу которой пишу сейчас эти слова, не вокруг вечно шумящего бесконечного бора, который когда-то мудро, без слов и даже без плакатов и формул учил, приучал к тому, что в мире существует что-то таинственное и загадочное, к чему мы невольно стремимся, и если у нас есть хотя бы капля мудрости, то раньше срока мы не должны прикасаться к этому загадочному и таинственному, а тем более ломать или разрушать (возможно, в этом и есть высшая мудрость — в осознании того, что нам можно, а чего нельзя?), а тем более белый свет — о-о, как много я тогда знал, какой я тогда был смышленый! — не мог вращаться вокруг какой-то маленькой белорусской деревеньки, запрятанной меж лесов и болот, в которой мне все знакомо, начиная с той хаты, в которой я впервые оповестил мир своим криком, и мир сразу же отозвался материнской песней, с той хаты, с конька крыши которой я когда-то пытался заглянуть в конец своих стежек-дорожек, будто тогда, сидя на коньке крыши, с хлебом в руке, я мог увидеть то таинственное огромное и прекрасное, в поисках которого спустя несколько лет я рванул без оглядки, оставив, постаравшись забыть, не только хату, этот высокий порог, через который когда-то с трудом перелезал в первый раз, но и все остальное, связанное с Житивом: и те песни, которые услышал от матери, от соседок, и ту работу, которой вечно были заняты мои малограмотные родители, даже Евку, которая только тем и жила, что ходила из хаты в хату, как деревенские пастухи, и предсказывала людям близкое счастье, которое вот-вот заглянет в окошко, потому что с муки мука получится и все добром закончится, и за это ее, а может, и еще по какой-то причине (об этом я тогда не задумывался) одевали, кормили кто чем мог: оладьями, щами, бульоном, молоком, а если под богатую руку, то даже и шкваркой, и в том, кто сытнее накормит Евку, был свой шик, как свой шик был когда-то у житивцев, еще до моего появления, и в том, кто лучше встретит старцев, — таким образом я тогда знал: белый свет вращался и будет вращаться не вокруг хаты, не вокруг нашего двора и даже не вокруг Житива, нет, он вращается, как и до сих пор который уже год вращался по своим законам в неизменной вечной карусели, как снег в метель, — все Житиво вместе с Житивкой и бором, вместе с той же Евкой и ее захватанными картами — все это ежесекундно, ежечасно носится вокруг огромных многоэтажных счастливых, веселых заасфальтированных городов, в которых, конечно же, нет и быть не может деревенской грязи, поросячьего виска, коров и тех же маленьких беспомощных Евок с картами, тех же озабоченных вечной работой житивцев, у которых корявые, скрюченные от работы пальцы, которые не умеют одевать белые сорочки и красивые галстуки, которые даже говорить по-городскому и о городском не умеют, а только о своем, деревенском, словом, в тех далеких городах есть все то новое, блестящее и грохочущее, чего нет в Житиве, а города еще быстрее носятся вокруг центра Земли, вокруг той наклонной оси, которую когда-то на уроке показывал Гаевский, а круглая, словно мяч, Земля еще быстрее летит-несется вокруг огромного огненного светила и вместе с ним, бездушным огненным светилом, летит вокруг еще более крупного ядра галактики, той громадной галактики, которая одной из множества песчинок улетает неизвестно куда от такой же песчинки-галактики, и чем дальше, тем быстрее в черной, как сажа, бездушной бездне, которую называют космосом и которая, как потом объяснял мне Олешников, является праматерией, основой всего живого и мертвого, тем пустым, однако загадочным нолем, без которого не могут обойтись не только математики, но и вся природа, потому что, оказывается, эта пустая бездушная бездна делится на что-то и античто-то, на эту и иную сторону реальности, которую мы привыкли видеть, слышать, ощущать, чувствовать, и уже как итог этого разделения (по чьей воле и чьей подсказке? — об этом я почему-то забыл спросить у Олешникова, а теперь уже не спрошу никогда) в мире появились ядра, атомы, звезды, деревеньки тихие, города шумные, леса и реки, эта маленькая беспомощная Евка, и даже я сам, который, как думалось тогда, только ради того и появился в этой вертящейся карусели, чтобы навести здесь порядок или хотя бы разобраться, откуда или с чего начинается отсчет, чтобы потом было легче понять, куда же нас все время несет и что меня ожидает тогда и там, когда навсегда оставлю я не только Житиво, но и вообще все на свете: и ядра, и атомы, и звезды, и планеты далекие, на которых, возможно, стоят такие же или почти такие же Житива и города.

…То, что тогда и там я буду существовать, в этом я был уверен, как был уверен, что дважды два — четыре.

И не потому я был уверен, что каждую весну житивцы справляли большой праздник, — еще в середине зимы начиналась подготовка к нему, даже когда за двойными окнами блестел толстый холодный снег, в моей душе сама собой рождалась мечта о белом горячем песке на берегу Житивки, в котором так хорошо согреться после купания, мечталось еще, глядя на снег, о зеленой пуще за Житивкой, которая неизвестно где начиналась и неизвестно где заканчивалась и в которой кого и чего только нет: и страшные волки, и сладкие ягоды; еще мечталось о настоенных на ароматах звездных вечерах, когда в сумерках так знакомо гудят майские жуки и еще в тех сумерках так славно играть в прятки на задворках хат и хлевов, и все это могло начаться только после того весеннего тихого дня, к которому мать обещала сшить на зингеровской машинке штанишки из темной материи, купленной в Березове и так пахнущей сладким березовским запахом, и поэтому каждый день ждешь не дождешься того светлого утра, не верится даже, что скоро прилетят с юга птицы и радостно запоют, не верится, что скоро наступит то чистое солнечное утро, когда можно будет выскочить со двора на улицу во всем новеньком — в хлопчатобумажных штанишках на бретельках, в новеньких черненьких блестящих сапожках, которые сами несут по земле, даже ноги не справляешься переставлять и потому — падаешь и падаешь, в новенькой сорочке, только вчера подстриженный ножницами, даже чубчик мать оставила, — оглянуться горящими глазами и увидеть, каждой клеточкой тела ощутить, какое чудесное разгорается утро, какое высокое солнце, какое чистое голубое небо, какой чудесный весь мир, в центре которого — вы только посмотрите! — красуюсь я, такой симпатичный, вымытый, с красным яичком в руке, которое только что дала бабушка, лечившая меня этой зимой от дурного глаза, и мне все не верится, что впереди — длинный-предлинный день, как и та жизнь, которая, конечно, никогда не закончится и даже не оборвется, и будет в том дне или завтрак за столом, или игра в «битки» со своими однолетками-заводилами, тот — когда он только наступит? — далекий полдень, когда житивцы станут собираться на кладбище — по двое, по трое или четверо, в окружении детей они будут медленно идти посреди улицы и степенно христосоваться с теми, кто торжественно сидит на скамейках у хат, будто они век не виделись и неведомо когда увидятся, еще будет та минута, когда мать скажет: «Ну что, может, и мы к своим начнем собираться?»

«Ага, — эхом отзовется отец, — пора, чай, люди давно по улице идут, а мы что — хуже или лучше?..» — тогда начнем собираться к своим и мы, и так же, как и все люди, пойдем по Житиву к кладбищу у обрыва Житивки, к тем зеленым бугоркам, над которыми мать обязательно смахнет слезу, вспоминая своих — ее детей, а моих братьев и сестер, которые в войну простудились и умерли, а потом мать станет расстилать на траве белые праздничные скатерки и расставлять на них тарелки…

Ведь мы пришли к своим, и они должны об этом знать. Как и все, мы никогда не должны забывать своих. Может, весь этот праздник и был только ради того, чтобы мы никогда не забывали своих.

Нет, не потому я уверен в вечности своего существования, что когда-то были такие вот дни, совсем не потому.

Просто я и представить не мог, чтобы когда-нибудь мог бесследно исчезнуть, оставить Житиво, где летом такое ласковое солнце, где столько беспричинной радости, где даже слезы сладкие, и потому, расплакавшись, не можешь остановиться, где дни и такие же таинственные темные ночи, когда можешь сколько захочется летать над землей, — чувство вечности праздника было у меня от рождения, и его, думалось, нельзя выбросить или вытравить из моей души ни мудрыми справедливыми словами Аровской, ни рисунками-схемами Гаевского, ни теми многочисленными книгами, прочитанными позже, ни даже убедительными рисунками человека в разрезе, где были нарисованы его органы: номер один — голова, номер два — сердце, номер три — легкие и так далее вплоть до номера пятьдесят восемь… И чем больше меня убеждали, что праздник когда-нибудь закончится, чем чаще ходил я на житивское кладбище, в тот заброшенный уголок, где могилы уже почти сравнялись с землей и только обросшие лишайником памятники напоминали, что на это место тоже кто-то приходил каждую весну и плакал, но вот уже никого не осталось, ни тех, кого хоронили, ни тех, кто хоронил и плакал. Чем больше я все это осмысливал холодным умом, тем больше мне не верилось, что и я когда-то пойду той же дорогой, которой прошло столько людей; мне не то что думалось, а верилось, что я — исключение, может, только это единственное чувство и заставило меня пойти по манящим стежкам-дорожкам, чтобы далеко-далече найти реальное доказательство тому, что тогда и там существует.

Не с этого ли все и началось: с извечного стремления достичь чего-то недостижимого, что тебе и не принадлежит, и все начинается еще с детства, с того мгновения, когда в душу закрадывается мечта о трехколесном велосипеде, а затем уже, чуть позже, неизвестно откуда появляется мысль о стежках-дорожках, по которым ты когда-то поедешь если и не на трехколесном велосипеде, то на попутной машине, а то и просто отправишься пешком к своим манящим вечно счастливым и вечно веселым городам и еще дальше — по тем спиралям, о реальном существовании которых узнал на уроках Гаевского, и, обогнав солнце, понесешься к иным галактикам, все дальше и быстрее, навсегда оставляя знакомый порог хаты, конек крыши, на который когда-то с вожделенным страхом карабкался и карабкался, оставляя Житиво и житивцев, Евку, Житивку и бор, наконец, единственное, что может утолить человеческую жажду познания — чувство полной власти над пространством и временем, и это чувство будет как вершина, как тот конек крыши, с которого когда-то стремился увидеть свои стежки-дорожки.

Это чувство, видимо, заложено в нас с рождения, возможно, его у нас даже в избытке, не потому ли люди так часто и поспешно обрывают и без того тонкие связи с прошлым, даже не представляя, что их ждет впереди. И я тоже не был исключением, был не лучше и не хуже других, и потому так легко и безоглядно пылил по дороге в направлении больших городов, где с помощью Науки, Ее Величества Науки, надеялся открыть и доказать не людям, а себе, что я хотя бы чего-то стою, и не вчера, не сегодня или завтра, а вообще во все времена, ибо в конце концов — завидная логика, которой мне сейчас не хватает, — не мог ведь я из ничего появиться и в ничто превратиться.

Такого быть не могло.

Такого и быть не может.

И потому, чтобы убедиться в своих предположениях, я одержимо занялся медициной.

…Словно ребенок дорогой блестящей игрушкой, которую он в конце концов сломает.

Я верил тогда, что медицина как раз и есть все то, что развеет мои сомнения.

Есть ли в человеке тайна?

Есть ли хотя бы капелька этой тайны?

Ведь если что-то толкало меня вперед, все дальше и дальше от дома, от родителей, значит, что-то во мне есть, и его, наверное, можно найти или увидеть.

Ну, если не увидеть, то хотя бы почувствовать или услышать.

…Как потом я стал догадываться, это вечное искушение чем-то недосягаемым живет не только у меня, и уже от него, от вечного невидимого искушения, мы все вместе постепенно попадаем в этот мировой лабиринт, составленный из шумных загазованных городов, которые ежеминутно всасывают в себя людей и из которых люди уже не находят сил вырваться, из технических строений, ставших настолько сложными, что порой закрадывается сомнение, а кто же для кого создан — машина для человека или человек для машины… — войн между народами, современных болезней, аллергенов и всего прочего, на первый взгляд значительного и привлекательного, что обычно называют цивилизованной деятельностью Homo sapiens.[18]

И наконец, как последний виток познания, за которым начинается что-то принципиально новое, с чем до сих пор люди не сталкивались и с чем ныне надо или смириться, или вступать в борьбу, — адаманы.

…Трагедия, видимо, не столько в том, вступать или не вступать в борьбу, а в том, как эту борьбу вести…»

ИЗ ДНЕВНИКА ОЛЕШНИКОВА

«Его жизнь и поиски истины заставили взглянуть на все другими глазами и взяться за дневник, чтобы рассказать о нашем пути…

Мы все начинали вместе, и он, Валесский, и я, и ныне всему миру известный историк Лабутько, — сначала у нас были безобидные увлекательные игры, когда мы учились искать то таинственное и невидимое, о существовании которого потом, взрослые, мы так часто спорили.

И в лесу за Житивкой, и у загадочных в вечерних сумерках хат и кустов, и в школьных учебниках, не говоря о близких и далеких Березовах, — везде, где только можно было, мы пытались отыскать то невидимое и таинственное.

А потом я однажды понял, что все, чем заняты мы как в детстве, так и во взрослой жизни, — всего лишь игра, беда многих взрослых, как и моих ровесников, именно в том, что они занимаются подобными играми всю жизнь, для многих не столь уж и важно, какими играми развлекается душа и тело, ибо тогда не нужно размышлять о другом, на другое просто не хватит времени.

…А тем более на поиски чего-то таинственного и загадочного, которое может находиться в самом человеке или в мире, его окружающем.

Когда я это понял, мне стало намного легче, потому что мне стало ясно: если и можно отыскать в мире что-то таинственное и загадочное, то только с помощью физики.

Уже тогда, в юности, когда поступал на физфак, я понял, что физика и техника как раз и есть тот всемогущий фонарь, которым смятенное человечество освещает себе дорогу в бесконечной темной кладовой, называемой познанием.

И что могут люди противопоставить тому реальному и грозному, что называют силой, этому могущественному F, которое вытекает из открытой мной формулы:

F = m * a,

где m — материально-техническая база, а a — наука?

Раньше я верил, что точность моей формулы подтверждена столетиями, достаточно вспомнить боевые топорики и мечи, грозные танки и сверхзвуковые самолеты с подвесками ядерных боезарядов, а тем более сейчас, когда своими глазами видим, какой размах обрела СИЛА: города с громадными заводами и фабриками, ракеты и спутники, роем облепившие земной шар, многочисленные АЭС, ГЭС, ГРЭС, без которых мы уже не можем обойтись, — все это проявление силы».

ИЗ МОНОЛОГА ЛАБУТЬКИ

«Как мне казалось ранее, оба они несли чушь, и он, Валесский, и Олешников, и это я понял еще тогда, в детстве, когда слушал бесконечно длинные истории бабушки Гельки о ее молодости и тех порядках, которые существовали во времена ее молодости, когда слышал, как долго, прямо-таки бесконечно могли говорить мужики о былом, о том же фронте, с которого им посчастливилось вернуться, — может быть, именно потому, что они ни за что не могли забыть войну и фронт, они так любили носить гимнастерки, галифе и летние военные фуражки.

И в том, что когда-то, давным-давно, еще до моего появления, была на земле жизнь, я не видел большой загадки, почему-то меня удивляло другое, поначалу и мне самому непонятное, поэтому приставал я к людям с теми детскими вопросами, с которыми, наверное, приставали да и пристают дети во все времена.

— Кто мы? Откуда мы здесь появились?

— Местные. Житивцы, — слышал я от них.

— Нет, я о другом хочу спросить… Какие такие местные, — не отступал я.

— Ну, белорусы, если тебе очень уж хочется знать. Как и все те, кто живет в соседних деревнях и говорит по-нашему.

— Откуда же белорусы появились?

— Жили до нас на этой земле. Пахали, сеяли жито, пели песни. Жили, одним словом, детей растили, а те дети, став взрослыми, сами своих детей растили. Так вот и велось, цепляясь одно за другое…

— И долго?

— Долго, дитятко.

— И до войны с немцами?

— И до войны тоже. И не только до войны с немцами, а и до той еще, — сидя на печке, баба Гелька замолкала, долго, забывшись, смотрела в угол хаты, словно видела там что-то интересное, а потом, как всегда, вздохнув, говорила: — Еще, дитятко, моя бабка мою мать учила песням белорусским. А их же, песни эти, сочинял кто-то. Так что давно все началось, так давно, что я тебе и сказать не могу, когда… Ты уж лучше, когда вырастешь, учителей спросишь. Они все на свете знают. Они тебе все расскажут.

— Выходит, люди правду говорят, что Курганы за Житивом от давней-предавней войны остались?

— Видимо, правду. Говорят, что в конце той войны, когда французы проходили мимо Житива, их какой-то Напалион вел. А здесь его встретили, у самой реки, и разбили, чтобы не ходил сюда больше.

— Так сколько же их было, войн-то?

— О-о, дитятко, и сосчитать трудно, сколько крови людской на земле нашей пролилось.

И тут я постигал то главное, о чем никак не мог выспросить сразу: а как же мы, белорусы, смогли выжить, если столько крови пролилось?..

И поэтому после окончания школы я пошел учиться на истфак. Только там, считал я, в истории народа, можно найти ответ на этот вопрос».

Раздел первый

К ИСТОРИИ ВОПРОСА

Адаманы[19] появились, как сейчас полагают, не вчера и не позавчера, видимо, они были и в древности, еще тогда они могли сеять панику и страх среди людей. Другое дело, что о тех давних временах мы, к большому сожалению, мало что знаем: чем древнее, тем меньше. Об этом свидетельствует такой простой и в то же время логический факт: время появления на Земле жизни, как и Homo sapiens, не может быть установлено точно, все новые и новые археологические исследования (достаточно вспомнить последние раскопки на берегу реки Конго, а тем более все, видимо, читали об открытых недавно следах стоянок и даже целых цивилизаций(!) людей в Гималаях) отодвигают время появления на Земле человека разумного не только на тысячелетия, но и на целые миллионы лет назад. Возможно, мы мало знаем об адаманах еще и потому, что в то далекое туманное время их деятельность проявлялась не в столь ярко выраженной форме.

Хочется привлечь внимание к высказываниям и мыслям некоторых всемирно известных ученых-исследователей, прозвучавшим в свое время накануне открытия адаманов и которые ныне почти забыты людьми и прессой. Так, профессор Робертсон из Калифорнии в интервью корреспонденту Ассошиэйтед Пресс заявил:

— Считаю, что определенная загадочность гибели высокоразвитых цивилизаций, цивилизации Шумеров в частности, связана с деятельностью адаманов.

В чем-то схожую мысль высказал в журнале «Археология» известный китайский археолог Ли-Шаоци. Вот что написал он еще тогда, когда не было опубликовано высказывание Робертсона, и что, к большому сожалению, не получило должного внимания: «Проводя археологические исследования в Гималайских горах, мы наткнулись на несколько культурных слоев, отделенных друг от друга десятками и сотнями тысячелетий. Полностью наши исследования еще не завершены, однако уже сейчас я могу авторитетно заявить всему миру, что мы впервые столкнулись с весьма и весьма удивительными фактами, которые нынешнее состояние науки не может объяснить.

Если предположить, что с развитием человеческой деятельности так же постепенно растет техническая и энергетическая вооруженность человечества — от каменного топора к термоядерной реакции,[20] — то как нам объяснить, что в наших археологических исследованиях этой закономерности роста не наблюдается? Наоборот, факты свидетельствуют, что за более высокими культурными напластованиями идут более низкие, хотя по времени они ближе к нам. Например, в культурном слое, датировка которого равна семидесяти тысячелетиям, мы нашли следы урана, стронция, плутония — одним словом, мы нашли все те доказательства, которые свидетельствуют об овладении людьми ядерной(!) энергией. И здесь же, что более всего удивляет, лишь через двадцать тысячелетий мы наталкиваемся на культурный слой, свидетельствующий, что люди в то время — это значит, пятьдесят тысячелетий назад — владели каменными орудиями труда. Как все это можно объяснить? Какая трагедия разыгралась среди людей? Не является ли все это итогом деятельности адаманов?

Надо отметить, что высокоразвитые цивилизации, видимо, и в самом деле существовали на Земле. Сегодня предположенное мнение почти ни у кого не вызывает возражений. Остатки строений, дошедшие до наших дней, хотя и разрушенные, и поныне вызывают у наших соотечественников удивление и восхищение своим совершенством, многотонные плиты, которые и сейчас невозможно сдвинуть с места ни одним современным краном и которые между тем подогнаны друг к дружке с точностью до сотых и тысячных долей миллиметра, многоверстные взлетно-посадочные полосы, наскальные знаки и рисунки, видимые только с высоты птичьего полета, многочисленные руины храмов и прежде всего известные храмы инков, в размерах которых, как оказалось, зашифрованы данные о строении не только Солнечной системы, но и всей нашей галактики(!) — многие из этих астрономических данных и по сей день не расшифрованы, не объяснены — кости животных, обитавших на Земле тысячелетия назад, в которых находят круглые отверстия, напоминающие следы пулевых ранений, — все это, как и многое другое, общеизвестное даже школьникам, только вершина айсберга, на которую мы еще по-настоящему не взобрались.

Об этом же, если не о большем, свидетельствуют многочисленные мифы и предания народов, почему-то перекликающиеся между собой, об этом же свидетельствуют наскальные рисунки, на которых ученые-конструкторы отчетливо видят схемы современных космических кораблей, космические костюмы…

Рассматривая исторический процесс развития человечества, как известно, одним и тем же фактам и явлениям при желании можно давать любое толкование, любую трактовку. Поэтому, сразу же оговариваясь, что в данном случае мы не ставим перед собой задачу дать полное и окончательное объяснение исторических процессов, хотим все же обратить внимание на еще одно из самых последних открытий археологов, о котором, возможно, мало кто слышал.

Появление над Антарктидой озонной дыры, с каждым годом приобретающей все большие размеры, заставило ученых разных стран приступить к более основательным исследованиям как самой Антарктиды, так и тех процессов, которые происходят над ней в атмосфере. Пока что окончательный механизм образования над Антарктидой смертельной для всего живого озонной дыры не раскрыт, но сегодня имеются другие факты. Как стало известно из достоверных источников, на месте Антарктиды, покрытой вечными льдами, была когда-то цветущая страна, о чем свидетельствуют залежи каменного угля, нефти и других полезных ископаемых, которые, как тоже известно, являются результатом жизнедеятельности микроорганизмов. Не вдаваясь в подробный анализ того, почему и по какой причине на месте цветущей страны появились вечные льды,[21] хочется всего лишь сообщить, что последние антарктические экспедиции даже там, под вечными полярными льдами, нашли следы деятельности человека. Мало того — найдены целые захоронения людей, которые анатомически ничем не отличаются от современного человека. Конечно, это сообщение вызвало в научных и общественных кругах сенсацию, но еще большую сенсацию вызвало сообщение о неожиданном катастрофически резком изменении антарктического человека за сравнительно короткий период. Радиоуглеродные и другие самые современные методы исследований показали и доказали, что численность антарктических людей резко уменьшилась, в то время как климат Антарктиды почти не изменялся и был довольно благоприятным для жизни людей. Изменение климата произошло после того, как численность антарктических людей стала минимальной. Последние медицинские исследования показали, что у антарктических людей были заболевания, характерные для современного человека.[22]

Что же за трагедия разыгралась в Антарктиде? Почему стали погибать люди? Чем были вызваны заболевания — цивилизованной деятельностью, загадочной эпидемией или же адаманами — этот вопрос и до сей поры остается открытым.

В свете вышесказанного настоящей сенсацией не только в научных кругах, но и у всех людей стало открытие Лабутьки. Этот до сих пор малоизвестный белорусский ученый, проводя раскопки на территории Белоруссии, наткнулся (многие недоброжелатели утверждают, что он наткнулся совсем случайно) на бруски явно искусственного характера в таком культурном слое, в котором они быть никак не могли. Бруски имели размеры квадрата 40х40 см, они были черного цвета с тусклым отливом. Их необычная тяжесть, абсолютно гладкая полировка, полное отсутствие ржавчины не оставляли никаких сомнений, что бруски — искусственные.

Новейшими методиками и методами (радиоуглеродным в том числе) было установлено, что бруски изготовлены еще до того, как территорию Белоруссии занимало известное море Геродота. Спектральный и рентгеноструктурный анализы показали, что бруски — технологический сплав, который возможно получить лишь при использовании космической(?!) технологии (имеются в виду невесомость и глубокий вакуум). В сплаве обнаружено около тридцати элементов периодической системы Менделеева, среди них такие редкие, как уран, тантал, ниобит, титан, осмий…

После этого сенсационные сообщения посыпались как из рога изобилия… Оказалось, что эти бруски состоят из двух плотно подогнанных пластинок. Как предполагают специалисты, столь плотная подгонка опять же возможна только при использовании космической технологии. На внутренних стенках брусков ученые рассмотрели систему выдавленных непонятных знаков.

Лабутько первым высказал предположение, что знаки на брусках — текст послания неизвестной нам цивилизации, вероятнее всего — опять же, согласно предположениям Лабутьки, — в тексте зашифрована весьма важная для нас информация. Приводим некоторые отдельные знаки с плиток Лабутьки:

Сенсационная находка Лабутьки вызвала огромный всемирный интерес. В мировой печати были сразу же высказаны разные суждения, среди которых — безусловно, вы об этом и сами догадались — доминирующим было мнение о том, что бруски Лабутьки, текст на них — дело космических пришельцев, побывавших на территории Белоруссии.

Появлялись в печати и другие суждения. Среди них такие, в которых утверждалось, что Лабутько, мол, аферист, шарлатан, сознательно вводящий в заблуждение научные и общественные круги, что Лабутько, мол, сам изготовил эти бруски — ну, может, и не сам, может, кто-то жестоко пошутил над Лабутькой, подсунув ему в Курганы эти бруски, а потом уже все и завертелось…

Однако реальное наличие брусков и текста на них, невозможность в связи с нынешним состоянием науки и техники изготовить аналогичные — все это сразу же заглушило клевету на доброе имя Лабутьки.

После этого некоторые ученые, и Лабутько в том числе, стали склоняться к мысли, что на территории Белоруссии когда-то существовала высокоразвитая цивилизация. В одном из интервью Лабутько так и заявил журналистам:

— Если высокоразвитые цивилизации могли существовать на территории Индии, в Гималаях, в той же Латинской Америке, то зададимся вопросом, почему одна из таких цивилизаций не могла в свое время существовать и на территории Белоруссии, которая, кстати говоря, занимает весьма удобное положение как в географическом — почти в центре Европы, — так и в климатическом отношении.

Конец многочисленным спорам и суждениям должна была положить расшифровка знаков на брусках Лабутьки.

К расшифровке сразу же были подключены искуснейшие криптологи и специалисты по древним языкам. В распоряжение ученых предоставили самые лучшие электронно-вычислительные машины, в частности, самую новейшую «Минск — 19–83». После продолжительной и серьезной работы наконец удалось расшифровать начало текста. Ниже приводим это послание, повторяем, расшифрованное не полностью:

…И как только к далеким звездам дотянулись руки человека, когда стал человек по силе Богу подобен, сразу же стал забывать, кто он, откуда он родом и что надобно ему в жизни кроме пищи, сна и наслаждения. И звонкий смех пропадал еще в детстве. И подолгу размышлял человек над смыслом работы своей и ничего придумать не мог. А потом вдруг начались болезни и мор среди людей. Без слез и без страха умирали они, забывая, отрекаясь от родителей и детей, при полном достатке. Те же несчастные, кто оставался в живых, блуждали без памяти по белу свету, не зная, что делать, к чему приложить свои ненужные сейчас руки.

Многие ученые всерьез занялись загадочным текстом на брусках Лабутьки.

Завершая краткий исторический экскурс, следует подчеркнуть, что в свете вышесказанного, учитывая катастрофическое положение со СПИДом,[23] мы совсем по-другому начинаем оценивать традиционные заболевания людей как в древности, так и не в столь отдаленные времена. Анализируя характер многочисленных заболеваний, можно заметить, что больше всего вреда людям приносили и приносят эпидемии. Чума, оспа, грипп, холера… Эти болезни внезапно, как и нынешний СПИД, появлялись среди людей, и не было от них спасения никому. Возможно, в те далекие времена, о которых говорится в брусках Лабутьки, эти инфекционные заболевания назывались иными словами, возможно, эти болезни и явились причиной гибели как антарктических людей, так и той высокоразвитой цивилизации, о которой сообщил миру Ли-Шаоци.

И все же, если даже принять во внимание последние новейшие медицинские теории,[24] дело с эпидемическими заболеваниями начинает обрастать тайнами, и чем дальше, тем больше мы будем задумываться, что человек, как и все человечество, время от времени сталкивается с какими-то непредвиденными испытаниями.

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

«Говорили, что мне просто повезло с открытием адаманов, некоторые в то время утверждали, что я сделал это открытие случайно, возможно, даже неосознанно, вовсе не думая об открытии — как, кстати, делались и делаются многие открытия. Говорили еще, что, имея в своей лаборатории такой совершенный электронный микроскоп, который спроектировал и изготовил в своем конструкторском бюро Олешников, даже дурак на моем месте увидел бы адаманов.

Возможно, это и так, а возможно, и нет.

Однако это ли главное?

Главное ли это для меня сейчас, когда я сижу на берегу Житивки, по которой когда-то в застывшей белизне бегал на коньках, не думая ни о работе, ни о существовании каких-то там адаманов.

…И был счастлив.

Главное ли это сейчас, если пойти мне некуда, если я прошел все эти круги, или колеса — назовите, как хотите, — и я думаю сейчас, что открытие мною адаманов — всего лишь логическое продолжение моих поисков, когда я со всей настойчивостью и упрямством летел из дому, минуя Березово с его знаменитым базаром, на котором чего и кого только не встретишь: и цыган, продававших глиняных котов и медвежат, в которые надо было бросать копейки, чтобы незаметно разбогатеть, и пожилых евреек, торговавших у деревенской бабы курицу, и толстую, как обхватить, мороженщицу в белом с грязными пятнами халате, и деревенских старух да бабушек, стоявших за прилавками, с поджатыми губами — свидетельство не упрямства и отчаяния, а большого терпения, и даже картавого Ицку на том именитом базаре можно было встретить, потому что он всегда в трудный час мог помочь человеку продать корову, — и еще дальше побрел я по той крутой дороге, по которой когда-то торговец Заблоцкий вез продавать полный воз мыла, и вдруг как из ведра полил дождь, и с тех пор под Березовом говорят: заработал, как Заблоцкий на мыле, — и еще дальше, оставляя позади не только житивские ссоры, сплетни, песни, не только большое, как свет, Березово, но и все то, что успел получить за годы детства и что начинало щемить и саднить в душе до тех пор, пока впереди не замаячил город.

Тот большой огромный город, который сразу же затмил и сделал маленьким не только малозаметное тихое Житиво, спрятавшееся где-то меж лесов и болот, а даже в Березово со своим именитым базаром, с березовскими улицами, которые когда-то казались такими красивыми, что лучше нельзя было и придумать, потому что на них было много магазинов и даже кинотеатр красовался возле базара, и кино в нем можно было смотреть даже днем, а не только вечером, с березовским парком, где среди сосен белела популярная веранда, на которой танцевали и знакомились березовские парни и девчата, где были еще железные качели, на которых за деньги качайся сколько душа пожелает…

В молодости я думал, что вот-вот разберусь в вечном хороводе быстрых и шумных машин, которые днем и ночью носятся по улицам, где полно магазинов с огромными витринами, кинотеатров, где каждый день звучали новая музыка и новые песни, думал, что разберусь в сути бесконечных монологов о чем-то сверхоригинальном и сверхкрасивом, что мне, деревенщине, не то что понять, а даже и представить невозможно. Я думал: еще чуть-чуть, и я найду ту единственную ниточку, потянув за которую можно размотать весь клубок, название которому город.

О, слепая уверенность молодости, как и ее категоричность!

Скоро я понял, что истина спрятана не в этом хороводе, не в грохочущих машинах или станках, не на заводах и фабриках, нет, этот вечный хоровод, как и все то, название чему город, — результат того, что невидимо спрятано в нас, в каждом из нас. И потому без долгих колебаний и сомнений надо как можно скорее отречься от этого запутанного клубка, название которому город, и остаться один на один с Наукой…

Ее Величеством Наукой…

Бог моего поколения, а может, и не только моего поколения, а всего двадцатого рационалистического века — Ее Величество Наука, как свято верил я тебе, как пылко убеждал себя и других, что только ты одна можешь открыть ворота в царство вечности, возле которых многие столетия бестолково и настойчиво толпится столько желающих.

Я был не одинок в своих чистых устремлениях. Нас было много. Все мы одержимо бросились в технические вузы, создав огромные конкурсы на физические, химические, биологические, экономические и многие другие факультеты. Мы не думали о выгоде, о больших деньгах, о славе и должности, все мы поначалу были готовы добровольно отречься от всех земных радостей и удовольствий, как когда-то фанатики верующие, и потому так усердно, как и верующие, по восемь часов слушали проповеди-лекции и в перерывах между лекциями, почти не пережевывая, глотали вкусные пятикопеечные пирожки, настоящий вкус которых мы почувствовали спустя годы, от зари до зари мы просиживали в библиотеках и лабораториях, — все это у нас было, может, серьезнее и жертвеннее, чем когда-то у верующих, которые постили и били поклоны у молчаливых икон, ибо они, верующие, все-таки представляли Всевышнего, оставившего правила и обещавшего появиться в трудную пору и лицо которого они могли увидеть воочию. А что могли увидеть, услышать или почувствовать мы?..

С помощью Ее Величества Науки мы хотели всего лишь — не больше и не меньше — ухватиться за невидимую истину…

Сколько судеб было сломано, сколько пролито слез, сколько горьких разочарований! И полагали те, кто не выдержал вступительных экзаменов или не прошел по конкурсу, что в мире нет более несчастных и отвергнутых, чем они, ибо там, за высокими дубовыми институтскими или университетскими дверями, у загадочно поблескивающих приборов в белых и голубых халатах прохаживаются профессора-фокусники, время от времени, когда им захочется, демонстрируя свое могущество над матерью-природой.

Мы не можем ждать милостей от природы, взять их в свои руки — наша задача!

В то время все это считалось правильным. Мы и на самом деле не могли да и не хотели ждать милостей от природы, мы верили, что там, где пробирки с разноцветными растворами, где красные доски с бесконечными строчками мудрых формул, настолько мудрых и всесильных, что, кажется, мир и все в мире может двигаться и свершаться только с разрешения этих формул, там, в институтах и университетах, словно за каменной стеной, через которую ни за что не перелезть, не сдав вступительных экзаменов или не пройдя по конкурсу, скрывались врата в царство вечности, почти такое же царство, о котором много столетий шептали наши малограмотные деды и прадеды и в которое мы, умные и энергичные, ни в чем не сомневающиеся, надеялись прорваться не молитвами и послушанием, а с помощью Ее Величества Науки.

Как говорили когда-то в Житиве, кто знает, где найдешь, а где потеряешь, кто знает… И еще говорили, кабы знал, где упадешь, постелил бы соломки…

Нынче я думаю, что те, кто не выдержал вступительных экзаменов или не прошел по конкурсу и потому целыми днями заливался горькими слезами, могли стать, а может, и стали, намного счастливее меня. Однако все это — сейчас.

А тогда…

Тогда мы были словно на вершине горы — далеко внизу, под ногами — облака, зеленые долины с маленькими извилистыми ниточками-речками, небольшие, со спичечный коробок, дома и совсем маленькие люди, настолько озабоченные и занятые делом, что нет у них времени даже на миг поднять голову и взглянуть на ту вершину, где стоим мы, счастливые, как боги или космические пришельцы, которым давным-давно все ясно в жизни и устремлениях этих людей.

Я занялся медициной так же одержимо, как Олешников физикой, как Лабутько историей. В то далекое время мы не знали, куда выведут нас стежки-дорожки, мы всего лишь верили во всемогущество Ее Величества Науки. Каждый из нас искал свои пути к вратам царства вечности, каждый был, как я понимаю сейчас, по-своему сумасшедшим, однако в ту далекую пору мы чувствовали себя так, как чувствуют заговорщики, мы были членами единой невидимой и тайной организации…

Мы целыми днями просиживали в библиотеках, в лабораториях, в аудиториях, а потом, когда встречались в университетском скверике, сразу же схватывались: до изнеможения спорили о сущности вечного, к чему упорно стремились и что, как нам казалось, вот-вот откроется каждому…

— Старики, — так обращался к нам Олешников на первом курсе. На первом курсе все мы были очень и очень старые, а старые, как всем известно, должны быть мудрее и рассудительнее, должны знать все на свете. — Старики, вы хотя бы представляете, что открывает и может открыть физика современному человеку, всему человечеству? С помощью физики человек может стать Богом, физика — то божественное, к чему мы можем прикоснуться. Как к антивеществу, в существование которого я верю. О-о, старики, там, в бесконечных просторах космоса, упрятана загадка нашего бытия, наша загадка. Недаром ведь оставили мы глухое Житиво, мы в этом не виноваты (в тот розовый час молодости и я, и Олешников, да и тот же Лабутько, никогда ни в чем не были виноваты и поэтому так часто любили козырять: «Мы не виноваты в том, что…»), у нас уже от рождения, помимо нашей воли и желания, заложено неодолимое влечение к космическим далям, заметьте, старики, это влечение неосознанно проявлялось во все времена у всех людей, и как доказательство этого — высокие пирамиды, храмы, церковные купола, которые тогда, столетия назад, возвышались на холмах, будто современные ракеты… Скажите мне, почему, почему человечество все время стремится вверх, к звездам? Почему, я вас спрашиваю? Сказки о коврах-самолетах, дирижабли, самолеты, космические корабли с космонавтами — это единая цель… Догадываетесь ли вы, что за всей этой деятельностью скрывается что-то большее? Ибо только там, далеко-далеко от нас, от этой грешной земли сумеем приобщиться мы к тому вечному, что каждому из нас дано почувствовать в детстве и что потом всю жизнь маячит у человека впереди, к чему мы стремимся, покидая обжитые хаты. И вот с помощью физики, построив скорые космические корабли, мы наконец сумеем докопаться до загадки нашего бытия. Только в этом выход для человека и для всего человечества. Только через космос сумеем мы выйти к бессмертию. Старики, оглянитесь: все, что делает человечество, как раз и является доказательством моих размышлений, — так категорично заканчивал монолог Олешников и решительно отбрасывал со лба длинные волосы (о чем-либо ином, кроме судьбы человечества и бессмертия, мы в ту пору и не заикались).

Проходил день-другой, и во время очередной встречи в университетском скверике Олешников не менее решительно и не менее категорично начинал новый монолог:

— Старики, — при этом Олешников неторопливо поглаживал жиденькую бородку и смотрел мимо нас куда-то далеко-далеко. Он, казалось, даже и не мимо нас смотрел, а сквозь нас, будто сквозь стекло. В тот год почти весь первый курс отпустил бородки, что само по себе было признаком гениальности и озабоченности мировыми проблемами, так что мне порой становилось не по себе от мысли, что же делать с таким количеством гениев? — Старики, я считаю, что тайна бытия недалеко, она совсем рядом, возможно, она в каждом глотке воздуха, которым мы, не задумываясь, дышим. Задумывались ли вы, старики, о том, что чем глубже в микромир залезает человек с помощью физики и техники, тем больше загадок открывает он в, казалось бы, пустом пространстве? И вот недавно я стал догадываться — пока что эта гипотеза принадлежит только мне, но вскоре я докажу ее всему образованному миру, она станет теорией, — что микромир и макромир, даже и не макромир, а вся Вселенная не просто где-то граничат, а переливаются друг в друга… Это трудно объяснить, как трудно объяснить и то, что представляет собой электрон — частичку-волну… Вы хотя бы понимаете, что я хочу сказать? Чем глубже мы залезаем в микромир, тем, как это ни удивительно, все больше энергии пробуждается в мертвой пустыне. Ядерные реакции, термоядерные. Все это — только врата, только начало, только цветочки… Если мы взорвем нейтрино — мы взорвем и всю Вселенную. Микромир не подпускает к себе человека. Вы-то догадываетесь, что в этом как раз и есть загадка? Здесь, там (Олешников начинал указывать пальцем вокруг себя, и в это время он казался сумасшедшим), в каждом глотке воздуха таится та страшная энергия, которая в любой миг может взорвать, разнести на кусочки не только всю Землю, но и всю галактику. В космос к загадке нашего бытия мы если и сможем добраться, то только с помощью того таинственного и грозного, что спрятано внутри ядра…

— Да брось ты нам головы морочить, Олешников, мы давно не дети, — говорил Лабутько и презрительно сплевывал на асфальт дорожки, — все, о чем ты здесь заливаешь, давным-давно было: и громкие слова о космосе, и о микрокосмосе, и даже, я считаю, ядерные реакторы были… Не первые мы, не первые. Нам надо только научиться разгадывать то, что спрятано здесь, под нашими ногами. Недаром ведь, недаром когда-то было сказано: из земли вышел и в землю пойдешь… — И Лабутько так стучал ногою по асфальту, что даже очки сползали ему на нос. И он начинал смеяться над Олешниковым, как над ребенком. — История — вот истинный источник знаний. Дай Бог, чтобы мы разобрались в том, что было когда-то на Земле до нашего появления на территории той же Белоруссии. Время — это Господь Бог. Как ты этого не поймешь, Олешников? Если мы сумеем понять по-настоящему, открыть или постичь тайну Времени, то станем вечными. Неужели ты не понимаешь, что человек всю жизнь борется со временем: и пирамиды, о которых ты только что вспоминал, и храмы, и современные города, и добрые дела, и плохие, кстати…

Все это только попытка, только неудачная попытка постичь тайну Времени…

А я что говорил?

И я, конечно же, не лыком шит, я тоже сплевывал на серый асфальт, исподлобья посматривал на Олешникова и Лабутьку и не менее категорично и не менее уверенно начинал свой монолог:

— Оба вы прощелыги, как вас только земля сырая носит. Вам бы не здесь, в городе, наукой заниматься, вам бы лучше в Житиве сидеть и никуда вовек не высовываться. Или, еще лучше, коров по очереди пасти, бери кнут и «выгоняй» ори… Как вы не понимаете, что тайна бытия упрятана не в космических просторах и не в историческом Времени, а в человеке. Здесь она, здесь, — и я стучал кулаком в свою впалую грудь. И раз, и два. — Ты, будущее светило физических наук, Олешников, знаешь ли ты хотя бы, что в мозгу человека существует рентгеновское излучение, есть микроядерный реактор, тот самый реактор, который по всем твоим научным теориям не должен да и не может там находиться? А ты, — я величественно поворачивался к Лабутьке и спокойно рассматривал его огромные очки с золочеными дужками, — ты, великий историк, знаешь ли ты, что в генах человека заложена определенная программа его развития, от первого крика до самой старости… Будто в новейшей ЭВМ, в нас заложена та информация, которую вы оба собираетесь искать. Один — в недрах земных, другой — в просторах космических. Ах, какие же вы прощелыги, как вас только из Житива выпустили!

И тут мы неожиданно, как по команде, замолкали, застывали в университетском скверике, подобно памятникам, неподвижно стоящим уже который год… И все было так, как бывает всегда, когда человеку напомнят о чем-то плохом, а то и неприятном в его личной жизни — о том, что кроме самого человека и знать никто не должен.

Каждому из нас вспоминалось Житиво, которое здесь, в городе, мало кто знал, — та длинная запыленная улица посреди хат с палисадниками и непременными скамейками у палисадников, та извилистая Житивка, где учились плавать, те колхозные поля, со всех сторон окруженные пущей, то — зеленые в начале лета, то — желтоватые от созревших хлебов, картошка на огородах, зацветающая посередине лета голубовато-белыми мягкими, почему-то грустными цветами, вспоминался колхозный двор с конюшней и водокачкой и — житивцы: женщины в длинных темных юбках, в кирзовых сапогах или резиновых, в которых столь удобно топтать осеннюю или весеннюю грязищу, а если на коровнике работаешь, то и вовсе не снимай с ног те резиновики ни зимой, ни летом; мужики ходили в хлопчатобумажных пиджаках или в фуфайках, у них были простые, вечно загоревшие лица, открытые пристальные взгляды, широкие мозолистые руки, умевшие косить, пахать, кидать вилами вонючий навоз (может, все началось не тогда, когда мы дружно, без оглядки повылетали из Житива, а намного раньше, когда мы впервые догадались, что навоз, оказывается, воняет, и, чтобы перебить этот неприятный запах, умные люди в городах придумали специальные сладкие духи и одеколоны, и после этого нас уже никакой силой было не удержать в Житиве), а еще житивцы умели вершить стога, наловчились водить тракторы и машины, доили коров, пестовали детей… Житивцы многое умели, однако они не умели столь вычурно, как мы, рассуждать о вечности и бессмертии, может быть, они и совсем не задумывались над всем этим вечным: и над неуловимым загадочным Временем, и над привлекательным бесконечным космосом, а тем более над тайнами микрокосмоса, может, им вместо этих рассуждений по самые уши хватало впечатлений от того светлого весеннего дня, когда они ходили на погост проведать своих, может, именно это и было для них тем наивысшим, к чему могли они приблизиться в своем разумении: тихонько посидеть у зеленого холмика, под которым уже ничего и никого нет, всплакнуть и, утерев мозолистой ладонью мокрое лицо, снова взяться за свое, извечное, без конца и края, это двухсменное — в колхозе и дома, и в которое иногда вплетались бабьи ссоры и сплетни, редкие протяжные песни, все более и более заглушаемые транзистором, и еще вплеталась надежда, что где-то там, далеко-далеко от Житива, существует иная, прекрасная жизнь, в которую их разумные детки, пусть только на ноги встанут, пойдут толпой, чтобы отыскать свое счастье…

О-о, какие тогда, на первом курсе, мы были умные! Как всё мы хорошо знали, как нам было стыдно за своих малограмотных житивцев!

И потому, помолчав, больше ни слова не сказав друг другу, мы быстренько разбегались из университетского скверика, и снова каждый из нас, будто утопающий за соломинку, хватался за толстые и тонкие учебники, за мудрые лекции, после которых на первых порах мир становился простым и ясным, а потом, спустя день-другой, он окутывался еще большим мраком, мы хватались за опыты в лабораториях, ибо каждый из нас быстрее стремился постичь то вечное, чего житивцы — какие они отсталые, наши житивцы, ну прямо тьфу скажешь, слушая их деревенские разговоры о поросятах или о картофеле! — никогда не могли ощутить и понять по-настоящему.

Ибо им все некогда.

Да и образования у них маловато. Не то что у нас, студентов…»

Раздел второй

СУЩНОСТЬ ОТКРЫТИЯ

Еще в древности люди заметили связь между многими заболеваниями, появлявшимися у людей тогда, когда возле человека и его жилища начинали отираться животные. В частности, те же мыши, крысы…

Думаю, не следует распространяться и о более мелких существах: комарах, мошкаре, тараканах, клопах, вшах, — каждый, кому приходилось хотя бы раз сталкиваться с ними, как столетия назад, так и ныне, не то что умом, а на собственной шкуре понял их значение и предназначение.

Таким или примерно таким образом человечество осознало, что в природе есть класс паразитов. В настоящее время имеется целое направление в науке, называемое паразитологией. Не собираясь вдаваться в подробности этой науки, хотелось бы лишь отметить, что на протяжении длительной, многовековой истории люди и без паразитологии разобрались, от кого и как следует защищаться. От одних паразитов — холодом (кстати, когда-то белорусы, не имея под рукой хороших дезинфицирующих средств, морозной зимой на несколько дней покидали жилище и таким образом вымораживали паразитов), от других — теплом и ясным солнышком, которого все паразиты почему-то не любят, от третьих — банькой да чистой водой…

Следует отметить, что к некоторым особенно вредным животным-паразитам у людей на протяжении длительной эволюции выработались определенные инстинкты. Так, последними медицинскими исследованиями установлено, что у человека, который впервые видит крысу, невольно возникает чувство страха и брезгливости. Этими же опытами доказано, что количество адреналина в крови при этом тоже резко увеличивается.

За последние столетия люди поняли и разобрались, что животные-паразиты всего лишь переносчики более мелких существ, вызывающих различные заболевания.

Кстати, о роли этих мелких существ люди догадывались и прежде. Так, еще римский ученый и поэт (когда-то все ученые обязательно писали свои труды стихами, и никого это не удивляло, это только сейчас, в наш век узкой специализации, произошло основательное разделение на поэтов и ученых, настолько основательное, что они друг друга уже почти не понимают, да и понимать не собираются), так вот, этот самый поэт и ученый Варон в первом веке до новой эры писал так: «В болотистых местах часто рождаются мелкие организмы, настолько мелкие, что они не могут быть видимы нами, они живут в воздухе и попадают в тело человека через рот и нос».

Да что тут долго рассуждать о высказывании Барона, коль еще раньше древнегреческий ученый Фукидид в пятом веке до новой эры высказывал почти такое же предположение — этих невидимых существ, вызывающих болезни, Фукидид называл живым контагием.

В семнадцатом столетии человечество наконец открыло и своими глазами увидело целый мир ранее невидимых живых существ — микробов.

Насколько люди были ошеломлены этим открытием, можно судить по высказываниям К. Линнея. Да-да, того самого известного шведского ученого, автора всемирно известной книги «Система природы», в которой он впервые систематизировал и классифицировал растительный мир. Вот что он писал: «Грешно даже изучать их, потому что Творец, создавая невидимых, наверное, имел в виду спрятать их от нас».

О-о, человек, человек, с твоей извечной ничем и никем неукротимой жаждой познания! В своем познании ты не знаешь и не хочешь знать границ, тебя, видимо, уже никто и ничто остановить не сможет, ты не только начал изучать самое себя, разбирая и расчленяя свое существо настолько, что уже и не знаешь, как собрать себя, свой внутренний мир в одно целое, название которому — человек разумный, ибо иначе почему и зачем стремишься ты испепелить себе подобных, подготавливая тем самым страшный суд и над собой. О-о, человек, человек, ты не только открыл и занялся изучением микробов, этих невидимых зверюшек, населяющих пространство, ты, видимо, взялся бы и за изучение самого Создателя, если бы только смог его найти.

И не потому ли ты, человек, так одержимо бросаешься то в недра земные, то в воды морские, то в выси космические, оставляя после себя хаос и разорение?..

Конечно, открытие микробов нельзя рассматривать отдельно от других открытий в различных отраслях науки и техники, заставивших человечество совсем по-новому взглянуть на свою природу. Неповторимость и таинственность человеческой души, божественное происхождение человека, существование ада и рая — все это быстро и неумолимо размывалось все новыми и новыми научными и экспериментальными открытиями. Здесь, в частности, можно вспомнить автора нашумевшей в свое время книги «Человек-машина» Жюльена Офре де Ламетри. Открытие клеточного[25] строения всего живого и, конечно же, человека, ряд других специфических понятий, которые человечество стало употреблять немного позже — гены,[26] ДНК,[27] РНК[28] — все это привело к открытию вирусов.[29]

Вирусы — одна из самых больших загадок, с которыми столкнулось человечество.

Как сказано в любой научно-популярной книге, вирусы — живые существа, увидеть которые можно лишь с помощью электронного микроскопа при увеличении в десятки тысяч раз, а более тонкую структуру — в сотни тысяч раз и более…

Давайте задумаемся над этими простыми словами: вирус — живое существо.

Что скрывается за этим?

Снова и снова, в который уже раз перед нами, несмотря на нашу образованность и эрудицию, со всей серьезностью встают проблемные вопросы о различии между живым и мертвым, о природе живого — эти вечно проклятые вопросы, над которыми ломали головы светлые умы человечества. Бесспорно, что многие могут сослаться на авторитетные высказывания ученых и философов, того же Вернадского, например, труды которого в последние годы приобретают все большую и большую популярность, однако у нас сегодня более скромная задача, и поэтому, не вдаваясь в глобальный и философский аспект этих вопросов, повторим еще раз: чем отличается вирус от обычных живых существ?

Конечно, можно много говорить о вирусологии, о том хорошем, что сделали медики для человечества, избавив людей от оспы, чумы, холеры и других грозных болезней, вызванных вирусами. Да и сейчас нам надо надеяться на медиков, которые, возможно, найдут лекарство от СПИДа — этой чумы нашего столетия, которой неведомо за что наказаны люди.

Никто, ни один умный человек, думается, не рискнет бросить упрек медикам за их самоотверженный труд, однако все же только в последнее время, с открытием адаманов, люди совсем по-иному стали понимать и осмысливать такие, казалось бы, простые и ясные слова:

Вирус — живое существо

Если вирус — живое существо, то и адаман, открытый, как известно, ученым-исследователем Валесским, тоже живое существо.

Открытие Валесского — значительное научное достижение, никто с этим не станет спорить, видимо, в истории человечества еще не было такого открытия, которое заставило бы людей так принципиально по-новому взглянуть на многие понятия, утверждавшиеся столетиями. Сам того не сознавая, своим открытием Валесский затронул ряд морально-нравственных, экономических, экологических, медицинских и многих иных проблем, которые встали как перед отдельными странами, так и перед всем человечеством.

Даже открытие Эйнштейном теории относительности (того всемирно известного Эйнштейна, с именем которого почему-то ассоциируется: «А-а, в мире все относительно, и не только скорость и расстояние…» — того Эйнштейна, который утверждал, что настоящий ученый должен быть служителем маяка, чтобы вдали от людских забот заниматься наукой, и между прочим — какой парадокс! — сам он таким служителем не был, хотя бы потому, что в свое время слушал, как японский император салютовал в его честь во время пребывания в Японии), даже это открытие не произвело на людей такого впечатления, какое произвело открытие ученого Валесского.

Очевидно, если бы до поры до времени информация об открытии адаманов не попала журналистам, все было бы тихо и спокойно. Однако сейчас, как всем известно, какой бы закрытой и засекреченной информация ни была, она так или иначе, спустя год или пять лет, станет известной всему миру. Была и еще одна веская причина, из-за которой информацию об адаманах не стоило скрывать: научное и технологическое развитие человечества привело бы к открытию адаманов другими учеными в других странах — аналогичных примеров в истории случалось множество. В связи с этим вспоминаются высказывания некоторых философов, что многие идеи и даже понятия существуют самостоятельно, они витают в пространстве, сегодня они — здесь, завтра — там, и, главное, как утверждают философы, первым ухватить эти идеи и понятия. Так это или не так, не будем разводить дискуссию, однако отметим, что Валесский догадался запатентовать свое открытие и этим, бесспорно, лишний раз доказал всему миру приоритет отечественной научной мысли.

После появления в печати патента Валесского ученые многих стран смогли изучать адаманов. И уже тогда информация об адаманах посыпалась отовсюду: из Парижа, Лондона, Токио, из Пекина, Дели, Калифорнии — в любой стране, в любом большом городе ученые стали находить адаманов.

Вообще-то первая информация об адаманах была вовсе не сенсационной, если она кого-то и заинтересовала, так это специалистов-медиков. Судите сами: что сенсационного может быть в сообщении о существовании в природе нового вируса, роль которого в медицинской науке, как и вообще в биологии, пока неизвестна. В наш век технически-информационного бума, захлестывающего сознание человека и приводящего его в смятение, такая или почти такая научная информация никаких сверхособенных эмоций не вызовет. Нашли новый вирус — ну и что из этого?.. Сколько их было, сколько еще будет! Говорят даже, что эти вирусы воюют меж собой, и потому одни вирусы — полезные человеку, другие — вредные. Намного больший интерес вызовет сообщение о новом эстрадном певце или певице, которые на последнем международном конкурсе стали победителями. Куда больше заинтересует людей новый фильм, удостоенный премии Оскара,[30] а тем более итоги футбольного чемпионата мира.

Да мало ли что может заинтересовать современного человека: телевизионная многосерийная передача, рыбалка, охота… Но вот чтобы заинтересовал вирус?..

Правда, определенная заинтересованность и настороженность к вирусам появилась у всего человечества после открытия СПИДа, тем не менее следует честно признать, что особого интереса, а тем более тревоги открытие Валесского не вызвало.

Как и все известные людям вирусы, новый вирус адамана имел свою отличительную форму. Ниже приводятся типичные формы уже известных вирусов (а, б, в) и форма вируса адамана (г):

Как и другие вирусы, адаманы существовали в живых клетках. Еще в начале своего открытия Валесский заметил отличие в поведении адаманов: их размножение в клетке могло происходить только тогда, когда в ядро попала пара адаманов. Если же в ядро клетки попадал один адаман, никакого размножения не происходило.

Что смущало ученых-исследователей — адаманы явного типичного заболевания организма не вызывали, этим они, бесспорно, отличались от других вирусов, в частности, тифа или гриппа. Некоторые исследователи-вирусологи выдвинули гипотезу, что адаманы являются первопричиной многочисленных раковых заболеваний — кстати, подобная гипотеза выдвигалась и ранее, однако убедительных фактов, подтверждающих ее, так и не нашлось. Очень многие ученые предполагали, что адаманы — разновидность вируса СПИДа, однако и здесь убедительных фактов не нашлось. Кое-кто из исследователей еще в самом начале открытия Валесского придерживался своей гипотезы, согласно которой адаманы — полезные и даже необходимые для человека, ибо они, мол, противостоят другим вирусам.[31] Следует отметить, что эта гипотеза нашла много сторонников и довольно долго сдерживала активные работы по изучению адаманов.

Настоящую сенсацию, точнее, не столько сенсацию, сколько полную растерянность как в мировых научных кругах, так и в общественных, вызвало сообщение телеграфных агентств мира, после которого у многих людей, скажем честно, опустились руки, ибо они не знали, что же сейчас делать, чем заняться:

В сверхновом электронном микроскопе конструкции физика Олешникова ученому Валесскому удалось рассмотреть более тонкую структуру адаманов. По форме адаманы целиком напоминают людей, они могут самостоятельно передвигаться в межклеточном пространстве с помощью рук и ног. Адаманы имеют голову, туловище.

По системе Интервидения показывали микрофотоснимки адаманов. Ниже приводится серия этих микрофотоснимков:

И уже теперь совершенно в ином свете выступали слова в многочисленных научно-популярных книгах:

Вирус — живое существо

Готово ли было человечество к этому, прямо скажем, ошеломительному открытию?

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

«…Проходили день за днем, неделя за неделей — и многие из тех, кто когда-то вместе с нами смело и отчаянно бросился штурмовать врата царствия вечности, отлетали от нас, как шутил Олешников, они исчезали из нашей жизни, будто загадочные кометы, которые прилетают к Земле из бесконечности и, обогнув ее, снова исчезают в бесконечности.

Наши бывшие единомышленники и единоверцы терялись в длинных извивающихся магазинных очередях: за мебельными гарнитурами, за яркими люстрами, за дорогими персидскими, индийскими и еще невесть какими коврами, они вообще терялись в этой бесконечной очереди за тем черт знает чем новым и далеким, что притягивало их, как магнит железо; они прятались от нас в дорогие костюмы, в загородные дачи за высокими заборами, замыкались тремя-четырьмя замками в книгомеблехранилищных паркетно-лаковых квартирах, защищались расфуфыренно болтливыми женами и обязательно гениальными акселератами-детьми, приемными, в которых на вахте сидели грозные секретарши, захватив сберегательные книжки, убегали от нас к синему морю, где бессмысленно жарились под ярким солнцем…

Сколько, сколько нас было в юности, когда ни один еще ничего этого не имел — этого ненужного нам мусора, ибо все мы замахивались на большее и потому прекрасно понимали, что все, за что так жадно и одержимо хватаются другие, всего лишь — мусор, и особенно отчетливо люди чувствуют это на финише, о котором многие, увлеченные гонкой за черт знает чем, почему-то забывают (кстати, может, все здесь и не так, возможно, люди и начинают гонку за черт знает чем, чтобы забыть о финише).

И как мало осталось нас потом, после пятого курса, а тем более позже, когда впереди угрожающе замаячил огромный соблазнительный бытовой уют!

И мы уже не удивлялись, что нас могут бросить, что нас однажды могут предать, наученные горьким опытом, мы начинали понимать, что человек, видимо, и в самом деле не шибко силен, как не раз говорил Олешников, сильным вообще быть трудно, намного легче быть обиженным, ибо тогда есть надежда, что кто-нибудь когда-нибудь тебя пожалеет, а сильного жалеть некому, все только и ждут, когда их станут жалеть. И еще Олешников говорил, что намного легче быть послушным, возможно, это и так, а возможно, и нет, быть может, все сводится к более простому: каждый сможет понести столько, сколько поднимет, и потому не следует удивляться, а тем более обижаться, что друг твой сегодня приветливо улыбается тебе и клянется в верности и любви, а завтра за твоей спиной начинает над тобой насмехаться, шевеля пальцем у виска: что с него возьмешь, мол, обалдел из-за своей науки, закомплексовался…

Мы оставались в одиночестве, как на пустом безлюдном острове, точнее, даже и не на острове, а как бы в лодке без руля и ветрил, которую мощное морское течение оторвало от берега и понесло невесть куда. И хотя мы понимали, что еще не поздно выскочить из лодки и с невероятным напряжением сил добраться до спасительного берега, однако ничего не делали, только молча наблюдали, как в туманной дали навеки скрывается все то, среди чего мы росли, во что когда-то верили и на что когда-то надеялись. И еще, как это повелось в жизни, мы дружно, молча, каждый самостоятельно оправдывали себя в том, что жизнь человеческая это и есть движение, неумолимое движение от одного берега к другому — от берега неразумного и, возможно, только поэтому счастливого детства к берегу спокойного рассудительного взросления, от берега неведения к берегу познания, от берега появления из ничего и исчезновения в ничто…

О-о, сколь много мы тогда знали и поэтому с такой легкостью и быстротой находили оправдание всему на свете.

А тем более себе…

…Олешников, когда мы втроем поехали в Житиво хоронить его отца, так ни разу и не заплакал.

Мы зашли в его хату, остающуюся отныне пустой, — от порога и далее, во второй половине, везде толпились сельчане, как и обычно на похоронах в Житиве, здесь в основном были женщины, одни молча сгрудились у стены, другие, постояв рядом с покойником, посмотрев на все то обязательное и загадочное, с чем когда-то должен столкнуться каждый человек, выходили из хаты, уступая место вновь пришедшим, — так вот, мы прошли между молчаливыми женщинами, как когда-то впервые молча шли по коридору института, Олешников, Лабутько и я, и там, во второй, чистой половине хаты, меня словно кто-то невидимый и грозный толкнул в грудь — увидел покойника, который неподвижно лежал в красном углу на накрытых ковром досках.

…Как и во всех житивских хатах, раньше в этом углу висела икона, позже ее то ли выбросили, то ли спрятали, а место под иконой заняли телевизоры, сначала маленькие, с линзой, затем побольше — черно-белые «Рекорды», а в последние годы — цветные «Горизонты».

Олешников молча — как мы уже тогда отдалились, отплыли от родного знакомого берега, ибо я почему-то был уверен, что не только я и Лабутько, но даже он, сын Олешникова, понимал и чувствовал фальшь поцелуя! — как по обязанности, притронулся губами к тому неподвижно холодному чужому желто-восковому, что осталось от отца и что с сущностью отца уже не имело ничего общего, а затем, спокойно отвернувшись от этого желто-воскового, бросил взгляд на нас, на житивских баб и старушек, которые так же молча, как и он, поджав губы, смотрели на нас.

И неизвестно, чего больше было в их неподвижном взгляде: сочувствия, одобрения или возмущения?..

Я взглянул на побледневшего Олешникова. Мне показалось, что он кого-то ищет.

Возможно, себя, мальчишку, который когда-то прижимался к отцу, повисал на его руках.

Возможно, и не только себя. И даже не живого отца, а всех нас, прежних, когда мы сидели на скамейке у хаты Олешникова, укутанные теменью, когда мы ощущали запахи трав, смотрели на дрожащий свет звезд и, болтая ногами, вели беседу о Березове, обо всех тех манящих стежках-дорожках, что открывались перед нами, словно бы наши родители их специально протоптали в ожидании, когда же мы закончим школу и махнем отсюда, из Житива, совсем не вспоминая не только Житиво, но и наших отцов и матерей, — о них если и думалось, то как о чем-то вечном, что всегда было, есть и будет.

Как звезды над головой, зажигающиеся каждой ночью.

Как летняя соловьиная песня в кустах сирени.

Как роща за Житивкой с возвышающейся Лысой горой.

Как вообще самое Житиво.

А затем Олешников спохватился и быстро вышел из хаты во двор, где стоял желтый и пахнущий живицей гроб, изготовленный по новой в Житиве заведенке — не во дворе покойника или соседа, как делалось прежде, а на колхозном дворе, где стояла столярная мастерская с электропилами и электрорубанками — быстро и легко, не надо, как раньше, полдня с рубанком возиться…

Белое солнце поднималось на небе все выше и выше, наступил полдень, потом оно стало медленно опускаться, и странно, к вечеру, когда из хаты на мужских плечах выносили гроб с чем-то застывшим желто-восковым, солнце, кажется, снова приподнялось, чтобы в последний раз ярким теплым светом согреть холодное неживое лицо. Под траурную мелодию музыкантов, нанятых в Березове за деньги, гроб осторожно установили на грузовой колхозный автомобиль с открытыми бортами, а затем не сильно большая процессия житивцев двинулась за грузовиком в ту сторону, где было кладбище у знакомой с детства кручи и на котором деревенские парни уже вырыли неглубокую, метра на два, продолговатую яму — какими же страшными и глубокими казались нам когда-то эти ямы. На веревках гроб с покойником опустили в яму, молча и как-то слишком деловито, без крика и надгробных рыданий, тоже по новой в Житиве заведенке, и вскоре на месте ямы вырос холмик земли, его молча обложили железными венками, привезенными из Березова…

Вот и все, если не считать застолья.

Поздно вечером мы сидели на скамейке у палисадника, почти так же, как и когда-то, только теперь мы не болтали ногами и даже не разговаривали, сейчас мы только слушали разговор мужиков, шедших по улице, — в темноте они нас не видели, и поэтому все было будто по радио — направленная в одну сторону информация, сказал бы между прочим Олешников.

Но Олешников сейчас даже и этого не говорил.

— Ну вот, Андрей, и похоронили мы сегодня старого Олешникова. Все меньше и меньше остается нас, фронтовиков. Ты да я, а остальные — все моложе. Отсеиваются они от нас.

— Ага, отсеиваются. Сначала война хорошо просеяла, а теперь вот — болезни, ядри их в корень.

— Я вот чем больше живу, тем больше думаю о нашей жизни… Может, в ней просто — что кому суждено, и нечего нам здесь трепыхаться. Возьмем старого Олешникова, уже покойного. Как помню, он всю жизнь на конюшне возле лошадей пропадал. Сколько он этих хомутов перетаскал — клянусь тебе, ни одна лошадь их столько не перетаскала. Как ни встретишь, бывало, он все эти хомуты тащит, то — домой, в ремонт, то — из дому, из починки. Зимой, бывало, еще темно, а он уже в конюшне возле лошадей хлопочет, то накорми их, то напои. А летом — ночное, поди высиди зябкую росную ночь: коченей в холод, в дождь, в слякоть… Романтика какая-то, это вон городским деткам романтика, так они, телевизоров наглядевшись, начинают коней красть, а потом загнанную скотину в лесу к сосонкам привязывают — пускай она с голоду подыхает… А ему ведь — суши мозги… Почти без выходных, без проходных. Что интересное видел он в своей жизни, кроме этих лошадей да хомутов? А другой умник, языком болтая, который год животик поглаживает, и никакой черт его не берет — живет до сотни. Подумаешь обо всем этом и начинаешь сомневаться: а надо ли нам так напрягаться, горой стоять за справедливость? Сынок его, сам видел сегодня, даже слезу по отцу не пустил, городским стал, шибко грамотным, все свысока на нас поглядывал…

Они проплыли мимо во мраке, словно растаяли, будто не было ни их, ни самого Житива, а все то, что до сих пор существовало, будто приснилось. И мы сидели на скамейке окаменевшие, раздавленные жестокой и простой правдой, которую до сих пор не то что не знали, а просто и знать не хотели.

Тогда Олешников сказал:

А что, если и на самом деле тогда и там не существует? Если все то, что здесь происходит, от первого вздоха до последнего, это и есть смысл, а все остальное для человека — как ножом отрезанное…

— Ну что же, — откликнулся на эти слова Лабутько, — я тоже об этом думал. Значит, ребятки правильно поступают, когда коней крадут и к соснам привязывают. Тогда и не только коней можно красть, животы поглаживать, посмеиваясь над дураками-работягами. Тогда, видимо, все можно, пока за руку не схватят. А вот чего нельзя, я и не знаю.

И снова мы замолчали, вслушиваясь в тишину, вглядываясь в темень. И снова в моей душе стало нарастать то непреодолимо-настойчивое, что когда-то оторвало от Житива, а что — я не знал, как и тогда, в ранней юности, когда с легкостью шагал по большаку в сторону Березова, так и сейчас, чувствовал только, что до изнеможения хочется вслушиваться в царящую тишину, всматриваться в мигающие звезды, ибо, притихшему, мне казалось, что за всем этим: и тишиной, и светом звезд, и за тьмою, как за непреодолимой границей, есть, должно быть в мире и еще что-то, то загадочное и прекрасное, о чем люди, как бы плохо или хорошо они ни жили, никогда не должны забывать и к чему они должны стремиться.

Может, человек как раз тем и отличается от всего живого и мертвого, что в нем заложена эта неодолимая тяга к прекрасному, и как только он забудет об этом, он уже пропащий.

И тут в памяти всплыло, как будто из иной жизни, то, что меня сейчас не касалось, далекое-далекое:

— Я-то в нынешнем году двух в Березове на базаре купил. Неплохие, кажись, попались. Один беленький, а второй рябенький. Оба вислоухие. Прожорливые, черт их подери, я вам, мужики, доложу. Ведро обоим жена замешает, так они его — мигом очистят, как будто в корыте ничего и не было.

— А мой — так и не ахти какой, может, сглазил кто, когда домой из Березова вез. Вот вы, мужики, как вы посоветуете мне поступить — может, ветеринара позвать, чтобы хоть одним глазом взглянул? Жарища на улице, боюсь, кабы чего плохого не случилось — столько тогда трудов пропадет. Считай, всю зиму на него работал.

— А мой, зараза, все рылом копает, а вчера в заборе едва не застрял — нигде места не найдет. Подошел я да хворостиной. Что, спрашиваю, шибко любознательный? Здоровый вымахал, пальца на четыре сало будет, длинный такой — пядей семи. В рыло проволоку надо затянуть, тогда рыть и копать будет меньше. Я вот, мужики, думаю его сдавать. А деньги — на книжку. Жена говорит, очень выгодно, проценты ежедневно набегают, это совсем не то, что в кубышку складывать. Смотришь — и на машину набежит, заживу тогда по-человечески.

И сразу же вспомнилось мне иное, совсем близкое, услышанное недавно:

— Ну нет, мужики, мне-то нечего на бога пенять. Мне-то хороший попался, мотор совсем не капризничает. Как часы работает. А уже — двадцать тысяч накрутил, хотя, кажется, никуда дальше Березова и не ездил. Вот тебе и на.

— А у моего, черт его побери, что-то не ладится, не то, так другое. Бензин зазря жрет, как в бездонную бочку заливаю. Только залил, глядишь — уже нет, будто испарился. Надо бы вовнутрь заглянуть, так гарантия пропадет. Вот я и думаю, хочу с вами посоветоваться, что там с ним может быть: или прокладка полетела, или кольца, а может, карбюратор барахлит?

— А у моей красавицы — колеса облысели. А где достать — черт его знает. И в Березове нету, и за светом…

Тогда и задумался я: а что изменилось в Житиве за время нашего отсутствия? Меняется ли вообще что-либо с годами? Может, все в этой жизни идет, как мельничное колесо — только белая мука течет из лотка…

Из муки мука будет, и все добром закончится…

Однако если ничего не меняется, то стоит ли отказываться от попытки вырваться из этой круговерти, стоит ли? Ибо другого раза не будет. Этот шанс, подаренный мне однажды, больше не повторится. Может, и в самом деле, как говорил Олешников, тогда и там нет и не будет никогда, однако сейчас все это — не столь и важно, главное сейчас — убедиться самому, разобраться во всем до конца, до чистой совести, как говорил Лабутько.

Ибо, видимо, самое трудное для человека — ждать.

Может, все наши беды оттого и наваливаются, что мы не можем долго ждать.

И потому я тихонько произнес:

— Вы уж как хотите, а я — до конца пойду.

И встал со скамейки.

— Ну что же, — пробормотал Лабутько, — и я к тебе пойду в напарники. Мне тоже терять нечего, жена с гениальным режиссером сбежала, не вынесла моих командировочных разъездов, месяцами ведь дома не бываю.

— А мне вообще сейчас терять нечего, — сказал Олешников.

Если бы мы знали, что нас еще быстрее и дальше понесло от родного берега. Если бы знали…»

ИЗ ДНЕВНИКА ОЛЕШНИКОВА

«Да, и я могу в этом признаться сейчас не только людям, но и себе: Эйнштейн и на самом деле был когда-то моим кумиром, а может, даже богом. Я и пуловер раньше носил такой же грубой вязки, какой видел на его портрете, и волосы у меня были такие же длинные и всклокоченные, я даже ручку цеплял на пуловер так же, как когда-то он, — во всем этом, видимо, было то, что проявляется у каждого ребенка, стремящегося перенимать привычки взрослых.

Возможно, я и не виноват вовсе, может, я даже перенимал не столько привычки Эйнштейна, сколько привычки всего нашего технократического века и потому так весело когда-то мурлыкал:

Что-то физики в почете,

Что-то лирики в загоне.

Я верил, что наука — тот единственный бог, которому следует поклоняться, и потому так часто повторял высказывание Эйнштейна относительно служителя маяка, каковым должен быть настоящий ученый и которому в жизни ничего, кроме ручки и чистого листа бумаги, не нужно, ибо все остальное будет отвлекать его от поисков истины, того чистого и пока неизведанного, ничем не связанного с земными грешными заботами, что будто бы скрывается и должно скрываться либо в необъятной космической дали, либо в сложных физико-математических формулах, которым дают жизнь загадочные мировые постоянные…

Я верил всему этому до той поры, пока не догадался — у каждого свой уровень познания, — что мировые постоянные, как и многоэтажные формулы, графики и таблицы, — все это здорово, однако оно здорово только тогда, когда подкреплено техникой. Сами по себе графики, таблицы, формулы и даже мировые постоянные ничего не стоят…

…Как и служитель маяка становится никому не нужным, когда в море нет ни одного корабля.

Только поэтому я и стал изобретать сверхновый электронный микроскоп, о котором до сих пор мечтал Валесский. И мне, наивному, казалось, что я — технократ, и он — медик — как раз и есть тот мифический кентавр, которому подвластно то недосягаемое, что неподвластно прежним поколениям, тем же малограмотным житивцам. Казалось, мы сумеем открыть людям то, что их сразу же осчастливит.

Вообще, я тогда верил, что счастье — это что-то настолько реальное, что его, наверное, можно даже увидеть или потрогать. Только надо безотлагательно сделать это, это и это, и тогда — будешь счастлив на всю оставшуюся жизнь».

ИЗ МОНОЛОГА ЛАБУТЬКИ

«И ходил я на лекции, слушал преподавателей, старательно конспектировал их разумные слова. Среди преподавателей были разные люди — на то они и преподаватели, — по-разному объясняли они все то, что было на Земле нашей столетия назад.

И тогда я совсем по-иному посмотрел на историю как на науку, ибо догадывался, что в истории народа каждый ищет и, как ни странно, может найти нужное и необходимое сегодня; в случае необходимости можно, оказывается, в истории многое оправдать, как случайное, так и закономерное, вообще, видимо, можно любую случайность подогнать под закономерность, можно даже оправдать крестовые походы, обескровившие не только белорусов, можно поблагодарить хана Батыя за то, что он заставил славян объединиться — о-о, сколько можно найти оправданий тому злу и жестокости, что творились когда-то на моей земле, однако где же те критерии правды и справедливости, где те, как говорил Олешников, самые высокие, самые справедливые аксиомы, за которые должны держаться историки?

Осознал я тогда, сидя в книгохранилище над летописями, сравнивая учебники по истории народа, написанные в разное время, что история народа — не игра, однако вся трагедия в том, что она становится игрой, попадая в нечистые руки.

Чем больше я занимался историей, чем в большую глубину веков заглядывал, тем большей печалью наполнялась моя душа, ибо видел я и понимал, сколько глумлений над народом творилось раньше, сколько несправедливости было на земле нашей, будто в этом и заключался высший смысл для белорусов: вытерпеть, выдюжить, а там, смотришь, полегчает…

Однако не меньшей радостью и не меньшей гордостью полнилась душа, когда я все больше и больше понимал, что из поколения в поколение передавалось людьми то для них святое, что объединяло, принося радость и надежду, что когда-нибудь заглянет солнце и в их оконце, и потому, несмотря ни на какие беды, необходимо как можно крепче держаться за неурожайные поля, за берега извилистых речушек, за глухие леса и гнилые болота, ибо только в этом они и видели свое избавление: как можно крепче держаться за свою землю, за семью, за все то, что называется Родиной.

И спрашивал я себя: неужели тогда, столетия назад, мои, как принято говорить, малограмотные, темные предки знали и понимали, что без Родины жизнь их потеряет смысл и они тут же исчезнут, бесследно растворятся в белом свете, как утренний туман над лугом?..»

Раздел третий

ЗАКРУЖИЛОСЬ, ЗАВЕРТЕЛОСЬ…

Первым в зарубежной печати выступил, как и ожидалось, известный популяризатор науки, публицист, общественный деятель Лев Левданский.[32] И до сих пор имя Левданского, участника многочисленных международных конференций, конгрессов, симпозиумов, было хорошо известно образованным людям. Левданский не просто радовал человечество интересными статьями и проблемными выступлениями. Можно смело утверждать, что он дарил миру краткие бестселлеры, которые вмиг расходились по свету миллиардными тиражами, передавались всеми радиостанциями, перепечатывались на машинках или же размножались на ротапринтах, передавались из уст в уста, как народные сказки или предания, создавая вокруг имени Левданского сказочный ореол.

…Не меньший, чем у Христа, изображенного на картине Иванова «Явление Христа народу».

Сколько же, сколько таких бестселлеров было у Левданского!

Старые люди могут подтвердить наше справедливое правдивое высказывание и заодно рассказать зеленым юнцам о той великой мировой сенсации в тот сложный год, когда все человечество, заинтригованное грандиозной статьей Льва Левданского «Летающие тарелки — глаза мирового разума, днем и ночью наблюдающего за нами», оставило обычные занятия и стало искать летающие тарелки.

И в безлюдных полях, и в глухих лесах, и в горах, занесенных снегом, и даже в грозном море-океане — везде и повсюду можно было встретить озабоченных, взволнованных людей, которые при встрече вместо приветствия бросались друг к другу с вопросом: «Видел ли ты, братец, летающую тарелку? Смотрел хотя бы раз в глаза мировому разуму?»

Простаивали станки на заводах и фабриках, застыли длинные конвейерные линии, не работал транспорт, надолго расстроились планово-экономические связи, остановился подвоз продуктов в города, вспыхивали инфекционные заболевания, — однако даже это не волновало человечество. Мало кто задумывался над тем, что мир стоял на пороге нового экономического кризиса, — вот что такое пламенное слово Л. Левданского.

В этот трудный, и не только для экономистов, кризисный год появилась новая работа Льва Левданского, снявшая вскоре многие проблемы и избавившая человечество от полной растерянности. Работа эта называлась так: «Иисус Христос — космический гость из созвездия Девы».

Люди сразу же перестали выискивать летающие тарелки и со всей одержимостью бросились изучать новую работу Левданского. Интерес к этой статье был настолько велик, что ООН под давлением общественных и научных кругов разных стран была вынуждена срочно создать международный космический экипаж и выделить значительные средства на строительство принципиально нового космического корабля. Как стало известно недавно, этот корабль уже стартовал с орбитальной станции в направлении созвездия Девы.

Чтобы не исказить смысл работы известного публициста, популяризатора науки, общественного деятеля, приводим почти целиком остропроблемную статью Льва Левданского:

Адаманы — как форма высшего разума

Что такое человек?

Спросим себя сразу о самом главном, поведем разговор по самому высокому счету, довольно прятаться за авторитеты классиков…

Что такое Homo sapiens, с которым мы носимся как с писаной торбой уже столько столетий?

К большому нашему сожалению, при всей нашей многовековой нравственно-эстетической вооруженности мы даже сейчас, стоя на пороге управления термоядерными реакциями, имея возможность запускать космические корабли к созвездию Девы, мы даже сейчас не можем уверенно и однозначно сказать, что же отличает человека разумного от всех других живых существ. Времена категоричных высказываний прошли давно и, к нашему счастью, навсегда, и сейчас мы все более и более осознанно задумываемся над этими простыми вопросами, интуитивно понимая, что выход не в категоричности высказываний ученых и философов минувших веков, которые, кстати, чаще всего друг другу противоречат, а вовсе в ином, в том принципиально новом подходе к оценке деятельности человека, который открывают нам новейшие достижения науки и техники.

Конечно, многие ученые мужи мира, сразу же, прочитав мои пламенные, страстные строки, написанные не холодными чернилами, а, образно говоря, кровью горячего честного сердца, сразу же воспламенятся, они прямо-таки заорут от возмущения, начнут меня оспаривать, говорить, что они, мол, что-то знают, всякий свою правду, каждый в своей специальности, возможно, ученые мужи мира даже станут утверждать, что человек разумный отличается от других существ тем, что живет сообществом, что он трудится и мыслит. Некоторые могут посмеяться надо мной — мол, я задаю вопрос, ответ на который знает даже ученик-двоечник. Многие станут утверждать, что я со своим вопросом лезу в открытую дверь, точнее, даже не в дверь, а в узкую щель в подворотне, будто малый ребенок, вместо того чтобы спокойно, как и большинство взрослых самостоятельных людей, пройти через калитку.

Как хорошо знакомы мне эти вопросы ученых мужей мира! Как известны мне их мелкие уколы и подначки!

Что могу я сказать сейчас?

Никто не лишает и не думает лишать ученых мужей мира права высказываться, однако в нашем свободном образованном мире я тоже могу и имею право высказать свою заветную мысль, тем более что она должна осчастливить человечество.

И еще я хочу между прочим напомнить ученым мужам мира, чтобы они не забывали, что устами младенца, который, вместо того чтобы бежать со двора на улицу через калитку, почему-то охоч ползать через подворотню, чаще всего глаголет истина, которой не знают взрослые.

Не забывайте об этом, ученые мужи мира!

Я, Лев Левданский, утверждаю: муравьи и пчелы тоже трудятся в своем «сообществе», причем трудятся так старательно, что нам, некоторым представителям человека разумного, у них следует учиться да учиться как трудолюбию, так и пользе узкой специализации (кстати, в последнее время все чаще и чаще вы, ученые мужи мира, соглашаетесь с тем, что те же муравьи и пчелы умеют считать, они в своей деятельности руководствуются не просто неосознанными инстинктами, а — разумом).

Относительно второго важного понятия, за которое, как утопающий за соломинку, вы, ученые мужи мира, хватались во все времена и хватаетесь доныне, я хочу высказаться предельно кратко, однако достаточно ясно и категорично: я просто не знаю такого понятия, как мыслить… Я хочу спросить ученых мужей мира, чем отличается процесс мышления у человека от процесса мышления у новейшей электронно-вычислительной машины «Х-1004» японского производства, построенной, как мне известно, на новых принципах: ассоциативно-логических связях с использованием живых клеток и нейтронов?[33]

Вы, ученые мужи мира, можете ли вы сейчас, в свете последних достижений в разных отраслях науки, скажем, биологии, можете ли вы с уверенностью сказать, чем принципиально отличается процесс мышления от аналогичного процесса у другого живого существа? Павлов и Фрейд, которые по-разному объясняли поведение человека, для меня не авторитеты (для меня вообще никогда не было да и сейчас нет авторитетов), ибо их теории и гипотезы прекрасно накладываются и на поведение животных.

Что слышу я от вас, ученые мужи мира, когда задаю вам просто детские вопросы? Ша?.. Что-то не слышу я вашего звонкого голоса. Тишина царит вокруг меня.

Конечно, через день или через неделю после моей острой статьи вы опомнитесь, вы начнете махать кулаками на своих симпозиумах, вы станете оправдываться новыми теориями и гипотезами. Ну что же, давайте, давайте мне ваши новые теории, и я сразу же разобью их в пух и прах…

А сейчас прошу вас взглянуть на природу человека с иной, нетрадиционной стороны.

Когда-то вы, ученые мужи мира, хором утверждали, что главное в человеке — мозг, он, мол, тот главнейший центральный орган, который руководит работой всего остального: и сердца, и легких, и ног, и рук, и глаз, и ушей, ибо все остальное — бездумные механизмы-автоматы, обеспечивающие нормальную деятельность мозга. Что же, кое в чем ваши суждения подтвердились, и как высшее доказательство этого — многочисленные операции по трансплантации любых органов человека.

Однако открыли ли вы тайну человека? Не произошло ли так, что сейчас вы еще больше запутались в своих теориях?

С открытием клеточной структуры человека, с открытием генов вы стали считать, что тайна бытия сокрыта в молекулах ДНК и РНК, в той генетической информации, которую вы будто бы вот-вот расшифруете, и тогда вам все станет ясно и понятно, потому что сейчас, согласно вашим новейшим теориям, мозг человека — тоже бездушный механизм, который подчиняется более тонкому генетическому механизму.

Однако теперь я, Лев Левданский, берусь авторитетно утверждать, что и на этих открытиях вы, ученые мужи мира, не остановитесь. В природе есть определенные неизведанные нами законы — вряд ли задумывались вы об этом, ученые мужи мира, — согласно которым атомы и молекулы, входящие в сложные структуры ДНК и РНК, выстраиваются в том или ином порядке. Так же, как есть определенная закономерность, согласно которой ядро или элементарная частица устроены так, а не иначе. Что я хочу этим сказать? Только то, что тайна нашего бытия упрятана намного глубже, чем кажется вам, ученые мужи мира.

И это позволяет мне авторитетно утверждать, что человек разумный является всего лишь — запомните мои пророческие слова! — носителем более высокой жизни, тех же загадочных вирусов адаманов, открытых недавно Валесским. Не только сердце, легкие, руки и ноги, но и все остальное у человека: и мозг, и даже наши с вами извечные рассуждения о загадке бытия, и так называемое сознание с подсознанием, все это всего навсего — бездушный механизм, та биологическая машина, которая руководствуется невидимой жизнью, находящейся внутри нас.

Валесский еще и сам не представляет подлинного значения своего открытия — как и большинство современных ученых, Валесский, видимо, излишне занят узкой специализированной деятельностью. Ну что же — честь и слава Валесскому как ученому, пусть он и впредь занимается своей наукой, а с адаманами сейчас мы как-нибудь и сами разберемся, без Валесского.

Считаю, что вирусы адаманов, находящиеся в организме человека, постоянно подают нам сигналы определенного руководящего характера на клеточном и генетическом уровне. Тем более что сегодня я могу продемонстрировать вам химико-математические расчеты, которые я провел в связи с открытием адаманов. Привожу их ниже.[34]

Последние достижения генной инженерии, выведение принципиально новых существ и пород животных с помощью радиоактивных мутаций и генной инженерии доказывают правдивость моих химико-математических расчетов. На то же указывают и многочисленные современные гипотезы о происхождении человека разумного, которые резко отличаются от эволюционной теории Дарвина.[35]

Какие же выводы из моей грандиозной статьи? Их много. Кратко я хочу сосредоточить внимание всего человечества на некоторых принципиально важных проблемах, на тех логических выводах, которые вытекают из моего доказательного утверждения, что адаманы — форма высшего разума.

Первое, что я предлагаю, — в дальнейшем называть род человеческий не Homo sapiens, a Homo adamanis. Как вы понимаете, новое название — не просто условность, новое название рода человеческого знаменует принципиально новый уровень мышления, оно автоматически обязывает нас пересмотреть все понятия, складывавшиеся между людьми на протяжении тысячелетий.

Коренному пересмотру подлежат такие понятия, как народ, нация, совесть, правда, — в свете сказанного и доказанного мною они должны приобрести иной, более глобальный и концептуальный смысл.

Не собираясь останавливаться на частных задачах и проблемах, я еще раз подчеркиваю, что мы, род человеческий, должны осознать — и осознание это надо закладывать детям еще с пеленок, еще с детского садика, — что человек — не царь природы, а тем более — не Бог, он всего лишь — бездушный носитель более высокой и более разумной загадочной жизни, название которой — жизнь адаманов.

В заключение еще и еще раз повторяю: адаманы-высокоразвитые живые существа, такие же, как и мы, люди. Точнее: мы, люди, — всего лишь носители адаманов, здоровая среда…

И еще хочу выразить надежду, что мои искренние мысли, высказанные по зову пламенного честного сердца, попадут на благодатную почву и спустя определенное время дадут богатый урожай. Кто будет собирать этот урожай — для меня не так уж и важно.

Лев Левданский

Л. Левданский, как и всегда, будто в воду глядел: в благоприятное время, в благодатную, хорошо подготовленную почву упали его весомые глубокие мысли. Ни в сказке сказать, ни пером описать, что стало происходить на белом свете.

Конечно, как это обычно бывает, нашлись и здесь белые вороны — кое-где не поверили маститому автору, известному популяризатору науки, кое-где подумали, что его статьи — очередная хитрая мистификация, которых много было доселе в истории, ибо слишком уж ошеломляющие и смелые мысли были высказаны в статье «Адаманы — как форма высшего разума». Отовсюду посыпались письма честных наивных граждан в редакции газет и журналов, на радио и телевидение, в разные государственные учреждения — люди спрашивали: правда ли все то, о чем написал Левданский? Средства массовой информации разных стран вынуждены были давать пояснения. Однако что принципиально новое могли сказать средства массовой информации, ведь у них не было вовсе или было мало доказательного логического материала, с помощью которого можно опровергнуть мысли Левданского или подтвердить их?

Во время пребывания за границей Валесского с ним была организована пресс-конференция. Учитывая важность материалов пресс-конференции, а также важность дальнейших событий, развивающихся в мире, мы помещаем стенограмму пресс-конференции.

ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ ВАЛЕССКОГО

ДЛЯ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ

И ЗАРУБЕЖНЫХ ЖУРНАЛИСТОВ

(Отрывки из стенограммы)

Корреспондент агентства Франс Пресс: Мистер Валесский, что нового можете вы сказать об адаманах?

Валесский: Адаманы отличаются от обычных вирусов формой. Сейчас нами точно установлено, что существует определенная корреляция между концентрацией адаманов в организме человека и некоторыми современными заболеваниями, в частности — СПИДом. Пока, к сожалению, мы не можем с уверенностью сказать, что является первопричиной: то ли адаманы вызывают заболевание, то ли наоборот — заболевание вызывает увеличение количества адаманов. А тем более я не могу категорически утверждать о связи таких известных всему миру болезней, как грипп, холера, чума — болезней, которые, как всем известно, вызваны вирусами, — с адаманами. Вероятнее всего роль адаманов в организме сводится к иному, хотя мы пока что не можем сказать к чему. Должен отметить, что нам пока неизвестен механизм размножения адаманов, мы знаем лишь, что адаманы проникают в ядро клетки парами. Почему парами? — об этом мы тоже ничего не знаем. После того как в ядро клетки попадает пара адаманов, она начинает самостоятельно репродуцировать. Механизм репродуцирования нам тоже неизвестен. Если нам удастся раскрыть хотя бы эти, на сегодняшний день загадочные процессы, тогда мы сумеем намного смелее говорить о роли адаманов как в организме человека, так и вообще в природе.

Корреспондент агентства Рейтер: Адаманы — вирусы специфические, можно смело утверждать, что они — уникальны. Пока же они выявлены только в организме человека. Как уже известно из материалов многочисленных археологических исследований Ли-Шаоци из Пекина, да, кстати, и вашего друга мистера Лабутьки, адаманы существовали давно. В связи с этим возникает логическая дилемма: или адаманы вредны для человечества — тогда почему они не уничтожили нас до сих пор? — или полезны, содействуют прогрессу. Что вы можете сказать?

Валесский: Согласно диалектико-материалистическим законам природа человека, как и природа вообще, бесконечна. В человеке еще скрыто много таинственного. И потому будет просто смешно, если я прямо сейчас стану перед вами категорически утверждать что-то такое, что еще не проверено научным и экспериментальным путем. Практика — критерий истины. Я все время придерживаюсь этого девиза. Повторяю: я не за адаманов и не против них. Если в дальнейшем окажется, что адаманы полезны людям, как это сейчас становится ясным относительно роли некоторых вирусов, то пусть они живут себе и поживают. Просто их надо изучать, как и всякое природное явление.

Корреспондент телекомпании Си-Би-Эс: Что вы можете нам заявить в связи с появлением в мировой печати известной статьи не менее известного Льва Левданского «Адаманы — как форма высшего разума»?

Валесский: Как ученый я не могу делать столь категоричные выводы из факта открытия и существования в организме человека адаманов. То, что внешняя форма адаманов напоминает форму человека, может оказаться случайностью. Откройте любой учебник по вирусологии и вы сразу же, на первой странице, прочтете, что формы вирусов бывают разные: палочкообразные, цилиндрические, сферические и иные. Сейчас в сверхновом электронном микроскопе конструкции Олешникова мы наблюдаем, что эти привычные нам формы при большом увеличении становятся более размытыми, и мы уже не можем уверенно и авторитетно утверждать о палочкообразности, цилиндричности или сферичности формы вирусов. Надо иметь в виду, что при слишком большом увеличении мы сталкиваемся с проявлением принципа неопределенности,[36] ограничивающего наши возможности исследования вирусов и их внешних форм. Повторяю: материя — бесконечна во внешнем проявлении формы. Например, когда-то люди считали, что атом представляет круглое тяжелое ядро, вокруг которого носятся почти такие же, только значительно более легкие и с противоположным электрическим зарядом электроны-шарики. Кстати, Нильс Бор полагал, что они красного цвета. Сейчас мы так не считаем. Каждому уровню познания природы соответствуют определенные понятия и представления. Сейчас мы все чаще и чаще встречаемся в науке с тем, что наше человеческое воображение не может воспринимать некоторые понятия объективной реальности. Приведем вам простой пример. Мы, люди, не можем представить, как тот же электрон может быть одновременно и частицей и волной. Однако смириться с этим мы должны. Что касается формы существования разумной жизни на клеточном уровне, к тому же высокоразвитой до такой степени, что эта жизнь, как утверждает Левданский в своей статье, руководит поведением человека, это — маловероятно. Вообще, как мне кажется, статья Левданского — обычная профанация науки. (Шум в зале. Щелканье фотоаппаратов. Стрекот кинокамер. Слышится восклицание неизвестного человека в темных очках: «Мы не позволим оскорблять светлый гений Левданского!» Двое молодых товарищей в строгих голубых костюмах сразу же подошли к неизвестному и предупредили об ответственности за нарушение правил общественного поведения.)

Разошлись-разбрелись по белу свету крылатые мысли Левданского!

В глухих деревнях, на улицах больших и малых городов, в кафе и в пивных барах, в перерывах между солидными деловыми заседаниями и при случайных знакомствах, в школах и научно-исследовательских институтах, на работе и дома на кухне — везде, везде люди только тем и занимались, что говорили, до хрипоты спорили об адаманах. Как это всегда бывает, когда люди сталкиваются с чем-то новым, загадочным и малоизвестным, каждый человек, независимо от должности и образования, считал себя крупным специалистом по проблеме адаманов. Здесь проявлялось почти то же, что проявляется при оценке произведений искусства или в литературной критике: всяк имел об адаманах свое собственное мнение или свое личное суждение, которые, конечно же, были самыми важными и самыми главными в отличие от чужих мнений и суждений.

Как и те футбольные болельщики, что специально собираются у стадионов целыми толпами, чтобы поспорить и выговориться, так и люди — собирались толпами и спорили, доказывая каждый свое… Отовсюду только и слышалось: «Я считаю, что адаманы…» Не раз случалось, что и до драки доходило…

Даже пресс-конференция Валесского не могла сбить мощной волны заинтересованного отношения к адаманам, наоборот, прочитав в мировой печати материалы пресс-конференции, люди еще больше заинтересовались адаманами и бросились изучать медицину, вирусологию.

Многие зарубежные журналисты и ученые сразу же подхватили необычное высказывание Валесского относительно маловероятности существования высокоразвитой формы жизни на клеточном уровне.

«Маловероятно — это вовсе не означает, что такой формы жизни вообще не может быть. Такого факта даже неистовый догматик и материалист Валесский не отважится отрицать. Раньше такие мракобесы-догматики, как Валесский, отрицали кибернетику и генетику, а сейчас они не хотят поверить в высокоразвитое существование разумных адаманов. Ну что же, в свое время человечество дорогой, очень дорогой ценой заплатит за эти ошибки», — так заявил Лев Левданский в интервью газете «Нью-Йорк Таймс».

На какое-то время люди забыли даже о летающих тарелках, о космических пришельцах, о Бермудском треугольнике и иных не менее интересных загадочных явлениях и событиях, без которых до сих пор не могли обходиться.

В многочисленных газетах и журналах, на радио и телевидении были введены специальные рубрики и передачи: «Адаманы», «Проблема адаманов», «Загадка столетия — адаманы» и другие. В сатирических и юмористических журналах, в юмористических теле— и радиопередачах по-своему рассказывалось об адаманах — появилась уйма юморесок, шуточных и серьезных миниатюр, афоризмов, в которых главными героями были загадочные невидимые адаманы.

Кстати, несколько слов о юморе. У людей, как простых рабочих, так и тех, кто имел высшее образование, особый интерес вызывали анекдоты об адаманах. Едва успев появиться, новые анекдоты в мгновение ока, быстрее всякого телетайпа, разносились по городам и весям. Самое интересное и загадочное в том, что невозможно было установить, кто их сочинял. Анекдоты ходили всякие, даже с политической окраской, однако в большинстве они были связаны с бытовой тематикой. При встрече знакомых вместо: «Привет, как живешь?» — сейчас только и слышалось: «Хочешь анекдот об адаманах? Свеженький». Ради интереса и исторической справедливости приводим один из таких анекдотов, в свое время наиболее типичный и расхожий.

Возвращается уставший адаман с работы и говорит жене адаманихе:

— Накрывай на стол, проголодался за день, у конвейера стоя.

Адаманиха ставит на стол тарелку бульона.

Адаман попробовал бульон раз, второй, а затем как трахнет ложкой по тарелке — только брызги во все стороны.

— Что ты мне, адаманиха, третий день подряд постный бульон подаешь? А где мясо?

Адаманиха помолчала, слезу кулаком смахнула и говорит адаману:

— Еще дней двенадцать, мой ты адаманчик, на постном будешь сидеть.

— Почему? — заорал голодный адаман.

— Наш человек после получки запил-загулял, шеф его уволил, безработный он, сейчас по улицам слоняется, неизвестно, мой ты адаманчик, когда на мясной бульон взобьемся.

Как и предвидел Левданский, адаманы тихо и незаметно, с каждым новым днем, а тем более неделей, занимали все больше места в сознании людей. В слове «адаманы» было для людей что-то загадочное, то привлекательно необычное новое, что во все времена приковывало и приковывает внимание людей, и тут, видимо, не столь важно, с чем эта загадочность и непривычность связаны: с чертом или с ведьмой, с летающими тарелками или со снежным человеком, с верой в Бога или с теми же адаманами. Тогда слово «адаман» ассоциировалось в сознании людей по-разному: у одних — с чем-то шутливо-веселым и совсем несерьезным, над чем можно посмеяться и сразу же забыть, для других — с той загадочной и новой неизведанной жизнью, с которой, наконец, затеплилась надежда встретиться, для третьих — с новым способом нажить капитал.

Люди оставались людьми…

Хотя многое начиналось несерьезно, как будто с безобидной забавы.

Ну что, например, казалось бы, серьезного может сотворить среди людей вновь созданная рок-группа «Адаманы»? Сколько уже было подобных рок-групп, сколько их еще будет?! И все они, прогремев год-второй, исчезали бесследно, растворялись среди новых, не менее известных и не менее интересных рок-групп.

Однако эта рок-группа, в которую, кстати, вошло семь представительниц разных рас, произвела на человечество неизгладимое впечатление. Песни «Адаманов» записывались на магнитофоны, создавались видеоклипы, пластинки с записями «Адаманов» расходились миллионными тиражами, на черном рынке распродавались за бешеные — месячный оклад среднего рабочего — деньги, были созданы музыкальные фильмы (обычный широкоформатный цветной и стерео), в которых демонстрировались и исполнялись песни «Адаманов» во время триумфальных гастролей во многих странах мира. Фильмы имели громадные кассовые сборы.

«Адаманы» стали кумиром молодежи, целое поколение выросло не под напевы народных песен, а под ритмичное пение «Адаманов», слава Богу, это пение ежедневно звучало по нескольку раз как в теле— и радиопередачах, так и на каждом перекрестке. Гастрольные выступления «Адаманов» превратились в такие праздники, что об этом, пожалуй, трудно и рассказать. Обычно «Адаманы» выступали не в концертных залах — конечно же, ни один зал не мог вместить всех желающих взглянуть на легендарных «Адаманов», — а на стадионах, молодежь слушала их стоя, во время пения «Адаманов» подростки в экстазе рвали на себе одежду, волосы, орали невесть что, теряли сознание, а некоторые даже с ума сходили…

Особой популярностью пользовалась песня «Адаманов»: «О, приди ко мне, адаман!» Эта известная песня стала своеобразной визитной карточкой адаманов, а для молодежи — гимном…

Ниже приводим слова и ноты популярной песни. Кстати, заинтересованным любителям поэзии хотим сообщить, что текст песни написан поэтом-песенником с мировым именем Руколицинским.

О, ПРЫЙД3I ДА МЯНЕ, АДАМАН!

Калi я сплю,

Калi кайфую,

Калi цалуюся з любой,

Нiводнай я не гарантую,

Што верным буду я адной.

Прыпеў:

О, адаманы, маны,

Вы ўсе, як маны, не спайманы.

О, адаманы, маны,

Вы ўсе, як маны, не спайманы.

Калi сумую i рыдаю,

Калi пакутую адзiн,

Я усё ж нiяк не забываю,

Што адаман — мой гаспадзiн.

Прыпеў той жа.

I закалоцяць вечка труны,

I скажуць: «Змыўся як туман»,

Тады нарэшце я сустрэну

Цябе, любiмы адаман.

Прыпеў той жа.

I заспяваю, зарыдаю

Ад шчасця блiзкага свайго,

Бо сябра лепшага не маю

За адамана маяго.

Прыпеў той жа.

О, ПРЫЙД3I ДА МЯНЕ, АДАМАН!

Песни «Адаманов», а тем более песня «О, приди ко мне, адаман!», пользовались огромной популярностью не только у безусых юнцов. Они привлекали внимание серьезных периодических изданий. Чтобы не быть голословными, приведем отрывок из статьи «Новое мышление над новыми проблемами» известного музыковеда Эльвиры Лебединской, которая в свое время была напечатана во всемирно известном иллюстрированном журнале «Literature and life».[37]

«В актуальной тематике, остро связанной с проблемами нашего трагически-пафосного века, в непривычно смелом сочетании разноязычных слов и диалектов (какой тонкий звуковой переход от слова «адаман» через немецкое манн (человек) к легкой, еле уловимой ассоциации английского слова «мани» (деньги), в смелой нетрадиционной рифме с применением непривычного оригинального ударения в отдельных словах (труны), что делается только ради того, чтобы еще более своеобразным трагическим светом подчеркнуть пафосную концептуально-глобальную идею сложного философского произведения, обаятельный и гениальный Руколицинский, как никто из современных поэтов и мыслителей, на высоком художественном уровне сумел передать наши с вами мысли и размышления о современном человеке, о его месте в современном сложном, противоречивом мире. Поэтому я не удивляюсь, что песня «О, приди ко мне, адаман!» имеет столь огромную популярность среди людей разных наций и народов. Она объединяет нас и сближает, заставляет всерьез задуматься о том вечном и, между прочим, реальном, что в последнее время мы ощущаем все острее, — о жизни адаманов».

Таких или приблизительно таких восторженных статей, таких высоких слов в адрес Руколицинского произносилось и писалось великое множество, ему присуждались многие премии.

Вообще-то — странно, однако так получалось непроизвольно — постепенно у людей складывалось впечатление, вызревало мнение, что всю продолжительную историю человечество только тем и занималось, что готовилось к достойной встрече с умными загадочными адаманами. И проявлялось это по-разному, в разной форме.

На мировых рынках, в магазинах многих столиц появились в продаже товары вновь созданной фирмы «Адаманис». Сначала в Париже, в этом всемирном законодателе моды, появились на улицах молодые люди, которые носили нейлоновые сорочки и блестящие цветные болоньевые плащи. На этой синтетической блестящей одежде красовалась броская фирменная этикеточка:

А затем уже, из парижских модных магазинов, из тех далеких парижских авеню пошло-покатилось в другие страны, будто морские волны, что друг за дружкой набегают на пологий берег…

И в жару и в холод, и в гости и на работу — везде, в солнечной Африке и в холодных, занесенных снегом северных странах, люди стремились достать синтетическую одежду с модной фирменной этикеточкой:

Здесь — полагаем, что осмыслением этого явления в далеком будущем займутся философы, — важна была не столько одежда, сколько тот фирменный знак. Человек, имеющий одежду с фирменным знаком «Адаманис», не глухая лапотная деревня, не из деревни на свет появился, а — культурный, сведуще-модный во всех современных проблемах, посредством фирменного знака «Адаманис» он может приобщиться к тому чужому, неизведанному и загадочному, что находится где-то далеко-далеко от дома, и поэтому сам он становится загадочным, как и те невидимые, но реально существующие адаманы.

Люди то мерзли на холоде, то задыхались, потели под плотной одеждой, не пропускавшей свежего воздуха, многие не выдерживали и теряли сознание прямо на улицах, люди страдали аллергией и кожными болезнями, однако и это не могло остановить их, ибо мода есть мода. А тем более «Адаманис» есть «Адаманис»…

Спустя некоторое время фирма «Адаманис» выбросила на мировой рынок новые модные товары: джинсы, синтетическую ткань различных расцветок, ковры и паласы из пахнущей синтетики… Это тоже пошло нарасхват. Акции фирмы «Адаманис» сразу же подскочили. И уже тогда, после этих пробных шаров, посыпались на покупателей товары, только успевай покупать, только трудись от зари до зари да денежки выкладывай… Брюки, сорочки, платья, пальто, куртки, обувь, даже нижнее белье — все, что мог человек одеть или натянуть, если оно имело всемирно известный ярлычок фирмы «Адаманис», приобретало огромную ценность.

Среди молодежи появились новые понятия, которых до сих пор никто не знал: адаманистый чувак или адаманистая чувиха. Что это значило? Только и всего, что парень или девушка имели на себе комплект одежды и обуви с ярлычками:

Такие парни и девчата котировались и оценивались по самому высокому классу. Если парень или девушка были адаманистыми, значит, они были — шик, самый раз во всех отношениях… О чем думали адаманистые, умели ли они что-либо делать — это мало кого интересовало, главное — чтобы на одежде имелись ярлычки всемирно известной фирмы «Адаманис».

Да что тут рассуждать о молодежи, коль и взрослые, самостоятельные люди гонялись за одеждой фирмы «Адаманис». Здесь, кстати, тоже были свои особенности, постороннему человеку часто непонятные. Например, режиссеры и другие киноработники все как один должны были носить черные кожаные пиджаки фирмы «Адаманис». Если режиссер такого пиджака не имел, он и за человека не считался. Литераторы, в частности, носили черные свитера фирмы «Адаманис», что, видимо, было признаком скромности и аскетизма. Много, много было тонкостей в этом щепетильном деле.

В узеньких, в облипочку, джинсах, в обуви на высоких каблуках, девушки бродили друг за дружкой по городам, еле переставляя ноги, многие медики доказывали, что от такой высокой обуви у девушек деформировалось молодое гибкое тело и они потом не могли рожать, однако что не сделаешь ради «Адаманиса»?..

Парни тоже не отставали от моды. Везде, где они появлялись, начинались деловые разговоры о том, как бы достать адаманистую одежду. «Я даже швейную машинку купил. В поясе я сделал вот такие складочки, а там, где штанины, шире пустил, точь в точь как фирма «Адаманис», вот бы еще этикеточку достать», — только и слышно было от тех бедолаг, что по той или иной причине не могли достать себе новый адамановский комплект.

Обычно адаманистые чуваки и чувихи презрительно поглядывали на тех, кто не имел на себе комплекта с известным фирменным знаком (кстати, каждые полгода фирма «Адаманис» выпускала новые модели одежды). Обычно адаманистые любили повторять: «Фирма «Адаманис» лаптей и веников не вяжет». И это было в среде молодежи как пароль. Только, бывало, появишься на городском проспекте или в дискотеку заглянешь, сразу же услышишь: «Фирма лаптей и веников не вяжет…»

Конечно, адаманистые были правы, о каких лаптях да вениках речь, если самый дешевый комплект фирмы «Адаманис» стоил около трех месячных окладов рабочего.

За границей многие подростки, которые не могли достать одежду фирмы «Адаманис», бросали родителей и убегали из дому. Многие совершали преступления, многие занимались спекуляцией (на жаргонном языке это называлось фарцовкой). Были случаи самоубийства…

Руководство фирмы «Адаманис», поняв, что оно попало, как говорят, в цель, в самое яблочко, — имея миллиарды долларов чистой прибыли, это и дурак поймет, — сразу же организовало выпуск новых товаров: портфелей, сумочек, парфюмерии, косметики, галантерейных товаров, спортивных, музыкальных инструментов, телевизоров, радиоприемников, различных машин, даже лекарств — все, все стала выпускать фирма «Адаманис». И теперь куда ни ткнись — проникали товары с известным знаком:

И самое загадочное, что фирменный знак постепенно приобретал какой-то свой самостоятельный смысл, простым людям пока что не совсем понятный, — словно знак этот имел магическую и притягательную силу.

Конечно, одна фирма, какой бы солидной она ни была, не могла организовать и обеспечить такое огромное производство товаров — фирма «Адаманис» стала делиться на более мелкие фирмы, которые, как грибы после дождя, росли в разных странах. Всего за несколько лет «Адаманис» превратился в громадную транснациональную корпорацию.[38]

Эта корпорация имела свои филиалы в разных странах, начиная с жаркой Африки, где было достаточно дешевой рабочей силы, и заканчивая населением северных стран, теми же аборигенами, что прятались от холода в чумах да в снежных пещерах.

Тем странам, куда ТНК «Адаманис» не могла проникнуть открыто, она продавала лицензии или станки для выпуска своих товаров с одним условием: чтобы на товарах обязательно присутствовал фирменный знак.

Некоторые слаборазвитые страны пытались противостоять ТНК «Адаманис», но куда им было тягаться с этим огромным экономическим спрутом, который день за днем все больше опутывал земной шар!.. Тогда более хитрые руководители некоторых фирм, и не только фирм, а даже целые страны, стали выпускать товары-подделки с известной этикеточкой.

То, что многие частные лица самостоятельно изготавливали товары-подделки, об этом, считаем, не стоит и говорить… ТНК «Адаманис» обо всем этом пронюхала — подрыва своего экономического механизма она ни за что не могла допустить, сразу же начались мировые скандалы, приобретающие все более угрожающие размеры. Дело запахло порохом. Международный арбитраж и другие международные организации как могли вмешивались в подобные дела, однако это помогало как мертвому припарка…

В связи с этим, а возможно, по каким-либо другим причинам, в последнее время «Адаманис» перевел часть своих прибылей на производство новейшего оружия. Оружию с маркой «Адаманис» сразу же нашлось применение, ибо не только с каждым годом, а с каждым месяцем международных конфликтов становилось все больше и больше. Конечно, эти конфликты «Адаманису» были только на руку, и поэтому руководство «Адаманиса» не прогадало, оно хорошо погрело руки на человеческой крови, прибыли имело огромные, никто уже не мог их даже сосчитать.

— Наши грозные танки «Адаман» и крылатые ракеты «Ад», наводящиеся лазером с наших спутников «Аманис», в случае первой же необходимости по нашей команде любому создадут кромешный ад, сотрут с лица земли любую фирму-соперницу, любую страну. Они обеспечивают и обеспечат в будущем наше спокойное существование, — так заявил на недавней пресс-конференции один из официальных представителей ТНК «Адаманис». — Мы обеспечиваем почти все человечество самым необходимым: как работой, так и товарами первой необходимости. И что мы за это имеем? Вместо благодарности некоторые фирмы и даже — до чего доходит наглость в современном мире! — страны стали организовывать производство товаров-подделок. Они потеряли всякую совесть, и потому я уполномочен официально заявить: мы никогда и никому не разрешим вмешиваться в наши адамановские дела. Так же, как никогда и никому не позволим пользоваться нашими передовыми прогрессивными идеями. Мы уже овладели ядерным оружием — пусть знает мир нашу силу!

Руки прочь от «Адаманиса»!

Если адаманы, а точнее, идеи о реальном существовании адаманов в такой странной форме проникли в сферу экономической и политической жизни многих стран, можно лишь догадываться, что происходило в других сферах…

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

«И снова началась работа, хотя и не до седьмого пота, как когда-то у наших родителей, ибо сейчас мы делали совсем не так и вовсе не то, что раньше делали наши родители, когда они косили, сушили, рубили, пилили, строгали, складывали, копали — когда они делали то, что нам, детям, и не снилось, ибо жили они в ином, далеком от нас мире, в котором мы хотя и родились, однако хотели того или нет, но не могли остаться.

И снова у всех нас, троих, была торопливость, боязнь опоздать, была работа, хотя и не такая, как когда-то у наших матерей: утречком по росе узелок на плечо и пешком из Житива в Березово, чтобы продать на базаре ту ягодку, что собиралась вчера в лесу, или ту же крынку молока, сливок, что отрываешь от детей, потом в том же Березове надо выстоять очередь за хлебом и сразу же, даже не перекусив, ноги в руки да на окраинный перекресток, чтобы поймать попутную машину. Иначе доведется плестись пешком, а дома дети давно заждались хлеба, скотина голодная. И так вот изо дня в день, как будто только ради этого и на свет появляешься, будто это и есть самое главное: то в Березово за хлебом, то в лес за ягодой или грибами, то на работу в колхоз за пустой трудодень, то свой огород не забудь, чтобы лебедой не зарос, то скотину накорми, то за детьми присмотри — хоть разорвись, а — успевай, успевай, сжав зубы, если хочешь выжить…

Нет, у меня, как и у Олешникова и у того же Лабутьки, была иная работа, с иным ритмом, с иной поспешностью, однако хотя и была она совсем не такой, как у наших отцов и матерей, тем не менее и в нашей работе были своя одержимость и самопожертвование, которые со временем незаметно затягивают, как в омут, из которого, бывает, нет сил вырваться, ибо тогда перестаешь замечать многое, не менее важное, что проходит мимо тебя, без твоего участия и желания, — и сам того не сознавая, как начинаешь гордо считать, что твоя работа, твое каждодневное занятие — и есть та единственная надежная точка опоры, с помощью которой мудрый Архимед собирался перевернуть земной шар (куда и зачем, об этом в школе обычно не рассказывают, а следовало бы), и еще ты полагаешь, что все то, чем занят ты каждодневно, не часть чего-то большого, единого и неделимого, а всего-навсего — самое главное, ибо белый свет только и создан для того, чтобы ты, появившись в нем однажды, своей бурной деятельностью мог навести в нем порядок.

Если бы все мы были заняты одним делом, смысл которого знали бы наверняка!

Наивность и слепая уверенность современного человека, вооруженного наукой и техникой!.. Опьянев от работы, нынче ты, человек, и на самом деле можешь легко сковырнуть земной шар — то ли умышленно, то ли случайно, нынче тебе это по плечу, как раз плюнуть, — ты, человек, считаешь, что современная наука и техника как раз и есть та точка опоры, о которой когда-то мечтал Архимед.

Почему же ты, человек, увлеченный своей деятельностью, как ребенок игрушками, все больше и больше верил, что белый свет создан только для твоей нужды и потому чихать или плевать тебе на все, что хоть в малой степени мешает твоим безудержным развлечениям, и поэтому, ни у кого не спрашивая, ты загрязняешь землю, воду и воздух настолько, что и сам начинаешь задыхаться и травиться, ты вытаптываешь луга, уничтожаешь зверей и птиц, переводишь зеленые леса на запутанные диалоги, монологи, декларации, в действенность которых давно и сам не веришь, — с каждым годом ты все больше и больше крошишь и уничтожаешь вокруг себя, ломаешь налево и направо, копаешь вглубь, к атомному ядру, откуда тебя обдаст разбуженной радиацией, лезешь вверх, к недосягаемым звездам, вспарывая тонкую воздушную крышу над своей головой, нынче ты и на самом деле, опьяненный своей бурной деятельностью, не задумываешься, что ты, человек, всего лишь частичка, маленькая, неотделимая частичка огромного загадочного мира, который создан давным-давно, еще до тебя, без твоего участия и разрешенья — заметь и удивись хотя бы этому, коль твоя же деятельность не удивляет тебя и не пугает! — и куда тебя впустили на время, как хорошего человека в гости…

Вооруженный мощной техникой, ты одним росчерком пера разрываешь живое тело земли на многие версты, вырубаешь леса, поворачиваешь реки, изменяешь климат, создавая вместо лесов и болот безводные пустыни — будто слон в маленьком музее, ты, человек, вертишься и вертишься на земле, под водой, в космических высотах, так и не поняв, зачем, ради чего твоя суета.

И уже смутная мысль-догадка о безалаберности твоей деятельности закрадывается в твою душу, человек, однако остановиться и успокоиться ты уже не можешь. Знаешь, чувствуешь кожей и здоровьем пагубность своих действий, а — не можешь…

Однако все это — мои сегодняшние размышления, когда один я сижу на берегу Житивки и смотрю, как серебрится под солнцем дрожащая полоска воды, когда вижу, как под порывами легкого ветра склоняется у берега зеленый аир, когда слышу ровный, неумолкаемый шум бора за Житивкой. И все это тонет в громадной тишине, настолько для меня необычной и удивительной, будто из города меня забросили на другую планету, и, для того чтобы в конце концов почувствовать единство с этим новым миром, в котором все происходит, как в замедленной киносъемке, мне хочется как можно быстрее отречься от того мира, в котором находился до сих пор, поэтому так торопливо продолжаю я свои записи…

Устав от работы с приборами, с тем же электронным микроскопом, в котором, как и в других приборах, обычно что-то не ладилось, я шел в институтскую библиотеку, где на страницах научных книг и журналов, в запутанных формулах и бесконечных графиках, в таблицах и диаграммах пытался найти оправдание своего одиночества, однако и там, несчастный, я чувствовал себя как рыба, попавшая в мережу, и которой теперь — ни туда и ни сюда; поначалу я пытался держаться изо всех сил за те всемирно известные постоянные и аксиомы, которые маячат и должны маячить перед ученым, и все же быстро заметил, как прямо на глазах суть человека, его поведение под логически доказательным пером ученого размывается, превращаясь в суть действий или работы — это уж кто как называет — сердца, легких, печени, почек, мышц, тока крови, нервных импульсов, биотоков и еще того руководящего, что называется мозгом, этой естественной ЭВМ, как будто мозг только и создан ради того, чтобы все это сложное и огромное ритмически-плавно двигалось: сердце гонит кровь, дающую жизнь мышцам, а те в свою очередь — человеку, который сразу же торопится обеспечить работой мир, иначе, видимо, мир зачах бы без человека, и потому человек так одержимо и раскапывает горы, изменяет русла рек, неизвестно зачем рвется в космос, хотя точно знает, что тем самым разрушает тонкий стратосферный слой, борется с себе подобными: вон сколько хлопот может причинить человек как самому себе, так и всему миру, не думая о своей судьбе!

Я занимался микробиологией и вирусологией, ибо мне, наивному, как и многим моим однолеткам, казалось, что где-то там, на уровне ядра клетки, а возможно, и глубже, в структуре молекул ДНК и РНК я найду, должен найти, тот волшебный ключ, которым смогу открыть ворота в царство вечности.

Однако и там я видел все то же самое: клетка, вирусы, молекулы ДНК и РНК — все это было в движении, в вечном водовороте; опять и опять в который уже раз я читал давно известную сказку о дедке, бабке и репке, с той только разницей, что мышки в моей сказке не было, она так и не появлялась, и поэтому моя репка все сидела и сидела в земле. Я не мог найти то единственное, ухватившись за что сумел бы логически выстроить все в этом переплетенном водовороте — от ядра вируса до того огромного, что зовется Гомо сапиенс.

Или хотя бы объяснить.

Я иногда завидовал верующим, тем же пифагорийцам,[39] однако я даже за цифру не мог ухватиться, — неумолимо, помимо моей воли и желания, у меня складывалось впечатление, что основа всего существующего — движение чего-то, без начала и без конца, без смысла и логики.

Зачем, ради чего это движение чего-то?

Я знал, что с такими мыслями нельзя соглашаться, об этом не следует даже думать, однако все это было, как у самоубийцы, которого своя особая логика приводит наконец к трагическому выводу…

Человек для меня, как что-то одно целое, распадался, как распадается при увеличении любой материальный предмет: прозрачная блестящая неподвижная капля воды, которая до сих пор радовала глаз, оказывается наполненной подвижными микробами, и такую воду — бр-р, даже представить трудно! — мы пьем и радуемся, розово-умилительное личико любимого или любимой под пристальным взглядом становится пористым, и на нем, присмотрись, — такое увидишь… Все, к чему мы присматриваемся более пристально, приобретает иной облик, наполняется иным смыслом, о котором до сих пор, бывало, и не задумывались, и тогда начинаем понимать многое, над чем, счастливые в незнании, презрительно посмеивались.

В бесконечной погоне за познанием мы незаметно теряем какие-то главные истины, то простое и неуловимое, что должно быть в сознании человека, что дает ему надежду и радость, что объединяет людей в одно целое, без чего не только человек, но и все человечество не сумеет существовать и в любое мгновение может запросто испепелить себя бомбами…

Какой же ценой дается нам познание?

Не слишком ли дорого мы платим?

Я суетился до тех пор, пока и аксиомы вместе с мировыми постоянными, мои дрожащие сигнальные огни в тумане незнания и сомнения, не расплывались, не исчезали совсем, и я чувствовал, что передо мной — пустота, наполненная хаосом, и я абсолютно ничего не знаю.

Как о себе, так и об этом огромном мире, окружающем меня.

Тогда я догадывался, что рабочий день заканчивается и пора вылезать из сетей, в которые я сам себя ежедневно загоняю, с каждым днем все больше и больше, и может случиться, что однажды я совсем не сумею выкарабкаться из этих сетей.

И тогда я буду похож на житивскую Тэклю, которая каждое утро с узелком за спиной плелась из Житива на автобусную остановку. Она первой садилась в автобус и ехала в Березово. Там она весь день бродила по улицам, по знаменитому березовскому базару и, размахивая перед собой рукой, все говорила и говорила, правильно и логично, и тот же березовец или чужой человек, не знавшие Тэклю, но имевшие доброе сердце, хотя и впервые ее видевшие, случалось, затевали с Тэклей длинную беседу, даже спорили, пока неожиданно у них не отнимался язык и они долго, не веря глазам, смотрели на Тэклю, а потом, спохватившись и всучив Тэкле в руки что могли всучить: булку хлеба, батон, а то и копейки, молча отходили, а Тэкля шла дальше только ей известными кругами, которые к концу дня непременно выводили ее на автобусную площадь, где она опять садилась в автобус, как и обычно — без билета, ибо ее давным-давно знали все водители и контролерши, и снова возвращалась она в свою хату, где никто ее не ждал: ни сынок, который болтался где-то по свету, ни невестухна. Так продолжалось изо дня в день: и белой морозной зимой, когда от холода и пронизывающего ветра стыло в груди, и сырой промозглой осенью, и в весеннюю грязь, и душным пыльным летом, без выходных, без проходных, будто нанявшись, выполняла свой долг Тэкля, и неизвестно, что лежало в ее черном узелке, которого она никогда не снимала с плеча, как говорили житивцы, только Бог да соседи знали, как жила Тэкля в той крохотной пошатнувшейся избушке на окраине Житива, и еще говорили житивцы, что тот же Бог и хранит, оберегает ее, как единственный глаз, другой человек на ее месте давно бы в земле лежал, а она вон живет и живет, который уже год: и в грязь, и в слякоть, и в холод адский — когда ни выйдешь к автобусной остановке, непременно встретишь Тэклю с узелком за спиной: с прозрачным, как бумажный лист, лицом, еще более согбенную под загадочным узелком, неизменную со своим монологом о полицае Картавешке и сыночке-первенце, которого тот убил…

Однако хотя рассказывала Тэкля то, о чем говорили обычно и другие люди, хотя стремились вести себя так, как и другие себя ведут, все же какая-то невидимая грозная граница пролегла между ней и людьми, которые хотя и не избегали ее, и понять не могли…

Я видел, как потихоньку расходились сотрудники лаборатории, кто куда: к женам, в магазины, в детсады за неугомонной ребятней, на долгожданные свидания — они разлетались из института, как утренние пчелы из улья. Оставшись один, я начинал выключать свет в лаборатории, где, окутанные вечерними сумерками, остывали нагревшиеся за день приборы — они сливались с сумерками, растворялись, и казалось, что не только перед моими глазами, но и во всем мире нет ничего, что всё вместе: и я, и приборы, и институт, и огромный многоэтажный шумный город — всё куда-то беззвучно уплывает, в ту черную неизвестность, из которой никогда не будет возврата, словно из загадочной космической дыры, о которой часто рассказывал мне Олешников…

Спешить было некуда, не к кому было возвращаться — и я неподвижно сидел в сумерках за своим рабочим столом, ловя последние мгновения дня.

Безо всякой на то причины мне вспоминалось Житиво, детство, которое, казалось, было рядом со мной — как будто вчера я видел маленького, стриженого босоногого мальчугана, который сидит на берегу Житивки с удочкой и поплавка уже, как ни вглядывается в темную воду, не видит, и поэтому пора ему подниматься и лугом идти домой, оставляя за спиной белесые кусты ольхи, Житивку, в которой и сегодня не удалось поймать загадочную, никогда никем не виданную рыбину…

Почему я так люблю вечерние сумерки — эту прозрачную влекущую размытость в очертаниях деревьев, кустов, строений, лиц?.. Почему люблю я седоватую прядку тумана, слоящегося над речушкой, из которого когда-то, словно из далекого мира, слышал я протяжно-напевное и непринужденное, что по словечку слагалось столетиями, что передавалось из уст в уста и к чему еще не успели дорваться боевые гениальные композиторы-обработчики:

Дзе ты быў, мой мiленькi,

Дзе ты быў?..

Почему люблю я тусклый блеск росы, что внезапно выпадает на траву и холодит босые ноги, почему люблю последнюю малиновую полоску заката за Житивом, последний светлый прощальный проблеск неба и первую зорьку, что ровным светом свечи внезапно и незаметно — как ни лови этот миг, ни за что не поймаешь — тихо появляется вверху, будто добрый знак, будто намек на те изменения, что вот-вот произойдут вокруг, может быть, и в твоей жизни тоже, и уже совсем неважно когда, об этом даже не задумываешься в тот тихий час: сегодня, завтра или послезавтра, а может, даже и за тем последним порогом, — как хочется в это верить, но наука не позволяет! — которого все люди почему-то боятся.

Почему так любима мной граница света и тьмы? Неужели и на самом деле есть еще тайны вокруг нас и в нас самих, и эта манящая граница света и тьмы, это чувство любви как к земле, так и к ближнему, которое мы порой так легко теряем, а то и вытаптываем в погоне за всем тем мелким и реально-материальным, что маячит впереди, может, вся эта любовь — как знак чего-то хорошего и чистого, к чему люди должны стремиться изо всех сил, как проторенная кем-то дорога, манящая нас вдаль, да только шагать нам по той дороге то ли не хочется, то ли просто ленимся и потому обеими руками хватаемся за то легкое и более близкое, реально-материальное, что можно купить за деньги, что маячит впереди, что можно потрогать, почувствовать или попробовать; и поэтому как можно быстрее спешим к яркому свету лампочки, к светящемуся и гремящему телевизору; а там — совсем рядом мягкая кровать, знакомое тело и легкий сон на закуску…

Почему с такой легкостью забываем мы вечерние сумерки, которые хотя бы раз в жизни были или будут у каждого из нас?

И только тогда, когда станет нам горько и больно, так горько и больно, что, кажется, больше уже и терпеть нельзя, откуда-то из глубины памяти, оттуда, из детства, выплывет тихое целительное:

Дзе ты быў, мой мiленькi,

Дзе ты быў?..

Потом приходила уборщица Михайловна — еще не совсем старая женщина, лет пятидесяти, красивая той привлекательной здоровой полнотой, что красит женщину и в тридцать, и в сорок лет. Михайловна начинала убирать в лаборатории и заодно вела разговоры. Мы уже пообвыклись, и я хорошо знал о ее житье-бытье с мужем-пьяницей, который еще смолоду стал выпивать, ни за что ни про что любил пускать в ход кулаки; это вот только сейчас, когда подрос сын, немножко присмирел, стал побаиваться сына, однако все равно пьет, как и пил, хотя и на лечение посылали не однажды, хотя и страшную ампулу ему зашивали, да все без толку, выносит из дому все, что может вынести, что попадет под дрожащую руку: скатерть так скатерть, одежда так одежда, посуда так посуда, а о варенье уже и говорить нечего, она уже и забыла, как варить то варенье, ибо все равно вынесет, ничего в этой голой квартире не осталось, кроме стен, и покупать ничего не хочется; только вот перед людьми стыдно, хоть у собаки глаза одолжи; вот потому и приходится после работы на фабрике, здесь, в лаборатории подрабатывать, чтобы тот стыд хоть как-то прикрыть, а он тем временем, может, торгует где-либо у гастронома, может, сами видели когда-нибудь такого небритого в мятом пиджаке, так это он, родненький, что бы он ни продавал, а более трешки никогда не просит…

Я удивлялся не столько ее непонятному необъяснимому долготерпению, сколько необычайно молодой улыбке во время монолога, чистому блеску больших черных глаз Михайловны, которая, как она сама говорила, жизнь прожила, что за забор выбросила, еще с молодых лет видела все, да надеялась на лучшее, думала, что опомнится когда-нибудь… И все подшучивала над собой, дурехой, и открыто, как и многие рабочие люди, смотрела в глаза, и не думала бросать свое горе, ибо тогда он и совсем под забором пропадет…

В конце разговора, когда неожиданно я ловил во взгляде Михайловны что-то виноватое, будто она уже заранее просила прощения за свою откровенность, что на люди вынесла свое горе, за терпение и вообще за то, что поступает совсем не так, как многие нынешние женщины поступают: чуть что не по нраву — пальцем на дверь, чтобы и духу твоего рядом не было, паразит ты этакий… и тут что-то щемящее обрывалось в моей душе — насовсем, начисто отлетало от меня неизвестно куда это движение чего-то, я выбирался из сетей на свободу и наконец мог подниматься и не спеша выходить на городскую улицу, чувствуя, как в груди время от времени прокатывается это щемящее и берущее за душу.

…Как мороз по коже.

Будь благословен рабочий, своими руками, трудом своим дарящий людям то конкретное и реальное, что в любое время можно потрогать, почувствовать и даже попробовать!

Будь благословен творец, который своим творчеством утешает уставшую душу человека близкой радостью, и потому — не печалься, не отчаивайся, не вешай носа, человек!

Будь благословен общественный деятель, если знает он, куда и как вести народ, и если знание его совпадает с мечтой, желанием и устремлением народа!

Но трижды будь благословен ученый, который ежедневно сталкивается с неизвестностью, словно с черной бездушной бездной, и который не отчаивается и не теряется, находя поддержку в чем-то более существенном и более надежном, нежели страшная неизвестность, что так отчетливо стелется перед глазами!

За что он держится?

За что все мы должны держаться?»

ИЗ ДНЕВНИКА ОЛЕШНИКОВА

«Только женившись, я ощутил и осознал то непреложное, над чем когда-то смеялся: наука требует жертв…

А тем более мне никогда не верилось, не снилось даже, что одной из таких жертв могу стать и я. У меня мысли такой не было.

Когда Валесский с самого начала был один — еще тогда, в юности, он заранее сжег за собой все мосты для отступления, ибо, замкнувшись в круге одиночества, чтобы никого не тревожить и чтобы его не беспокоили, он начал тот сложный эксперимент над собой, в котором сам был исполнителем и судьей — это только мне казалось, что я — более счастлив, что у меня, как и у всех, во всяком случае как и у большинства, будет семья, рядом со мной будет тот близкий и дорогой человек, с которым я в любое время смогу поделиться своей горечью и отчаянием.

В юности я часто вспоминал ту идиллическую картину, которую видел в детстве на бумажных ковриках, привезенных с березовского базара и развешанных на стенах: два белых лебедя плавают посреди лесного озера, а вдали, за зеленым камышом и деревьями, возвышается на холме чудо-дворец, в котором, видимо, так хорошо и радостно жить, ежедневно любуясь озером и белыми лебедями с длинными гордыми шеями… Что-то подобное мерещилось мне, когда мечтал о семейной жизни, и поэтому ничего иного не оставалось, как обеими руками ухватиться за то чистенькое, не отравленное сигаретным дымом и бесконечно длинными пустыми разговорами о высокой миссии искусства, не задетое эстрадно-джинсовой лихорадкой и многим другим, чем так увлечены многие ее одногодки…

После длительных поисков я нашел такое или почти такое. Как когда-то говорили в Житиве, кто что ищет, тот то и находит.

В ту розовую пору, когда мы с улыбкой стояли на пороге загса, мне показалось, что рядом с ней я буду жить так же счастливо, как и те два лебедя, что вечно плавают посреди лесного озера, не зная тревог и сладостных искушений того огромного мира, что начинается сразу же за лесом, за прекрасным чудо-дворцом. Мне казалось, что она поняла, она должна была понять меня тем женским чутьем, которое не поддается логическому мышлению.

Поначалу все было именно так или приблизительно так, как я когда-то мечтал: и белая легкая лебяжья фата, и частная квартира, показавшаяся мне тем чудо-дворцом, что маячил за камышами и деревьями, и сама она, улыбчивая и ласковая…

А потом я однажды стал чувствовать, что мне не хватает слов, чтобы рассказать ей, чем занимаюсь целыми днями на работе.

Это было начало.

Я ничего не понимал. Даже того, что попадаю в круг одиночества, в который до меня попадало столько ученых, когда они месяцами и годами не могли говорить с родными о смысле своей работы.

Ибо, сказав ей, что я конструирую сверхновый микроскоп для Валесского, я еще ничего не сказал, это было почти то же самое, что на вопрос: «Как живешь?» — отвечают: «Нормально». В моем бодром работаю скрывалось то неведомое, к чему я даже и ее, жену, не мог подпустить.

Сначала я этого и сам не понимал, наивный, я надеялся легко перескочить через границу между моим и ее пониманием и поэтому сразу же стал объяснять ей захватывающий мир формул и графиков, на листках бумаги я рисовал для нее схемы электронного микроскопа и объяснял принцип его работы. Она слушала, смотрела, согласно кивала головой и сразу же засыпала…

Тогда я понял, что все, из-за чего я не сплю ночами, из-за чего просиживаю днями в лаборатории и в институтской библиотеке, — ей чуждое и далекое, мои формулы и графики, мои варианты схем электронного микроскопа ей неинтересны, как ребенку неинтересны мысли о бытии и смерти.

И незачем мне было удивляться, а тем более обижаться на нее, я ведь сам когда-то хотел этого: чистенького, беленького, ничем не запятнанного… Все было правильно и логично, как всегда, житивцы говорили правду: кто что ищет, тот то и находит… А поэтому скажите, пожалуйста, зачем ей вереницы запутанных сложных формул, от которых ей ни жарко ни холодно, зачем ей и сам сверхновый электронный микроскоп, зачем ей моя раздражительность от неудач, которых в жизни — не мной придумано и не мной заведено — намного больше, чем удач, зачем ей готовить завтраки для меня — зачем ей все это, может, ей все это нужно не больше, чем тем красивым белым лебедям, которые беззаботно плавают посреди лесного озера.

Она была такой же, какой была и до моего знакомства. Она и не думала менять свои идеалы беззаботности. Какой она была, такой и осталась. И что же тогда нужно мне от нее, какого дьявола?

И поэтому все остальное было логическим и простым, чему не стоит даже удивляться: угрожающая неуютная тишина в квартире, холод рядом с женой, который ощущался всем телом как жарким летом, так и зимой, бесконечная купля-продажа мебели, посуды, которыми все больше и больше забивалась квартира, — как и многие, мы поначалу наивно верили в сказку о счастье, которое может прятаться между коврами, сервантами, хрусталем и фарфором…

А потом мы поняли, догадались наконец, что же нас могло по-настоящему объединить: телевизор… Не потому ли, как и многие, мы старались достать телевизор как можно больших размеров, сначала черно-белый, а потом цветной, чуть ли не на полстены…»

ИЗ МОНОЛОГА ЛАБУТЬКИ

«С появлением сына моя жизнь обрела именно тот смысл, к которому я так стремился. Часто я насмехался над Валесским и Олешниковым, часто говорил им, счастливый и уверенный в своей правде, что они не понимают, не хотят или не могут понять главное: счастье наше — в наших детях, в семье…

Поначалу я был счастлив: и когда усердно подсчитывал, сколько недель сыну, когда учил его ходить, когда обучал словам, услышанным от матери, и даже позже был я счастлив, когда по утрам водил сына в детский сад, а вечерами, забирая из сада, по дороге рассказывал сыну увлекательные истории, похожие на сказку, которые, однако, сказкой не были…

Месяцами я пропадал в командировках. Возвратившись, с удивлением отмечал, как неожиданно быстро подрастал, тянулся вверх сынишка, словно рос он как раз тогда, когда я был в командировке. Я снова заводил с сыном разговоры, которые начал еще раньше, когда отводил его в детский сад. И не замечал, занятый своей отцовской радостью, что сейчас мои разговоры для сына — всего лишь разговоры, которые он и без меня слышал и слышит ежедневно бесчисленное множество: в школе, на улице, с экрана телевизора, в кинотеатре, в кругу друзей-ровесников. И все чаще и чаще, не дослушав меня, сын срывался из квартиры к своим ровесникам, к той молодой загадочной жизни, от которой я не мог его оградить. И когда я пытался в чем-то перечить сыну, он как-то излишне спокойно и убежденно говорил мне: «Батя, так ты ведь тоже срываешься от нас на целые месяцы. Так что — все нормалево. Чао, батя…»

Я оставался один и все размышлял, стоит ли его ограждать. И школа, и улица, и город, и все остальное, среди чего вырос сын, начиная с дискотеки, которую они организовали в школе, было для него естественным и простым, все это было для сына тем, чем для меня когда-то было Житиво.

И все же Житивом оно не было…

Все в мире повторяется: когда-то я вырвался из Житива, а он, сын мой…

Куда он мог пойти, к чему или к кому — вот что не давало мне покоя.

И вот, наконец, наступил тот неожиданный для меня день, который, видимо, бывает у всех родителей, когда я совсем другими глазами посмотрел на сына, на его темные усики, на узкие адаманистые джинсики, на тонкие и высокие, как у женщины, каблуки, и, словно на стену, натолкнувшись на холодный уверенный взгляд сына, на мое удивление: «И ты, мой сын?..» — услышал такой монолог, на который вначале ничего не мог ответить или хотя бы возразить.

— Батя, — так начал сын свою правдивую исповедь, — батя, может, хватит заниматься черепками да горшками, которые нынче никому не нужны? И меня тоже незачем тянуть туда, в глухую минувщину. Все, чем ты занимаешься, батя, это хорошо и, может, даже интересно, как бывает интересна сама по себе наука. Однако неужели ты не понимаешь, что все, на что ты тратишь свою жизнь, — это детская игра, только имитирующая реальную жизнь?.. И ты, и Олешников, и Валесский — вы будто с ума посходили из-за науки. Вам хотя и поют хвалу в мировой печати, однако вы совсем оторвались от реальной жизни и поэтому не чувствуете и не замечаете, что мир нынче не таков, каким был, когда вы босиком бегали по своему глухому заштатному Житиву. Неужели и на самом деле вы не понимаете, что ваша одержимость никому не нужна? Батя, когда бы все в мире было так, как ты мне заливал пятнадцать лет, человечество и до сих пор ходило бы в лаптях и до сих пор люди сидели бы по деревням… Батя, опомнись, пока не поздно, услышь иную правду, хоть от меня. Сейчас другой век и всяческим пророкам и гениям с их категоричностью здесь нечего делать. Сейчас наступил новый век — век посредственностей, ибо человечеству надоели гениальные призывы, которые все чаще противоречат друг дружке, нынче мы все вместе — заметь и запомни хотя бы это — все вместе, и праведники, и грешники, ищем истину. Коллективно. Как коллективно создается ныне высший вид искусства — киноискусство, так же коллективно люди ищут истину… И в дискотеках, и в научных лабораториях, и во время праздных шатаний по улицам, и в вечернем кайфе, когда наши уставшие души расслабляются от коктейля и сигаретного дыма, теми балдежными сладострастными вечерами, которых вы, взрослые, почему-то боитесь как черт ладана — все и везде ищут истину. И ты. И я. Ваше поколение пускай ищет ее в чем угодно — в археологии, в вирусологии, как Валесский, а мы, молодежь, будем искать ее в другом и по-другому… И, пожалуйста, пускай вас это не колышет. И не удивляет.

Батя, выйди на улицу, взгляни хотя бы одним глазом, что происходит в подъездах, на танцевальных площадках, в магазинных очередях, пройдись по ресторанам, хотя бы раз съезди в Сочи и кутни по-настоящему, а не копайся месяцами в своих никому не нужных Курганах… Надо жить как набежит, а не утешать себя вымыслом или сладкой легендой. Эх, батя, батя…

— Как же это случилось, сын мой? Когда все это вошло в тебя? — наконец выдохнул я. Я ничего не понимал. Ошеломленный, я ничего не мог сообразить. А тем более — не мог ему перечить.

И тогда сын стал неторопливо объяснять мне все, как когда-то на уроке Гаевский объяснял строение Земли: вот она, будто железный прут, земная ось, а вот и сама Земля — круглая, день и ночь вращающаяся вокруг наклонной оси…

— Батя, вы же сами все время выпускаете джина из бутылки. Не кто-то, не чужой дядя, а вы — ты, Валесский, Олешников, открыли адаманов, после чего все в мире и завертелось. Так что же ты сейчас кричишь и удивляешься? Не кто-то, а сами вы, наши родители, протаптываете нам стежки-дорожки, по которым мы смело и уверенно топаем. И не наша беда, что вы боитесь шагать по этим стежкам-дорожкам.

Эх, батя, батя, как же отстаешь ты от современной жизни!..

Все это настолько меня удивило и оглушило, что я совсем не заметил, когда жена успела снюхаться с гениальным режиссером. После услышанного от сына это меня уже не волновало.

…А тем более у меня не было желания выслушивать ее такой же правдивый и такой же правильный монолог».

Раздел четвертый

КОМУ — СМЕХ, А КОМУ — БЕДА

Адаманами интересовались разные люди, и богатые и бедные, и умные и дураки, и верующие и неверующие.

Представитель Ватикана, известный теолог святой римской католической церкви Иоанн XXI, обратился к верующим всех континентов с очередным важным посланием, опубликованным в средствах массовой информации.

Приводим начало этого послания.

Адаманы — испытание веры нашей

Не первый год и не первое столетие вера наша искушается дьяволом, который в образе Змия искусил когда-то Еву, за что человек был наказан Всевышним, и сказано было человеку:

— Проклята Земля за тебя; со скорбию будешь питаться от нее, во все дни жизни твоей. Терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться травою полевою. В поте лица своего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься.

И на этот раз, мои дорогие братья и сестры, мы снова сталкиваемся с испытанием, которое Всевышний посылает нам за грехи наши и за блуд наш, как в делах земных, так и в мыслях наших. Снова и снова Всевышний хочет испытать Веру нашу и показать нам, что кара Его всегда поджидает слабого человека как ныне, при жизни земной, так и потом, на Великом Суде, когда ничего не изменишь…

С не менее важными посланиями выступили представители других вероисповеданий и религий.

«О мудрый из мудрейших Богов, о Великий Аллах, ты когда-то послал нам Магомета, а ныне, посылая адаманов, ты испытываешь нашу Веру», — так начал свое послание всемирно известный представитель ислама Али Махмуд III.

А вот что, например, писал верующим представитель всемирно известной Йоги прославленный Радж Синг:

«Великий и мудрый Патанджали когда-то говорил нам, что в каждом человеке есть Атман,[40] которая все время стремится к слиянию с Брахман.[41] Великий Патанджали в своей «йога-сутре» показал нам реальные пути перехода Атман к Брахман. Мудрость великого Патанджали в том, что он, ничего не зная о существовании адаманов, своей «йога-сутрой» показал нам самый краткий путь к Брахман, и поэтому, с помощью «хатха-йоги» овладев «раджа-йогой», каждый человек уже в реальной жизни — и в этом доказательство сущности нашей веры и преимущество ее перед другими верами мира — может становиться малым и невидимым или разрастаться до огромных размеров, переноситься в любое место как на земле, так и во вселенной, знать как свое прошлое, так и будущее, разговаривать с умершими и слушать их советы…»

Новый мощный толчок получило кришнаитское движение, по городам и деревням, по бесконечным дорогам бродили кришнаиты и в полузабытьи, не обращая внимания на человечью суету, шептали сутру,[42] в которую само собой вплелось новое слово:

— Харе кришна, кришна харе, адаманы, кришна харе, адаманы…

Как видно из вышеприведенных отрывков, верующие не открещивались от факта реального существования адаманов, иное дело — отношение к адаманам… Представители различных религий и вероисповеданий по-разному относились к адаманам; побаиваясь справедливого гнева верующих, вызванного оскорблением их глубоких первородных чувств веры, помня, что романист Салман Рушди из-за подобного оскорбления и до сегодняшнего дня вынужден скрываться неизвестно где, мы в своем правдивом сочинении не беремся навязывать читателю нашу оценку этих сложных отношений, отметим лишь главную тенденцию: так случилось, что существование адаманов словно бы лишний раз доказывало истинность и неповторимость всякой веры и религии…

Атеистический мир тоже реагировал на открытие адаманов не менее заинтересованно и не менее оригинально. Появилось бесчисленное множество научных статей, научно-популярных книг, проводились международные конференции по проблеме адаманов. В газетах, журналах как публиковались, так и продолжали публиковаться дискуссионные материалы по проблеме адаманов.

А сколько защищено кандидатских, докторских диссертаций, темы которых в той или иной мере были связаны с адаманами! Конечно, как и следовало ожидать, все эти кандидатские и докторские защищались в специализированных научно-исследовательских институтах по изучению адаманов (НИИИА).

Для интересующихся товарищей приводим типичный материал одной из таких дискуссий, которая в свое время велась во всемирно известном журнале «Literature and life». Дискуссия началась под броским заглавием:

Адаманы: против и за

Учитывая огромный интерес наших дорогих умных читателей к многочисленным проблемам, связанным с фактом открытия адаманов, форма которых, как всем известно, напоминает людей, в этом номере журнала мы начинаем новую очередную дискуссию, которая, надеемся, заинтересует не только литераторов, художников, композиторов, но и вообще всех людей, озабоченных судьбой современного человека в сложном противоречивом мире, всего человечества в целом.

Сегодня в нашей дискуссии принимают участие писатель Ив Мясцовый и всемирно известный критик, публицист Эд Глоблевый.

Давить эту нечисть

Помню, как сегодня…

Деревню, где родился и рос, широкий простор как передо мной, так и над моей головой, материнская песня за рекой, где мать собирает в лесу ягоду, соловьиные трели в кустах у нашей хаты, туманный луг.

Помню, как сегодня, помню своего отца, еще крепкого и веселого, помню тот день, когда впервые он взял меня на сенокос, еще совсем малого и сопливого. Косить тогда, известное дело, я не умел, да и когда мне было учиться, и поэтому отец смастерил мне специальную маленькую косу-семиручку, с ней я и учился косить, мучился, обкашивая лозовые кусты, и время от времени вспарывая косой кочки… Покос мой был, конечно же, узенький и вихлястый. Однако каким широким казался он мне тогда!

Помню, как сегодня, помню чувство простора, это ощущение Праздника, которое нынче мы, забитые цивилизованной деятельностью, теряем. Хорошо помню, издалека и сверху, словно глас божий, слова отца: «На пятку, на пятку, сынок, старайся нажимать, тогда легче будет».

Косим мы вдвоем, стараемся, машем и машем косами, уже и вечер наступает, малиновое солнышко садится в заречные травы, и так легко, так торжественно у меня на душе, как нынче уже и не бывает, кажется, махал бы вот так и махал бы косою-семиручкой до самого последнего вздоха…

Однако именно этой порой неизвестно откуда налетели на нас комары. Словно туча, целой оравой опустились они на нас, вспотевших от тяжелой мужской работы. Днем на солнышке их не было, а к вечеру так и зазвенели, треклятые… Сначала я еще кое-как отбивался, махал руками, а потом не выдержал — известное дело, мал еще был, — заревел белугой, бросил косу и говорю отцу: «Что делать, папочка, посмотри, сколько их налетело, этих коморов-кровопийцев? Где ж их тут один перебьешь? Одного прихлопнешь, а на его место трое садится…»

А отец мой будто и не слышит ничего, время от времени хлопнет ладонью по плечу или по красной шее, где кучей чернели комары, встряхнет плечами, и все косит как ни в чем не бывало: шах-шах, шах-шах… Только когда я уже совсем заскулил, отец остановился, не спеша поправил косу, а потом повернулся ко мне и говорит, глядя пристально в глаза:

— Что я тебе, парень, скажу на это? Всех перебить, конечно, мы не перебьем, в этом ты прав. Однако бить их надо. Дави как можешь эту нечисть, однако же и о работе не забывай.

Затем отец снова от меня отвернулся и взялся за косу… Взмахнул пару раз и, будто вспомнив что-то очень важное, повернулся и промолвил мне, застывшему, то, что запомнилось на всю оставшуюся жизнь:

— Это уж, видимо, судьба наша такая: бить их днем и ночью. Иначе, сынок, загрызут. Им только попустись, опусти руки, так они, гады, только этого от нас и ждут, чтобы мы сникли. Сколько я за свою жизнь перебил их, передавил, ой-ей-ей: и до войны, и во время войны на фронте, да и после тоже — всю жизнь терпишь от них…

И вот сейчас, после этого воспоминания детства, я хочу перейти к адаманам и сказать, что и с этими адаманами мы должны бороться, как с теми же комарами.

Не впервые сталкиваемся мы с разной мерзостью, что липнет к трудящемуся человеку и не дает ему спокойно жить, той мерзостью, которая сосет кровь здорового человека. Вши, клопы, комары, мошка, гнус в Сибири, пауки-кровопийцы, разные бациллы, микробы, вирусы — сколько их на белом свете, и все они, как говорил когда-то мой отец, только опусти руки, сразу же навалятся на нас и если не совсем загрызут, то может случиться, что будешь ты изо дня в день прозябать да вкалывать на работе, а эти кровопийцы будут жить припевая.

Во все века народ мой интуитивно чувствовал, что от этих паразитов надо защищаться. Не потому ли в моем народе ценились и ценятся чистота, аккуратность, трудолюбие, хорошая баня, любовь к чистой воде и к ясному солнышку — посмотрите сами, какие мудрые и в то же время простые средства находил мой народ, чтобы защищаться от всего того многочисленного, что стремится жить припевая за его счет, высасывая его кровь. И уже от этого, от трудолюбия, от чистоты и аккуратности — рукой подать к нашим напевным народным песням, к веселым танцам, к тем хорошим обычаям, к той веками проверенной народной этике, которую мы, к сожалению, потихоньку теряем и которая объединяла и объединяет людей в то единое и крепкое, название чему — народ, тот народ, которому никакой черт не страшен, а тем более — какой-то там адаман.

И потому сейчас, когда я узнал, что белорус Валесский открыл адаманов, я душой чувствую, что адаманы — еще одна новая нечисть, с которой придется нам бороться. И чем скорее мы начнем изгонять их из нас, тем легче нам будет. Сейчас, не вступая в длинные путаные дискуссии, пока они не расплодились, надо с ними бороться.

Ив Мясцовый

Прежде чем давить, не подумав…

Когда знакомишься с бездоказательным демагогическим выступлением Мясцового, просто диву даешься, просто последние волосы на голове встают…

Товарищи дорогие, когда написана эта статья: в наш пафосный, современный, технизированный, урбанизированный, автоматизированный, просвещенный век или в те далекие глухие времена, когда в мире были только косы-семиручки?..

Давайте задумаемся, о чем говорит Мясцовый: о каких-то комарах, о каком-то болоте у кустов… Товарищи дорогие, куда, к чему зовет нас Мясцовый подтекстом своего выступления? Пускай сам и лезет в то гнилое болото, коль оно ему так мило, и пускай машет там косою-семиручкой до последнего своего вздоха… До одури пускай машет, если ему так хочется. Так нет ведь, сам он толстые романы пишет, а нас, горожан, в болото зазывает. Он что, дураками нас считает?

Да если бы все это и было главным в выступлении Мясцового, все равно это было бы полубедой, однако, как я понимаю, это совсем не главное в выступлении Мясцового. И поэтому я взялся за шариковую ручку, чтобы чуть-чуть приоткрыть людям правду, ту истину, которую изо всех сил стремится затуманить Мясцовый.

Не понимая или не желая понять современную реальность, не понимая, что все в мире взаимосвязано, и согласно с теми же материалистически-диалектическими законами, согласно причинно-следственным связям ни одно действие в природе не проходит бесследно, ибо это действие сразу же вызывает противодействие, кстати, по силе оно равно действию — не понимая и не чувствуя всей этой сложной взаимосвязи, Мясцовый призывает нас, цитирую, «давить, бить…».

К слову, я хочу заодно сказать, что это махание здоровыми кулаками налево и направо, эти мясцовые призывы давить, бить всякую нечисть, которые слышим мы, кстати, не впервые, давно пора выбросить на свалку истории. Сейчас иной век, иные отношения как между людьми, так и человека с природой, как живой, так и неживой. А тем более ставить на одну доску комаров и загадочных адаманов — вы что, товарищ Мясцовый, неужели вы не понимаете, что такая постановка вопроса не то что абсурдна, а просто страшная в своей безграмотности?

Кстати, хочу сказать несколько слов о комарах, к которым Мясцовый пристал как слепой к забору…

Знает ли Мясцовый, что такие, как он, заядлые сторонники давить и бить в одном из районов Сурской области потравили всех комаров? И что же получилось? Исчезли комары, и сразу же исчезла рыба в водоемах, которая питалась личинками комаров. Исчезли, подохли лягушки в болоте, голодные птицы улетели из опустевших лесов и болот, на которые сразу же, как саранча, невесть откуда напали разные жучки и козявки. Сожрав листья в лесах, эти жучки и козявки двинулись на поля: на картофель, на зеленую рожь, на овощи, — и тут уж никакая химизация, никакие гербициды не помогли, как ни травили самолетами картофель и рожь. Короче говоря, через год тот район было не узнать — будто вымер, как после чумы: в деревнях пустуют дома, окна их крест-накрест заколочены, только одичавшие кошки носятся по крапиве. И до сих пор тот район никак не заселят. У меня есть подозрение, что, руководствуясь такими вот мясцовыми призывами, мы потравили всех комаров не только в одном районе, ибо во время последней поездки в Сурскую область по линии подъема культурного уровня населения я проезжал не один такой опустевший район: стоят опустевшие дома, дороги подорожником да лебедой зарастают, людей нигде не видно…

Это ведь природа мстит человеку за издевательство над комарами — маленькими безобидными созданиями. Разве виноваты они, что их создала такими мать-природа? Ведь им тоже жить надо: и есть хочется, и потомство надобно плодить, как и всему живому, кстати, как и тем же адаманам… Да и коль на то пошло, сколько крови тот комарик может выпить? Ну, скажите мне, сколько? Самое большое каплю, ну, две — это уж чересчур… А тогда он и сам отвалится, лишнего ему не надо. А здоровый человек в сравнении с комариком во-он какой огромный! То, что его комар укусит, еще и польза человеку. Недаром когда-то врачи на тело человека пускали пиявок, чтобы они нехорошую кровь пили. За деньги, не бесплатно это делалось. А комар-добродей бесплатно все сделает, и даже благодарить его за это не надо.

Кстати, я хочу сделать еще одно небольшое отступление и кратко высказаться о пользе комаров, мошкары, крыс, бацилл, тех же микробов и многого другого, что Мясцовый не долго думая называет паразитами,[43] с которыми необходимо бороться.

Товарищи дорогие, да кабы не эти создания, мы, признаемся честно хотя бы себе, давно бы зажирели и опухли от лежания на печи, из этой задрипанной деревни никогда бы не выбрались. Они, паразиты, заставляют нас все время двигаться и шевелиться, из года в год, из века в век, от детства до старости они подгоняют нас в движении к светлому прогрессу.

Если взглянуть на них, на их тяжелый труд с нетрадиционной точки зрения, то можно увидеть, что паразиты приносят нам огромную пользу. Они, я скажу здесь образно и ярко, — двигатель истории. И вот на этот отлаженный исправный двигатель истории падает тяжеленная бездушная кувалда мясцовых идей.

Что из этого получится — подумайте и вообразите сами, исходя из вышесказанного.

Кратко хочу остановиться и еще на некоторых принципиально важных аспектах выступления Мясцового. Мясцовый пишет: «Душою чувствую…» Товарищи дорогие, о существовании какой души говорит нам Мясцовый? В свете последнего послания Иоанна XXI верующим всего мира, которое, между прочим, вызвало резкое увеличение числа верующих в разных странах, слишком смелые заявления Мясцового относительно существования души звучат, мягко говоря, весьма и весьма странно. Мы знаем Мясцового как талантливого автора нашумевшего в свое время романа «Прощание с деревней», однако это вовсе не означает, что после такого романа Мясцовому автоматически разрешается проводить среди нас идеи богоискательства. И уж не отсюда ли у Мясцового такая тяга и любовь к старине, в которой будто бы спрятана наивная мудрость, непонятная современным горожанам?.. И не отсюда ли такое пренебрежение, а может, даже ненависть к светлой радостной атеистической современности? Посмотрите сами, что пишет Мясцовый в своей статье, цитирую: «…ощущение Праздника, которое нынче мы, забитые цивилизованной деятельностью, теряем…».

Занятый чисто литературными и эстетическими проблемами, я никогда не занимался и не думаю заниматься политическими доносами, подтасовкой фактов и цитат, однако что же это такое, позвольте спросить у Мясцового? Не очернительство ли современности в его статье, если не сказать больше: политическая близорукость?..

Кстати, идейная путанность и многословная пустота статьи Мясцового вызваны тем, что Мясцовый совсем не понимает и не хочет понимать важность и глобальность проблем, связанных с открытием адаманов. На этих проблемах я сейчас хочу кратко остановиться.

История появления адаманов весьма и весьма загадочна, возможно, поэтому здесь необходим своеобразный осторожный и тонкий подход. Почему так получилось, что адаманы существуют в теле человека столь продолжительное время? Как они размножаются или, как говорят ученые, репродуцируют? До сегодняшнего дня не решена логическая дилемма: со смертью человека должны погибать и адаманы, однако, как упрямо свидетельствуют научные факты, адаманы не погибают, они жили и живут в теле человека многие столетия. Как это им удается?

И здесь, как мне кажется, на сегодняшний день наша всечеловеческая задача должна сводиться не к битию и истреблению адаманов, к чему безумно призывает нас Мясцовый, а к тактичной и гибкой попытке понять логику поведения загадочных адаманов. Мы, образно говоря, должны вжиться в их способ жизни и способ мышления. Пусть каждый из нас попытается представить себя на месте тех же адаманов. И что он в таком случае станет делать?

Когда мы хорошенько поймем адаманов, не холодным логическим знанием, а тем новым адамановским сознанием, которое, как я надеюсь, появится у наших деток и которое будет отныне у всех последующих поколений, тогда мы совсем по-иному взглянем на белый свет, на свою природу и поймем, что мы и адаманы — одно целое и взаимосвязанное, и бороться с адаманами — то же самое, что бороться с собой, со своей природой, насиловать самое себя…

…Кстати, эти мысли многим понятны уже сейчас, кроме таких категоричных, самоуверенных товарищей, как Мясцовый. Полагаю, что все самостоятельно мыслящие люди целиком согласны с известной статьей Льва Левданского «Адаманы — как форма высшего разума». Я тоже повторяю: природа едина, и все, что в ней происходит, — единый гармоничный процесс, в который нам не следует вмешиваться.

Тогда же, когда мы поймем логику поведения адаманов, мы совсем по-иному взглянем на свою жизнь, по-иному станем оценивать исторические процессы и смело сможем переоценить так называемую народную мораль и народную эстетику, за которые так одержимо держится Мясцовый. У тех людей светлого будущего все-все будет по-новому. И я надеюсь, что дальнейшие исторические события подтвердят верность моих рассуждений.

Эд Глоблевый

Послесловие от редакции. Дискуссия есть дискуссия. Как видим, по проблеме адаманов отчетливо вырисовываются два противоположных мнения. Писатель Мясцовый предлагает уничтожить адаманов сразу же, как что-то вредное и ненужное людям. Известный критик и публицист Глоблевый доказывает обратное — необходимость пристального внимания к самим адаманам, к многочисленным проблемам, связанным с открытием адаманов. Бесспорно — и здесь мы согласны с Мясцовым, — нам, людям, необходимо уметь бороться, надо быть готовыми к борьбе.

Однако с кем бороться? — вот в чем проблема проблем. Глоблевый правильно указывает на слабое место в логическом построении статьи Мясцового. Конечно, сначала нам следует выяснить, или, как талантливо и образно пишет Глоблевый, вжиться, в образ жизни и мышления адаманов, а затем уже думать, применять или не применять к адаманам определенные меры. К чему может привести непродуманная, неаргументированная деятельность человека, мы хорошо видим на ярком примере Глоблевого, который своими глазами видел опустевшие деревни в Сурской области.

И еще на чем хотелось бы остановиться… Не совсем разделяя полемический пафос выступления Глоблевого — мы всегда стояли и горой стоим за объективный показ жизни и идей, — хотим высказать свои соображения относительно богоискательства в наш просвещенный век. Конечно, возможно, Глоблевый кое-где преувеличивает, обвиняя Мясцового в богоискательстве, тем более что до сих пор никто не видел Мясцового в церкви на коленях, а те иконы, которые он собирает по деревням, говорят, представляют чисто художественную ценность. И все же, все же… Мы не можем допустить богоискательства в творчестве любого писателя, даже Мясцового…

А вообще-то мы надеемся, что начатая в этом номере дискуссия об адаманах, об их месте в сегодняшнем мире и в истории человечества расширит наши представления о сложности взаимосвязей, которыми опутано все в мире.

Коль уж начали разговор о том, как проводились дискуссии у литераторов, то, видимо, следует рассказать — хотя, правда, и кратко — о том, что происходило в литературе после открытия адаманов.

Очень многие романисты рассматривали проблему существования адаманов в разных планах: историческом, аналитическом, философском, юмористическом, афористическом, сатирическом и др. Напомним несколько романов-бестселлеров: «Война с адаманами», «Из жизни адаманов», «Любовь к адаманочке», «Приключения одинокого адамана».

Из многочисленных произведений, созданных поэтами и поэтессами — кстати, до сих пор непонятно, почему в последние годы женщин-прозаиков, как и поэтесс, стало в литературных рядах намного больше мужчин,[44] — хочется отметить роман известного поэта-песенника Руколицинского «Я и адаманы». Его роман был написан с учетом всех самых современных стилей и тенденций в мировой прозе: лирические монологи и отступления, поток сознания, модный в западной и латиноамериканской литературе, подробное, детализированное описание отдельных эпизодов (думаю, читателям глубоко в душу запало описание ночной сцены в кровати, когда главный герой Я искушает невинную шестнадцатилетнюю красавицу, только что приехавшую в город из деревни, образ которой Я носит затем в своей душе всю оставшуюся жизнь и заодно горько раскаивается, что излишне жестоко обошелся с той неопытной красавицей), и сразу же, рядом с описанием этой драматической сцены, в романе есть, присутствует космический взгляд на все человечество, когда Я летит в космическом корабле и, глядя в иллюминатор, жалея всех и вся, говорит: «О бедное, несчастное человечество, как запуталось ты в своих поисках! О бедные, несчастные адаманы, как мечтаю я встретиться с вами!» — все было в том популярном оригинальном романе, каждый новый раздел которого — какой интересный и тонкий замысел! — начинался словом «адаман».

Не отставали от литераторов и другие творческие работники, в частности — кинорежиссеры и сценаристы, народ тертый и пробивной, на лету хватающий и осваивающий все новые идеи и проблемы. Они еще интереснее, чем литераторы, рассматривали в своих произведениях проблемы, связанные с открытием адаманов.

Пальму первенства занимал известный Голливуд — здесь была создана серия фильмов об адаманах. Среди них было немало серых лент, заранее рассчитанных на обывателя, однако были и такие, которые сразу же закупили многие страны. В их числе можно назвать суперсексуальный фильм ужасов «Адам-аны» — из-за низких идейно-художественных качеств мы не будем о нем много говорить, — и космически-философская эпопея в четырех сериях «Адаманы и Вселенная».

Хотя у нас к этой эпопее свои претензии, вызванные в основном философской концепцией фильма, однако в связи с тем, что кинокритики дружно признали эту эпопею высшим достижением мирового киноискусства последнего столетия, а также учитывая тот факт, что «Адаманы и Вселенная» получили все призы на последних международных кинофестивалях, кратко изложим сюжет этой эпопеи.

Первая серия. Она начинается с хаоса. Черно-красно-зеленые пятна заполняют весь экран. Под торжественно печальную электромузыку пятна перемещаются, сливаются и сразу же распадаются, создавая на экране удивительные загадочные фигуры — все это продолжается минут пятнадцать. Постепенно пятна группируются, образуя сгущения — мы видим туманности, белые и красные звезды, вокруг некоторых — планеты. Укрупняется план, камера будто наезжает на одну из планет, укрытую облаками. Поверхность планеты покрыта водой. В воздухе при увеличении мы начинаем различать маленьких адаманчиков — растерянных, на кривых полусогнутых ножках, они похожи на тех, которые демонстрировались на микрофотоснимках Валесского. Сначала адаманчики бессмысленно суетятся, а затем начинают драться между собой. Камера отъезжает, и сразу же зритель с удивлением замечает, что издали адаманчики образуют враждебные группки, которые все разрастаются…

Вторая серия. Борьба адаманчиков не прекращается. Группки их все разрастаются. Камера все отъезжает и отъезжает, перед нами все рельефнее предстает панорама смертельной схватки адаманчиков — ради справедливости отметим прекрасную операторскую работу, высококачественную цветовую гамму на пленке «Кодак», оригинальный прием мультипликации — и мы видим, что при определенном удалении, когда фигурки отдельных адаманчиков уже нельзя рассмотреть, враждующие группки образуют… живую клетку. Клетка ритмично пульсирует, то сжимается, то расширяется… Укрупненная живая клетка падает из воздуха в Мировой океан.

Третья серия. Таких клеток в Мировом океане бесчисленное множество. Они сразу же начинают воевать между собой. Знакомый прием: мрак, хаос, отдельные цветные клетки, которые под величественную электромузыку появляются из мрака, борьба клеток меж собой, сгущения клеток, крупный план, отъезд камеры — волосатый голый человек выползает из воды на берег то ли озера, то ли моря-океана…

Четвертая серия. Человек оглядывается, смотрит вдаль — на другом берегу озера видит такого же растерянного волосатого голого человека. Увидев друг друга, эти волосатые люди машут кулаками, что-то выкрикивая, каждый свое… С экрана слышится смесь языков: сначала это — обычная грубоватая перебранка, постепенно она приобретает характер политических обвинений… Под этот сложный философский и политический диалог первочеловеки убегают с берега к ближнему лесу и выламывают там дубины. Философские и политические споры приобретают все более сложный характер, звучат они с экрана все громче и громче, под этот международный обрывочный нелогичный шум первочеловеки замахиваются дубинами. Одновременно дубины летят в воздух, и на лету постепенно превращаются в винтовки, потом в самолеты… Последними показываются грозные тупорылые баллистические ракеты. Ракеты приближаются друг к дружке, сталкиваются в воздухе. Мощный взрыв прерывает международные споры и дискуссии. Хаос. Тьма. Затем снова на экране появляются движущиеся розово-темно-зеленые пятна, которые наплывают друг на дружку, образуют сгущения. Слышится уже знакомая нам музыка.

На этом эпопея заканчивается.

Не станем делать длинный комментарий, а тем более анализировать эту киноэпопею, не будем спорить с единогласным мнением кинокритиков, отметим только излишний пессимизм финала, с которым мы, конечно, не согласны.

Сюжет суперсексуального фильма ужасов «Адам-аны» прост и даже банален, скажем прямо, рассчитан он на обывателя. Судите сами. Из Космоса нападают на Землю огромные адаманы. Прежде всего они начинают разрушать города и электростанции. Растерянное человечество не знает, что делать. Вся трагедия в том, что как только люди уничтожают или убивают одного огромного адамана, из него сразу же выскакивает несколько адаманов меньших размеров, которые, как саранча, нападают на людей. Наконец один из адаманов влюбился в мисс Америку,[45] и только это спасает человеческую цивилизацию от полного уничтожения.

Большой популярностью у зрителей пользовалась итальянская кинокомедия «Чао, адаманчики!». В главной роли адаманчика снимался популярный Челентано.

Как и всегда, французская кинокомедия «Адаман под кроватью» была построена на тонком юморе. Сюжет комедии прост, можно сказать, даже классический. Адаманчик красотки Элен, занимаясь по методике «хатха-йоги», вырастает до размеров обычного человека. Адаманчик и Элен полюбили друг друга. Муж Элен — в роли мужа Элен занят незабываемый Бельмондо — возвращается с работы. Адаманчик прячется под кроватью. В поисках шлепанцев муж Элен наклоняется под кровать и видит испуганного адаманчика. «Что вы там делаете?» — спрашивает муж Элен. «Вспоминаю методику «хатха-йоги», — шепчет побледневший адаманчик. «О, мой дорогой, выползайте из-под кровати, у меня есть богатая библиотека старинных книг! Среди них, я надеюсь, вы найдете нужную вам литературу», — радостно произносит муж Элен. Завязывается приятное знакомство. Счастливая обаятельная Элен в это время готовит на кухне кофе. В роли Элен снималась известная Жанни Бурдо.

Японский фильм «Тень адамана» отличался своеобразным трагизмом. Многие зрители даже теряли сознание.

Хотя кинокритики и утверждали, что индийская мелодрама «Я люблю тебя, адаман» пуста и несерьезна, однако простые люди дружно шли на нее и так же дружно рыдали на протяжении трех часов, пока не заканчивалась вторая серия мелодрамы.

Видно, что кинорежиссеры, как и литераторы, рассматривали тему адаманов в разных планах и аспектах. Очень много сценариев было написано по мотивам всемирно известных романов и повестей, в том числе и тех, о которых говорилось выше. Уже одно то, что режиссер начинал экранизацию известного литературного произведения, обеспечивало определенный успех очередному киносочинению.

Не станем задерживать внимание читателей на обозрении того, что происходило в то время в музыкальных сферах, напомним только, что как раз в это время был создан популярный балет «Иисус Христос и адаманы», который со временем стал классическим, тогда же была написана рок-опера «Не могу жить без адаманов», пользовавшаяся огромной популярностью в среде интеллектуальной молодежи.

А сколько появилось драм, комедий, телепостановок, радиоспектаклей, в которых главными героями были, конечно же, адаманы!

А картины художников, многочисленные выставки, посвященные теме адаманов!..

Хочется привести письмо,[46] которое, как ни один другой документ, показывает, насколько серьезно и основательно вошли адаманы в жизнь людей. Для полноты картины письмо приводим целиком и безо всяких поправок.

Милая Эмуличка!!!

Здрастуй моя милая! Ат волнения я так и незнаю что хочу сказать тибе во первых строках свояго письма. Я тибе сочуствую милая Эмуличка ибо ходить утром босой по росе как тибе советуют наши эскулапы это так ужасно такая видимо холодина да и насколько я знаю тибе же спать хочется. Однаке ж что я тибе скажу милая Эмуличка когда у тибя болят ножки и иного лечения наши эскулапы не придумали то ходи утречком по росе. Терпи как можешь. Я здесь тоже по городу по аптекам и по знакомым побегаю может где и найду для тибя какое адамановское лекарство. А что из нашего я могу тибе предложить? Ну аспирин. Ну горчичники. И все. А вообще то милая Эмуличка нонче у нас в городе все в народную медицину кинулись. Я вот недавно услышала что нервы и горло хорошо лечить народными песнями. Говорят когда напоешься их очень то сразу же легче на душе становится да и нервы успокаиваются. Горло сразу же прочищается а заодно и легким легче дышать. Как будто после хвойных ванн. Как в той системе йогов получаится. Ибо те народные песни шибко протяжные и голосистые. И еще говорят что раньше как раз потому не очень и болели что люди часто пели. И днем и вечером орали. Правда ли все это — незнаю. На сибе не проверяла. Да и песен тех я не знаю сичас. А кто их сичас знает? А тем более милая Эмуличка где ты их тут в культурном городе запоешь во весь голос? Только затяни так скажут что пьяная. Там в глухой некультурной деревни милая Эмуличка тибе такое раздолье что я даже завидую. Там тибя никто незнает так ты какую либо старушку выспроси да разучи народную песню а потом одна в лесу и запой во весь голос. Там над тобой никто смеяться нибудет. Небойся — деревня все же не город. А вообще то милая Эмуличка неужели в наш кибирнитичиский век эскулапы немогут придумать теплые росные ванны? Чтобы ты сидела в тепле и ножки твои отмокали?

Ты просила мине чтоб я писала тибе горотские новости ибо там в деревне среди стариков да старушек без телевизора — отремонтировали ли вы его? — посреди леса и болота ты завянешь как розочка без воды. Что ж дорогая Эмуличка я хочу тибе писать о своих новостях, однако же чтоб ты знала как эта современная жизня захватывает. Ну просто мочи нету от телефонных звонков и новых знакомств. Вот только что я вернулась с работы и махнув на все рукой выпроводив Жаклиночку на улицу села писать письмо. Тибе и одному бистолковому деревенскому писателю который воспивает деревенскую жизнь и возмущаится горотской. Ну просто ручки у мине трясутся когда начинаю читать наших провинциальных писателей. Ну совсем ведь немогут пофилософски на жизнь смотреть. Пусть бы писали так как умеет писать Руколицинский. Так нет же. Однако начну по-порядку.

С чего начать. Опишутка я тибе лучше один денек моей быстротекущей жизни. Тогда может и ты небудешь обижаться на миня ибо поймешь как трудно крутиться в ней. Как бересте на огне. Встаю я раным раненько и веду Жаклиночку в садик. Затем на работу стремлюсь успеть. Сейчас строго с дисциплиной стало. За столом в конторе хоть день сиди ничего неделая никто прогрессивку не снимет. А вот опоздаишь на пять минут и тогда такой шум поднимется. Однако ж все таки в обед я сорвалась словно Жучка с цепи и сбегала в модный магазин что напротив нашей конторы стоит. Ой милая Эмуличка чтоб ты знала чтоб ты хоть одним глазком взглянула на те кулончики за которыми я сегодня в магазини стояла. Очередь была огромная и у меня перед носом последний кулончик схватили. Он какраз подходил к моему адамановскому комплекту одежды. На ярлычке я сама читала, что фирма Адаманис выпустила новый кулончик для своих комплектов одежды. И что кулончик этот по форме и цвету типерь за границей самый модный. Я тибе его и нарисую сичас. Он вот такой был. Как сердце что стрелой пронзили:

Что сделаишь когда я такая нисчастливая. Слезы вытерла и галопом в контору. Сижу. В голову работа не лезет а ручки мои трясутся от обиды на жисть эту. Вечером шли с Жаклиночкой домой. Я все о кулончике горевала. И так мне тяжело на душе было. Вечно мне не везет. Ну что за жись такая? А тут еще под руку Жаклиночка ноет. Чтоб в детский мир зашли. Он какраз по дороге стоит. Зашли. Жаклиночка сразу к игрушкам и куклам бросилась. И там она обеими руками за куклу-адаманчика ухватилась. Знаишь ли милая Эмуличка я ее так и немогла оторвать от того адаманчика. Он такой красивый. Ну просто живой. Маленькие ушки такие широкие. Хотя я и говорила Жаклиночке что дома у нас этих кукол-адаманчиков пять штук лежат но все же и этого пришлось купить.

Вышли мы с Жаклиночкой из детского мира и тут навстречу мне нос в нос Алекс плетется. Помнишь мы на филфаке на одном курсе вместе учились. Он как тогда усики носил так и сичас носит. Я его только по этим усикам и узнала. Разговорились мы. Что к чему он у меня стал расспрашивать. Я тоже спрашивала не молчала. Оказывается он тоже со своей мымрой развелся. Ибо она не понимала его тонкую натуру. Он по вечерам ходил отдыхать в дискотеку. А она мымра его на кухню к тарелкам тащила. Хотела чтобы он за ребенком смотрел. Вообще сичас в городе просто все стали разводится. Кого ни встретишь так он уже или развелся или собирается разводиться. Вот как с тобой я с ним разговорилась и тут неожиданно замечаю, что Алекс ну просто вылитый маленький адаманчик. Какраз тот тип который мне нравится.

Я тибе сичас все объясню. Всех мужчин я делю на типы. Помнишь милая Эмуличка как мы на филфаке учились и об этих литературных типах зачеты сдавали. Ты тогда с первого захода зачет получила а я несчастная только с пятого. Так вот эти литературные типы так в кости въелись что я после того зачета всех знакомых и незнакомых мужчин стала делить на типы.

Первый тип — жлобы. Они высокие здоровые с огромными кулаками и ногами. Часто у жлобов грубое выражение лица. Они неповоротливые и грубые. Со своим Эдичком я какраз и развелась из-за того, что он жлоб.

За жлобами идут стручки. Они худые и длиннющие. Напоминают вопросительный знак или цирковую петрушку. С ними я ничего не хочу иметь общего.

Большие адаманы любимцы женщин. Рост у них чуть выше среднего, у них толстенькие ручки, покатые плечи, заметен животик. И еще у них полная адаманистая экипировочка: джинсы, батник на заклепках, кожаный или замшевый адаманистый пиджачок. Большие адаманы рано лысеют от радостей жизни.

Маленькие адаманчики. У них все то же самое, только меньшее. Это мой самый любимый тип мужчин. Молодые адаманчики слегка картавят однако это им не вредит. Сейчас такое произношение самое модное.

Бывают еще маковки, сморчки и уроды. Но о них я тебе расскажу в другом письме.

Так вот милая Эмуличка договорилась я с Алексом завтра встретиться. Полехчало мне сразу же. Как каминь с души сняли. Ты даже не представляишь как это здорово когда есть любовь. Я так и радуюсь, когда начинаю мечтать как мы с Алексом будем каждый вечер в дискотеке душою отдыхать.

Вернулась я домой в более веселом настроении. Посмотрела с Жаклиночкой восьмую серию мультфильма. Похождения адаманчика называется. Скажу правду тибе что серия эта очень интересная. Что уже о Жаклиночке говорить, когда меня от того телевизора не оттащить. В этом мультфильме о том показывается как малый адаманчик просился в гости к клетке. А она бродягу его несчастненького не пустила и пускать не собиралась. Все допрашивала у ниго где его дом. А он говорит со слезами: нет у меня дома я космический говорит из космоса прилетел. Жаклиночка и я при этих словах и сценах слезами заливались. Однако все же пустила клетка того адаманчика. Семейку он завел.

Ну а сичас вот пишу эти письма. Тибе и деревенскому писатилю. Вот так и верчусь ежедневно моя милая Эмуличка. Завтра на работе мне обещали дать всего на сутки известный новый роман Руколицинского. Видимо всю ночь спать не буду — читать буду а может где что и законспектирую. На всякий случай. Ибо сейчас в городе где ни покажись так и слышишь: читала ли ты новый роман Руколицинского. Говорят что в том романе такие интересные сцены, такая острота и глобальность проблем что просто за голову хватаешься. Куда уж нашим местным писатилям до размаха Руколицинского.

Ой милая моя Эмуличка. Я и забыла тибе сказать. К нам на гастроли с пятого будущего месяца приезжает известный вокально-инструментальный рок ансамбль Адаманы-3528. Сможешь ли ты приехать сюда к тому времени? Если сможешь напиши мне и я через знакомых по блату достану билеты и на тебя. Еще говорят что скоро на экраны выйдет новый фестивальный фильм Адаманы и Вселенная. На него уже сичас идет запись. Так что сама видишь милая Эмуличка как тут жизнь кипит. Приезжай побыстрее из деревни и сливайся с нашей городской культурной быстротекущей жизней. Я тибя жду. Ну все. Спешу. Сичас начнется по телевизору юмористическая программа которая называется Вокруг адаманов. Я и Жаклиночка от нее бис ума.

Лети с приветом вернись с ответом.

Целую твоих адаманчиков.

P.S. Не удивляйся. Сичас в городе при прощании так модно говорить.

Твоя до гроба Инуличка.

Если говорить вообще, то адаманы, тема адаманов настолько удачно и емко, настолько незаметно вплетались в человеческую жизнь, в интересы всего человечества, что порой становилось удивительно: ну неужели, неужели когда-то было такое скучное время, когда люди ничего, ну совсем ничегошеньки не знали о существовании адаманов?

Нынче, после открытия адаманов, кажется, стало веселее жить, что ли… Странно, само слово «адаманы» таило в себе какой-то веселый и даже чуть-чуть загадочный смысл, обычно этим словом называли все веселое и неизвестное, что было как в жизни человека, так и в каком-либо международном событии. «Это все адаманы виноваты», — можно было услышать в те дни то ли на улице, то ли в тесном дружеском кругу; обычно эти слова сразу же вызывали веселые улыбки.

Часть вторая

НАСТУПЛЕНИЕ АДАМАНОВ

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

«Сегодня, до того как пойти сюда, на этот берег Житивки, я долго сидел во дворе, в когда-то бесконечной вселенной, где каждый сантиметр земли не то что истоптан босыми ногами, а ощупан руками, где все, куда ни взгляни: и хата, и сарай, и клеть с погребом, и тот же колодец — все сделано руками отца и матери, не за день-два, а за всю жизнь, отданную обустройству своей вселенной, изо дня в день проливали они пот на излюбленном участочке земли, и поэтому нечего удивляться, что они, как и мои предки, усердно защищали свою вселенную от того чуждого и далекого, что время от времени надвигалось на них и то ли грозной силой, то ли сладкими искушениями-обещаниями стремилось оторвать их от этой маленькой вселенной, ибо только отсюда, с высоты двора и хаты, могли они спокойно взирать на остальной мир, как на чужие галактики.

Когда я неподвижно сидел во дворе и смотрел вокруг чужими глазами — словно ради этого мгновения когда-то пошел я по манящим стежкам-дорожкам, чтобы почувствовать и понять холод и одиночество, что сковывают душу, — постепенно стал догадываться, почему мои родители все на свете оценивали спокойно и с достоинством, своей житивской меркой.

Видимо, трагедия моя, как и моих смекалистых, всезнающих ровесников, была в том, что мы, освоившись в созданной родителями вселенной, считали, что она вечная и появилась в мире сама по себе, как небо над головой, в котором ежедневно плыли и плыли над Житивом облака, то — низкие и лохматые осенью, то — высокие и легкие летом, она была, как солнце, которое по утрам вставало из-за леса и катилось за такой же лес к вечеру, только в другой стороне, она была, как пружинистый ветер, как та же Житивка за деревней. И поэтому не долго думая мы разбежались во все стороны из маленьких, тесных нам дворов и хат с низкими потолками. Мы надеялись — откуда нам было знать? — что подворья наши, как и наши родители, как и деревни наши, будут вечными и нерушимыми, ничего с ними не случится, ни сейчас, ни через год, ни через тысячелетие, как и с той же намного большей вселенной, в которую мы неудержимо рвались изо всех сил, той загадочной и бесконечной вселенной, где есть большие и прекрасные города с не менее прекрасными красавицами царицами, умеющими говорить по-березовски, а тем более, думали мы, в любой миг, когда станет нам невмочь, сумеем мы вернуться назад, во все это вечное и нерушимое, где все начнется сначала: и та же знакомая крыша бросится в глаза издали, еще с остановки автобуса, она сразу же выделится среди других крыш, как среди других людей всегда чем-то выделяется любимый человек, и тот же колодец в родном дворе напоит холодной водой, и те же почти забытые в городской сутолоке звезды заблестят вечером над головой, и снова зазвенит протяжное материнское: «Иди до-мой, вечеря остыва-ает», — и тяжелая отцовская рука ляжет на твою стриженую голову, та рука, которая может делать все, что надобно человеку… Мы надеялись, что вернемся во двор, где есть хата, крыльцо и ступеньки, на которых будем долго и слишком усердно вытирать грязь и отряхивать пыль дальних дорог, и, наконец, оглянувшись, убедившись в нерушимости и вечности двора, войдем в хату, будто возвратимся в беззаботное детство, будто с берега Житивки в воду нырнем… Мы верили в вечность и нерушимость всего, название чему — двор, хата, отец, мать. И потому, чтобы не сидеть без дела, мы пытались сделать больше наших родителей: навести порядочек в той огромной вселенной, о существовании которой узнали на уроках Гаевского, Аровской, из теле— и радиопередач, догадались по звуку автомобилей, ежедневно возивших лес из-за Житивки и оставлявших в запыленном воздухе незнакомый сладкий запах, за которым хотелось бежать как гончей за зайцем, нам хотелось бежать за автомобилями-чугреями так же, как и за грозно рычащими огромными зелеными танками, которые дважды в году, весной и осенью, во время учений неслись неведомо откуда и неведомо куда — мимо Житива, через Житивку и дальше, в сторону Палика на край света.

…Как и за теми же маленькими самолетами, что полосовали голубое небо, и потому, задрав голову, мы так усердно орали: «Э-эй, самолет, самолет, возьми меня с собой!..»

Никакая сила не могла удержать нас здесь, в маленьком и тесном дворе, возле хаты и малограмотных родителей с их извечными заботами о корове, поросенке, картошке, навозе и незавершенной работе, если вдали, куда ни бросишь взгляд, было рассыпано столько сладко-манящего, которое только и ждало нашего прихода или приезда.

И кто виноват, чья вина в том, что вот сейчас я неподвижно и растерянно сидел во дворе и смотрел, как быстро и неумолимо зарастает жгучей крапивой, подорожником, муравой, горькой полынью и лебедой когда-то вытоптанная земля?

Кто виноват, что потемнели нижние бревна хаты, что почти сгнили доски крыши у колодца, да и воды, как ни старайся, не наберешь полное ведро, а если и удастся, то выпьешь ли ее, горькую?..

Кто виноват, что на моих глазах и двор, и хата превращаются в ничто, предотвратить это я не сумел?..

Вдруг я ощутил молчаливое дуновение чего-то непреодолимого, чему подвластны пирамиды и храмы, города и деревеньки, а тем более ковры персидские и мебель румынская и что нынче молча и спокойно забирало у меня все, за что так неистово держались мои родители, за что и я когда-то в детстве держался. И ужасное было не в том, что это неумолимое сильное все надвигалось и надвигалось, медленно засасывая и меня с моими сомнениями, а в том, что я сейчас ничего не делал.

Я ничего не хотел делать. Что-то умерло в моей душе, в ней стало так холодно, как бывает холодно в хате зимой, когда ее надолго покидают хозяева.

…Двор и хата превращаются в ничто так же, как и все иное, созданное руками человека, когда оно остается без присмотра.

Простые истины открываются, когда после долгих дорог возвращаешься во двор той хаты, где родился, где услышал первое слово матери и где сам когда-то откликнулся миру первым словом. Как никогда ранее остро чувствуешь и понимаешь, что у каждого есть, должно быть в душе что-то святое и незапятнанное, имя чему — Родина, и от чего начинается отсчет всего на свете, как большого, так и малого, как добра, так и подлости. И уже, видимо, не столь важно, где кто родился — посреди полей и лесов Белоруссии, в бескрайних полях России, в крутых горах Грузии или в занесенных снегом просторах Якутии — просто мы должны помнить и любить ее, ибо когда будешь ценить свою Родину, сумеешь понимать и уважать Родину других. Видимо, только в этом и заключается наше спасение, это чувство Родины должно быть тем маяком, на который всегда необходимо смотреть, чем бы ни занимались, космологией или филологией…

Жалок тот, кто не имеет в душе чувства Родины, кто словно перекати-поле бессмысленно носится по свету, нынче — здесь, а завтра — в Африке или в Латинской Америке, так и не зная, что оставить своим потомкам, за что держаться в жизни, где провести старость…

Простые истины открываются там, в своем дворе у родной хаты, ибо только там, в одиночестве и тишине, можешь вынести приговор самому себе, после которого многое в жизни оценишь иной мерой.

И, возможно, начнешь наконец хотя бы чуть-чуть понимать своих малограмотных родителей, которые так просили когда-то остаться дома.

Мог ли ты остаться — это уже другое дело…

Тогда, сидя во дворе у хаты, вдруг услышал я разговор на улице, у той скамейки, на которой когда-то — как давно это было! — мы сидели под звездным небом, я, Олешников и Лабутько, и, болтая ногами, судили-рядили, кто куда уедет из Житива.

— Так что, Андрей, люди говорят, что сынок Валесского вернулся домой. Оставил всю свою науку и в Житиво приехал. Хотя и к пустой хате, хотя и во двор, где крапива шумит, однако же вернулся. Позвала своя земля к себе.

— Ага, и я тоже слышал, что вернулся. Как раз тогда, как родители отомрут, они и возвращаются. А до того им все некогда. Все по свету носятся сломя голову.

— Ну, ты, Андрей, напрасно на молодого Валесского наговариваешь. Он же, говорят, шибко умен. Он же каких-то там гадаманов нашел у человека. О них нонче весь свет гуторит. И у нас. И там.

— А я тебе, брат, скажу правду: плевать мне на то, что он там нашел у человека. Они все причины находят, чтобы нас быстрее одних оставить и отсюда, из Житива, съехать. То за романтикой, то за деньгами, то за легким хлебом, то за развратом, то за наукой — все они едут, едут, всяк за своим счастьем. А кто здеся останется, кто, я вот у тебя спрашиваю? Кто хлебом и мясом людей кормить будет? Вот вспомнишь ты мое слово — доживемся, что в городах с продуктами станет — хоть шаром покати… Вон дожились, что в новую школу в первый класс детей не соберут, хоть ты из детприемников завози. Или хоть ты эту школу совсем закрывай. Так вот и скажи, умник, кому и что после нашей смерти останется? Зачем мы тут жили? Только небо коптили?

— Ну, Андрей, не говори так резко, не горячись, ты вот лучше меня послушай. Энтих гадаманов тоже непросто было сыскать, голову задурить надо было хороше-енько. Если бы не сынок Олешникова, кабы не Лабутькова поддержка, так бы Валесского сын навряд ли тех гадаманов сыскал бы. Они, как мне мужики на колхозном дворе сказывали, все втроем их искали, короче говоря, помогали друг дружке, вместях держались.

— Это тот Лабутьков, который несколько лет назад за Житивом Курганы копал?

— Тот, тот, Андрей. Они еще когда пацанами были, по тем Курганам ползали, все золото искали. И вот недавно этот Лабутьков сын какие-то бруски нашел в тех Курганах. А тогда к тем Курганам, может, ты и сам помнишь, людей-то понаехало — полным-полно, на машинах разных, с лампами блестящими, снимать все начали, как в кино… Оказывается, по секрету слышал я, на тех брусках было что-то написано. Донесение какое-то, что ли… Никто и до сих пор толком не знает, никак не расшифруют то донесение. И еще говорят, что, прочитав его с пятого на десятое, наши житивские хлопцы собрались вместе, обмозговали все толком и сразу же начали искать тех самых гадаманов. Олешникова сынок специальный микроскоп придумал, чтобы этих самых гадаманов своими глазами увидеть.

— Что ты мне сегодня заладил: гадаманы да гадаманы… Что это такое, ты мне толком можешь сказать?..

— Ну, Андрей, это такие, как мне мужики сказывали, маленькие-маленькие зверята, что в человеке живут и на человека как две капли воды похожи.

— Как глисты, что ли?

— Да нет же, Андрей, еще меньше. Их простым глазом и не видно даже. Как ты думаешь, почему их до сих пор никто не видел? Недаром сынок-то Олешникова специальный микроскоп соорудил. Их, гадаманов энтих, только в микроскопе и увидишь.

— Неужели такие маленькие? Смотри ты, какая зараза к нам пристала! И что же они там выделывают, эти, как ты говоришь, гадаманы? И как они залезли туда, кабы спросил кто? А может, их нам оттудова подбросили, а? Как тех жуков колорадских… Совсем, паразиты, бульбочку доедают. Говорят, эти жуки такие грамотные стали, так им по нраву наша бульбочка пришлась, что они сами к нам через моря-океаны плывут. В целлофановые пакеты залезают, запакуются и плывут к нашим берегам.

— А вот об этом никто толком не знает. Одни говорят, что гадаманы те оттуда, из космоса, на нас навалились. Другие доказывают, что они нужны нам, людям, что без энтих гадаманов, мол, мы бы зачахли совсем. Нонче весь мир о них только и гудит. Это вот мы с тобой такие спокойные, на скамейке сидим да спокойно гуторим, а белый свет — ого-го, как гудит! Как потревоженный улей.

— А я тебе правду скажу: гадаманы — они, видимо, и есть гады. С какой только нечистью я за свою жизнь не встречался! И до войны, помню, досталось, и в войну. Да и после войны тоже нелегко было. Однако, думаю, и с энтими гадаманами как-нибудь справимся. Справимся-я.

— Ну-у, Андрей, не так просто с ними справиться, не так легко на них управу найти, как тебе кажется. Ты что же думаешь — дурнее нас люди, раз они пока ничего не придумали? Если бы все так просто решалось, не гудел бы белый свет. А то газету почтарька принесет, развернешь ее, взглянешь и — страх, ну просто глазам не веришь, когда начнешь читать, что в мире-то происходит. В Германии, не в нашей, а в той, где американцы, недавно какую-то банду гадамановцев нашли, у них даже свои танки и ракеты были, и они уже, говорят, народ подстрекали, чтобы снова на нас сунуться. Телевизор включишь, показывают, как в Америке тысячи людей едут в джунгли за каким-то безумцем, чтобы там в лесу его слушать и молиться гадаманам, а тогда, задурив голову до умопомрачения, сами себя травят и убивают. Я вот тебе доложу, Андрей, просто страх, что нонче в мире из-за энтих гадаманов стало твориться. Я вон слышал, что недавно новая война в Африке началась. А из-за чего? Опять же — из-за гадаманов энтих: одни — хотят молиться гадаманам, другие — против них. А кровушка людская льется и льется, как вода…

— А ты, братец, не шибко расстраивайся… Это ведь весь мир не знает, что с ними делать, а вот мы с тобой с этими гадаманами запросто разделаемся.

— Как это ты запросто разделаешься?

— А я вот тебе скажу, а ты только слушай меня, и все будет в порядке. Мы с тобой сейчас поднимемся со скамейки и пойдем по Житиву чарку искать. Может, где и нарвемся. Быть того не может, чтобы нигде не нашли. По чарочке, а то и по две как кульнем, луковицей горькой как закусим, хлебом, сальцем еще, своим, не магазинным, огурчиком моченым — во-от тогда эти паразиты-гадаманы и забегают, им аж тошно станет от такой жизни. А если бы вечерком да в баньку на полок мы с тобой попали — ого-го, как бы эти гадаманы завертелись! Это им не в Африке роскошью заниматься или в той же Америке. Мы им тут, в Житиве, такую Африку устроим!..

— Нет, Андрей, хотя ты и дело говоришь, однако же я с тобой не совсем согласный. Чарочку или две лучше всего после баньки пропустить. До бани — оно не в пользу, не попаришься толком. А надобно хорошенько прогреться, чтобы всякую нечисть выгнать. А тогда уж — и за чарочку можно взяться. Хо-ро-шо-о пойдет, в самый раз.

— Ну ладно, пускай по-твоему будет, вечно ты меня, дурака, уговоришь. Грамотный шибко, газеты каждый день читаешь, телевизор смотришь. Однако же чарочку, я тебе доложу, так или иначе, а искать надо. Под лежачий камень вода не течет. Так что давай, вставай, браток, неча сидеть. В какую сторону пойдем?

— Давай к магазину двинем. А по дороге будем к хорошим людям заходить. Может, где и нарвемся.

И они пошли.

Стало так тихо на земле, словно меня уже нигде и не было: ни во дворе, ни на белом свете, а они, эти старые житивцы, тоже навеки сгинули бесследно, как в воду канули в свой недоступный мир, в который я уже никогда не мог попасть.

Снова, как и прежде, в институтской лаборатории, когда по вечерам слушал монологи Михайловны о муже-пьянице, во мне что-то перевернулось, неожиданно все сорвалось со своих обычных мест: и двор, и хата, и Житиво, и Березово, и все другие намного крупнее города, в которых я мог или не мог побывать, — все, что до сих пор надежно окружало меня каждый день, неожиданно невесть куда понеслось, подхватило меня, Олешникова и Лабутьку, сплетенное во что-то одно целое, сплошное, запутанное настолько, что ни одному мудрецу не распутать, отдаляясь от земли, оно начало уменьшаться, становясь все меньше и меньше… И все это было, как во время болезни в детстве, когда я такой же маленькой капелькой вываливался из огромных, как мир, полатей и падал, падал, чем дольше, тем быстрее, в черную беспросветную бездну, которую я чувствовал всем своим пылающим тельцем, и мне становилось страшно не столько от падения, сколько от того, что я уже никогда не сумею вернуться к огромным полатям, которые смастерил отец за теплой печью и на которых лежит толстый соломенный матрас. И только прохладная шершавая ладонь матери, ее тихая напевная песня останавливали мое страшное падение и возвращали назад, к тому живому, огромному, от чего мне ни за что нельзя отрываться. Вот и сейчас я почувствовал, что так же, как и в детстве, полетел в черную страшную бездну, к тому загадочному полю, о сути которого мне так долго толковал Олешников. И тут уже я ничего не мог с собой поделать, тем более что прохладная ладонь ни матери, ни отца не могли лечь на мой горячий лоб, и песню матери, ту напевную неторопливую песню, я тоже не мог услышать и поэтому почувствовал, что в затуманенных глазах моих стало жарко-жарко, и жара эта сразу же полилась по щекам, обжигая кожу, наполняя грудь тем щемящим и горьким, что я никак не мог выдохнуть и поэтому стал задыхаться…

А больше ничего не было, словно я и на самом деле попал в тот сказочный ноль, и поэтому у меня будто бы и не было да и не могло быть длинной пустой дороги из лаборатории на квартиру, где повсюду, куда ни глянь, были книги, книги, книги, которыми я стремился заменить себе маяк, где, как часто говорил Олешников, Эйнштейн мечтал устроиться служителем, будто в моей жизни не было холодных завтраков и такой же холодной кровати, не было темных ночей, когда я вставал с кровати и бесцельно, словно привидение, блуждая по полуосвещенным улицам, смотрел на город как на что-то огромное и живое, что уснуло до того ясного солнечного мгновения, когда это огромное живое снова погонит по улицам-нервам машины и людей, и тогда все наполнится другим смыслом, который человечество так одержимо уже многие столетия ищет в стуке печатных машинок, в газетных статьях, в чертежах на белых ватманских листах, в работе станков и машин, предельно быстром движении ленты Главного конвейера.

…И в любой работе тоже.

Я не был исключением. Я не мог быть исключением. И это приносило мне страдания.

А потом все стало проясняться. Я, наконец, сумел вытереть ладонью мокрое лицо и, наконец, стал глубже и легче дышать — словно после темной ночи наступил рассвет. Тогда я почувствовал, как все перевернулось, будто и на самом деле, побывав в том загадочном поле, я попал в другой мир, в тот антимир, о реальном существовании которого столько рассказывал Олешников, и сейчас, словно неразумный ребенок мог рассматривать большую и мудрую Михайловну, понял, что я со своими проблемами всего лишь путаюсь под ногами последних житивцев, как этих, которые только что сидели на скамейке у хаты, так и тех, что доживали век в одиночестве, ибо школа уже почти закрыта и дворы зарастают не только у меня, Олешникова и Лабутьки, а те последние сыновья и дочери житивцев, что приезжали в Житиво на субботу и воскресенье из дальних и близких Березовов, хотя и пытались честно привыкнуть к низковатому небу, но почему-то ничего у них не получалось, и поэтому, напялив на себя адаманистые брюки и сорочки, прихватив из кубла сала, под грохот и песни счастливых и вечно веселых приемников и магнитофонов, они снова убегали в далекие и близкие Березова, оставляя старикам, как за откупление грехов, как за предательство, красненькую десятку.

А некоторые, более совестливые, даже две.

Тогда мне ничего не оставалось, как вставать и плестись со двора, только не следом за мужиками, а на огород, где зеленел картофель — я поплелся к тому осушенному болоту, через которое когда-то мы вместе с Олешниковым и Лабутькой бегали в школу.

Миновав болото, я пошел вдоль Житивки, мимо той будки на берегу, где тарахтел моторчик, подававший воду на колхозные поля, и еще дальше, через мост, за которым в лесочке красовалась новая двухэтажная школа, мимо кладбища, с высокого обрыва которого я увидел Лысую гору, вершина ее была когда-то скрыта сосняком и ельником, а сейчас она разворочена, наполовину срыта мощными бульдозерами, и там, как символ человеческой силы, возвышалась электроопора, к которой протянулись провода…

Только здесь, на пустом берегу Житивки, вдали от Житива, когда я снова услышал ровный шум бора за рекой, тогда я всем телом ощутил теплое мягкое солнце, светившее, казалось, только для меня, когда снова услышал тревожный крик чибиса, который с неожиданной болью полоснул по душе, стало мне чуть-чуть легче, и смог я спокойнее вспоминать минувшее, тот день, когда сказал Олешникову и Лабутьке об адаманах. И заодно показал им микрофотоснимки.

— Этого не может быть, — прошептал тогда Олешников побелевшими губами.

— Что, может, ты запретишь им существовать?

— Тогда надо промолчать.

— О чем?

— О том, что они как две капли воды похожи на людей. Пусть мир вертится, как и вертелся. Видимо, не только один человек может быть счастлив в неведении, но и все человечество. Некуда нам торопиться с козами на торг — так говорили когда-то в Житиве.

— Почему нам следует молчать? — в своей одержимости я еще ничего не понял. И понимать не собирался.

— Начнется то же самое, что началось после создания ядерного оружия. Если не хуже. Ибо тогда была открыта безумная сила, что сеяла смерть вокруг, а здесь начнется спекуляция на человеческой психологии. И неизвестно еще, что страшнее…

— Неужели ты думаешь, что научные открытия служат погибели людской?

— Об этом ты лучше у Лабутьки спроси. Что тут долго размышлять, если горький опыт мировой истории за плечами маячит. Сами не заметили, как дожили до того, что из-за случая, даже из-за слепого случая может разгореться такой пожар, который испепелит всю цивилизацию.

Слушал я Олешникова, и в моем сознании вдруг что-то промелькнуло. Как будто дубина какая… Потом безо всякой причины железный меч появился. Потом пушка двуколая… Машина-душегубка, колючая проволока, будка для часового и человечьи кости… И еще я увидел голое поле за Житивом и на нем камни у самой дороги — все, что осталось от бывших фундаментов. Когда-то там хаты стояли, а потом люди сожгли людей… И все это постепенно стал накрывать черный гриб — навечно…

— Так что, ломаем его, твое творение? — я кивнул головой на электронный микроскоп. — А заодно и микрофотоснимки с этими… землячками. В огонь их, чтобы никто и никогда больше не видел, а нам — будто приснилось.

И тут наконец впервые подал голос Лабутько — полысевший, согбенный, куда девалась его шевелюра:

— Какими вы были, такими и остались. Как говорят, горбатого могила исправит. Неужели не понимаете, что та же история доказывает — выход не в этом…

— Почему?

— А вот почему, — и тут он подсунул нам полурасшифрованные тексты своих знаменитых брусков. — Я думаю, что это — тоже их работа. Так что надо делать сообщение. Если не мы, то другие ученые их увидят и откроют. Поймите хотя бы одно: мы все сейчас будто на телеге, покатившейся с горы, а коня, что в оглоблях, уже не удержишь…

Только потом, когда все вокруг загудело-зашумело, как у нас, так и за границей, я стал все чаще и чаще вспоминать слова Олешникова о счастье и незнании всего человечества…

Однако тогда я надеялся: год-второй — и я найду сыворотку против адаманов и с адаманами будет то же, что с вирусами тифа, чумы, холеры и всякой другой заразы, с которой человечество потихоньку справлялось».

ИЗ ДНЕВНИКА ОЛЕШНИКОВА

«Могу смело сказать, что я здесь вовсе не виноват. Все мы, технократы, здесь не виноваты, ибо мы свое дело сделали на отлично — подарили человечеству такую грозную силу, которая им, людям, и не снилась, которая, как мы надеялись, должна принести людям счастье и радость.

И наша ли здесь вина, что эта же сила посеяла между людьми и народами страх и ненависть?

Неужели мы никогда так и не рискнем взглянуть на то сумрачное и грозное, что вынуждает идти народ на народ, заставляет в ужасе хвататься то за ружье, то за ракету, то за напалм?..

…Как за единственное надежное спасение.

Я никогда не мог да и сейчас не могу поверить, что народы, не десятки и не сотни людей, а целые народы могут добровольно начать самоубийство. Однако же если они не могут, то как случилось, как умудрились мы дожить до того, что десятки или сотни избранных распоряжаются миллионами человеческих жизней — как пастухи стадом?..

Как же так произошло?

И сразу же у меня мучительно пульсирует другая мысль: а может, нами никто и не распоряжается? Может, мы так устроены, что во всем нас окружающем, как и в поведении своем, мы вынуждены постоянно искать закономерности, которых вовсе не существует, и эти закономерности для нас — как высшее оправдание?..

Неужели природой запланировано это слепое самоубийство? Однако если оно запланировано, если человечество не может обойти эти ужасные законы, то зачем тогда все остальное? Зачем?

Я искал причины войн, человеческой вражды. Читая книги и газеты, слушая людей и радио, смотря телевизор, я приходил к выводу, что причины эти в следующем: а) в нарушении экономических законов развития; б) в страхе человека перед чем-то неизвестным, в том маленьком невидимом страхе, который живет в каждом из нас и который в конце концов заставляет людей объединиться и ухватиться за силу как за единственное надежное спасение; в) в недоверии к себе подобному; г) в жадности иметь то, что тебе и не принадлежит.

Сколько я находил причин, которые в любой миг могли стать оправданием! Однако какая из них главная?

А может, и только это заставило меня конструировать сверхновый микроскоп, без которого не мог обойтись Валесский, — причиной всему адаманы, те невидимые загадочные адаманы, которые есть у каждого из нас, у одних больше, у других — меньше, а вместо того чтобы бороться с адаманами, мы своей технократической деятельностью размножаем их, а они незаметно, неумолимо толкают нас к всемирному хаосу и самоубийству?

Видимо, каждый из нас должен чувствовать свою вину за все те беды и несчастья, которые были на земле, которые есть и которые будут. Если мы это поймем, тогда мы хотя бы немножко уймем свою гордыню и не так усердно будем искать причины наших земных несчастий и трагедий в том чертзнает внешнем, за что так легко ухватиться».

Раздел первый

СИТУАЦИЯ УСЛОЖНЯЕТСЯ

Телеграфные агентства отстучали новое ошеломительное сообщение агентства Рейтер:

Как стало известно из достоверных источников, в научных лабораториях многих стран открыта сыворотка против адаманов, название которой антиадаманин. Новая сыворотка не нашла пока массового применения по ряду причин, связанных с экономическими, политическими, морально-нравственными проблемами как отдельных стран, так и всего человечества в целом.

После того как по всему миру разлетелось это сообщение, отовсюду посыпались подробные слухи о новой сыворотке. Слухи были разные и противоречивые, как и всякие слухи…

Говорили, что антиадаманин очень эффективен в борьбе с адаманами — человек, которому вводили антиадаманин, становился бодрее, у него улучшалась память, логичность поведения.

Неожиданно для многих оказалось, что антиадаманин воздействует и на психологию людей. Те люди, кому вводили антиадаманин, сразу же перестали интересоваться песнями и танцами, которые днем и ночью вводили в уши ТНК «Адаманис». Та культура, тот образ жизни, который насаждался между людьми ТНК «Адаманис», людей не интересовали. Заодно люди перестали покупать одежду и мебель, которые производила и поставляла на мировой рынок ТНК «Адаманис». Вообще, тем людям, которым вводили антиадаманин, в больших городах почему-то становилось скучно и безразлично, они покидали свои привычные занятия и ехали на природу: в леса, к берегам рек и озер, в высокие горы. Там они селились не на день или два, как туристы, а на всю жизнь и постепенно напрочь забывали городской уклад жизни. Изменения в психике людей были столь огромными, что часто родные и близкие не узнавали их.

Воздействие антиадаманина приводило к еще одной странной закономерности: у родных и близких человека, которому вводили антиадаманин, резко увеличивалась концентрация адаманов, что сразу же приводило к понижению эмоционального тонуса, люди становились вялыми и безвольными, возвратившись с работы, они только тем и занимались, что бессмысленно сидели у телевизора, где гремели и шумели занимательные адаманистые передачи, или спешили в кинотеатр, где шли фильмы, созданные ТНК «Адаманис»; резко подскочила заболеваемость, на первое место вышли нервно-сосудистые и раковые болезни — эти ужасные явления последнего столетия.

Хотя многие ученые мира и склонялись к мысли, что адаманы — вредные для человеческого организма, однако в полном объеме роль и характер воздействия адаманов на здоровье и психику людей были пока не объяснены. Отсутствие единой теоретической основополагающей базы, бесспорно, сдерживало дальнейшие исследования природы адаманов.

Мнение ученых мира резко разделилось. Одни с жаром доказывали, что адаманы, как и многие известные вирусы, гриппа в частности, через воздух попадают из тела одного человека в тело другого. Таким образом, воздействие антиадаманина сводилось всего лишь к изгнанию адаманов из организма, и они сразу же поселялись в организме родных или близких по духу людей. Почему родных или близких человека? Вероятнее всего потому, что у таких людей близкая генетическая структура.

Другие ученые сходились на ином. В частности, некоторые доказывали, что имеется более скрытный механизм взаимодействия между адаманами. Антиадаманин, уничтожая адаманов в одном организме, заставляет их передавать сигналы с помощью неизвестного пока науке физико-биологического поля другим адаманам, находящимся в других организмах. В соответствии с этими сигналами, как реакция на антиадаманин, в других организмах резко увеличивается концентрация адаманов.[47]

Работа ученых осложнялась еще и тем, что дальнейшие исследования и эксперименты с антиадаманином могли проводиться только на добровольцах. Как известно, кроме людей, ни у кого больше адаманов не нашли. Вообще, чем дальше, тем больше ученые убеждались, что между адаманами и не менее загадочными вирусами СПИДа имеется определенная корреляционная зависимость.

Спустя три дня после ошеломительного сообщения телеграфного агентства Рейтер в известном итальянском еженедельнике «Панорама» была помещена статья Льва Левданского. Ее сразу же перепечатали почти все ведущие печатные органы. Статья Льва Левданского, как и следовало ожидать, внесла новый аспект в освещение многочисленных проблем, связанных как с адаманами, так и с применением антиадаманина. В сокращенном варианте помещаем статью и мы.

Я ПРЕДУПРЕЖДАЛ…

В своей известной всему миру статье «Адаманы — как форма высшего разума», написанной кровью честного пламенного сердца, я предупреждал вас, ученые мужи мира, чтобы вы оставили в покое адаманов. Однако вы, ученые мужи мира, так и не прислушались к моему вещему слову, вы даже захотели объявить меня — я никогда не забуду оскорбление Валесского — профанатором науки.

Как ни тяжело мне было, я терпел. Я, честный ученый, сдержался, ибо знал: во все времена люди не ценили мудрецов и пророков. Уже потом, спустя столетия, когда их нет рядом, мы ставим им памятники, слагаем о них легенды, а при жизни мы чаще всего бросаем в них каменьями и грязью… Достаточно вспомнить мучительную судьбу Иисуса Христа. Я — не исключение из этого правила.

И потому я, Лев Левданский, сегодня смело и открыто спрашиваю у вас, ученые мужи мира: чья же правда воссияла ярким солнышком? Чья? Ваша, ученые мужи мира? Что я сегодня слышу от вас? Что я сегодня вижу своими глазами?

Люди, которым вы вводите антиадаманин, покидают уютные обжитые города и едут сломя голову невесть куда, едут не на день-два, а на всю жизнь. К чему все это приводит и приведет в будущем, если взглянуть на это явление в перспективе?

Заводы закрываются. Фабрики пустеют. Нарушаются планово-экономические связи в масштабах как отдельных стран, так и между государствами. Срываются международные поставки. В городах нарастает хаос. Растут международные конфликты. Не забудьте и о том, что в тех странах, которые станут употреблять антиадаманин, начнет ослабевать экономический потенциал, уровень которого в основном диктуется количеством городского населения. Ученые мужи мира, применяя антиадаманин, вы хотя бы представляете, на что делаете замах? Вы замахиваетесь на то, без существования чего наша цивилизация распадется.

Кстати, не о том ли сказано в полурасшифрованных брусках Лабутьки? Как мы сейчас отчетливо видим, историческая правда стоит за моей, а не за вашими спинами…

Вот вам грубый, но зато яркий рисунок того, к чему приводит или может привести несогласие с моими размышлениями и пожеланиями. Единственная реальная надежда, если и в дальнейшем вы, ученые мужи мира, не согласитесь со мной, ждать возвращения космического корабля из созвездия Девы. Думаю, что интуиция меня и тут не подведет — инопланетяне подскажут нам выход из того тупика, в который вы, ученые мужи мира, можете завести несчастное растерянное человечество. Хотя ждать придется не один год.( Вероятнее всего, как нам кажется, здесь уважаемый Лев Левданский имеет в виду известный парадокс близнецов, о котором знают многие ученые. Этот парадокс проистекает из теории относительности.

Согласно формуле: где t0 — время путешествия космонавтов, t — время, которое «идет» на Земле в момент полета, v — скорость космического корабля, а c — скорость света, равная 300000 км/сек. Из этого вытекает, что космонавты при большой световой скорости могут находиться в путешествии всего несколько лет, хотя на Земле в это время пройдут столетия.

Бесспорно, что сожаление и тоска Левданского имеют под собой прочную основу.)

Дождусь ли я того светлого, счастливого для всего человечества дня? Как мне горько и обидно, что меня не включили в экипаж космического корабля по состоянию здоровья!

Однако вернемся к реальной земной жизни…

Когда-то я говорил вам, ученые мужи мира, что адаманы — высший разум, пожелания и устремления которого нам, немощным грешным людям, надлежит исполнять. И когда высший разум желает, чтобы человечество жило в городах (на это указывает более высокая концентрация адаманов у жителей крупных городов), то нам следует не задумываясь как можно быстрее исполнять волю высшего разума, а не бороться с адаманами — полноправными представителями высшего разума.

…Да, я честный Лев Левданский, пока не могу сказать, к какой цели ведут человечество мудрые загадочные адаманы, однако же и вы, ученые мужи мира, тоже не можете категорически утверждать, к чему приведет развитие науки и техники, к которым даже вы, ученые, не знаете, как относиться: то ли бояться, то ли преклоняться…

(Видимо, здесь Л. Левданский намекает на всемирно известную статью-гипотезу выдающегося астрофизика В. Г.Шварловского «Приветствую вас, киберы!». Эта статья в свое время вызвала большие философские споры. Вот что, например, писал Шварловский в своей статье (выдержки):

«Интуитивно человечество все время стремилось да и стремится к развитию науки и техники. До последнего столетия, пока человечество не открыло мыслящие ЭВМ, общий рисунок и общая тенденция развития человеческой деятельности были довольно неясные, и, может, поэтому так настойчиво, однако безуспешно люди искали смысл человеческого бытия в чем-то второстепенном. В качестве примера можно привести наивные на сегодняшний день поиски истины и смысла бытия Л. Толстого — он, кстати, считал, что развитие технического прогресса вредно для человечества.

Сегодня на примере развития многих стран мира, Японии, например, мы отчетливо видим, что ненависть между народами, страх человечества перед загадкой смерти — это всего лишь катализаторы, та зашифрованная перфолента, что заложена в генетическую программу человека. Действуя по этой программе, человек, как и все человечество в целом, желает того или не желает — кстати, в этом и была главная ошибка Толстого, что он не понимал этой железной необходимости, — вплотную подошло к созданию мыслящих самостоятельных машин, которые я называю киберами.

Они — хотя это и будет кое-кого шокировать — в конце концов заменят, вытеснят людей на Земле.

…Относительно замены человечества киберами. Этот процесс уже происходит. Люди последнего столетия в основном гибнут не от старости, а от случайных происшествий: дорожных катастроф, производственных травм, аварий и т. п. А безработица, домокловым мечом нависшая над наиболее развитыми странами?.. А войны, где хозяйничает техника?.. Как ученый я хочу только сказать, что ничего случайного в мире не бывает, любая случайность — частичное проявление закономерности, которой мы пока не знаем.

…Хочу подчеркнуть, что самые сложные заводы-автоматы, которые без участия людей выпускают автоматизированные системы и линии, — всего лишь начало деятельности киберов. Мы пока не знаем, ради чего существуют киберы, какова программа их дальнейшего киберного развития, однако то, что мы, человечество, создаем киберов, что вскоре и неизбежно деятельность человечества завершится деятельностью киберов — этого отрицать невозможно.

…Если мы можем согласиться, что человек — биологический робот, то почему мы не можем согласиться с тем, что в природе может быть аналог человеку — робот металлический, возможности которого в сотни и тысячи раз больше человеческих?

…Живые клетки человека уже сейчас широко используются в конструкциях ЭВМ, уже сейчас мы не видим принципиальной разницы между человеком и машиной».)

Я предупреждал вас, ученые мужи мира, что адаманы будут мстить людям за то, что люди станут вмешиваться в их самостоятельную жизнь. Вы не поверили мне. Поэтому сейчас нет оснований удивляться, что заводы и фабрики пустеют, а города в скором времени станут зарастать быльем. Неужели вы, ученые мужи мира, не понимаете, что без адаманов мы не можем существовать, без их мудрого руководства наша земная цивилизация рассыплется, как карточный домик под дуновением ветра?..

После основательных раздумий я хочу сказать не только вам, ученым мужам мира, но и всему человечеству больше: адаманы связаны между собой в один мировой разум, который специфическим физико-биологическим полем опутывает земной шар. Моя концепция чем-то напоминает концепцию академика Гущина В. В., в которой ученый исходит из существования в природе форм-голограмм как для неживых предметов, так и для живых существ.

(Из концепции академика В. В.Гущина (выдержки):

«Строение Вселенной, как и природы в целом, должно включать не только материальные предметы, имеющие массу, не только поля, имеющие энергетические характеристики, но и информационные структуры, имеющие принципиальные особенности.

…Форма — одна из фундаментальных составляющих природы. Под ней имеются в виду голограммы, соответствующие определенным очертаниям предмета и несущие информацию о его свойствах. Форма-голограмма неживого вещества обладает информацией только о физико-химических свойствах. Мыслящие существа, бесспорно, и человек в том числе, образуют еще и формо-голограммы, отображающие весь окружающий мир, а также образы, что генерируются другими людьми.

…Формо-голограммы взаимодействуют между собой и образуют информационное поле Вселенной.

…Биологически активные точки у человека, истинная роль которых до сих пор не выяснена, есть часть скрытого механизма, образующего форму-голограмму живого существа. Воздействуя на них — иглоукалывание, — можно воздействовать и на сам объект.

…Отсюда следует, что жизнь была занесена на Землю не в виде молекулярных структур, а в виде информационных форм-голограмм, в определенном направлении воздействующих на эволюцию земного вещества».)

Я привожу вам физико-математические выкладки, которыми я целиком описываю поведение человека. Специалисты увидят, что я в свои формулы ввел новый специальный Х-параметр…[48]

При введении Х-параметра, который я называю единым мировым разумом, мои физико-математические выкладки приобретают полное и окончательное решение. Вводя в организм человека антиадаманин, мы локально нарушаем величину напряженности вектора Х-параметра…[49]

Бесспорно, что такое грубое искажение напряженности вектора Х-параметра будет сразу же сказываться на окончательном результате решения физико-математических выкладок. В конкретном случае это приводит к бессмыслице…[50]

Что и наблюдаем мы в жизни. Как говорят мои коллеги в научных кругах — что и требовалось доказать…

Предполагаю и надеюсь, что сейчас, после моих доказательных физико-математических выкладок, прислушавшись к моему честному пламенному слову, среди населения земного шара начнется Движение в Защиту Адаманов (ДЗА). Наконец мы открыто должны выступить против ученых, которые когда-то привели человечество к созданию атомной и водородной бомбы, а ныне они мечтают, чтобы мы одичали у берегов рек и озер, озверели в глухих непроходимых лесах, задубели от холода в горах или в той же далекой занесенной снегом тундре…

Я призываю тебя, мудрое и честное человечество, повсеместно создавать Комитеты Защиты Адаманов (КЗА), проводить демонстрации и митинги, а если и это не поможет — организуйте забастовки против правительства, которое и не думает принимать указы в защиту адаманов.

Вас, писатели, композиторы, артисты, художники и все другие творческие работники, которые во все времена боролись за свободу, я призываю создавать новые художественные произведения с целью святой борьбы за свободное существование адаманов. Неужели ты, вольнолюбивая интеллигенция, оставишь в это сложное время своих братьев и сестер — адаманов?..

Вас, научные работники, я призываю пропагандировать среди простых людей мои мудрые, единственно верные формулы и тем самым доказывать вредность антиадаманина.

В любой форме ты, честное человечество, должно наконец единодушно сказать свое грозное и решительное нет тем общественным деятелям и тем ученым, которые издеваются или намерены издеваться над несчастными невинными адаманами!

Лев Левданский

Загудело в мире. Ой загудело!

В рамках Всемирной Организации Защиты Животных (ВОЗЖ) был сразу же создан организационный Подкомитет Защиты Адаманов (ПЗА), который выступил в мировой прессе со своим программным заявлением.

ИЗ ПРОГРАММНОГО ЗАЯВЛЕНИЯ ПЗА

(выдержки)

«Мы, создавая Подкомитет Защиты Адаманов, озабочены варварской деятельностью человечества, не знающей границ, призываем всех людей доброй воли к объединенным действиям, которые в конце концов могут и обязаны остановить издевательство над бедными несчастными адаманами. Как и все другие живые существа, адаманы имеют полное право на свободное существование в нашем свободном мире.

Уничтожив многих зверей и птиц, отравив мировой океан настолько, что киты вынуждены стадами искать спасения на берегах, человечество подбирается и к уничтожению адаманов — этих маленьких безвинных созданий, которые, как утверждают многие ученые, являются основой всего живого и разумного на Земле. Человечество должно понять, что подобными действиями мы целиком и окончательно подписываем себе приговор.

Руки прочь от адаманов!

В борьбе за свободную жизнь адаманов объединим свои ряды!»

Загудел, зашумел разумный белый свет! Словно улей, когда по нему стукнешь кулаком…

С соответствующим заявлением выступил представитель могущественной ТНК «Адаманис». Вот что заявил он в интервью всемирно известному и популярному иллюстрированному журналу «Адаман»:[51]

«Мы не можем, не хотим да и не имеем права вмешиваться в экономическую, политическую или нравственно-этическую жизнь отдельных стран и народов. Мы, «Адаманис», обслуживаем и готовы обслуживать все нации и народы: и черных, и белых, и желтых… Мы обслуживаем почти все человечество, обеспечивая людей одеждой, мебелью, игровыми автоматами, спортивными товарами, автомобилями, телевизорами, приемниками, компьютерной техникой — сегодня почти невозможно найти человека, который не пользовался бы нашими услугами. Одновременно мы, «Адаманис», приносим огромную пользу человечеству: создавая новые филиалы в разных странах мира, мы даем работу миллионам безработных и тем самым хотя бы частично, но снимаем проблему безработицы во многих экономически слаборазвитых странах. Сегодня мы можем заявить, что в наших лабораториях наши ученые — кстати, лучшие ученые, собранные нами со всех стран мира, — уже почти создали искусственную комбинированную пищу (ИКП), которую в недалеком будущем мы выбросим на мировой рынок по очень низкой цене и этим жертвенным жестом мы навечно снимем с повестки дня мучительный вопрос, который до сих пор не могло решить человечество и из-за которого в свое время начинались кровавые войны. Подчеркиваю еще раз: мы, «Адаманис», всеми своими силами делаем человечество счастливым и намерены делать это как можно скорее, если нам никто не вздумает вредить.

Однако в последнее время поползли слухи, что некоторые ученые, как и государства в целом, пытаются вводить в организм людей новую специфическую сыворотку под названием антиадаманин. В результате этого люди начинают выполнять незапланированные нами действия: отказываются от наших услуг — товаров, модной новой одежды и т. д. Эти люди — даже подумать страшно, каким низким становится у них культурный уровень, — не хотят смотреть наши занимательные телепередачи, транслирующиеся почти во все страны мира с помощью наших спутников «Аманис», люди не хотят смотреть наши кинофильмы, не подписываются на наши книги и журналы и даже — страшно подумать! — оставляют обжитые города и едут невесть куда.

Не останавливаясь на нравственно-этических аспектах этих античеловеческих, антигуманных акций, которые лишний раз доказывают, что в некоторых странах нарушаются права человека, я хочу авторитетно заявить, что в той или иной мере эти непродуманные, не согласованные с нами действия подрывают как авторитет известной марки «Адаманис», так и ее экономику.

Сегодня в мире складывается почти такая же драматическая ситуация, которая когда-то была создана в связи с выпуском товаров-подделок. Исходя из вышесказанного, мы уполномочены заявить следующее:

1. Как доказывают последние новейшие исследования медиков в наших специализированных клиниках и лабораториях, резкое увеличение нервно-сосудистых, раковых и психических заболеваний среди населения наиболее экономически развитых стран связано вовсе не с адаманами (см. приложение 1).

(Из приложения 1 (выдержки):

«Современное состояние медицинской науки, несмотря на явные достижения, просто катастрофическое по той простой причине, что сегодня мы не имеем единой медицинской теории, которая полностью объясняла бы как строение человека, так и его поведение. Наиболее перспективной в этом плане является научная концепция известного Л. Левданского. Те методы лечения, которые сегодня более-менее успешно применяются в медицине (лекарства, хирургия, психотерапия, трансплантация и т. д.), ни в коем случае не избавляют людей от многочисленных еще более страшных болезней. Образно говоря, излечивая от одной болезни, мы калечим людей другой. Одно из таких проявлений современного лечения — аллергия, которая принимает все более страшные размеры.

С горечью мы вынуждены констатировать, что до сих пор не знаем первопричин большинства заболеваний. Психические, биологические, социальные — каждая из этих первопричин может стать главной при диагностике любого заболевания.

…Поэтому сегодня особое внимание должны привлечь адаманы. Конечно, их можно, как и другие вирусы, обвинить во многих современных заболеваниях. Однако не менее категорично можно утверждать, что адаманы, их высокая концентрация у городских жителей — всего лишь здоровый иммунитет человеческого организма на существование в новых условиях, которые резко отличаются от условий жизни деревенского жителя (шум автомобиля, мелькание предметов и лиц, информационная насыщенность, приводящая к стрессовому состоянию и т. д.).

…Считаем, что современные болезни вызваны не существованием адаманов, а рядом других причин, требующих дальнейшего изучения. Ими мы и заняты в настоящее время, создаем адаманин».)

Поэтому сейчас наши фармацевты срочно налаживают выпуск нового лекарства адаманина, которое будет содействовать возвращению людей в города. На мировой рынок, неся большие потери, мы срочно выбрасываем новое, очень вкусное, полезное и дешевое вино «Агдаман», которое, кстати, как и все иные алкогольные напитки, сильно способствует размножению адаманов. Кроме того, как видим, использование адаманина и вина «Агдаман» будет способствовать резкому повышению культурного уровня населения.

2. Мы категорически требуем от руководителей стран, с которыми заключены договора о сотрудничестве, не только прекратить деятельность ученых с антиадаманином, но и пропаганду против адаманов.

3. В десятидневный срок руководители всех без исключения стран мира должны представить «Адаманису» письменную гарантию о прекращении деятельности ученых с антиадаманином. Лаборатории и заводы по производству антиадаманина должны быть демонтированы.

Обеспечивая права человека, страны должны прекратить пропаганду деятельности против адаманов. Страна, которая в вышеназванный срок не представит нам письменной гарантии, будет подвергнута нашим санкциям.

4. Как уже заявлено ранее, наши танки «Ад» с лазерным наведением и крылатые ракеты «Аманис» всегда готовы к защите наших высших интересов в любой точке земного шара. Наш авианосец «Ада» готов отправиться к берегам любой страны, которая вступит с нами в конфликт.

5. В случае невыполнения странами пунктов 2, 3 нашего заявления мы в любой день готовы прекратить поставку товаров во все страны мира. Не вдаваясь в подробный анализ того, какое закономерное возмущение и волнение вызовут наши вынужденные действия среди населения стран и особенно молодежи, горячо подхватывающей все наши новые мероприятия, можем лишь сообщить: наши экономисты подсчитали, что в этом случае создастся мировой экономический кризис, который приведет к хаосу не только в отдельных странах, но и к третьей мировой войне, которая, бесспорно, станет и последней, ибо в ней погибнет все человечество. Данные наших экономистов приведены в приложении 2.

( Учитывая сложность и специфику экономических данных, мы вынуждены опустить их. Отметим лишь астрономические цифры долга многих стран «Адаманису». Как видим, экономика многих стран не справляется с выплатой процентов, которые «набегают» на долги, ссуды, займы, кредиты. Это значит, что уже сейчас «Адаманис» фактически руководит многими странами.)

Зашумел мир, ох и зашумел!

В прессу просочилась информация о существовании в мире глубоко законспирированной тайной организации «А-83». Эта неуловимая могущественная организация, как стало известно из многочисленных информационных сообщений, проникла, и довольно основательно, в разные сферы деятельности многих стран: экономическую, политическую, военную… «А-83» имела свою программу действий, которую, кстати, в последнее время и не думала скрывать.

Как сообщил недавно в мировой печати корреспондент телеграфного агентства Франс Пресс из Рима, неизвестный, назвавший себя полномочным представителем «А-83», после очередного взрыва бомбы на одной из улиц Рима позвонил в отделение Франс Пресс и, взяв на себя ответственность за этот взрыв, заодно зачитал программу деятельности своей организации. Вот что он сообщил:

«Наконец мы начинаем выходить из глубин неизвестности на поверхность реальной жизни народов и наций. Наконец мы можем заявить растерянному, развращенному человечеству о своей программе действий. Наша международная организация «А-83» — единственная реальная сила, которая способна удержать человечество от полного самоуничтожения. Мы наконец можем не скрывать свои методы, которыми пользовались до сих пор: террор, насилие, взрывы бомб, похищение и уничтожение политических и общественных деятелей. На первый взгляд наша деятельность приносит хаос и разрушения, а на самом деле в перспективе мы думали и думаем о международном порядке и покое. Как хирург во время операции причиняет человеку временную боль, также и мы через боль и страх приучаем все человечество к мысли, что его может спасти не так называемая демократия, не демократические пустые рассуждения о свободе, которой нигде никогда не было и быть не может, не митинги, а всего лишь — диктатура силы, грубой, жестокой силы, террора… Только они приведут человечество к послушанию, к порядку и дисциплине, о которых люди мечтают издавна.

Скоро мы покажем вам новые идеалы, которые вам и не снились. Всех людей мы обеспечим работой и едой, и вы, осчастливленные нами, избавленные от огромной мучительной заботы выбора, который во все времена разрушал, разъедал как отдельного человека, так и все человечество в целом, станете жить легко и беззаботно.

И только тогда вы по-настоящему поймете нас, только тогда вы по-настоящему сумеете оценить нашу многовековую титаническую заботу о вас, простые люди, когда время от времени вы с удивлением будете слышать и вспоминать о сегодняшних взрывах бомб на улицах и на вокзалах, когда вы спокойно сможете летать в самолетах, не боясь террористов, когда вы вообще, как о чем-то диком и непонятном, будете вспоминать путаные дискуссии о свободе, ведущие вас к тупику лабиринта, из которого без нас вы никогда не сумеете выбраться.

Запомните, скоро, весьма скоро придет тот день X, когда мы открыто, никого не боясь, сумеем выйти на улицы городов и вы своими глазами увидите нас, своих освободителей. Ждите и готовьтесь к этому дню!

Примером, вдохновляющим нас в своей деятельности, являются адаманы — эта невидимая загадочная империя маленьких созданий, заставляющих как отдельного человека, так и все человечество двигаться, суетиться, волноваться, добывать себе пищу ежедневным трудом. Так же поступаем и мы: как и невидимые адаманы, мы заставляем все человечество ежедневно, ежесекундно двигаться в нужном нам направлении».

Всемирная Организация Поиска Инопланетян (ВОПИ) выступила со своим заявлением, которое, бесспорно, сразу же перепечатали почти все ведущие телеграфные агентства мира. Вот о чем говорилось в этом заявлении:

«Наша миролюбивая неправительственная организация ежегодно растет как количественно, так и качественно, что само по себе свидетельствует о популярности у простых людей разных наций и народов наших благородных идей. Те членские взносы, что поступают в нашу кассу от различных отделений ВОПИ, находящихся в разных странах, расходятся в основном на создание космических кораблей, на проведение микро — и макроисследований в наших специализированных институтах по поиску инопланетян, на проведение международных конференций и симпозиумов по обмену опытом при изучении вероятности существования высокоразвитых цивилизаций как на Земле, так и за пределами Солнечной системы. Кроме того, мы расходуем деньги на многое другое: выпуск наших специализированных журналов, информационных бюллетеней, финансирование поисковых работ по изучению загадочных земных явлений, которые в той или иной степени могут быть связаны с существованием инопланетян: Бермудского треугольника, Лохнесского феномена, снежного человека и т. д.

Вся наша миролюбивая благородная деятельность, как отчетливо видно, приближает к нам тот день X, когда мы, наконец, сможем осчастливить растерявшееся человечество долгожданным заявлением о встрече или контакте с высокоразвитой неземной цивилизацией, которая, бесспорно, подскажет нам выход из нынешнего сложного, прямо-таки трагического состояния, в котором мы, человечество, оказались и выхода из которого пока что не видим.

В связи с открытием адаманов, а также в связи с последними сообщениями о медицинских экспериментах с антиадаманином, что привело, как всем стало понятно, к резкому повышению международной напряженности, достигшей кризисного состояния — авианосец «Ада» уже вышел в открытые просторы мирового океана, — мы вынуждены частично рассекретить свои работы и тем самым хотя бы чуть-чуть уменьшить международную напряженность.

Заодно мы хотим убедительно показать всему миру тот единственно реальный путь, по которому человечество должно будет пойти. Человечество должно понять, что его дальнейшее счастье — в сотрудничестве с ВОПИ. Только под мудрым руководством ВОПИ человечество сможет стать счастливым.

Да, адаманы и на самом деле существуют, этот факт уже никто не отрицает, как никто не может отрицать тот факт, что адаманы своей формой напоминают людей. Однако ученые, которые до сих пор изучали адаманов, то ли сознательно скрыли от человечества — что, на наш взгляд, весьма вероятно, если учесть, какую панику вызвало бы такое сообщение, — то ли на самом деле не заметили, что адаманы отличаются друг от друга. Среди них есть мужские и женские типы. Как и у всех живых существ, кстати. Сейчас, после нашего открытия, становится понятно, почему размножение адаманов происходит только тогда, когда в ядро здоровой клетки попадает пара адаманов — как мы выяснили — адаман мужчина и адаман женщина.

Из этих новых открытых нами ошеломительных фактов проистекает ряд логических выводов.

Первое, что не подлежит никакому сомнению: между адаманами существует контакт, существуют симпатии и антипатии. То, что адаманы самостоятельно ищут в пространстве ядро клетки, могут ориентироваться в нужном им направлении (нам, людям, весьма трудно представить те микроскопические расстояния и масштабы, однако для адаманов живая клетка и расстояния между живыми клетками — то же, что для людей Земля и иные планеты…), а также тот факт, что, забравшись в ядро клетки, адаманы по своему желанию и по своей программе переключают работу клетки на репродуцирование новых адаманов (о более скрытом механизме размножения адаманов мы пока что не можем говорить по ряду причин) — все это свидетельствует, что адаманы — высокоразвитые живые существа, обладающие интеллектом.

Об этом же свидетельствуют те научные факты, что, как доказали наши ученые, адаманы отличают себя среди других вирусов и никогда не контактируют с другими вирусами. У нас есть научные факты, свидетельствующие, что адаманы, заняв ядро клетки, начинают защищать клетку от нападения других вирусов(!).

Второе. Как свидетельствуют наши последние достижения, адаманы в человеческом организме создают единую организованную систему, деятельность которой подчиняется Адаманистому Центру (АЦ). Адаманистый Центр находится в коре головного мозга. Функции АЦ двойные. С одной стороны, АЦ направляет и координирует деятельность адаманов в организме. С другой стороны, АЦ каждого человека передает сигналы в пространство, которые достигают АЦ, находящихся в других людях. Таким образом, с помощью АЦ адаманы всего мира связаны между собой в единую Адаманистую Цивилизацию.

Связь между АЦ осуществляется с помощью биопсихических полей, существование которых открыто и доказано нашими учеными. Так называемое загадочное биополе, вокруг которого в последнее время ведется столько споров и жарких дискуссий, — всего лишь внешнее проявление биопсихических полей АЦ. Сейчас, после открытия биопсихических полей, мы наконец имеем возможность объяснить многие до сир пор загадочные факты, которые до этого никто не мог объяснить, а если кто-либо и пытался объяснять, то рассматривал их совсем ошибочно.

В частности, мы можем объяснить, почему люди так жаждут собираться громадными толпами, почему, как грибы после дождя, на земле растут города, почему пустеют деревни — здесь проявляется Эффект Толпы (ЭТ). Реальное существование его открыто и доказано нашими учеными. Согласно Эффекту Толпы напряжение биопсихического поля каждого человека в толпе, в том же загазованном городе намного больше, чем напряжение в обычной малонаселенной местности. Увеличенное напряжение биопсихического поля «всасывает» в себя другие АЦ, а значит — и человека.

В свою очередь деятельность АЦ координируется Околоземным Адаманистым Центром (ОАЦ), который огромным биопсихическим полем опутывает земной шар.

Нами точно установлено, что при приближении смерти или в другой кризисной для человека ситуации — тяжелое заболевание, трагический случай — при введении в организм человека антиадаманина АЦ потерпевшего сразу же связывается с АЦ здорового человека. После ряда обменных сигналов (о чем свидетельствуют эти сигналы, мы, к сожалению, пока что не можем рассекретить) по закрытому невидимому для людей каналу биопсихического поля все до единого адаманы, как и АЦ, во время агонии человека или клинической смерти (пять — десять минут) переселяются в новое тело.

Наиболее простое, однако яркое сравнение, образно демонстрирующее переселение адаманов — молния во время грозы, появление того узкого высокотемпературного плазменного канала, по которому электроны переносятся от тучи к туче на расстояние до пятидесяти километров или от тучи к земле…

Те люди, в тела которых переселяются адаманы, обычно на первых порах чувствуют тревогу, могут видеть так называемые пророческие или вещие сны.

Мы вынуждены частично рассекретить наши фундаментальные работы, чтобы всему миру показать, что рядом с нами, а не в далеких космических просторах, существует высокоразвитая цивилизация, в контакт с которой мы вот-вот вступим.[52]

Согласно нашей дальнейшей программе исследований, мы планируем через ОАЦ войти в прямой контакт с Галактическим Адаманистым Центром (ГАЦ). Как полагают наши ученые исследователи, летающие тарелки, которые время от времени появляются в земной атмосфере и вокруг которых родилось множество легенд и историй, — это не что иное, как контрольные проверяющие аппараты Галактического Адаманистого Центра, который не столько заинтересован уровнем земной цивилизации, сколько условиями жизни адаманов, качеством работы ОАЦ. Поэтому мы, люди, до сих пор не могли да и не сможем в дальнейшем войти в прямой контакт с летающими тарелками. Для такого контакта с ГАЦ у нас есть иной путь.

Сегодня мы начинаем строительство новых сверхмощных телескопов и радиотелескопов, нами срочно создаются добровольные экстрасенсорные группы, которые могут первыми войти в прямой контакт с адаманами, а это значит и с ОАЦ.

О том, что мы идем правильным путем, свидетельствуют наши научные и технические успехи. Уже сейчас нами созданы генераторные установки биохимических полей, которые воздействуют как на одного человека, так и на целые группы людей. Эти генераторные установки хорошо заменяют адаманин — человек, прошедший обработку на генераторной установке, становится послушным, тихим, лояльным к начальству, у него даже мысли не возникает, чтобы хоть на день сбежать из города или оставить порученную ему работу…

Кстати, наши генераторные установки пользуются большим спросом. Нами подписан весьма и весьма выгодный контракт на поставку «Адаманису» первых экспериментальных партий генераторных установок. Этот контракт настолько выгоден, что только им мы сможем покрывать наши дальнейшие расходы на чисто научные фундаментальные исследования, которые приблизят человечество к светлому счастливому дню.

Из всего вышесказанного вытекает следующее:

1. Воздействие антиадаманина на людей не только безуспешное, но даже вредное.

2. Лечение экстрасенсорами, существование души — не мистификация, а всего лишь реальное взаимодействие адаманов и АЦ.

3. Вступив в прямой контакт с ОАЦ и ГАЦ, мы, человечество, зная направления деятельности ГАЦ, ОАЦ и АЦ, сумеем узнать свое будущее и потому перестанем делать разные глупости: войны между народами, региональные конфликты… Мы наконец заживем одной дружной семьей. Вечный мир и вечная радость воцарятся на нашей многострадальной планете. Поэтому дальнейшая деятельность всего человечества должна быть подчинена нам — гуманной общечеловеческой организации — ВОПИ.

Вступайте в ряды ВОПИ!

4. Воздействие на адаманов и на АЦ антиадаманином, бесспорно, не пройдет бесследно для человечества. Своими непродуманными действиями некоторые государства берут на себя величайшую ответственность за судьбу поколений, ибо вмешиваются в жизнь высокоразвитой цивилизации, уровень которой нам неизвестен.

К сведению членов ВОПИ

и желающих вступить в ряды ВОПИ

В связи с подорожанием сырьевых материалов на мировом рынке (металл, газ, нефть, электроэнергия и т. д.), а также в связи с тем, что рост масштабов научно-исследовательских разработок и расширение сферы нашей деятельности вынудили нас увеличить штат Центрального Бюро ВОПИ, сообщаем, что с первого месяца будущего года членские взносы увеличиваются в два раза.

С соответствующими заявлениями выступили и другие неправительственные организации. В частности, известный Лимский клуб — международная неправительственная организация, занимающаяся решением актуальных проблем современности путем разработки нового направления в их изучении, которое имеет название глобального моделирования, — предложил миру доклад доктора А. Спаниоли «Проблемы перспективного развития земной цивилизации и адаманы».

Используя последние достижения ЭВМ-техники, А. Спаниоли убедительно показал и доказал, что если человечество и дальше будет развиваться в том же направлении и такими же темпами, как и до сих пор, то его ждет гибель по ряду независящих объективных причин: экономических, экологических, демографических, социально-политических…

В то же время А. Спаниоли смоделировал иной вариант развития земной цивилизации, связанный с возможным всеобщим применением антиадаманина против адаманов. Расчеты показали, что ничего светлого и радостного человечество не имело бы: резко возрастет международная напряженность (что и наблюдалось). В связи с тем, что для адаманов не существует государственных границ, даже в случае использования отдельной страной антиадаманина (поголовная прививка антиадаманина), даже в этом случае резко возрастет концентрация адаманов в соседних странах, что, само собой разумеется, вызовет резкие непредсказуемые результаты, связанные с изменением психики людей. Бесспорно, это означает прямое нарушение прав человека, и поэтому ни одна соседняя страна, а тем более все человечество не потерпят такого варварского отношения к адаманам — мировые конфликты неизбежны. А. Спаниоли согласился с выводами Л. Левданского относительно того, что использование антиадаманина резко снизит экономический потенциал страны, который в основном диктуется развитием городов.

В связи с этим А. Спаниоли предложил свой довольно оригинальный вариант дальнейшего развития человечества. Не вдаваясь в подробный анализ этого варианта, который, следует отметить, связан с многочисленными сложными формулами, таблицами и графиками, можем сказать, что вариант Спаниоли основан на комбинированном использовании глобального анализа и контроля развития цивилизованной деятельности человечества как членами Лимского клуба, так и международным ЭВМ-центром, что, бесспорно, поможет объективно и спокойно подойти к анализу сложных международных проблем и заодно поможет избежать глобальных катастрофических конфликтов. Конечно, как и следовало ожидать, такой подход требовал от всех стран отказа от национального суверенитета и постепенную передачу власти членам Лимского клуба.

Много, очень много было заявлений и предложений… Выступали в мировой печати как отдельные более-менее известные граждане: ученые, публицисты, литераторы, кинодеятели, искусствоведы, — так и целые организации. Всех и не назовешь…

С новым посланием выступил известный теолог святой Римской католической церкви Иоанн XXI. Его послание было озаглавлено: «Душа божья отомстит за себя!»

С не менее серьезными и не менее основательными заявлениями выступили известный Радж Синг и Али Махмуд III.

Если уж вспомнили о верующих, следует отметить, что в то сложное, переломное время за границей почему-то как никогда прежде появилось много верующих, различных пророков, гадалок и предсказателей, которые умели предрекать будущее как отдельным гражданам, так и всему человечеству.

Не хуже популярного Лимского клуба.

Гадали, предсказывали будущее на картах, по линиям на ладонях рук, по созвездиям, по фотоснимкам. Женщины, забыв о детях и семейных заботах, с утра до ночи пили кофе, всякий раз не забывая переворачивать чашки — ждали, пока застынет гуща, а затем гадали как себе, так и близким на предмет новой любви, говорили, что получалось неплохо…

Относительно будущей судьбы всего человечества, как и следовало ожидать, прогнозы гадалок и предсказателей резко отличались, одни предрекали скорый и неизбежный конец света, другие утешали людей, — мол, еще немного поживем, а там — что Бог пошлет…

Новым смыслом наполнилось само слово «адаман». И буквы были те же, и произносилось оно так же, как и прежде, однако смысл был уже не тот… Сами собой исчезли шуточные анекдоты об адаманах. Ныне с этим словом в сознании людей ассоциировалось что-то грозное и таинственное, неподвластное человеку, что днем и ночью следит за людьми, за их устремлениями и что в любое мгновение может воплощаться в человеческую судьбу… Часто, даже слишком часто на городских улицах можно было услышать: «Почем я знаю, что в мире происходит? Хочешь все знать — спроси у адаманов». Иногда даже такое бывало: «Тише, адаманы услышат». И это было как пароль…

В среде людей как образованных, так и малограмотных расхожим стало новое проклятие, которого все страшно боялись: чтоб тебя адаман сожрал…

Многие простые люди, ежедневно слыша, читая многочисленные призывы то уничтожать, травить адаманов, то защищать их, растерялись, махнули на все рукой и перестали верить всему ранее святому и высокому, словно в омут, бросились в пьянку и разврат. Женщины, крича о равенстве, свободе и эмансипации, курили и пили водку наравне с мужчинами, и это сразу же сказалось на потомстве: многие женщины не могли рожать, а те, которые с грехом пополам родили, не могли кормить. Женщины вообще почему-то не любили своих детей, многие бросали их на улицах, в подъездах, в родильных домах… Без материнского молока, без отцовской ласки и любви вырастало озлобленное слабое и хилое поколение. Семьи быстро распадались. Появилось множество бездомных, грязных, оборванных людей, которые жили и ночевали где попадет и которыми никто не интересовался. Среди молодежи многих стран стихийно возник новый лозунг:

После нас — хоть адаманы!

Молодежь, сызмальства воспитываемая на культуре ТНК «Адаманис», выросшая на идеалах «Адаманиса», на том образе жизни, который пропагандировал миру «Адаманис», эта молодежь в поисках абсолютной свободы убегала из семей. Еще подростками многие дети оставляли родителей, школы, институты, колледжи и уходили куда глаза глядят… Некоторые, поскитавшись по миру, испробовав голод и холод, одним словом, узнав почем фунт лиха, возвращались домой. Однако большинство опускалось, спивалось, привыкало к наркотикам, не умывались и не брились, оборванные, умирали от различных болезней, погибали под колесами автомобилей, словно бездомные кошки и собаки, которых в городах развелось великое множество благодаря активной деятельности ВОЗЖ.

Время от времени на улицах больших городов, на центральных площадях появлялись целые толпы оборванных, заросших длинными грязными волосами людей, которые усаживались или укладывались на земле, на асфальте и начинали заниматься кто чем: целовались-миловались, раздевались донага, плевались, курили наркотики, глядя на людей горящим взглядом… В центре толпы обычно находилось знамя или транспарант, на котором было начертано:

После нас — хоть адаманы!

Защищая права свободного человека в свободном мире, вокруг толпы плотным кольцом стояли полицейские, никого не подпуская — чтобы никто случайно не обидел свободных — так во всем мире называли молодых людей, которым все было безразлично и которые были объединены лозунгом: «После нас — хоть адаманы!»

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

«…Зимой отец обычно возвращался домой в сумерках, порой и совсем поздно вечером. Управившись по хозяйству, он, уставший, раздевался. Закоченевший, словно железо, тулуп дышал холодом, от него шел запах снега и еще тот знакомый запах, который принадлежал только отцу. Затем отец присаживался к столу, поближе к лампе, и карандашом записывал в тетрадку то, что делал в колхозе: то ли копал, то ли возил, то ли складывал… Мать в это время стояла у печки, в которой потрескивали дрова, а на лежанке всегда было так тепло и уютно.

И свет лампы на столе, и хата с белой печкой посередине, и мать с отцом — все это сливалось в моем сознании во что-то одно, единое, от которого, казалось, ничего нельзя было отнять, и все это, со своей болью и своей радостью, находилось в центре Вселенной, в этой тишине, которая начиналась сразу же за порогом хаты в стылом воздухе. И чем дальше от двора, тем больше разрасталась тишина, будто все то далекое и незнакомое опускалось под воду: она укрывала огороды, где начиналось болото, темный непроходимый лес, даже далекое загадочное Березово лежало в тишине, как в вате, и поэтому все казалось нереальным, словно сказочные сны, которые я видел почти каждую ночь. В высокой тишине блестели застывшие от холода дрожащие звезды, которые ежевечерне опускались на наш двор и хату, и это — как высшее доказательство того, что центр Вселенной находился не где-то там, за горами и лесами в тридевятом царстве, а здесь, в нашем дворе, в нашей хате, где сидит сейчас за столом уставший отец и загрубевшей рукой пишет кривыми буквами в тетрадке, что делал днем в колхозе; центр Вселенной начинается у белой печки, в которой мать жарит мне и отцу драники; центр Вселенной начинается у полатей с набитым соломой тюфяком — отец обещал завтра заменить в нем солому, и тогда так хорошо и приятно будет его «утаптывать»: с радостным смехом бесконечно кататься по огромному разбухшему тюфяку.

…Будто по сену, которое отец привез недавно на санях во двор и опрокинул на белый снег огромной, не обойти, копной…

Где все это?

…Я не про отца и мать, здесь уже ничего не вернешь и ничего не исправишь, я о другом: о тишине и успокоенности, которыми когда-то была наполнена душа, о тех запахах, которые сейчас исчезли, запах холодного вечернего воздуха и отливающего синевой стылого хрустящего снега, запах весенней оттаявшей земли, по которой легко, сами собой, безо всякого усилия, несут босые ноги, и здесь же рядом совсем иной запах остывающей осенней земли, из которой люди выбирают картофель…

Куда исчезла та яркая, что аж в глазах рябит, зелень деревьев и такая же пестрота луга? Куда исчезла глубокая синева бездонного манящего неба, в которое почему-то хочется смотреть и смотреть? Куда исчезла нежная красота девичьего лица, далекая и недоступная, от которой трепетала душа?

Неужели наши познания, наша технизированно-урбанистическая деятельность сводится лишь к тому, чтобы загубить в себе это чувство красоты и единства мира?

Я часто вспоминаю озабоченного Олешникова, который, кроме хлопот у сверхнового микроскопа, ничего не успевал увидеть и услышать: ни жены, ни сына, которые жили сами по себе, со своими заботами и хлопотами, как живут многие жены и сыновья ученых; часто думаю о судьбе Лабутьки — полысевшего, так занятого раскопками, что даже не успел заметить, когда и как жена влюбилась в режиссера-гения… Я начинаю догадываться, что, кроме науки и техники, без которых мы не можем обойтись, в нашей жизни должно присутствовать и еще что-то, о чем мы никогда не должны забывать.

Возможно, мы ошибались, однако, как говорил Олешников, другого случая для поисков у нас и быть не могло… Все было почти так же, как в незнакомом глухом лесу, когда выйдешь на развилку дорог, а впереди ночь и потому единственное спасение — идти по одной дороге, которая хоть куда-нибудь да выведет: к людям, к теплу и жилью — или где-нибудь потеряется, растворится, уткнувшись в гнилое болото, как это часто бывает с лесными дорогами.

Однако так или иначе, а все же это движение — намного лучше топтания на месте в раздумье посреди дороги или неподвижного сидения под сосной.

Иного выхода у нас и в самом деле не было, ибо ночь настигала неумолимо…

Смеркает. Мягкое солнце, висящее над Житивкой, освещает все вокруг мерцающим холодновато-прозрачным светом, от которого все становится словно росой облитое: и трава на лугу, и верхушки сосен в лесу, и близкие кусты ольхи, и далекие крыши житивских хат. И все это сейчас — как и крик чибиса, который мечется в синеве, как и темная лента воды в Житивке, как и прозрачное чистое голубое небо, — все это неожиданно напоминает мне те дни, когда я, счастливый, сидел на этом же берегу с удочкой, которую отец смастерил на скорую руку, и мечтал поймать загадочную огромную рыбину…

Солнце садится за лес, и поэтому мне пора вставать и идти обратно той же дорогой, что и сюда: мимо кладбища, где есть знакомые холмики земли, мимо будки на берегу, огородами. Только теперь я воспринимаю все это не так: и школа, и речушка, и даже самое Житиво — все это для меня только намек на что-то такое, что мне необходимо то ли найти, то ли понять…

Так болит голова…

…То, что учил день за днем, год за годом, прочно впиталось в меня, и сейчас я не просто знаю, но даже ощущаю, что я — всего лишь восемьдесят процентов воды, пять литров крови, я — вместилище сердца, легких, мышц, клеток… Я ощущаю, что я — скопление различных полей: ядерных, молекулярных, электрических, электромагнитных… Чувствую, что я — вместилище просмотренных фильмов и спектаклей, прочитанных книг и журналов, повстречавшихся ранее людей, прослушанных речей, порой одинаковых, а порой и противоположных, однако и те и другие речи меня сейчас не трогают.

И еще я — вместилище адаманов.

И неужели это — все, неужели во мне ничего больше нет?..

И если это так, то куда и зачем мне сейчас идти? Зачем, подскажите, те просмотренные фильмы и спектакли, прочитанные научные книги и журналы?..

Как ни вглядываюсь в зелень травы, в заречный бор, в далекое Житиво, как ни вслушиваюсь в крик чибиса, я не могу войти в житивскую заторможенность и тишину, в этот покой, в котором, будто за надежной стеной, упрятан тот мир, в котором когда-то я появился и вырос и из которого сам, по своей воле и желанию ушел…

Родину, как и мать, как и отца, не выбирают…

Это дается нам наперед во имя того, чтобы мы сохранили в душе своей и передали детям своим. И жестоко отмщается предательство — холодом и отчаянием наполняется душа человека, предающего Родину, дом, отца, мать…

Кому и что предал я?

В противоречивом огромном мире, в поисках виновных, стремясь найти оправдание своему предательству, можно доказать все, что угодно: существование адаманов, человеческую слабость, его смертность и даже никчемность. Видимо, это легче всего — обвинить своих малограмотных родителей, которые молча пустили в мир, так и не дав надлежащего образования, так и не научив, как добывать легкий хлеб, можно обвинить во всех бедах глухое Житиво, спрятавшееся посреди болот и лесов вдали от шумных городов, наконец, можно даже обвинить маленькую, рукой на карте закроешь, Беларусь, отвечая, что где-то есть более сильные и более культурные народы, где все краше, вкуснее и веселее…

Однако же не следует забывать, что можно показать и доказать силу человека, его красоту и величие. Каждому из нас рано или поздно приходится выбирать, за кого он борется, во имя чего появился на этот свет!

Видимо, трагедия моя, как и Олешникова, как и Лабутьки, что мы захотели остаться в стороне, мы надеялись прожить без выбора. Молчаливые, озабоченные только собой и своими личными проблемами, мы верили, что Ее Величество Наука — выше всего, выше человека.

Выше человека…

Человек — не Бог, он может быть слабым, его можно заставить плакать, его можно даже обмануть, доказывая пользу и выгоду существования адаманов, однако я верю, что когда-нибудь он бросит вызов всему грязному и ничтожному, что пристает к нему.

…Ибо человек бросает вызов даже самой смерти.

Выход наш не в том, чтобы еще с детства ощутить и осознать свою ограниченность как во времени, так и в пространстве, может, вся деятельность адаманов как раз и сводится к тому, чтобы люди все время, днем и ночью, боялись этой ограниченности, а в том, чтобы отважиться бросить вызов тому неизбежному, непреодолимому и мрачному, что все время наваливается на человека, начиная с его первого крика».

Раздел второй

КРИЗИС

В известном журнале «Literature and life» выступил Ив Мясцовый. Учитывая, что выступление Мясцового имело большой резонанс среди разных людей, помещаем это выступление.

Открытое письмо деятелям литературы и искусства

Реальное существование адаманов, рост их количества — все это заставило нас еще и еще раз задуматься над теми проблемами, над теми вопросами, ответ на которые я хотел бы прежде всего услышать от вас, деятели литературы и искусства.

В последние годы после открытия адаманов Валесским в мире стало настолько тревожно, что, кажется, эта тревога висит в воздухе, каждый честный человек ощущает ее и задумывается, как от нее избавиться.

Я не собираюсь обвинять Валесского — не его вина, что адаманы реально существуют и травят наши души, — я хочу лишь сказать, что мы сейчас должны предпринять определенные заходы в борьбе с адаманами.

Однако мы вместо этого и без адаманов стали сеять среди людей то запутанное, гадкое и темное, что со всех сторон проникает в народное сознание, название чему — адамановщина. Легкость и безразличие в отношениях между людьми, равнодушие как к чужой, так и к своей жизни, вседозволенность и разврат, падение морали, которое дружно оправдывается словами о новом времени, о новом мышлении, о новых отношениях, все это — адамановщина, та нездоровая атмосфера, в которой так легко размножаются адаманы.

Вы, авторы многочисленных толстых романов-эпопей, бесконечных нудных поэм, авторы повестей и рассказов, стихов и всего того многочисленного, что написано не по зову души, а ради денег и славы, какую конкретную пользу вы приносите моему народу? Помогает ли ваше творчество простому человеку осознать, что сейчас, когда на нас и в нашу жизнь со всех возможных и невозможных щелей полезла адамановщина, поможет ли ваше творчество осознать, что ныне, в это ответственное время, выход наш в единстве людей, в верности здоровым народным традициям, в бережном уважении слова?..

Не приучаете ли вы многословным словоблудием народ к такому же словоблудию? Не замечаете ли вы, что давно уже научились писать одно, а думать — совсем другое?

Неужели вы думаете обмануть народ?..

Вы, юмористы, пародисты, эпиграммисты, которых развелось в последнее время видимо-невидимо, словно мошкары в сырую погоду, не приучаете ли вы мой народ своим пустым дурноватым хихиканьем к легковесности, к оплевыванию всего святого, что сохранялось в народе веками и что свято передавалось из поколения в поколение: честности, верности слову, скромности, справедливости, любви к родителям, к отчизне?..

На каждой улице как в праздники, так и в будни, утром и поздно вечером, среди бела дня и ночью — всегда и везде слышу я ваше дурноватое «хи-хи», из-за которого людям некогда подумать о себе, о своей судьбе, о той же великой загадке Бытия и Смерти… Почему ни один из вас ни разу так и не вспомнит мудрое народное: смех без причины — признак дурости.

Вы, критики и литературоведы, что восхваляете друг друга и заодно в молчаливом согласии дружно возносите бездарность, не отучиваете ли вы этим народ от подлинного искусства?

Вы, композиторы-песенники, ворующие друг у друга мелодии, переделывающие веками проверенные народные мелодии на легковесное бреньканье однотипных мотивов, с шумом и грохотом, до полного одурения развращаете молодежь, доводите до безумия народ из-за денег, из-за славы, из-за всего того мелочного, из-за чего вы не только народные мелодии, но и родителей с отчизной вместе готовы продать…

Вы, художники, что вы еще умеете создавать, кроме розово-зелено-белой мазни, которую народ ежедневно видит на ваших гениальных выставках? Где живые люди, куда исчезла на ваших выставках красота — то, чему во все века поклонялось настоящее искусство?

Вы, супергениальные драматурги, кинорежиссеры, сценаристы, что вы еще можете показать моему народу, кроме развращенного интеллигента, стрельбы, убийств, адаманистого хихиканья, что называете вы комедиями из народной жизни, где главный герой — придурковатый малограмотный сельчанин?..

Почему такое происходит? Почему вы так поступаете? Как мне кажется, здесь два ответа.

Или вы сами потеряли истину, те идеалы народной жизни, в подлинность которых давно не верите, и поэтому, махнув на все рукой, вы превратили искусство в дойную корову, придуриваясь друг перед дружкой, вовсе не думая и не заботясь о судьбе народной.

Искусство ради искусства!

Вот ваш нынешний лозунг, о котором в открытую вы народу пока не говорите…

А может, самое страшное, вы поступаете так сознательно? Если вам удастся задурить головы людей, вам, как и тем же адаманам, будет легче размножаться в здоровом народном теле…

И поэтому вас, честные работники искусства, вас, литераторы, призываю я, пока не поздно, помочь своему же народу расправиться с непрошеной заразой — адамановщиной. Я полагаю, что спасенье наше не в науке, не в технике и даже не в новом лекарстве антиадаманине, а в нас же самих. В слове правды, в простой натуральной искренней радости людей, в воспитании молодежи, в здоровых народных традициях, в любви к своей Родине и в бережном уважении тех людей, которые живут за пределами твоей Родины. Только в этом, а не в наркотически грохочущей адаманистой одури наше спасение.

Ив Мясцовый

От редакции. Бесспорно, мы не могли да и не имеем права отказать известному писателю Мясцовому в возможности обратиться с открытым письмом к деятелям литературы и искусства.

Однако мы также не можем да и не имеем права отказать в возможности дать ответ Мясцовому ведущим деятелям литературы и искусства.

Открытое письмо Мясцовому заслуженных деятелей

литературы и искусства

Не впервые, как тот Пилип из конопли, вы, Ив Мясцовый, выскакиваете в мировой печати со своими замшелыми идеями народности. До сих пор мы знали вас как писателя, который хорошо умеет писать о росах, косах и прокосах. Занимались бы вы этим и впредь, были бы тогда у вас и деньги и слава… Однако в последнее время вы пытаетесь выходить на просторы новой тематики, связанной со стремительно меняющейся современной жизнью. Прихватив с собой старосветские дедовские отношения к жизни, вы пытаетесь навести порядок в нашем пафосно современном, космически технократическом мире. Однако с лаптем в космосе, как всем известно, делать нечего. Эти простые мысли понятны всем людям доброй воли, кроме, оказывается, вас, Ив Мясцовый.

И вот вы, Мясцовый, увидев мир не таким, каким бы вам хотелось видеть, — все мы хорошо помним тех комаров и то болото, куда вы нас призывали в своих прежних статьях, — начинаете охаивать нашу светлую радостную современность, обвинять нас, честных заслуженных деятелей литературы и искусства, в легковесности, безрассудстве и даже, до чего доходит ваше обвинение, в неграмотности, непрофессионализме (парадокс: ведь сами вы, Ив Мясцовый, с горем пополам закончили деревенскую десятилетку, а у каждого из нас, нижеподписавшихся, за плечами высшее образование, а у некоторых даже два…). Вы даже — до чего докатились в своей задубевшей народности! — хотите отучить людей от смеха и шуток… Дальше уж, как говорится, нельзя.

Просто не веришь своим глазам, когда читаешь ваше открытое письмо. Просто страшно слышать подобное в наш просвещенный век! Вы даже и не подумали, что своим письмом вы кладете темное грязное пятно на всю творческую интеллигенцию, которая и днем и ночью занята повышением культурного уровня народа.

Кстати, мы хотим сказать несколько слов о народе, с понятием которого вы носитесь из статьи в статью как с писаной торбой.

Когда-то облик нации определял крестьянин. А ныне, когда большинство населения живет в городах и ежевечерне у телевизоров и радиоприемников, у видеомагнитофонов и стереонаушников, через книги и журналы, через наши песни и танцы население интересуется культурой, которую создаем мы, нижеподписавшиеся, скажите же, Ив Мясцовый, кого нынче считать народом, а кого — не народом? Кто, по-вашему, мы, нижеподписавшиеся, представители народа или инопланетян, которых вы почему-то боитесь как черт ладана?

Поэтому мы, нижеподписавшиеся, от имени всего народа категорически требуем от вас, Мясцовый, не разводить панику среди населения. Бурнотекущую прогрессивную жизнь вспять не повернешь. Людям необходимо каждый день смеяться и радоваться, и поэтому мы, жертвуя своим временем и здоровьем, удовлетворяем их потребности, людям хочется знать тайны загадочных явлений, и мы рассказываем, объясняем эти тайны, приковывая внимание к загадочным адаманам, создавая занимательные фильмы, спектакли, рисуя новые картины, сочиняя новые книги, новые песни, созвучные нашему пафосному и радостному времени. И всем этим мы объединяем население.

Кстати, несколько слов об адаманах. Откуда исходит тревога и паника среди населения? Не от вас ли, Ив Мясцовый, исходит вселенский визг, тревожащий простых людей? Неужели вы не понимаете, что своими необоснованными, совсем недоказательными и непродуманными криками и призывами вы нарушаете жизнь простых людей? Адаманы и все то, что называете вы адамановщиной, это и есть как раз то новое, что входило, входит и будет входить в жизнь каждого поколения. Так было из века в век, так будет и впредь. Как свидетельствуют историки, еще в первом столетии до новой эры такие же, как и вы, Мясцовый, крикуны и паникеры, орали, что молодежь — не та, что мир вот-вот перевернется. И что же мы видим — живет мир, как и до сих пор жил.

Бесспорно, что все новое, входящее в нашу жизнь, требует новых человеческих взаимоотношений, нового мышления, новых идейных течений, новых отношений к жизни и смерти вообще…

Зачем тогда паниковать?.. Откуда у вас, Мясцовый, этот страх перед будущим? Полагаем, что ответ здесь один: вы, Мясцовый, отстали от реальной жизни и, как это всегда ведется, стали искать причины своей необразованной отсталости не в самом себе, а в окружающей среде, обвиняя всех и вся, и нас, безвинных, в том числе, в своих собственных трагедиях, которые, кстати, мало кого интересуют…

Не вы первый, не вы последний.

И поэтому мы, честные представители литературы и искусства, хотим в печати открыто высказать свое справедливое законное гражданское возмущение вашей неверной идейной позицией, наносящей большой вред обществу.

Ив Мясцовый, остановитесь, пока не поздно!

Э. М.Глоблевый, Б. И.Руколицинский,

В. Е.Мороходов, В. М.Галилейский,

В. Г.Шварловский и др.,

всего 149 подписей.

А жизнь шла, шла по своим писаным или неписаным — сразу не разберешь — законам…

Мир воочию разделялся на две цивилизации, и в одной из них полновластно хозяйствовала всемогущая ТНК «Адаманис». И даже те страны, которые противостояли мощному разрушительному натиску «Адаманиса» и употребляли антиадаманин, даже эти страны вынуждены были как можно быстрее развивать города, возводить заводы и фабрики, чтобы с помощью науки и техники создавать то грозное и всесокрушающее, что могло хотя бы чуть-чуть остановить натиск «Адаманиса»…

Города росли, росли как вширь, так и вверх… И все выше поднимались над городами туманные ядовитые тучи, которые назывались смогом и которые не исчезали над городами ни днем ни ночью. Вольный ветер, который, как всем известно, не знает ни государственных границ, ни общественных законов, разносил эти тучи по всей Земле, и все чаще на головы людей, на озера и реки, на поля и леса проливались нудные кислотные дожди, отравляя в земле и в воде все живое… Море все больше затягивалось нефтяной пленкой, все меньше в морях и океанах оставалось рыбы, а та, которая плавала, была полуотравленной… Озонная дыра над Антарктидой становилась все больше и больше. Все меньше оставалось на земле чистых рек и озер, высыхали леса, все чаще посреди лета падал на землю белый холодный снег, а зимой гремел гром, блистала молния и шли дожди.

На улицах громадных городов появились махонькие будки-автоматы, в которых за большие деньги можно было подышать чистым кислородом — с каждым годом кислород становился все дороже, и люди в последнее время половину дня трудились только ради того, чтобы несколько минут подышать чистым кислородом. Как и всегда, «Адаманис» и на этой беде наживал себе капитал: взял под свой полный контроль выпуск будок-автоматов по производству кислорода…

Все бледнее становились лица людей, без больницы и без хирургических операций уже ни одна женщина не могла родить ребенка, детей повсеместно кормили искусственным молоком. Слабели люди. Кроме СПИДа появились новые загадочные заболевания, и очень часто на городских улицах или у заводских станков неожиданно умирали внешне здоровые люди…

В тех странах и в тех городах, где царила всемогущая ТНК «Адаманис», люди и на самом деле преображались, и неизвестно, почему это происходило: то ли адаманы заставляли людей собираться в города, то ли сами люди, собираясь в городах, плодили в себе адаманов, и поэтому так резко изменялась их психика.

И уже сейчас, так получилось, особо никто людей в города не приглашал — люди сами туда стремились изо всех сил, а если кого-либо насильно вывозили из городов, то эти люди чувствовали себя очень плохо, холодом и одиночеством наполнялись их души, и поэтому люди сразу же стремились назад, к городам, где в вечном шуме, грохоте, суете, во время адаманисовских фильмов и спектаклей, увлеченные игральными автоматами или прослушиванием адаманисовских мелодий в стереонаушниках, люди забывали себя, свою суть, им становилось спокойнее настолько, что даже смерть близкого человека, родственника воспринималась как закономерное явление, которое необходимо отметить очередной выпивкой и казенными словами, которые уже никого не волновали — люди даже не задумывались, кому и зачем они говорили у гроба покойника…

Вообще, люди старательно хватались за любые законы, открываемые учеными «Адаманиса». Эти законы были для людей как оправдание и успокоение от всего на свете. Еще с детства людей приучали к тому, что в природе есть определенные закономерности, на которые человеку никогда и ни в коем случае не следует покушаться, и поэтому, если что плохое в человеческой жизни и происходило, то люди с этим мирились, не возмущались и не переживали, обычно они говорили: «Это же закон природы, здесь ничего не попишешь». И поэтому жизнь человека, от рождения до неожиданной смерти — все это для людей было настолько закономерным, что никакого удивления, а тем более переживания или слез не вызывало.

Что-то новое появилось в душах людей, в отношениях между людьми: то ли холод необычный, то ли безразличие… Каждый, над кем с детства властвовал «Адаманис», сейчас думал только о себе, о своей личной радости, которую он мог получить сейчас, сегодня же, и поэтому распадались семьи, и брат шел на брата из-за короткой радости или наслаждения, которые, словно собаке кость, время от времени бросал несчастным «Адаманис»: как можно вкуснее поесть, как можно больше увидеть или услышать…

Однако то, что люди видели и слышали, они уже не осмысливали, им даже времени на это не хватало, и поэтому они легко соглашались с тем, о чем говорили руководители «Адаманиса»: сегодня могли ухватиться за одну идею, а завтра — за новую, противоположную…

Чем больше люди хватались за короткую адаманистую радость, тем меньше они получали.

Хоть как — лишь бы жить!

Этот новый лозунг висел на многих городских улицах, передавался из уст в уста, воспитывая в душах людей новую психологию.

Хотя люди чувствовали, что в их повседневной жизни кроется какая-то иная, никому не видимая жизнь — жизнь тех же загадочных адаманов, в которую еще можно было вмешаться, однако ничего они не делали. Прожигая время в праздных развлечениях, играх, дискуссиях, спорах, в гремуче наркотическом одурении, они считали свою правду, свой взгляд на адаманов самыми главными.

В последний час, когда набиралась рукопись

Телеграфное агентство ЮПИ только что сообщило:

Есть контакт с адаманами!!!

Как сообщил нашему агентству представитель ВОПИ, установлен прямой контакт с адаманами. Первые расшифрованные сигналы ОАЦ (Околоземный Адаманистый Центр) свидетельствуют, что концентрация адаманов в некоторых городах достигла такого высокого уровня, что дальнейшую ответственность за судьбу всего человечества ОАЦ может взять на себя.

ОАЦ выражает благодарность «Адаманису», а также другим организациям и гражданам (ВОЗЖ, А-83, ВОПИ, КЗА, Л. Левданскому), которые содействовали размножению адаманов и не использовали против них антиадаманин.

Полномочным представителем ОАЦ на Земле с этого момента является ВОПИ. Приказы и распоряжения ВОПИ с этого момента для всех народов и наций обязательны. Дальнейшая программа деятельности ВОПИ, как и ОАЦ, направлена на борьбу с теми народами и странами, которые пока что используют против адаманов антиадаманин и тем самым не хотят признавать над собой власти адаманов.

ВОПИ, как и ОАЦ, объявляет последний крестовый поход за свободную жизнь адаманов.

Примечания

1

НАСА — национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства.

2

Хочу заверить уважаемых читателей, что эта, а также все последующие вырезки, статьи, цитаты, приводимые здесь, реально существуют. Изменены только кое-где фамилии, опущены несущественные факты и детали.

3

Не посчитайте за нескромность и саморекламу, однако примите к сведению, что лично я, автор этого правдивого документального повествования, также нашел не менее интересный предмет в районе тунгусского взрыва. В те недавние застойные времена куда только я не обращался по поводу своей находки, однако везде меня встречали недоверием. Поэтому я вынужден был оформить материал в виде фантастической повести «Корабль», хотя, еще раз повторюсь, все, что описано в повести, чистейшая правда.

4

Цитаты аспиранта — я сам проверял — и в самом деле принадлежат Темирязьеву. Опыты по радиолокации Венеры, как мне стало известно, также реальные: получилась разбежка сигналов в радиотелескопах, расположенных в разных местах земного шара.

5

Знаменитый парадокс близнецов, который вытекает из теории относительности. Если один из близнецов отправится в космическое путешествие с околосветовой скоростью, то для него время как бы замедлится, и он, вернувшись на Землю после путешествия, с удивлением заметит, что его брат постарел по сравнению с ним. Теоретически в принципе так можно прожить земные тысячелетия…

6

Конечно, многие читатели могут не поверить во все то, что я стремлюсь документально описать. На всякий случай вы можете сами заглянуть в этот номер «Журналиста» — убедитесь, что говорю чистую правду.

7

Заранее предупреждаю уважаемых читателей, что эта глава прямых сюжетных связей с березовским феноменом не имеет и поэтому они могут не читать ее — переходите сразу к девятой. Но, думается, эта глава будет интересна любителям и специалистам по проблемам парапсихологии, летающих тарелок, предвидения будущего, ясновидения и прочих аномальных явлений. Содержание этой главы составляют стенографические записи знакомого журналиста, которого в наш век гласности и открытости пригласили на одно из заседаний комиссии по аномальным явлениям. Признаюсь, уважаемые читатели, что я не совсем разобрался в проблемах и специфических терминах, которые упоминаются в стенографических записках. Надеюсь, что подготовленные читатели смогут сами, без авторских подсказок и объяснений, оценить познавательный материал стенограммы.

8

SETI — Srarch of Exta-Terrestrial jutera ligence (англ.) — поискнеземногоразума.

9

На всякий случай кое-какие факты, приведенные в стенограмме, я проверил лично. В самом деле, такая необычная колонна в Дели имеется. Судя по нынешнему состоянию науки, аналогичную колонну ученые пока что не могут изготовить.

10

Тоже правда.

11

И здесь Альбертина Яковлевна говорит чистую правду: есть такие загадочные наскальные рисунки, есть… Ради чего они сделаны, как сделаны — никому пока неизвестно.

12

В научной литературе и справочниках есть такой космолог. И концепция у него такая имеется.

13

Насчет кротовых нор… В научной литературе есть такая гипотеза.

14

Хотя Сидорчук и не расшифровал сущность концепции Маркова, но я, на всякий случай, заинтересовался гипотезой нашего соотечественника. Как доказывает Марков, в природе могут существовать элементарные частицы, названные фридмонами. Каждая из них удерживает в себе целую Вселенную(?). Но на этом предсказания Маркова не ограничиваются: нельзя исключить внешних наблюдателей, для которых наша Вселенная тоже фридмон(?!). Не являемся ли мы такими наблюдателями в отношении элементарных частиц-фридмонов? И какую мы тогда берем на себя ответственность, проводя эксперименты над элементарными частицами?!

15

Сознаюсь, я и сам толком не знаю, что такое цырлы… Но в Березове, как и в моем Житиве, часто любят говорить: «Ходит, как на цырлах», — это значит, что женщина ходит очень красиво и осторожно, когда хочет поддобриться…

16

Черной березовцы обычно называют рабочую субботу.

17

Слово это я часто слышал как в Березове, так и в моем Житиве. Обычно так говорят о человеке рискованном, отчаянном. Возможно, оно происходит от слова атлет, что по-русски значит спортсмен. А может — от слов летать, летчик…

18

Homo sapiens — человек разумный (лат.).

19

Адаман, адаманы — в этимологии этих слов, впервые введенных медиком Валесским, лингвисты и по сей день не могут точно разобраться. Так, например, некоторые лингвисты полагают, что эти слова состоят из двух частей: русск. ад — пекло и нем. Манн — человек. Отсюда в переносном смысле эти слова можно объяснить как человек (люди) ада (пекла), или черт (черти). Другие лингвисты считают, что слово адаман (адаманы) происходит от другого словосочетания: русск. ад и англ. мани — деньги. Из этого лингвисты делают вывод, что слово адаман означает адские деньги, или деньги, подаренные людям дьяволом.

В последнее время в связи с заявлением ВОПИ (см. текст ниже) большинство лингвистов склонны считать, что адаман происходит от слова Адам — первочеловек…

20

Здесь уважаемый Ли-Шаоци не совсем точен. Согласно последним физическим и статистическим исследованиям энергетическая вооруженность человечества растет экспотенциально. Приводим график этого роста, перепечатанный из журнала «Энергетика»: по оси абсцисс — отдаленность от нынешних дней в годах, по оси ординат — условное количество энергии, приходящейся на одного человека.

21

Сегодня существуют две гипотезы. Одна объясняет появление льдов в Антарктиде естественным перемещением магнитных полюсов Земли. Ученые, поддерживающие вторую гипотезу, объясняют появление вечных льдов в Антарктиде искусственным термоядерным взрывом, проведенным когда-то на Земле, в результате которого земная ось была сдвинута. Бесспорно, что такой мощный взрыв погубил не только антарктических людей, но и все живое. Кстати, эта гипотеза довольно удачно согласуется с легендами и мифами народов о конце света и всемирном потопе, случившемся на Земле.

22

В самом начальном периоде открытия адаманов многие медики выдвинули гипотезу, что техническая деятельность рождает в организме адаманов. Из-за недостатка фактического материала эта гипотеза была отклонена.

23

СПИД (синдром приобретенного иммунодефицита) — вирусное заболевание, разрушает иммунную систему человека, оно все больше и больше приобретает характер эпидемии. Эффективного лечения не найдено. Первопричины появления СПИДа пока не выявлены, существуют различные гипотезы. Если одна из них объясняет появление СПИДа моральной распущенностью человека, то вторая объясняет появление искусственного вируса, полученного в итоге генной инженерии.

24

Из журнала «Медицина»: «После основательных работ Чижевского, благодаря комплексному подходу к медицинским проблемам и природным явлениям сейчас уже смелее можно утверждать о зависимости некоторых эпидемических заболеваний от циклов солнечной активности».

25

Клетка — элементарная живая система, основа строения и жизнедеятельности всех животных и растений. Клетки существуют как самостоятельные организмы (например, простейшие, бактерии) и в составе многоклеточных организмов. В организме новорожденного человека около 2 * 1012 клеток.

26

Ген (от греч. genos — род, происхождение) (наследственный фактор) — единица наследственного материала, ответственная за формирование какого-либо элементарного признака. У высших организмов (эукариот) входит в состав хромосом.

27

Дезоксирибонуклеиновая кислота (ДНК) — высокополимерное природное соединение, содержащееся в ядрах клеток живых организмов. ДНК — носитель генетической информации, ее отдельные участки соответствуют определенным генам.

28

Рибонуклеиновые кислоты (РНК) — высокомолекулярные органические соединения, тип нуклеиновых кислот. В клетках всех живых организмов участвуют в реализации генетической информации.

29

Вирусы (от лат. virus — яд) — мельчайшие неклеточные частицы, состоящие из нуклеиновой кислоты (ДНК или РНК) и белковой оболочки (капсида). Форма палочковидная, сферическая и др. Размер от 15 до 350 нм и более. Вирусы — внутриклеточные паразиты: размножаясь только в живых клетках, они используют их ферментативный аппарат и переключают клетку на синтез зрелых вирусных частиц — вирионов. Распространены повсеместно. Вызывают болезни растений, животных и человека.

30

Премия Оскара — высшая в области киноискусства.

31

Антагонистические взаимодействия между вирусами имеют название интерференции (не путать с интерференцией волн). Отсюда происходит название нового лекарства против вирусов — интерферон, на которое сейчас возлагаются большие надежды.

32

Для заинтересованных читателей приводим краткую выдержку из биографического справочника «Кто есть кто», изданного в США: «Лев Левданский (Leo Lionel) — имя и фамилия происходят от слова лев (Leo). Бывший ковбой, киноактер, некоторое время управлял страной. Занимаясь разработкой в мировой печати нового «желтого» направления, ищет истину с помощью плюрализма мнений».

33

Японские ученые и конструкторы не перестают удивлять мир своими фантастическими достижениями в разных отраслях науки и техники. Размеры ЭВМ, о которой вспоминает Л. Левданский в своей работе, в сравнении с обычными ЭВМ соотносятся как 1:1000000. Достаточно напомнить, что ЭВМ «Х-1004» размером со спичечную коробку вполне заменяет комплекс современных ЭВМ, который необходимо разместить на 10 самых крупных стадионах мира. Кроме алгебраических и арифметических действий «Х-1004» сочиняет современную эстрадную музыку, пишет стихи, поэмы, романы, создает картины на заданную тему, снимает кинофильмы (фильм ЭВМ «Х-1004» «Звездное время» на последнем кинофестивале в Каннах занял первое место). В принципе ЭВМ «Х-1004» способна выполнять любую умственную работу, которую может выполнить человек. Как утверждают японские ученые, способности ЭВМ «Х-1004» раскрылись еще не полностью.

34

Опускаем специфические химико-математические выкладки Л. Левданского, с помощью которых показывается и доказывается, каким образом, влияя на гены, на структуру молекул ДНК и РНК, можно вводить в живую клетку, а значит, и в организм человека, ту или иную информацию, что, конечно же, приведет к изменению функциональной деятельности человека. Эти изменения проявятся как в поведении, так и в психике. Влиять на генетическую структуру человека можно разными путями: хирургическим, химическим и даже с помощью рок-музыки, которая, как доказали медики, воздействует на человека на генетическом и клеточном уровнях.

35

Видимо, здесь Л. Левданский имеет в виду новую, последнюю гипотезу А. Галилейского, согласно которой человек разумный появился на Земле в итоге радиоактивного облучения, которому когда-то были подвергнуты человекоподобные обезьяны (искусственно или натурально — неизвестно, и в этом сейчас состоит гласная загадка).

36

Принцип неопределенности, фундаментальное положение квантовой теории, утверждающее, что характеризующие физическую систему т. н. дополнительные физические величины (например, координата и импульс) не могут одновременно принимать точные значения; отражает двойственную, корпускулярно-волновую природу частиц материи (электронов, протонов и т. д.). Неточности при одновременном определении дополнительных величин связаны соотношением неопределенностей, которое для неточностей ΔХ и ΔРх в определении координаты X и проекции на нее импульса Р имеет вид:ΔРх *ΔХ > h, где h — Планка постоянная. Соотношение неопределенности для энергии Е и времени t:ΔЕ *Δt ~ h.

37

«Литература и жизнь» (англ.).

38

Траснациональная корпорация (ТНК) — монополистическое объединение, характерное для капиталистического мира; происходит от слов транс — через, сквозь, за и корпорация — объединение.

39

Пифагоризм — религиозно-философское учение в Древней Греции 6–4 веков до н. э., основанное Пифагором. Исходило из представления о числе как основе всего существующего.

40

Атман — индивидуальная душа.

41

Брахман — мировая душа.

42

Сутра — молитва.

43

Шире и глубже о положительной роли паразитов в жизни общества сказано в моей работе «О пользе вредного» (Избр. произв., т. 4).

44

Очень многие ученые связывают это явление с эмансипацией женщин. Кстати, сами женщины этого тоже не отрицают. Вот что, например, написала поэтесса А. Марфуткина в статье «Женщины! Последнее слово за нами»:

«Урбанизация современной жизни, автоматизация и механизация тяжелого механического труда свели к нолю преимущества мужчин перед нами. Я хочу заявить больше: природа недаром создала нас такими психически гибкими и изменчивыми, и поэтому в нынешнее катастрофически сложное время, после открытия адаманов, когда большинство мужчин растерялось, ибо их физическая сила стала никому не нужной, — они стали заниматься тем, чем во все времена занимались мы, женщины: с утра до ночи ищут модную одежду, украшения, парики, косметику, сидят в косметических кабинетах, — сейчас нам ничего иного не остается, как взять руководство всем человечеством в свои крепкие женские руки. А тем более что дубовая мужская логика сейчас не влезает ни в какие ворота. Женщины всего мира, наша ближайшая задача: передать воспитание детей мужчинам, загнать мужчин к кастрюлям и тарелкам, а самим вплотную заняться решением государственных и научных дел!»

45

Мисс Америка — победительница конкурса красоты.

46

Письмо это попало к автору при довольно загадочных обстоятельствах. Вероятнее всего — это вы увидите из текста письма, — женщина писала сразу два письма: одно — и оно, к сожалению, неизвестно нам — автору, а второе — подруге. При отправлении женщина перепутала конверты. Судя по необычным именам (Эмуличка, Жаклиночка), а также по отдельным нетипичным словам, это письмо пришло издалека, вероятнее всего — из-за границы…

47

Как известно, эту довольно интересную и оригинальную гипотезу подтвердили многочисленные опыты на колорадских жуках. Сейчас достоверно доказано, что при отравлении жуков на одной делянке, у жуков на другой вырабатывается иммунитет против отравляющих веществ. Как, каким образом передается такая информация — пока неизвестно.

48

Учитывая сложность и специфичность выкладок, мы опускаем их.

49

Здесь тоже сложные физико-математические выкладки.

50

Снова — физико-математические выкладки…

51

Имея миллиардные прибыли, могущественная ТНК «Адаманис» перевела часть своих средств в сферу массовой культуры. «Адаманис» создала множество отдельных специализированных международных концернов, которые занимались производством кинофильмов, аттракционов, игровых автоматов, занимательных иллюстрированных журналов, книг, газет, — все это, как и разные напитки, создавалось с целью пропаганды всемирно известной ТНК «Адаманис», еще больше поднимало авторитет известной этикеточки.

52

Надеемся, что нас поймут правильно. Мы вовсе не собираемся утверждать, что иных форм цивилизации нет и быть не может. Наоборот, на наш взгляд — и об этом свидетельствуют отдельные необъяснимые сегодня факты — внеземных цивилизаций множество, все они связаны между собой в единую сложную систему (это объяснение дает представитель ВОПИ).

Content

Гигевич Василий Семенович Марсианское путешествие

Василий Семенович Гигевич Марсианское путешествие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Василий Семенович Гигевич Полтергейст

Глава первая Переполох и растерянность Любы Круговой. Юзик возвращается домой и пытается восстановить порядок. Чрезвычайное происшествие, которое путает планы Юзика

Глава вторая Летучка в кабинете Селиванова. Борьба Селиванова с алкоголизмом. Николаенчик говорит такое… Андрейченко выясняет обстановку. Селиванов в растерянности. Решение принято

Глава третья Самообразование журналиста Грушкавца. Раздумья Грушкавца о смысле жизни. Неожиданный звонок и приход гостя. Майор милиции поражен: неужели они здесь? Решение Грушкавца

Глава четвертая Редакционные хлопоты. Мулярчик действует. Шумаков сопротивляется. Бомба в газете…

Глава пятая Ситуация в Институте физики. Теория относительности — на свалку? Звонок начальства. Новые проблемы — как снег на голову посреди лета…

Глава шестая Леночка Адамкина и Анжела Замостииа — представительницы нового высокоинтеллектуального поколения. Поездка в Березово. Телевизионщики из программы «Взгляд». Интервью с Любой Круговой. Неожиданное нападение на москвичей. Что творится на свете: страх и растерянность… Возвращение. Новые загадки

Глава седьмая Грушкавец читает газетную статью. Содержание статьи. Огорчение и отчаянье человека из районки. В чем искать успокоение души?

Глава восьмая Полтергейст и его проявления. Умные ученые споры. Где проводить международную конференцию по SETI: в Березове, в Мексике или на островах Фиджи? Проявление полтергейста перед членами комиссии

Глава девятая Юзик в растерянности. Люба в отчаяньи. Хуже не будет — в путь-дорогу к знахарю… Зрелище в Студенке, которое наводит Юзика на философское раздумье. Знахарь и его загадочные слова. Возвращение. Последние легендарные слова Юзика

Эпилог

Василий Семенович Гигевич Помни о доме своем, грешник

Часть первая ЗНАКОМСТВО С АДАМАНАМИ

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

ИЗ ДНЕВНИКА ОЛЕШНИКОВА

ИЗ МОНОЛОГА ЛАБУТЬКИ

Раздел первый К ИСТОРИИ ВОПРОСА

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

Раздел второй СУЩНОСТЬ ОТКРЫТИЯ

Вирус — живое существо

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

ИЗ ДНЕВНИКА ОЛЕШНИКОВА

ИЗ МОНОЛОГА ЛАБУТЬКИ

Раздел третий ЗАКРУЖИЛОСЬ, ЗАВЕРТЕЛОСЬ…

ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ ВАЛЕССКОГО ДЛЯ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ И ЗАРУБЕЖНЫХ ЖУРНАЛИСТОВ (Отрывки из стенограммы)

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

ИЗ ДНЕВНИКА ОЛЕШНИКОВА

ИЗ МОНОЛОГА ЛАБУТЬКИ

Раздел четвертый КОМУ — СМЕХ, А КОМУ — БЕДА

Часть вторая НАСТУПЛЕНИЕ АДАМАНОВ

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

ИЗ ДНЕВНИКА ОЛЕШНИКОВА

Раздел первый СИТУАЦИЯ УСЛОЖНЯЕТСЯ

Я ПРЕДУПРЕЖДАЛ…

ИЗ ПРОГРАММНОГО ЗАЯВЛЕНИЯ ПЗА (выдержки)

К сведению членов ВОПИ и желающих вступить в ряды ВОПИ

ИЗ ПОСЛЕДНИХ ЗАПИСЕЙ ВАЛЕССКОГО

Раздел второй КРИЗИС

Открытое письмо деятелям литературы и искусства

Открытое письмо Мясцовому заслуженных деятелей литературы и искусства

Примечания