Дик Кинг-Смит

Гарри и попугай

Гарри и попугай

Глава первая

Большинство людей, спускаясь по лестнице, внимательно смотрят себе под ноги, а некоторые даже держатся при этом за перила. Но Гарри Холдсворт не из таких, нет!

Годы тренировок в родном доме превратили Гарри в настоящего мастера лестничного спуска всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Некоторые из них были весьма примитивны, ну, например, каждый может съехать вниз по перилам, скатиться кубарем по ступеням или допрыгать до первого этажа на одной ножке. Куда сложнее скакать через ступеньку с зажмуренными глазами, не говоря уже о том, чтобы держать при этом руки в карманах.

Гарри как раз собирался попробовать это проделать, когда внутренний голос подсказал ему, что сегодня будет совершенно особенный день. Точнее, совершенно особенное утро.

Словно олимпиец-прыгун на старте, Гарри застыл на лестничной площадке, глубоко дыша и слегка раскачиваясь взад-вперёд в ожидании того не поддающегося описанию момента, когда он наконец поймёт, что готов к прыжку. Впереди всего семь прыжков. Мальчик закрыл глаза.

Всё произошло, когда он был в середине пути. Где-то внизу прозвучал голос матери: «Завтрак готов!» — и госпожа Холдсворт вышла из кухни с подносом в руках. Позади себя мальчик услышал недовольное ворчание отца: «Гарри, уйди с дороги, я и так опоздал». А во время прыжка номер пять в дверь позвонил почтальон, тут же бешено залаяла собака (как она лаяла всегда, стоило раздаться звонку), а кот бросился вверх по лестнице (как он бросался всегда, стоило собаке бешено залаять). Прыжок номер шесть пришёлся точнёхонько на кошачий хвост. Ну а в прыжке номер семь Гарри налетел на мамин поднос.

Когда истошные завывания улепётывающего кота и звон разбитого фарфора стихли, наступила жуткая тишина, нарушаемая только жадным чавканьем собаки, слизывающей с ковра пролитое малиновое варенье.

Гарри лежал на полу, с трудом переводя дыхание, а над ним нависли удручённые лица родителей. Сквозь отверстие для писем в дом протиснулся белоснежный конверт и, как птица, спикировал Гарри на грудь. Это был тяжёлый строгий конверт с разноцветными марками. Американскими марками. И адресован он был ГОСПОДИНУ ГАРРИ ХОЛДСВОРТУ.

— Письмо из Америки, — заметил Гарри, когда вся семья наконец устроилась за спешно накрытым столом. — Но у меня в Америке нет знакомых.

— Наверное, оно от дядюшки Джорджа, — проговорил господин Холдсворт с набитым ртом.

— А кто это?

— Старший брат моего отца. Он уехал в Америку ещё юношей и стал университетским профессором. Ему сейчас должно быть лет девяносто. Вечером поговорим, Гарри, сейчас мне некогда. Ну, я побежал. — Папа одним глотком допил свой кофе и выскочил из дома.

Гарри вскрыл конверт столовым ножом и вытащил пачку бумаг. На верхней странице было написано заглавными буквами: «ВОЛЯ. ХОЛДСВОРТ».

— Странно, а папа сказал, что дядю зовут Джордж, — удивился Гарри.

— Так и есть, — ответила мама. — Можно взглянуть? — Она забрала у сына бумаги. — Точнее — звали, — добавила она. — Это копия последней воли дяди и его завещание.

Госпожа Холдсворт пробежала глазами по сопроводительному письму от нью-йоркской нотариальной конторы и поглядела на часы.

— Ты упомянут в завещании дяди, но сейчас у нас нет времени во всём этом разбираться, тебе пора в школу. Прочитаем завещание вечером, когда папа вернётся с работы. Думаю, дядя оставил тебе что-то на память.

Весь день и без того бурное воображение Гарри било через край. «„Что-то на память“ — ну мама уж скажет так скажет! Я упомянут в завещании моего старого, почтенного американского дядюшки, а все американцы ужасные богатеи, это каждый знает. Если американец дожил до девяноста лет, у него было полно времени, чтобы нажить целое состояние, тысячи тысяч фунтов, ну ладно, долларов. Наверняка дядя был миллионером, нет, мультимиллионером. Наверняка у него три или четыре больших дома и при каждом, конечно, по бассейну, а ещё ранчо, и собственный катер, и реактивный самолёт.

Вдруг он оставит всё это мне? Придётся учиться летать!»

Он широко расставил руки и стал реветь, как самолёт, ждущий из диспетчерской сигнала к отлёту. Уйдя с головой в новую игру, Гарри не сразу услышал резкий оклик учителя:

— Гарри! Скажи-ка на милость, что ты делаешь?

— Я… э… просто потягиваюсь.

— Лучше бы ты подтянулся в учёбе, мечтатель. Все эти примеры на сложение нужно решить до конца урока.

Одноклассники дружно захихикали.

— Гарри дуралей, — сказал кто-то.

— Примеры на сложение! — Гарри склонился над партой, ухватившись руками за воображаемый штурвал дядиного катера, который, подняв тучу брызг, только что пересёк финишную черту под восторженные крики болельщиков. — Складывать я собираюсь только огромные деньги, которые достались мне в наследство от дяди.

К концу последнего урока Гарри уже убедил себя, что сказочно богатый дядюшка по капризу судьбы оставил ему всё своё состояние. Вообще-то Гарри был мальчиком нежадным, но большим фантазёром. Вот почему в своих мечтах он уже стал счастливым обладателем трёх роскошных домов, скоростного катера и частного самолёта. Кроме того, он решил, что было бы неплохо получить сделанный на заказ «кадиллак» и парочку «роллс-ройсов» (для особых случаев). И конечно, настоящее наследство не может состоять из одних только скучных долларовых счетов. Наверняка у дядюшки имелся заветный сундук, доверху набитый бриллиантами, рубинами, изумрудами и золотыми и серебряными монетами.

По дороге домой Гарри остановился возле кондитерского магазина и уставился на витрину. Теперь он сможет купить всё, что душе угодно, даже не глядя на цену. Мальчик сунул руку в карман и выудил оттуда четыре пенса.

— Что ж, в любом случае уже завтра всё будет по-другому, — сказал себе Гарри.

Воротившись домой, он первым делом схватился за письмо, но в нём было столько длинных трудных слов, что мальчик решил дождаться прихода отца.

Пока же он приписал к состоянию дяди мотоцикл «харлей-дэвидсон» (старая такая модель, дядя гонял на нём ещё в молодости) и теперь развлекался тем, что с воем нарезал на нём круги по дому.

— Гарри, — попросила мама, когда он с грохотом пролетел по коридору, ведущему из кухни в гостиную. — Ты не мог бы делать это у себя в комнате? — В её словах сквозило бесконечное терпение, которому она выучилась за десять лет, что растила сына.

— Р-р-р!.. — взревел Гарри и, развернув мотоцикл, взлетел по лестнице на второй этаж. «Не переживай, мама, — подумал он. — Скоро я куплю тебе дом побольше. А папа сможет забрать один из моих „роллс-ройсов“».

Когда Гарри наконец заслышал шум колёс пятилетнего папиного форда, он тут же выбежал из детской и спустился на первый этаж самым стремительным способом (по перилам).

— Папа! Дядюшка Джордж умер! А письмо, представляешь, в нём его последняя воля! Я не понял ни слова, но ты же мне всё объяснишь? Пойдём, мам. Папа прочтёт нам завещание!

Господин Холдсворт опустился в кресло и взял в руки бумаги. Несколько минут он читал их про себя, а потом тихонько засмеялся.

— Что? — спросила мужа госпожа Холдсворт. — Он что-то оставил Гарри?

— Да, оставил.

— Своё состояние? — завопил Гарри.

— Состояние? — усмехнулся отец. — Боюсь, что нет, Гарри. Старик был небогат, а то немногое, что имел, оставил университетской библиотеке. И всё же тебе достанется самое ценное его имущество.

— Что же? — выпалил Гарри.

— Попугай.

Глава вторая

«Моему двоюродному внуку Гарри Холдсворту, с которым я, к несчастью, не был знаком, я завещаю своего верного товарища, скрасившего последние сорок лет моей жизни, африканского серого попугая, откликающегося на имя Мэдисон.

Я сделал такой выбор осознанно, поскольку вышеупомянутый Гарри Холдсворт — единственный известный мне родственник мужского пола, пребывающий в возрасте, подходящем для унаследования Мэдисона, поскольку попугай а) может прожить на белом свете ещё сорок лет и б) как и я, не слишком-то привык к женскому обществу». В конце пункта 15 «Последней Воли и Завещания» профессор Джордж Холдсворт в подтверждение всего вышесказанного поставил свою личную подпись.

Далее в завещании говорилось, что дядя Джордж заранее позаботился о том, чтобы двоюродный внук избежал денежных трат и бюрократических проволочек.

— Авиадоставка оплачена, — сказал отец Гарри. — К тому же тебе будет выплачена некая сумма, необходимая для покупки просторной клетки и птичьего корма на целый год. По истечении этого года попугай перейдёт на твоё полное обеспечение.

— Ещё на сорок лет? — ужаснулся Гарри. — Хочешь сказать, что я должен заботиться о птице, пока мне не стукнет пятьдесят?

— Возможно, попугай умрёт раньше, дорогой, — успокоила его мать.

— К тому же, — подхватил отец, — вдруг ты его полюбишь. Вдруг он говорящий. Дядюшка Джордж был выдающимся учёным современности в области лингвистики.

— А что такое лингвистика? — спросил Гарри.

— Это наука о языке. О словах в частности, а значит, велик шанс, что попугай знает хотя бы несколько словечек.

— И я смогу брать его в школу, — просиял Гарри. — Он будет сидеть у меня на плече, как попугай из «Острова сокровищ».

Гарри тут же принялся ковылять по комнате, сверкая глазами и прихрамывая, как одноногий пират.

— Пиастры! Пиастры!

— Ты никуда его не возьмёшь, — строго сказала мама. — На выходных вы с папой купите надёжную клетку. Я не хочу, чтобы попугай летал по всему дому и гадил.

— Наверняка попугай приучен жить в доме, — с надеждой предположил Гарри.

— Не глупи, Гарри. Птицы не могут…

— Чего не могут?

— Птицы просто…

— Твоя мама хочет сказать, что птицы просто делают это, когда им вздумается, — заключил господин Холдсворт. — В любом случае нужно сначала поглядеть, что этот… как его там зовут?.. — Папа снова заглянул в завещание. — …Мэдисон… Что этот Мэдисон собой представляет. Он уже скоро будет здесь.

Так всё и произошло. Через пару недель, в субботу, Мэдисон уже был в Англии.

Когда из аэропорта Нью-Йорка в лондонский аэропорт сообщили о прибытии попугая, семью Холдсворт охватила лёгкая паника. Ну отчего дядюшка Джордж не отдал попугая в зоопарк или цирк? Всё бы ничего, думали родители Гарри, если бы их сын был в восторге от такого подарка или хотя бы просто рад. Но нет, мальчик выглядел на редкость подавленным. В таком же подавленном состоянии он ждал приезда фургона, в котором томился его товарищ на ближайшие сорок лет.

Покупка клетки прошла даже весело. Дядюшка не поскупился, и Гарри с папой приобрели самую просторную птичью клетку, смахивающую на целый вольер. Но чем больше Гарри смотрел в то памятное утро на блюдца с зёрнышками и водой, пол, посыпанный песком, и открытую дверцу, тем сильнее его сердце сжимала тревога.

«Держу пари, эта дурацкая птица клюётся, плохо пахнет и не знает ни слова. Зато вопит день-деньской или выкрикивает всякую чепуху, типа „привет“ или „тётя Мотя“. А я буду слушать эту дребедень, пока не состарюсь! Между прочим, я птиц вообще не люблю, а этого попугая тем более».

И вот раздался звонок.

Когда клетку-контейнер водрузили на стол в гостиной, Холдсворты прильнули к вентиляционным дырочкам и разглядели внутри силуэт. Попугай не кричал, только слегка скрёбся лапкой о дно клетки.

— Он жив, — разочарованно протянул Гарри.

— Давайте скорей выпустим беднягу наружу, — засуетился отец. — От Америки до нас долгий путь. Ну, Гарри, открой крышку.

— А вдруг он улетит?

— Не думаю, он только что проделал три тысячи миль и, должно быть, очень устал. Ну давай же, открывай.

Гарри без особого энтузиазма отодвинул щеколду, поднял крышку и отдёрнул руку так резко, словно внутри сидел не попугай, а ядовитая змея.

Какое-то время всё было тихо. Потом в ящике что-то зашелестело, и наружу высунулась серая голова с острым крючковатым клювом. Жёлтые, как солома, глаза попугая внимательно оглядели гостиную.

Один из этих жёлтых глаз пристально изучил Гарри, отметив его худенькую фигуру, рыжую копну волос и оттопыренные уши. Затем, недолго думая, попугай выбрался из клетки-контейнера и зашагал по столу вальяжной пиратской походкой прямиком к мальчику. Тот испуганно шарахнулся в сторону.

— Похоже, ты ему понравился, — улыбнулась мама.

— Не бойся, — подбодрил сына папа. — Ничего он тебе не сделает.

— Ты-то откуда знаешь? — насупился Гарри.

— А ты протяни руку, посмотрим, взберётся ли на неё попугай.

— Сам протягивай.

— Вот ещё, это твой попугай.

— Ну же, скажи ему что-нибудь, — попросила мама. — Назови его имя.

Гарри подозрительно глянул на попугая, который теперь стоял на самом краешке стола, склонив голову набок. Мальчик отметил про себя крепкий клюв птицы и острые когти на серых лапах. Зажмурившись, Гарри вытянул вперёд руку.

— Привет, Мэдисон, — неуверенно проговорил он.

Попугай вспрыгнул мальчику на руку и спокойно зашагал по направлению к плечу. Оказавшись на плече, попугай ласково защекотал кончиком клюва ухо Гарри.

Мальчик открыл глаза и с облегчением выдохнул.

— Ты ему понравился, — сказала мама.

— Хорошая птица, — согласился папа.

— Привет, Мэдисон, — снова повторил Гарри, на этот раз куда более уверенным тоном.

Попугай ничего не ответил.

— Возможно, он заговорит, когда поест, — предположила госпожа Холдсворт. — Посади его в клетку, Гарри. Бедняжка, наверное, проголодался.

И правда, стоило Гарри подойти к клетке, как попугай спрыгнул с плеча и самостоятельно вошёл внутрь. Он жадно выпил всю воду из блюдца, а потом набросился на зёрнышки, то и дело поглядывая на Холдсвортов жёлтыми умными глазами.

Но, несмотря на самое доброе отношение семейства, попугай за весь вечер не промолвил и словечка.

— Жалко, — протянул господин Холдсворт. — Я думал, дядя Джордж научил его говорить хоть что-то за сорок-то лет.

— Наверное, этот попугай неговорящий, — предположила мама.

— Скорее всего, так оно и есть, — отозвался папа. — Ладно, Гарри, тебе пора на боковую. Спокойной ночи, дружок.

— Спокойной ночи, дорогой, — промолвила мама.

Гарри был уже на середине лестницы, когда услышал ещё одно пожелание хорошего сна:

— Спокойной ночи, Гарри.

— Спокойной ночи, папа, — ответил он и вдруг понял, что это не голос отца.

Незнакомец говорил резче и как будто бы в нос. Мальчик бегом вернулся в гостиную, родители уже ушли к себе в спальню. Только попугай в гордом одиночестве сидел на жёрдочке.

— Мэдисон, — неуверенно произнёс Гарри, — ты что-то сказал?

Глава третья

«Наверное, всё-таки это был папин голос», — думал Гарри, постепенно проваливаясь в сон, где попугаи говорили с ним на непонятных языках и он решительно не знал, что ответить.

Сон постепенно превратился в кошмар, где Гарри стал крошечным, как подсолнечное семечко, а огромный попугай гонялся за ним по всей клетке.

Гарри проснулся в холодном поту. На часах было пять тридцать. За окном начинало светать.

Он полежал в кровати ещё несколько минут, радуясь тому, что кошмар оказался всего лишь кошмаром. Но, вспомнив про попугая из сна, Гарри подумал о настоящем. «Ладно, допустим, дядюшка Джордж не научил Мэдисона разговаривать, но это ещё не значит, что я не смогу. Попугаи всего лишь подражают людям, у них нет своих мыслей, они просто копируют чужую речь. Значит, если всё время повторять одно и то же слово, попугай рано или поздно его запомнит. Думаю, сотни раз будет достаточно. А потом мы возьмёмся за следующее слово. Сегодня воскресенье, мама с папой встанут ещё не скоро. Самое время для первого урока. Но с какого же слова начать? Придумал! Я научу его говорить своё имя. Но было бы слишком просто научить его говорить „Мэдисон“. Это всё равно как если бы я говорил всем подряд „Гарри“. Нет, лучше сразу выучить его говорить „Меня зовут Мэдисон“».

Гарри вскочил с кровати, надел халат, вышел из комнаты и (в кои-то веки) медленно спустился с лестницы, как обычный человек. Поплотней закрыв за собой дверь в гостиную, он подошёл к столу и остановился перед клеткой.

Прильнув к прутьям, мальчик сделал свирепое лицо, совсем как у следователей гестапо из фильмов.

— Существует много способов заставить тебя заговорить, — процедил он сквозь зубы.

Попугай ответил молчанием.

Гарри тяжело вздохнул. «Сто раз, — подумал он про себя. — Мне нужно будет повторить слово сто раз, и тогда всё будет как надо». Припав к решётке в том месте, где, как ему казалось, у попугая должно быть ухо, Гарри громко и медленно заговорил, хорошо проговаривая каждый звук, словно его собеседник был туг на ухо: «Меня… зовут… Мэдисон».

Попугай задумчиво почесал лапой серую голову.

— Я понял, дружище, — сказал он вдруг совершенно отчётливо. — Какое, однако, невероятное совпадение. Видишь ли, меня тоже зовут Мэдисон.

Гарри так и застыл с раскрытым ртом. Он испытал одновременно целую бурю чувств: смущение, удивление, волнение.

— Что-то не так? — учтиво спросил Мэдисон. — Язык проглотил?

— Ты умеешь говорить, — просипел Гарри.

— Угу.

— Как человек!

— Естественно. Впрочем, какие-то различия в произношении у нас с тобой, конечно, будут. Я всё же вырос в Америке. Но что-что, а говорить я уж точно умею.

— Но… мне казалось, попугаи могут лишь повторять заученные слова.

— Всё зависит от того, кто их учил. Я, например, провёл полжизни у профессора лингвистики. Он ушёл в мир иной, но, парень, что это был за великий человек!

— Дядюшка Джордж!

— Ты племянник Джорджа Холдсворта?

— Нет, его племянник — мой отец, но я тоже зову его дядей.

Мэдисон снова почесал голову.

— Вот те раз! — воскликнул он. — Это всё объясняет. Меня засунули в какой-то ящик, отвезли в аэропорт, и через некоторое время я понял, что уже нахожусь в Хитроу. И тогда я сказал себе: Мэдисон Холдсворт, боюсь, что тебе судьбой уготован лондонский зоопарк. Но вместо этого я снова попал в семью. Парень, как я рад, что всё так счастливо обернулось.

Попугай возвёл глаза к потолку.

— А всё благодаря Джорджу, — с благоговением вымолвил он.

— А почему дядюшка Джордж назвал тебя Мэдисон? — полюбопытствовал Гарри.

— В честь Джеймса Мэдисона, четвёртого президента Америки с тысяча восемьсот девятого по тысяча восемьсот семнадцатый год. Он управлял страной сразу после Томаса Джефферсона и перед Джеймсом Монро.

— О, — только и сказал Гарри. — Но почему именно в честь четвёртого?

— Всё очень просто, — ответил Мэдисон. — Я был его четвёртым попугаем. Вашингтон скончался во сне, Адаме умер от пневмонии, а Джефферсона съела кошка.

Гарри распахнул дверцу клетки, и попугай вспорхнул на его плечо.

— Значит, это всё-таки ты вчера пожелал мне спокойной ночи? — спросил Гарри.

— Да. С языка сорвалось. А потом я решил, что утро вечера мудренее. Но когда ты завёл своё «Меня… зовут… Мэдисон», я уже не мог держать клюв на замке.

— А откуда ты узнал, что меня зовут Гарри?

— Так тебя называли родители.

— Конечно, глупый вопрос, прости. Просто очень сложно поверить в то, что ты всё слышишь и понимаешь. А что ты ещё умеешь, Мэдисон?

— Я умею читать и играть на фортепьяно всякие народные песенки, например «Там вдали на реке Суони» или «Кэмптаунские скачки».

— Ты нажимаешь на клавиши лапами?

— Клювом. Да, ещё я умею пользоваться телефоном. А вот писать так и не научился. Ручку в клюве не удержать.

— Ого! — присвистнул Гарри. — Интересно, что скажут в школе!

В этот миг он почувствовал, что попугай покрепче обхватил его плечо.

— Послушай, Гарри, — заговорил Мэдисон, — нам ещё о многом предстоит поговорить, но кое о чём лучше условиться прямо сейчас. Понимаешь, я ведь не совсем… обычный попугай.

— И?

— Не открывай никому мою тайну, Гарри. Джордж за все долгие сорок лет не обмолвился о моих способностях ни одной живой душе. Он понимал, что газетчики и телевизионщики сразу начнут на нас охоту, не говоря уже об учёных, желающих провести надо мной опыты, и циркачей, готовых на всё, чтобы выкрасть меня из дома. Мы держали свой секрет при себе. Надеюсь, ты поступишь так же, как дядя?

— Д-да, — неохотно протянул Гарри.

— Тебя что-то тревожит? — спросил попугай.

— Ну, понимаешь, вы с дядей Джорджем жили вдвоём, так?

— Угу.

— А я живу с родителями. Понимаешь?

— Ну конечно, — закивал Мэдисон. — Мы расскажем им наш секрет. Они же не болтливы?

— Нет, — улыбнулся Гарри и машинально потрепал Мэдисона по шелковистой шее. — Но давай расскажем им всё попозже, ладно, Мэдисон? А прежде хорошенько повеселимся.

— Разумеется, Гарри. Я тебе подыграю.

— Спасибо, Мэдисон.

— Да, кстати, Джордж называл меня Мэд. Ты тоже можешь.

— Хорошо, Мэд. Ты, наверное, очень скучаешь по нему. Надеюсь, тебе у нас понравится.

— Не сомневаюсь, — проговорил попугай, нежно пощекотав клювом ухо мальчика.

— Ты уверен?

— На все сто, — сказал попугай.

Глава четвёртая

В доме Холдсвортов одно воскресное утро было похоже на другое. К столу неизменно подавались яйца в мешочек, после чего Гарри шёл мыть посуду и вытирать со стола, а родители отправлялись в гостиную. Там мама углублялась в чтение, а папа с головой уходил в кроссворд. Гарри мог прервать сие действо, которое госпожа Холдсворт называла «моим выходным утром», лишь для того, чтобы принести им свежий кофе. В оставшееся время Гарри был предоставлен самому себе и развлекался как мог.

Вообще-то у Гарри неплохо получалось развлекаться, но часто, особенно по таким воскресеньям, ему приходило на ум, что неплохо было бы иметь друга, с которым можно поговорить и поиграть.

«Теперь у меня есть такой друг», — думал Гарри, торопливо домывая последнюю тарелку. Разлив по чашкам чёрный кофе, Гарри взял в руки поднос и направился в гостиную.

Мама уже сидела на диване, задумчиво листая книгу, а папа устроился в своём любимом кресле и, сдвинув брови и пожёвывая карандаш, корпел над кроссвордом из утренней газеты. Мэдисон тихо сидел в своей клетке.

— Спасибо, дорогой. — Госпожа Холдсворт взяла с подноса кофейную чашку. — Ты уже вымыл посуду?

— Да, мама.

— Благодарю, сынок, — сказал отец и поставил чашку рядом с собой.

— Не за что, папа.

Мэдисон пронзительно закричал.

— Надеюсь, птица не устроит нам утренний концерт, — нахмурился господин Холдсворт. — Мне никак не сосредоточиться.

— Я заберу его в свою комнату, ладно? — быстро нашёлся Гарри.

— Отличная идея.

Госпожа Холдсворт оторвала от книги взгляд.

— Но попугай может…

— Не может, — успокоил её Гарри.

Мэдисон возмущённо захлопал крыльями.

Еле сдерживая смех, Гарри открыл дверцу клетки и выбежал из гостиной уже с попугаем на плече.

Весь воскресный день и последовавшие за ним школьные каникулы Гарри и Мэдисон говорили, говорили и говорили. Укрывшись в детской, они болтали без умолку с утра до вечера. Сорок лет, проведённые в компании профессора Джорджа Холдсворта, не прошли для Мэдисона даром, попугай стал превосходным рассказчиком.

Он рассказывал Гарри про бейсбол, регби, свою жизнь в Кембридже и даже немножко про президента Мэдисона.

Попугай, в свою очередь, узнал много нового о крикете, футболе, Гринвиче и самом Гарри.

Он так и засыпал мальчика вопросами.

— Сколько тебе лет, Гарри? — перво-наперво поинтересовался Мэдисон.

— Десять.

— Десять? Это просто замечательно!

— Почему?

— Знаешь, когда я вылупился в этот мир из яйца, дяде твоего отца было чуть за пятьдесят. Получается, что я провёл половину жизни в обществе пожилого человека. Пойми меня правильно, Гарри, я очень любил Джорджа и никогда его не забуду, но в последние годы старик сильно сдал. Думаю, будет весьма интересно провести вторую половину жизни с молодым товарищем. Кстати, почему ты не на занятиях?

— У нас каникулы.

— А в какой школе ты учишься?

— В начальной.

— Ну и как тебе учёба?

— Да нормально.

— Хм, мне-то повезло. Я уже родился с особыми способностями.

— Какими?

— Повторять всё, как попугай.

— О, Мэд, до чего ты смешной!

— К тому же у меня был лучший в мире учитель. Профессор прикладной лингвистики. Не многие попугаи могут этим похвастаться.

— Не многие попугаи в принципе могут говорить, — заметил Гарри.

— А ты шутник, приятель, — усмехнулся Мэдисон.

А ещё друзья очень много играли.

— Какие игры ты любишь, Мэд? — спросил как-то Гарри.

— Ты про футбол и тому подобное? Боюсь, я не создан для этого, старина.

— Нет, нет, мы можем во что-нибудь поиграть вдвоём? В карты, например?

— Да, карточные игры весьма занимательны, только я не могу держать карты, равно как и карандаш, не говоря уже о том, чтобы сдавать или тасовать их. Мне больше по душе настольные игры, в которые можно играть клювом. Мы с Джорджем часто так забавлялись.

— Ты имеешь в виду домино?

— Да.

— И шашки?

— Пожалуй.

— Ну уж в шахматы ты точно играть не умеешь.

Мэдисон склонил головку набок и вопросительно поглядел на Гарри.

— Почему это, парень?

«Потому что, — подумал Гарри, — невозможно представить себе попугая-шахматиста».

— В шахматах нет ничего сложного, паренёк, — тем временем продолжал Мэдисон. — Впрочем, не всегда удобно переставлять клювом фигурки.

— Я не слишком-то силён в шахматах, — признался Гарри.

— Вздор, ты ещё надерёшь мне перья. Давай играть прямо сейчас.

Несколько дней спустя госпожа Холдсворт вошла в комнату сына в тот самый момент, когда Мэдисон занёс над шахматной доской ферзя. Попугай немедленно спрятал фигурку в клюве.

— Можно подумать, что вы играете в шахматы! — ахнула госпожа Холдсворт.

— Здорово, правда, мама?

— Ты случайно не проглотил ферзя, Мэд? — обеспокоенно спросил Гарри, когда мама ушла.

— Вот ещё. — Попугай выплюнул шахматную фигурку и не спеша сделал ход. — И знаешь, старина, похоже, я поставил тебе мат.

— Сегодня я застала Гарри за шахматной доской, — сказала вечером госпожа Холдсворт мужу. — Представь только, он посадил напротив себя попугая, как будто тот был его соперником.

— Гарри живёт в вымышленном мире, — вздохнул господин Холдсворт.

— Наверное, мы уделяем ему мало времени.

У Мэдисона относительно Гарри были свои соображения.

«Единственный ребёнок в семье привыкает, что весь мир крутится вокруг него, — думал он. — Гарри полагает, что если он помыл посуду после воскресного завтрака, то с него и взятки гладки. Да и в школе, видать, он не переутомляется. Но мальчик тем не менее славный. К тому же мне так нравится его чувство юмора. Нужно просто, чтобы кто-нибудь (вроде меня) встряхнул его, что ли».

Целую неделю Гарри наслаждался единоличной властью над тайной Мэда. Отчасти он, конечно, хотел посмотреть, как вытянутся лица родителей, когда он расскажет им правду, но дурачить папу и маму ему тоже безумно нравилось. Каждый вечер он с улыбкой вспоминал перед сном забавные случаи, произошедшие днём.

— Как поживает твой разговорчивый друг, Гарри?

— Отлично, папа. Конечно, он ещё не совсем отвык от Америки, но адаптация проходит успешно. Мэдисону здесь нравится.

— Он сам тебе это сказал?

— Конечно.

— Гарри, врать нехорошо!

Или:

— Почему бы тебе не научить чему-нибудь попугая, Гарри. Хотя бы парочке слов?

— Не думаю, что я его чему-то могу научить, мама.

— Почему? Он такой глупый?

— Ну, у него такое птичье мышление.

Сказав это, Гарри не мог удержаться от смеха, хватался за бока и вытирал выступившие на глаза слёзы.

После нескольких таких случаев господин Холдсворт заявил жене, что всерьёз опасается, что Гарри не в своём уме.

— О, если бы они только знали правду! — сказал Гарри попугаю по прошествии недели.

— А тебе не кажется, что пора им открыться, старина? Шутка шуткой, но я уже порядком устал изображать из себя немого в присутствии твоих родителей. Давай покончим с этой игрой?

Гарри задумался. Мэду, конечно, видней. Он уже столько прожил и столько видел. Мальчик погладил попугая по голове.

— Хорошо, — сказал он. — Мы всё расскажем им завтра.

Глава пятая

Следующим утром родителей Гарри разбудила музыка.

Кто-то медленно, но без ошибок играл на фортепьяно «Боевой гимн республики», и звонкий голосок Гарри оповестил их, что хоть тело Джона Брауна и лежит в могиле, душа его продолжает маршировать[1].

— Я и не подозревала, что Гарри знает нотную грамоту, — удивилась госпожа Холдсворт.

— Что ж, играет он намного лучше, чем поёт, — проворчал господин Холдсворт, залезая с головой под одеяло.

Позже, за завтраком, он сказал сыну:

— Ты, оказывается, у нас музыкант, Гарри.

— А ты разве не знал, папа?

— Ты долго тренировался, дорогой? — спросила госпожа Холдсворт.

— Нет, мама, оказывается, играть очень просто, если, конечно, знаешь как.

Мэдисон, расположившийся на плече у Гарри, тихонечко засвистел, и мальчик покатился со смеху. Папа мрачно уставился на него поверх воскресной газеты.

— Гарри, — строго сказал он, — я уже говорил твоей маме, что ты, кажется, не в себе.

Гарри захохотал пуще. Лицо мальчика раскраснелось, по щекам катились крупные слёзы.

— Нет, нет, — едва произнёс он сквозь смех. — Всё дело в моём пернатом друге.

— Ты ведёшь себя очень глупо, — нахмурилась мама. — Ешь лучше яйцо.

Мэдисон неодобрительно взирал на всю семью. Не то чтобы он был против того, что они завтракают, нет, он даже не был против многих блюд, стоявших на столе, и давно собирался сказать Гарри, что семечки и зерно хорошая еда только для обычного, самого обычного попугая. Но бедняга не мог смотреть, как Холдсворты уплетают за обе щеки варёные яйца. Мэдисону казалось, что такое поведение в его присутствии по меньшей мере бестактно.

И всё же он с живым интересом наблюдал за тем, кто как ест.

Женщина поставила яйцо в пашотницу тупым концом вверх, стукнула по нему ложечкой и очистила верхушку от скорлупы, обнажив белок, гладкий, как тонзура у монаха.

Мужчина поставил яйцо в пашотницу острым концом вверх и одним ударом ножа отсёк у него верхушку.

Мальчик обошёлся без пашотницы. Он просто очистил яйцо от скорлупы, положил на тарелку и в несколько секунд превратил его вилкой в мягкую жёлто-белую массу.

— Ой, — взвизгнул Мэдисон.

Господин Холдсворт оторвался от газеты.

— Птица определённо что-то сказала, — заметил он. — Какое-то слово.

Гарри ухмылялся во весь рот.

— Что смешного? — недовольно спросил папа.

— Скажи «доброе утро», — попросил Гарри.

— Я уже поздоровался с тобой, — напомнил папа.

— Да не мне скажи, Мэдисону. Ну же — «доброе утро».

— Гарри, отстань от папы, — сказала мама. — Дай ему спокойно почитать газету.

— Папа, ну пожалуйста. Что тебе стоит?

Папа обречённо вздохнул.

— Ладно, если ты так настаиваешь, — сказал он и поглядел на попугая. — Доброе утро.

— Доброе утро, — ответил Мэдисон.

— Я впечатлён, — проговорил папа. — Когда же ты научился говорить, дружок?

Мэдисон уже собирался открыть клюв и сказать: «Примерно сорок лет назад», но вовремя увидел, как Гарри приложил палец к губам.

— Значит, ты всё-таки сумел его чему-то научить, — восхитилась мама. — Наверное, пришлось попотеть. Но это того стоило, у него хорошо получается.

— Точно.

Госпожа Холдсворт склонилась над попугаем.

— Доброе утро, Мэдисон, — пропела она.

Мэдисон лукаво посмотрел на неё.

— Доброе утро, Мэдисон, — ответил он.

— Что за умная птичка! — воскликнула мама Гарри.

— Что за умная птичка, — повторил попугай.

— Потрясающе! — пришёл в восторг папа. — Какой талант! Стоило догадаться, что дядюшка Джордж не стал бы так носиться с обычным попугаем. Повторяя за нами слова…

— Причём, повторяя правильно, — вставила мама Гарри. — Да ещё и с американским акцентом.

— …попугай выполняет то, чему его научили. Дядя Джордж, наверное, частенько играл с ним в такую игру. Но тем не менее птица не понимает того, что говорит. Да, дружок, — улыбнулся он, — нет ключа?

— Нет ключа, — мрачно повторил Мэдисон.

— Жаль, что попугаи не умеют думать, как люди, да, папа? А то Мэдисон помог бы тебе с кроссвордом.

— Ну ты и выдумаешь, Гарри, — покачала головой мама. — Вот что, — обратилась она к мужу, — иди-ка ты пока со своей ненаглядной газетой в гостиную. А ты, Гарри, помой посуду, только сначала запри Мэдисона в клетке.

— Хорошо, мама, — ответил Гарри.

В коридоре между гостиной и кухней Гарри замедлил шаг и, удостоверившись, что родители не слышат, обратился к попугаю.

— Мэд, — прошептал он.

— Что, Гарри?

— Может, рассказать им всё сейчас?

— Я согласен, старина. Очень уж надоело повторять всякую чепуху. Чувствуешь себя этаким идиотом.

— Ладно, Мэд, — сдался Гарри. — Потерпи, пока я помою посуду. Не хочу пропустить такое зрелище.

Он вошёл в гостиную, где уже с трубкой в зубах сидел вооружённый карандашом папа, и посадил Мэдисона в клетку.

— Надеюсь, попугай не станет шуметь? — спохватился господин Холдсворт.

— Не будет, — заверил его Гарри. — Обещаю.

— Обещаю, — повторил Мэдисон.

Утро выдалось спокойное, тишину в гостиной Холдсвортов нарушал только скрип папиного карандаша, шелест страниц маминой книги и потрескивание семечек, доносившееся из птичьей клетки. Наконец появился Гарри с подносом в руках.

В этот самый миг господин Холдсворт вытащил изо рта трубку и тяжело вздохнул.

Госпожа Холдсворт отложила книгу.

— Что, сложный кроссворд?

— Мм. Заковыристые попались вопросы. Вот этот, например: учёный, изучающий птиц. Первая буква — «о», пятая — «т», последняя — «г». Всего девять букв.

— Этот учёный — орнитолог, сэр, — как будто невзначай проронил Мэдисон.

Глава шестая

С того памятного воскресного дня прошла всего неделя, а семья Холдсворт уже не представляла, как раньше жила без Мэдисона.

Что до собаки и кота, то они не могли даже припомнить, какой была жизнь в доме до того, как здесь появился серый пернатый незнакомец, говорящий человеческим голосом. Точнее, голосами, поскольку Мэдисон взял привычку обращаться к четвероногим на разные лады, подражая то папе, то маме, то Гарри. На собаку это произвело неизгладимое впечатление, она благоговела перед попугаем и даже не лаяла, заслышав звонок, с тех пор как Мэдисон отругал её голосом хозяина дома. Очень скоро она стала выполнять команды «сидеть» и «лежать», даже если они доносились из птичьей клетки. В награду собака удостаивалась громкого пронзительного крика «Хорошая девочка!», от которого сердце собачье переполнялось счастьем, а хвост ходил ходуном.

Кот же сначала счёл нового соседа обыкновенной птицей, подобной остальным пернатым, живущим на улице. И, повинуясь природным инстинктам, повёл охоту за лёгкой добычей.

Заметив, что люди перестали запирать попугая в клетке, он дождался часа, когда в гостиной не было ни души, и подкрался к креслу, на котором спиной к нему сидел Мэдисон. Бедный кот! Откуда ему было знать, с кем он имеет дело? Откуда ему могло быть известно, что Мэдисон за сорок лет жизни пересмотрел кучу боевиков (любимых фильмов дядюшки Джорджа)? Джордж Рафт, Джимми Кэгни, Эдвард Дж. Робинсон — все эти актёры были хороши, но Мэдисон выбрал манеру Хамфри Богарта. Именно его насмешливый голос достиг ушей полосатого охотника.

— Поостынь, котик, — проговорил Мэдисон, почти не разжимая клюва, и кот резко затормозил.

Мэдисон медленно обернулся и снова заговорил, как-то чересчур ласково.

— Никогда так больше не делай, приятель, — проронил он. — Понял меня? А теперь пошёл прочь!

Ошалевший, взъерошенный кот медленно попятился, не сводя с Мэдисона испуганных глаз, но тут, к его ужасу, из птичьего клюва раздалась раскатистая очередь автомата Томпсона и свист отскакивающих рикошетом пуль.

— Я должен был это сделать, детка, — позже рассказывал Мэдисон Гарри. — Кошак Джонни пришёл за мной. Он или я, третьего было не дано. Я подумал, пусть это будет он.

В решении важных вопросов родители Гарри с каждым днём всё больше полагались на Мэдисона.

Господин Холдсворт, возвратившись с работы, смотрел в компании попугая вечерние новости и, пока жена готовила ужин, а сын делал уроки, с жаром обсуждал с ним самые важные сюжеты.

Бывший хозяин привил Мэдисону живой интерес к странной мании людей пытаться вершить судьбы мира — мира, который, как они полагали, принадлежит человеку и который они тем не менее методично разрушали. Мэдисон, хоть и не говорил об этом вслух, полагал, что попугаи управились бы с делами на планете куда лучше, чем люди.

Следующий воскресный кроссворд господин Холдсворт и Мэдисон расщёлкали, как семечки. Вместе они оказались блестящей командой.

Дарования Мэдисона не исчерпывались одними интеллектуальными занятиями. Оказалось, что в нём таился и талант садовода. Крепкий клюв легко извлекал мелких паразитов, многие из которых пришлись попугаю по вкусу. Долгими светлыми летними вечерами господин Холдсворт и попугай работали бок о бок на садовом участке, вот только разговаривать они остерегались, чтобы докучливые соседи не узнали их секрет.

Поначалу госпожа Холдсворт втайне побаивалась, что Мэдисон, вылетев из клетки, загадит ковры и мебель. Тема была настолько деликатной, что мама Гарри никак не могла решиться задать попугаю волновавший её вопрос. Наконец она выдвинула в качестве парламентёра сына.

Гарри сразу перешёл к делу:

— Мэд, мама спрашивает, не хочешь ли ты воспользоваться туалетом.

— Нет, Гарри, не хочу. Но отлично понимаю, на что намекает госпожа Холдсворт.

— Правда?

— Я с ней переговорю.

Мэдисон нашёл маму Гарри на кухне.

— Госпожа Холдсворт, мадам, — начал он.

— Да, Мэдисон?

— Я насчёт личной гигиены людей и попугаев…

Госпожа Холдсворт удивлённо вскинула брови.

— Не тревожьтесь на мой счёт, мадам. Я всегда делаю это в саду. А ночью использую для этих целей клетку. — Про себя Мэдисон считал, что только для таких дел клетка и годится.

Заметив на лице госпожи Холдсворт смущение, Мэдисон моментально переменил тему.

— Как аппетитно выглядит это печенье, — заметил он.

— Хочешь попробовать?

— Тает на языке. — Мэдисон блаженно закатил глаза. — Песочное печенье всегда должно быть такого светло-золотистого цвета. Главное — не передержать его в духовке.

— Откуда ты всё это знаешь? — улыбнулась госпожа Холдсворт.

— Как не знать, мадам. Джордж обожал готовить.

— Правда? — восхитилась мама Гарри. — Я тоже. Может быть, ты поделишься со мной какими-нибудь заморскими рецептами?

Когда Гарри наконец зашёл в кухню, его мама и попугай были поглощены разговором.

— В Америке шоколадно-ореховые пирожные готовятся так, — ораторствовал попугай. — Берём двухсотграммовую плитку шоколада, лучше горького, но и не слишком сладкий тоже сгодится. Орехи пойдут любые — миндаль, фундук, арахис. Ломаем шоколад на дольки и растапливаем, потом добавляем в кастрюлю сто граммов сливочного масла…

— Подожди, Мэдисон, — попросила госпожа Холдсворт. — Я не успеваю записывать.

Мэдисон сделал паузу и продолжил диктовку. Он даже сумел почти без запинки выдавить из себя «разбить два яйца», посчитав, что эта жертва стоит благого дела.

— Я и не знала, что ты сладкоежка, Мэдисон, — улыбнулась госпожа Холдсворт.

— По правде говоря, мадам, я обожаю сладкое. Да и вообще предпочитаю есть то же, что и люди.

— Мэдисон, а ты помнишь ещё какие-нибудь рецепты? — спросила мама Гарри.

— Мэд, ты сегодня совсем не ел семечки, — вечером сказал Гарри попугаю.

— Что-то не хочется, — невнятно ответил Мэд. Его клюв был набит шоколадно-ореховыми пирожными.

Глава седьмая

Вскоре Гарри смекнул, что выполнение домашней работы в компании Мэдисона превращается в сплошное удовольствие.

Однажды, когда он задумчиво грыз карандаш, печально глядя на пустую страницу тетради, в детскую влетел попугай.

— Мэд, я запутался, — пожаловался Гарри.

Попугай спикировал на плечо мальчика и поглядел на раскрытый учебник.

— С чем мучаешься, дружок?

— С английским.

— С английским?! — воскликнул Мэдисон. — С венцом всех существующих языков, с языком блистательного Шекспира? Так в чём дело?

— Я никак не могу разобраться с частями речи, — вздохнул Гарри. — Нужно определить, где в этих предложениях существительные. Вот в этом, например: «Джон налетел на стену и сломал левую ногу».

— Бедняга Джон, — посочувствовал попугай. — Но задание отнюдь не сложное. Ну-с, что у нас здесь? Имя собственное, глагол, предлог, существительное, союз, ещё один глагол, прилагательное и снова существительное. Понятно?

— Нет, — честно признался Гарри.

К тому времени как Мэдисон завершил своё подробное объяснение, Гарри запомнил и выучил много нового.

— Ты прекрасно справился с заданием, Гарри, — удивился учитель. — Тебе помогал папа?

— Нет, — улыбнулся мальчик. — Птичка нашептала на ушко.

Все Холдсворты единодушно считали, что тайна Мэдисона должна оставаться тайной. Гарри и маму это вполне устраивало, так как они свободно общались с попугаем в родных стенах, а вот папа, заядлый садовод, частенько, позабыв об уговоре, заговаривал с Мэдисоном на лужайке перед домом. Но попугай хранил молчание.

Тем не менее все согласились с тем, что попугай, не знающий ни слова, может вызвать подозрение.

— Ты бы говорил хоть «привет», — посоветовал Мэду папа. — И все были бы довольны.

— Или же «попка-дурак», — пошутила мама.

— Покорнейше извиняюсь, мадам, но подобные выражения совсем не в моём стиле, — важно заявил Мэдисон.

— Тогда говори: «Мэдисон хороший», — предложил Гарри.

— Я бы предпочёл просто «привет», если вы, конечно, не возражаете, — с достоинством проронил Мэдисон. И когда в гости к Холдсвортам приходили друзья и родные, он с честью выполнял этот уговор.

Мэдисон безошибочно угадывал, кому из гостей хозяева действительно рады. Желанные гости получали вежливое «привет», и на этом всё заканчивалось. А вот надоедливые субъекты, как правило, уходили раньше, чем собирались, поскольку вредный попугай кричал «привет» не переставая, да ещё так пронзительно, что выносить это было положительно невозможно.

Конечно, бывало и так, что Гарри уходил в школу, господин Холдсворт — на работу, а его жена — на рынок. Тогда, если к дверям дома подходил незнакомец, Мэдисон начинал рычать, как целая свора собак Баскервилей, в то время как настоящая собака тихо лежала на полу, восторженно глядя на своего кумира.

И уж тем более Мэдисон не мог удержаться от искушения снять трубку, если в отсутствие Холдсвортов раздавался телефонный звонок. Впрочем, его быстро разоблачил папа Гарри, когда, позвонив с работы жене, услышал в трубке свой собственный голос.

— Добрый день, — сказал лжепапа. — Это автоответчик семьи Холдсворт. Представьтесь, пожалуйста, и оставьте своё сообщение после звукового сигнала. Пип.

— Мэдисон? — изумлённо спросил господин Холдсворт.

Повисла пауза.

— А, это вы, господин Холдсворт, сэр, — затараторил попугай. — Не ожидал услышать ваш голос.

— Я тоже не ожидал услышать свой голос, — выдавил папа. — И часто ты так забавляешься?

— Пару раз всего и было. Когда ваша милая жена уходила за покупками.

— Значит, ты передаёшь ей все сообщения?

— Ну конечно. Вот вы, сэр, зачем звоните?

— Скажи, что я поздно вернусь домой. У меня важное совещание.

— Ой, какая жалость, сэр. Мы обязательно что-нибудь вам оставим.

— Ты о чём?

— Об орлеанских креветках, мэрилендской буженине и слоёном пироге с клубникой, ожидавших вас к ужину. Хорошего дня, господин Холдсворт.

— Я думала, ты задержишься на работе, — удивилась госпожа Холдсворт, когда вечером её муж вошёл в кухню.

— Мм, как вкусно пахнет. Я отменил совещание.

— Вот здорово. Мы с Мэдисоном приготовили сегодня нечто совершенно потрясающее.

— Знаю-знаю, — пропел господин Холдсворт.

— Но откуда, папа? — спросил Гарри.

— Птичка на хвосте принесла.

Гарри очень понравился ужин. Мама превзошла саму себя, хотя и готовила эти блюда впервые. Вскоре все наелись до отвала и не могли больше взять в рот ни кусочка.

Попугай, ставший уже членом семьи, теперь сидел за столом вместе со всеми. Поскольку Мэдисон всё же был птицей и ел, прямо скажем, не слишком аккуратно, госпожа Холдсворт ставила перед ним поднос, куда падали крошки. Самое интересное, что ел Мэдисон с ложки, которую для него наполнял всякой вкуснятиной Гарри. Попугай ловко балансировал на одной лапке, а второй умудрялся удерживать ложку, куда весьма изящно опускал клюв.

Прикончив последний кусок клубничного пирога, господин Холдсворт восторженно посмотрел на жену.

— Изумительный ужин, — похвалил он.

— И правда изумительный, — подхватил Гарри. — Но где ты раздобыла все эти рецепты?

— Птичка напела, — улыбнулась мама.

Однажды Гарри вспомнил, как за несколько дней до прибытия Мэдисона читал взятую в библиотеке книжку про попугаев. Там была одна глава, которая тогда заставила его призадуматься.

«Попугаи иногда отличаются строгими предпочтениями. Одни хорошо ладят с мужчинами, но не любят женщин, другие ладят с женщинами, но терпеть не могут мужчин, а третьи подпускают к себе только детей».

«Хорошо, что Мэдисон так дружно живёт с папой и мамой», — подумал Гарри и этим же вечером повторил эти слова попугаю.

Мэдисон поудобней устроился на жёрдочке и задумчиво посмотрел на Гарри.

— Родная кровь, — проронил он.

— Что?

— Я, конечно, фигурально выражаюсь, но пойми, я — Холдсворт, — с гордостью заявил попугай. — Не по рождению, а по велению сердца. Мы одного поля ягоды. Джордж, хоть и был американцем до мозга костей, очень похож на твоего папу. Готовил он очень хорошо, но где ему до твоей мамы. Это самый вкусный клубничный пирог, который я ел в своей жизни! У тебя отличные предки, старина.

Гарри ничего не ответил, но Мэдисон уже так сблизился с мальчиком, что без труда догадался, о чём тот подумал.

— Но ты, Гарри, мой лучший друг, — твёрдо сказал он.

— О Мэд, — прошептал Гарри, — не знаю, что бы я делал без тебя.

Глава восьмая

Шло время, и Мэдисон уже стал считать дом Холдсвортов своим. Попугай был счастлив в Англии ничуть не меньше, чем в Америке. Его жизнь засияла новыми красками и наполнилась новым смыслом. Все летние каникулы он неразлучно провёл с Гарри за играми и долгими беседами.

После ужина к ним присоединялись родители, и вчетвером они играли в «Монополию».

Чаще всего выигрывал Мэдисон. Конечно, Холдсворты помогали ему держать неудобные банкноты, зато попугай прекрасно перемешивал кубики в клюве и выбрасывал их на игровое поле. Наверное, он побеждал потому, что был так сильно увлечён игрой.

Гарри и его родители частенько попадали за решётку, залезали в долги и становились банкротами, но Мэдисону всегда везло. Кроме того, он постоянно вытаскивал чрезвычайно удачные карточки «сюрприз» и делал совершенно особенные покупки.

— Почему ты всё время ходишь в красный сектор, Мэдисон? — спросила его однажды госпожа Холдсворт.

В тот вечер попугай опять выигрывал и приобрёл уже несколько роскошных отелей, тогда как остальные игроки наскребли денег лишь на весьма скромные дома.

— Здесь дело вкуса, мадам.

— Тебе нравится цвет?

— Скорее — расположенная в красном секторе Трафальгарская площадь.

— А что особенного в Трафальгарской площади? — спросил Гарри.

— Она посвящена величайшему английскому адмиралу лорду Нельсону. Джордж был большим поклонником Нельсона, и у нас дома имелось множество книг об адмирале. К тому же, как ты знаешь, попугаи питают к морякам слабость.

— У меня закончились деньги. — Господин Холдсворт умоляюще посмотрел на Мэдисона. — Ты не хочешь купить мои вокзалы?

— Сначала отдайте мне мои тысячу сто фунтов. Проценты я уже прибавил.

— Сколько-сколько? — ужаснулся господин Холдсворт. — Да это же настоящий грабёж!

— Кстати, о грабежах, — вмешалась госпожа Холдсворт. — Вы знаете, что в соседнем квартале произошло уже несколько краж? Днём, между прочим.

— Полагаю, что у несчастных пострадавших не было собак. Пёс — вот кто лучший защитник дома. Разве грабитель полезет в дом, где лает собака?

— Это-то меня и волнует. Наша-то ведь совсем трусиха. Вряд ли она способна напугать даже самого завалящего грабителя. Ох, ну вот, я снова попал в тюрьму.

— Тогда Мэд спугнёт вора, правда, Мэдисон? — вставил Гарри.

— Будь уверен, Гарри, сынок. — И попугай заговорил голосом Хамфри Богарта: — Повернитесь-ка, мистер, да не спешите. Иначе я всажу вам пулю между глаз. Не искушайте меня, приятель.

— Видите, Мэдисон с ним расправится. — Гарри швырнул кости и, к своему удивлению, попал в самый центр Трафальгарской площади.

— Сначала мне придётся расправиться с тобой, старина, — проворчал Мэдисон.

Первое время после того вечернего разговора Мэдисон ещё вспоминал про воров, но потом его тревоги развеялись, и он начисто позабыл о возможной опасности.

Прошло ещё две недели. Началась новая четверть, и Гарри вернулся в школу. Господин Холдсворт всё так же ходил на работу, а госпожа Холдсворт хлопотала по дому.

— Мэдисон, тебе что-нибудь купить? — спросила она, собираясь одним утром за покупками.

Мэдисон оторвал взгляд от газеты, лежавшей на кухонном столе. Он как раз читал статью Дермота Пергейви о Соединённых Штатах.

— У нас закончились лимоны, — доложил он. — А они понадобятся нам для пирога.

— Помню-помню. Но может быть, ты хочешь что-то для себя?

— Никогда не отказывайся от шоколадного пломбира, — провозгласил Мэд, очень любивший мороженое.

— Ладно, куплю тебе пломбир. Тогда я пошла и собаку с собой возьму, пусть погуляет.

— Хорошо, — откликнулся попугай. Но уже скоро он так не считал.

Прошло всего пятнадцать минут. Пятнадцать тихих минут, которые Мэдисон провёл наедине с газетой.

Внезапно раздался какой-то странный звон. Он доносился из гостиной. Попугаю почудилось, будто что-то разбилось.

— Ну что опять учудил этот безмозглый кот? — проворчал Мэдисон и не спеша направился в гостиную. — Держу пари, что он разбил мамину вазу.

Но он ошибался, и понял это, как только переступил порог гостиной.

Все вазы были целы. Разбилось же оконное стекло. А через подоконник перелезал не кот, а человек. Он был совсем не похож на мрачного верзилу в чёрной маске и полосатой робе из фильмов про грабителей. Этот тип был невысок, одет с иголочки и держал в руках кожаный портфель.

Мэдисон быстро юркнул за дверь.

Бесшумно ступая, вор подошёл к двери и резко распахнул её.

Мэдисон был застигнут врасплох.

«Богарт никогда бы не дал так себя провести», — подумал он.

— Нехороший мальчик, — закартавил он, как обыкновенный попугай. — Нехороший мальчик.

Грабитель не обратил на попугая должного внимания. Вместо этого он раскрыл портфель и окинул намётанным взглядом гостиную. Затем вор приблизился к буфету, где госпожа Холдсворт держала всё столовое серебро.

Мэдисон отлично знал, что там хранятся ножи, ложки и вилки, молочники и соусницы, подсвечники, подносы и чрезвычайно красивая ваза. Госпожа Холдсворт неоднократно чистила столовое серебро в присутствии Мэдисона.

— Воры! — завопил попугай.

Грабитель, изучавший клеймо на вазе, резко обернулся.

— Заткнись, глупая птица! — прошипел он. — Или мне самому тебя заткнуть?

Мэдисон не счёл нужным отвечать на этот вопрос.

Вместо этого он взлетел на подоконник и закричал во всё горло.

— НА ПОМОЩЬ! ВОРЫ! ГРАБИТЕЛИ! ВЗЛОМЩИКИ! РАЗБОЙНИКИ! КАРМАННИКИ! ПОЖАР! УБИЙСТВО! ПОЛИЦИЯ! ПОМОГИТЕ!!!

Краем уха попугай услышал, что грабитель уронил вазу, а в следующий миг почувствовал, как его схватили грубые руки. Тут же Мэдисон очутился в темноте кожаного портфеля, взвизгнула молния, и его поволокли из дома в неизвестном направлении.

Мэдисон слышал, как хлопнула дверца машины, завёлся мотор, зашумели колёса. Наконец машина остановилась, и его снова куда-то потащили. Попугай чувствовал, как похититель поднимается вверх по ступеням. Наконец портфель плюхнулся на пол и молния раскрылась.

Мэдисон встряхнул головой и ошалело огляделся по сторонам.

Он находился в маленькой комнате. Дверь была плотно закрыта, окна занавешены, а на кровати, хмурясь и потирая лоб, сидел грабитель.

— Нужно было тебя пристукнуть, — сказал он.

«Ты был близок к цели», — чуть было не сказал Мэдисон.

— Ты испортил мне всё дело. Ничего, я ещё наверстаю упущенное. В том доме полно добра. Да и за тебя можно выручить круглую сумму. Попугаи стоят больших денег. Особенно те, которые знают столько слов. Кстати, если снова начнёшь вопить, пожалеешь, что на свет родился. Да чего я с тобой разглагольствую, ты ж ничего не понимаешь.

Грабитель тяжело поднялся и подошёл к столу, на котором стоял телефон. Мэдисон внимательно наблюдал за тем, как тот взял трубку и набрал номер.

— Говорит Ворэ, могу я услышать господина Локка?

Прошло несколько мгновений.

— Джонни, ты? Здорово. Это Сильвер. Сильвер Ворэ. У меня есть кое-что на продажу… Нет-нет, не обычный товар. Попугай.

Мэдисон не слышал слов собеседника, но по тону понял, что тот крайне удивлён.

— Да-да, попугай, — продолжал Сильвер. — Говорящий. Полагаю, что старина Джонни, покровитель всех жуликов города, знает кого-нибудь с птичьего рынка… Правда? Отлично. Пусть он мне позвонит. Миллион благодарностей. На следующей неделе я принесу тебе что-то стоящее. Не пропадай.

Сильвер Ворэ положил телефонную трубку и записал в блокноте чьё-то имя и адрес. Потом достал из кармана часы на серебряной цепочке и проговорил:

— Пора промочить горло.

Он поправил серебряную заколку на галстуке, поддёрнул рукава пиджака, чтобы были видны сияющие серебряные запонки на рубашке, и направился к двери.

— Я скоро вернусь, — обратился он к попугаю. — Если кто-нибудь позвонит, ответь. — И, засмеявшись собственной шутке, Сильвер вышел из комнаты.

Глава девятая

Дверь захлопнулась, послышался стук удаляющихся ботинок. Мэдисон подождал ещё чуть-чуть и осторожно выполз из портфеля.

Первым делом он изучил окно и, к своему разочарованию, понял, что оно крепко заперто. Он подлетел к камину, тот оказался электрическим. Однако за ним виднелась оштукатуренная плита, прикрывающая дымоход.

— В плите есть щель, — сказал сам себе Мэдисон. — Вон какой сквозняк. И если воздух проникает внутрь, попугай вполне может выбраться наружу.

Недолго думая, он начал барабанить клювом по штукатурке. Наконец плита подалась, попугай заглянул в образовавшуюся дырку и, к своему восторгу, увидел квадратик синего неба.

В этот миг зазвонил телефон.

Мэдисон метнулся к столу и снял трубку.

— Алло, — заговорил он голосом похитителя. — Сильвер Ворэ на проводе.

— Я от Джонни Локка. Говорят, у тебя есть попугай на продажу.

— Да.

— И какой?

— Серый африканский.

— Говорящий?

— Говорящий?! Да птица знает больше слов, чем ты. Пожалуй, это самый красивый, самый умный попугай во всём мире.

— Он сейчас у тебя?

— Да, — подтвердил Мэдисон. — Подожди минуту. Я поднесу его к телефону.

Он досчитал до десяти и заорал в трубку на манер попугая: «Боже, храни королеву! Земля обетованная! У тебя лицо — как зад у цыплёнка».

— Слышал? — заговорил он снова голосом Сильвера. — Сколько за него дашь?

— Сначала нужно поглядеть на товар. Ты сейчас где?

«Хотел бы я знать», — подумал Мэдисон.

— Лучше я сам подъеду. Диктуй адрес.

Окончив телефонный разговор, Мэдисон вернулся к камину и вдруг подумал, что надо сообщить Гарри, что он жив и здоров. Он снова снял трубку и набрал клювом номер Холдсвортов.

На другом конце провода раздались частые короткие гудки.

Мэдисон поглядел на карманные часы, забытые на столе. Грабитель отсутствовал уже двадцать минут.

«Что ж, — подумал Мэдисон, — пора поквитаться с негодяем». Он снова застучал клювом по кнопкам, набрав в этот раз короткий номер.

— Полиция. Пожалуйста, говорите.

— Меня похитили, — сообщил Мэдисон.

— Понятно, сэр. Откуда вы звоните?

— Не знаю.

— Не знаете, где находитесь?

— Именно.

— Сообщите ваш телефонный номер.

Мэдисон быстро продиктовал номер, написанный на телефоне.

— Хорошо, мы пробьём его по базе данных. Кто вас похитил?

— Послушайте, приятель, — зачастил Мэд, — у меня мало времени. Тип, который меня украл, живёт здесь. Вычислите его адрес по телефону. Негодяя зовут Сильвер Ворэ, думаю, вы найдёте у него много краденого. Я уверен, что грабитель выведет вас на скупщика краденого по имени Джонни Локк. Ну а если вы ищете пропавших птиц, то они находятся по адресу… — И Мэдисон быстро продиктовал адрес. — Записали?

— Да, спасибо, сэр. Вы настоящий борец за правопорядок. У вас, кажется, американский акцент?

— Вообще-то я африканец.

— Понимаю, сэр, вы темнокожий американец.

— Серый, вообще-то.

— Скажите, сэр, вы связаны?

— Нет, свободен, как птичка.

— Вы заперты на ключ?

— Нет, дверь открыта.

— Тогда откройте её.

— Не могу, приятель, мне не достать до ручки. Я невысок.

Повисло молчание. Наконец полисмен заговорил, но куда более холодным тоном:

— Если я правильно понял, то вы свободны, целы и невредимы, находитесь в комнате, которая не заперта, но не можете дотянуться до дверной ручки? Быть может, вы назовёте свой рост?

Мэдисон порядком устал от вопросов, спешил вернуться к камину, к тому же его привёл в раздражение сердитый тон полицейского.

— Ладно, приятель, — вздохнул он, — раз уж вам так неймётся, отвечу. Мой рост девять дюймов.

В этот миг заскрипела лестница. Грабитель возвращался домой.

— Мне нужно спасаться, — выпалил попугай.

— Уйдёте через дымоход? — съязвил полицейский.

— В самую точку, сэр, — похвалил Мэдисон и бросил трубку.

Глава десятая

— Хочешь шоколадного мороженого, Гарри? — спросила госпожа Холдсворт, когда сын вернулся из школы.

— Да, мама, спасибо.

— Возьми в холодильнике.

Гарри вытащил из морозилки дымящийся брикет.

— Поделюсь-ка я с Мэдом. Он обожает мороженое. Эй, Мэд! Ты где?

— Гарри, присядь, — попросила вдруг мама. — Я должна сказать тебе нечто важное. Утром я, как всегда, пошла в магазин, а когда вернулась, то обнаружила, что к нам проник взломщик. Окно в гостиной было разбито, на ковре лежали осколки стекла.

— Пропали какие-то ценности?

— Нет. — Мама покачала головой. — Вор положил глаз на серебро. Буфет был распахнут, а моя любимая ваза валялась на полу. Но негодяй забрал кое-что другое.

— Что же?

— Послушай, Гарри, тебе придётся призвать всё своё мужество, чтобы принять это. Мэдисона похитили.

— Только не это, — выдохнул Гарри.

— Не пугайся раньше времени, Гарри. Я уверена, Мэдисон жив и здоров.

— Зачем же тогда его украли?

— Видишь ли, попугаи ценные птицы. Мэдисон так вообще стоит целое состояние. Но даже за обычного попугая, знающего не так много слов, можно выручить две или даже три тысячи фунтов. Так сказал полицейский.

— Здесь была полиция?

— Да. Они опросили соседей, и те признались, что слышали чьи-то истошные крики о помощи.

— Ты сказала им, что…

— Нет. Они думают, что кричал какой-то случайный прохожий, увидевший вора.

— Папа знает?

— Да, он уже подал в газету объявление с просьбой вернуть Мэдисона за вознаграждение и едет домой. Постарайся взять себя в руки, дорогой. Мы обязательно найдём Мэда. Съешь лучше мороженое.

— Не хочу, — жалобно проронил Гарри.

Это был самый грустный вечер в доме Холдсвортов. Господин Холдсворт в одиночестве смотрел шестичасовые новости, в которых, как всегда, было полно мрачноватых сюжетов, но ни один из них не был таким мрачным, как настроение господина Холдсворта.

Гарри нехотя делал домашнюю работу, в которой на этот раз было полно ошибок.

А госпожа Холдсворт, подавая ужин, машинально положила на стол поднос и ложку для Мэдисона.

И хотя на ужин был лимонный пирог, никто не заметил его дивного вкуса.

Гарри даже глядеть не мог на пустующую клетку и, пожелав всем доброй ночи, отправился в постель. Никогда он ещё не был так несчастлив.

— Мэд, — прошептал он, закутываясь в одеяло, — где же ты?

Мэдисон полз по дымоходу, цепляясь за стенки крепким клювом и острыми коготками. Снизу неслись гневные крики Сильвера Ворэ, но это лишь подстёгивало попугая. Вот наконец он вырвался на свободу и огляделся. Вокруг торчали высокие закоптившиеся трубы лондонских дымоходов.

— Мэд, — выдавил попугай, — где же ты?

Ужасная выдалась ночь для Мэдисона Холдсворта, знатока словесности, ценителя прекрасного, гурмана и острослова. Последний раз он чувствовал себя таким потерянным и несчастным, когда только вылупился из яйца голым, неоперившимся птенцом. Зловредные боги погоды, видать, посчитали, что на долю бедного, голодного и грязного потеряшки выпало мало бед, и обрушили на него новые невзгоды.

Сначала его сбил с лап свирепый ветер, такой холодный, словно прибыл из Сибири. Потом пошёл дождь, и сажа, перепачкавшая перья попугая, превратилась в мокрую, вязкую кашицу. Продрогнув до костей, чёрный, как ворон, попугай не мог взлететь и стал похож на неуклюжего пингвина. Сделав пару неловких прыжков, Мэдисон поскользнулся, скатился вниз по мокрой черепичной крыше и упал на мостовую. С трудом поднявшись, он сумел добраться до картонных коробок, лежавших возле двери, забрался в ближайшую и затих.

— Мне конец, — пробормотал он. — Прощай, Гарри. Джордж, я иду к тебе. — Мэд закатил глаза и уронил голову на грудь.

Глава одиннадцатая

Спозаранку по улицам сонного Лондона заколесила мусороуборочная машина. По обе стороны от неё шагали мусорщики, бросавшие в фургон коробки, ящики и пакеты.

Внутри фургона жужжала дробилка, сминающая и разжёвывающая всё, что попадалось ей в зубы.

Впавший в беспамятство Мэдисон неуклонно двигался навстречу гибели в своём картонном катафалке. К счастью, один из мусорщиков заметил попугая и попросил остановить машину.

— Там определённо кто-то есть, — сказал он товарищам.

— Точно, птица, — согласился его напарник. — Дохлая.

— Разве? Мне показалось, что она шевельнулась. Ладно, бросай её в фургон.

— Что тут у вас? — заинтересовался третий мусорщик.

— Дохлая птица.

— Какая-то она странная.

— Да, непонятно, на кого похожа. Покажи её Клоду. Он в зверье знает толк.

Клод был огромным, лысеющим и добродушным шофёром мусороуборочной машины.

— Что за шум, а драки нет? — полюбопытствовал он, высунувшись из окна кабины.

— Мы нашли дохлую птицу.

Клод положил на широкую ладонь безжизненное птичье тельце, вытащил из бардачка тряпку и принялся бережно вытирать слипшиеся от грязи перья.

Наконец Мэдисон стал приобретать свой прежний облик. Чёрные пёрышки превратились в серые, хвост снова сделался красным, только клюв оставался чернильно-чёрным, но он всегда был таким. Бережные прикосновения Клода, тепло его рук возвратили Мэдисона к жизни. Он слегка приоткрыл жёлтый глаз и тут же вновь закрыл его. Но Клод успел это заметить и очень обрадовался.

Мусорщики не видели чудесного исцеления попугая, но заметили на толстощёком лице приятеля довольную улыбку.

— Ну? — хором спросили они Клода.

— Это африканский серый попугай, — пояснил тот. — Говорящий.

— Этот уже не заговорит, — вздохнул один мусорщик.

Клод положил попугая за пазуху и завёл мотор.

— Бьюсь об заклад, он ещё поболтает.

Утро начисто стёрлось из памяти Мэдисона. Он не помнил, как Клод принёс его домой, окончательно отмыл от сажи, завернул в тёплое полотенце, положил на горячую грелку и влил в клюв ложку тёплого молока с одной капелькой бренди.

Он открыл глаза только вечером, спустя двадцать четыре часа после побега из дома Сильвера. Первое, что увидел Мэдисон, было склонившееся над ним лицо. «Доброе лицо», — подумал попугай.

— Привет, — произнёс не менее добрый голос. — Тебе лучше?

Мэдисон решил не блистать своим ораторским искусством и отвечать в простой утвердительной форме:

— Да, спасибо.

— Хочешь есть?

— Да, спасибо.

— У меня нет никакого птичьего корма, — огорчённо сказал Клод. — Будешь яблоко?

— Да, спасибо.

Отвечая всё время одно и то же, Мэдисон отлично поужинал.

— Ещё что-нибудь? — предложил Клод.

— Да, спасибо.

— Может, варёное яйцо? Или ты предпочитаешь яичницу?

Тут Мэдисон решил, что пришло время расширить словарь.

— Нет, спасибо, — ответил он.

За следующие несколько дней, а потом и недель Мэдисон понял, что почти на все вопросы добродушного великана можно отвечать «да» либо «нет». Если же вопрос требовал конкретного ответа, попугай хранил гордое молчание. Для такого говорливого попугая это было настоящим испытанием, но Мэд преследовал три цели: восстановить здоровье и силы, выбраться из дома Клода и найти телефон (у Клода его не было), чтобы позвонить Гарри. Потому Мэдисон стойко преодолевал соблазн побеседовать с гостеприимным хозяином.

Однажды его чуть не раскусили.

Клод оторвался от вечерней газеты и тихо позвал:

— Мэдисон.

Попугай было разинул клюв, но тут же его захлопнул.

— Тебя не Мэдисоном зовут? — поинтересовался хозяин.

— Нет, спасибо, — ответил попугай.

— Здесь сказано, что у неких Холдсвортов пропал серый африканский попугай по кличке Мэдисон. Обещают щедрую награду. Но не будь я Клод Клаттербак, я рад, что это не ты.

Прожив в доме Клода больше месяца, Мэдисон решил, что пора бы вернуться к Гарри. Ему было искренне жаль расставаться с добряком Клаттербаком не только потому, что тот спас ему жизнь, но и потому, что сам сильно привязался к новому другу.

«Ты славный малый, — подумал Мэдисон. — Надеюсь, я когда-нибудь смогу отплатить тебе за твою доброту. По крайней мере ты получишь обещанную за меня награду».

Уже несколько недель, пока Клаттербак был на работе, Мэдисон готовился к путешествию. Он не знал, как далеко ему придётся лететь, и поэтому усиленно тренировался, налётывая по комнате по двадцать, пятьдесят и по сто кругов в день.

Последние несколько дней он ждал благоприятных погодных условий, внимательно вслушиваясь в радиопрогнозы. Наконец голос диктора сообщил, что завтра в Лондоне будет на редкость ясная, сухая и безветренная для этого времени года погода.

Попугаю оставалось надеяться, что Клод не изменит в этот день своих привычек.

Чёрный ход вёл из кухни в маленький задний дворик, где добрый Клод держал старых кроликов, надоевших своим юным хозяевам, и древних куриц, позабывших, как нести яйца. Там же стояли мешки с углём для топки камина. Каждое утро, возвратившись с работы, Клод брал два ведра и направлялся в задний дворик за новой порцией угля, оставляя дверь нараспашку. Этих нескольких минут было достаточно, чтобы выскользнуть на улицу и сбежать.

Как только Клод с двумя тяжёлыми вёдрами ввалился в кухню, Мэдисон взвился вверх и, пролетев над головой великана, выпорхнул в раскрытую дверь.

— Спасибо! — прокричал он на прощанье своему избавителю.

— Боже правый! — так и ахнул Клод.

Глава двенадцатая

Первые дни после пропажи Мэдисона господин Холдсворт не оставлял надежды его разыскать. Когда на объявление в газете никто не откликнулся, он принялся обзванивать все зоомагазины, указанные в телефонном справочнике Лондона. В некоторых на продажу и правда были выставлены африканские серые попугаи. Господин Холдсворт сознательно не сказал об этом Гарри, побаиваясь, что в случае неудачи сына постигнет горькое разочарование.

Один попугай вполне разумно отвечал на разные вопросы, и в сердце господина Холдсворта забрезжила надежда. Однако букву «р» он в отличие от Мэдисона совсем не выговаривал.

— Мэдисон? — на всякий случай произнёс господин Холдсворт.

— П’ошу меня п’остить, но нет.

Попугай говорил так же дурашливо, как Мэдисон, когда тот желал посмешить домашних.

— Мэд? Это ты? Перестань паясничать, — взмолился господин Холдсворт.

— П’ошу п’ощения, — повторил попугай и отвернулся.

Господин Холдсворт почувствовал себя полным идиотом.

Через три недели он сдался и решил пойти на крайние, весьма спорные меры.

Он задумал приобрести замену Мэдисону.

На это у отца семейства было несколько причин. Во-первых, он не слишком-то верил, что Мэдисон вернётся. Во-вторых, не мог видеть страдания сына. В-третьих, на носу был день рождения Гарри.

«Лучше синица в руках, чем журавль в небе», — мудро заключил он.

Госпоже Холдсворт он ни слова не сказал о своём плане, понимая, что жена вряд ли одобрит подлог. Гарри, конечно, он тоже не поставил в известность.

Утром Гарри страшно удивился, что вместо традиционных подарков он получил от родителей лишь словесные поздравления. Не то чтобы он ждал сюрпризов, нет, он слишком горевал о Мэдисоне, чтобы думать о празднике. Но старый велосипед совсем износился, и он полагал, что родители подарят ему новый.

— Потерпи до вечера, Гарри, — загадочно сказал отец.

— Он даже мне не говорит, что приготовил, — сказала мама, когда вечером они пили чай в ожидании отца.

Госпожа Холдсворт задумалась о том, как повзрослел её сын за последнее время.

Прежний Гарри бы шумел, ревел и носился по дому в ожидании обещанного сюрприза.

Но с появлением Мэдисона мальчик стал куда спокойней, прилежней и ответственней.

Когда попугай пропал, Гарри приуныл и ушёл в себя. Вот и теперь он лениво ковыряется в своём праздничном торте, приготовленном по рецепту Мэдисона.

— Вкусно, Гарри? — робко спросила мама.

— Да, спасибо.

— Скоро папа придёт.

— Хорошо.

— Не грусти, дорогой. Всё могло быть и хуже.

Как же она была права.

Когда господин Холдсворт приехал домой, он не вошёл сразу в кухню, а лишь просунул в дверь голову и сказал:

— Подождите пару минут. Не входите в гостиную, пока я не позову.

Наконец из-за дверей раздался его бодрый голос, и Гарри с мамой переступили порог. На столе стояла большая коробка. Господин Холдсворт торжественно открыл крышку.

Сначала всё было тихо, наконец из коробки высунулась серая голова с крючковатым клювом и светло-жёлтыми глазами. Госпожа Холдсворт шумно выдохнула.

— Ох! — воскликнула она. — Это случайно не…

— Нет, — отрезал Гарри. — Это не он.

— Да, это не он, — сказал господин Холдсворт. — Но я думал, тебе понравится подарок, Гарри. Попугай уже немножко говорит, а ты подучишь его. «Лучше синица в руках, чем журавль в небе», так?

— Да, папа, спасибо тебе. И тебе, мама. Чудесный подарок.

— Он невероятно похож на Мэдисона, правда? — затараторила госпожа Холдсворт.

— Ещё бы, — обрадованно подхватил папа. — Все попугаи одинаковы.

— Как китайцы? — спросил Гарри.

Наступило неловкое молчание. «Какой же я болван, — подумал папа Гарри. — А ведь хотел как лучше».

— Ну же, придумай ему имя, — сказал он вслух.

«Он, конечно, хотел как лучше, — подумала мама. — Но поступил как болван».

— Может, у птички уже есть имя, — наигранно весело произнесла она, склоняясь над коробкой. — Ну, дружок, скажи нам, как тебя зовут?

— П’ошу п’ощения, — ответил тот. — П’ошу п’ощения.

Шли дни, и Гарри было всё сложнее притворяться, будто он рад подарку. Сам бы себе он такой никогда не пожелал.

Он понимал, что папа, пытаясь восполнить потерю, потратил на нового попугая уйму денег, не догадываясь, что сделает только хуже. Гарри заботился о своём питомце, но так и не смог к нему привязаться. Для него это была всего лишь птица в клетке. Он даже с трудом заставлял себя разговаривать с ней, хотя и придумал подходящее имя — Федди. Как Фредди, только без буквы «р», которую попугай говорить не умел.

Родители также пытались общаться с Федди, но безуспешно. В ответ они слышали только «п’ошу п’ощения» или «ст’ашно пе’еживаю». Он также умел немного говорить о погоде, и иногда даже к месту.

Но чаще всего в голове у него была белиберда, и в солнечный день он вполне мог закричать: «Льёт как из вед’а!» или «Холод собачий!». А однажды, когда разверзлись небеса и прогремел гром, он завопил: «П’ек’асная погода! П’ямо т’опики!»

На телефонную трель он реагировал словами: «Сними чё’тову т’убку, до’огуша. Я занят».

Со дня рождения Гарри прошла неделя. Были каникулы, папа уехал на работу, мама отправилась по магазинам, и он мог делать всё, что душе угодно. Вот только ничего ему не хотелось.

«Если бы Мэд был здесь, — сокрушался Гарри, — мы бы нашли чем заняться. Например, поиграли бы в „Монополию“».

Тут зазвонил телефон.

— Сними чё’тову т’убку, до’огуша. Я занят, — тут же сказал Федди.

— Алло, — произнёс Гарри уже привычным для него равнодушным тоном.

— Звонок для Гарри Холдсворта, — сообщил оператор.

— Это я.

— Вызывает Мэдисон Холдсворт. Будете говорить?

Глава тринадцатая

Мэдисон взлетел высоко-высоко в солнечное осеннее небо и оглядел лежащий под ним Лондон. Он искал хоть какие-нибудь знакомые приметы.

Холдсворты жили в Гринвиче возле городского парка. Мэдисон многое знал про этот парк из рассказов Гарри. Мальчик поведал ему об обсерватории, королевском дворце и последнем из больших чайных клиперов «Катти Сарк»[2], стоящем в сухом доке Темзы. Теперь в сердце Мэда теплилась надежда, что с высоты птичьего полёта он узнает эти места.

Но вместо реки и зелёного парка попугай видел лишь маленькие коттеджи, многоэтажные башни и сотни машин, колесящих по улицам города.

Выше взлететь он уже не мог и опустился на крышу ближайшей высотки.

— Мэд, — строго сказал себе попугай, — рано паниковать, старина. Переведи-ка дух и напряги мозги. Что мы имеем? Ты восстановил силы, выбрался на свободу и находишься где-то в Лондоне. С другой стороны, ты не знаешь дороги домой. Нужно скорее связаться с Гарри. Что же ты ему скажешь? Привет, Гарри. Забери меня отсюда, сам не знаю откуда? И ничего, что нас разделяют целые километры. Нет, ты должен найти какой-нибудь ориентир и там назначить мальчику встречу. Но сначала нужно отыскать телефон. Можно, конечно, залететь в чьё-нибудь окно и сказать: «Привет, незнакомец. Ничего, если я от тебя позвоню?» Нет, нужно искать телефонную будку. Да, а как же ты откроешь дверь? Клювом? Или, может, разобьёшь стекло, как распоследний хулиган? О, идея! Нужно проникнуть в уже разбитую будку и позвонить! Мэдисон, ну какой же ты умница! Вперёд!

Отыскать в Лондоне красную телефонную будку было совсем несложно, но первая оказалась целёхонькой, вторая была уже занята, а третья настолько разгромлена, что, кроме оборванного телефонного провода и надписи «„Хотсперз“[3] — чемпион», там ничего не было.

Наконец после долгих и утомительных поисков он нашёл возле стадиона то, что искал. В самом начале улицы Уайт-Харт-лейн стояла пустая, а главное — почти невредимая телефонная будка, в которой чьи-то не в меру бойкие ноги выбили нижнее стекло.

Мэдисон проскользнул внутрь и сел сверху на телефонный аппарат. Сняв трубку, он набрал клювом номер телефонного узла.

— С кем будете говорить? — спросил вежливый женский голос.

Мэдисон продиктовал номер и фамилию Гарри.

— Ваше имя, сэр?

— Мэдисон Холдсворт.

— Одну минуточку. Соединяю.

Раздался мелодичный перезвон и взволнованный голос Гарри:

— Буду! Буду!

— Пожалуйста, говорите, — сказала телефонистка.

— Гарри?

— Мэд! Мэд, это правда ты? Ты жив? Где ты?

— Жив я, жив. Все подробности при встрече. Рад слышать тебя, старина.

— Мэд, откуда ты звонишь?

— Из телефонной будки.

— Но где эта будка? Скажи, я за тобой приеду. Прямо сейчас.

— Там, где стоит указатель «Уайт-Харт-лейн».

— Ох, это на севере Лондона. Очень далеко от нашего дома.

— Значит, я полечу на юг. Нужно только решить, где мы встретимся.

— Отличная мысль.

— Не у тебя одного, дружок, монополия на отличные мысли. Ну, так где?

«„Монополия“, — подумал Гарри. — Любимая игра Мэда. Ну конечно!»

— На Трафальгарской площади, — уверенно сказал он. — Слушай, Мэд. Ты сейчас примерно в семи-восьми милях от Темзы. Вот что, лети на юг, пока не увидишь реку. Ты её не перелетай, а посмотри по сторонам. Увидишь Трафальгарскую площадь. Ты ни с чем её не перепутаешь. Посреди площади высокая колонна. Я оставлю маме записку и сяду на электричку до Чаринг-Кросс. Через час я буду на месте, ты подлетишь приблизительно в это же время.

Внезапно Мэд услышал громогласное, фальшивое пение и обернулся. К телефонной будке брёл нетвёрдой походкой мужчина с красным носом и бутылкой в руках. Поравнявшись с будкой, он приложился к горлышку и пьяным взглядом уставился на попугая.

— Гарри, — торопливо сказал Мэд, — мне пора. До встречи. — Он бросил трубку и вылетел через разбитое стекло на улицу.

— Попугай, — пробормотал прохожий. — Говорящий по телефону. Хватит пить. — И он опорожнил бутылку на мостовую.

Глава четырнадцатая

— Гарри! — крикнула госпожа Холдсворт, переступая порог дома. — Прости, что задержалась, сынок. Ты, наверное, проголодался?

Ответа не последовало.

— Гарри, — снова позвала она. — Ты дома?

— П’ошу п’ощения, но нет, — тут же защебетал Федди.

На кухонном столе госпожа Холдсворт нашла записку.

«Мама, звонил Мэд. Я поехал за ним. Вернусь к вечеру. Испеки на ужин шоколадно-ореховые пирожные. Целую, Гарри».

«Нет повода для волнений, — храбро подумала мама. — Гарри уже одиннадцать, он взрослый разумный мальчик и часто ездил со мной в центр».

Она сжала в руках кастрюлю.

— Боже, пусть он вернётся целым и невредимым, — сказала она вслух.

Гарри действительно был цел и невредим, только вот слегка запыхался, пока бежал во всю прыть до станции метро.

Дядюшки и тётушки надарили ему на день рождения шуршащих банкнот, так что на дорогу деньги у него были. К тому же он надел куртку (на случай похолодания), резиновые сапоги (на случай дождя) и захватил ранец (для Мэда).

Он так сильно волновался, что вся поездка до центра показалась ему одной минутой. Скоро он уже бежал по перрону сквозь толпы народу. Сейчас его интересовал только коротколапый серый попугай.

На Трафальгарской площади было полно серых коротколапых птиц. Они разгуливали взад и вперёд, курлыкали, клевали хлебные крошки, сидели на каменных львиных головах, пили воду из шумных фонтанов. Сердце Гарри тревожно ёкнуло. Как же он разыщет здесь Мэдисона?

Он опустился на скамейку и грустно уставился на колонну, устремлённую как перст в небо Лондона. На пьедестале возвышалась фигура самого адмирала в военной треуголке, рука его находилась на рукоятке меча.

А на плече у великого английского флотоводца Горацио Нельсона, барона Нильского, кавалера ордена Бани 2-й степени, виконта и вице-адмирала, сидела птица. И это был не какой-нибудь бестолковый голубь!!!

— МЭД! МЭД! МЭД!

Прохожие застыли на месте при виде того, как маленький мальчик, крича во всё горло, подпрыгивая и пританцовывая, бежит по площади, а серая птица срывается с плеча адмирала и скользит вниз навстречу ребёнку. Опустившись на плечо Гарри, Мэдисон ласково прижался к его уху. А мальчик остановился, замолчал и очень нежно погладил попугая по серой головке.

Потом эти двое — мальчик и попугай — отправились домой. Они не могли поболтать вволю, поскольку на улицах и на вокзале было полным-полно людей. Но разве слова что-то значили? Гарри и Мэд были счастливы уже оттого, что они снова вместе. А для разговоров у них впереди ещё целая жизнь.

В поезде Мэдисон спрятался от контролёров в ранец, хотя Гарри безумно не хотелось выпускать попугая из виду. Когда они сошли с поезда и зашагали через парк к дому, уже начинало смеркаться.

— Мы почти пришли, — радостно проговорил Гарри. — Гляди, Мэд, вот и наш дом номер сто тридцать семь!

Дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала госпожа Холдсворт. Она заключила сына в объятия, погладила Мэдисона по серым пушистым пёрышкам, завела в тёплую кухню, накормила сладкими шоколадно-ореховыми пирожными и засыпала бесконечными вопросами. Господин Холдсворт ужасно удивился и обрадовался, когда, вернувшись с работы домой, увидел за столом Мэдисона, и попугаю снова пришлось рассказывать про свои приключения. Наконец господин Холдсворт взглянул на часы и спохватился:

— Мэд, уже шесть часов.

Все улыбнулись, потому что именно Мэдисон, ловко свесившись с телевизора, всегда нажимал клювом большую кнопку.

— Господин Холдсворт, давайте пойдём смотреть «Последние известия», — сказал Мэдисон. — Я ж ничего не знаю о том, что произошло в мире во время моего долгого отсутствия. — Он соскочил со стола и направился прямиком в гостиную.

У Гарри с лица моментально слетела улыбка. Он совсем позабыл о Федди. Как, должно быть, огорчится Мэдисон, обнаружив в своей клетке другого попугая. Нужно всё ему объяснить, и немедленно.

— Мэд! — выпалил он. — Погоди!

— Что такое, Гарри? — Попугай замер у самого входа в гостиную, удивлённо поглядывая на мальчика.

Гарри судорожно размышлял о том, как смягчить удар.

— Послушай, Мэд. Я должен сказать тебе кое-что очень важное. Я был сегодня так счастлив, что совсем позабыл об одном неприятном сюрпризе. Папа подарил мне на день рождения один подарок. В общем, сам бы я такой никогда не попросил. Прости меня.

— П’ошу п’ощения, — донеслось из гостиной.

Повисла напряжённая тишина. Мэдисон медленно развернулся, вошёл в комнату и посмотрел на свою клетку. Оттуда на него во все глаза глядел Федди. Гарри зажмурился. Наконец Мэдисон тихонько присвистнул. Федди ответил ему радостным попискиванием. У Гарри язык прилип к горлу.

— Ну же, старина, — обратился к нему Мэдисон. — Иди сюда. Представь нас друг другу.

— Э… его зовут Федди, — пробормотал Гарри. — Федди, это Мэдисон.

— П’ек’асная погода, — тут же сказал Федди.

— Он всегда несёт чепуху, — торопливо пояснил Гарри. — Честно говоря, Мэд, это бестолковая птица. Мы обязательно вернём её в магазин. Прямо завтра. Уверен, папа не будет возражать.

В гостиную робко вошли родители.

— Конечно не будут, — подтвердил господин Холдсворт. — Ну, Мэд, что же ты не включаешь телевизор?

— П’ошу п’ощения, — пропел Мэд на манер Федди. — Что я за бестолковый попугай. — И к изумлению Холдсвортов, обе птицы весело захохотали.

Глава пятнадцатая

Чудесное воссоединение семьи произошло в ноябрьский четверг. Мэдисона почему-то интересовало, какой это по счёту четверг. Попугай был очень доволен, когда услышал, что первый.

В пятницу утром господин Холдсворт позвонил в полицию, где ему радостно сообщили, что арестован неуловимый грабитель. Преступником оказался некий Сильвер Ворэ. В его квартире были обнаружены ценности, похищенные из домов Гринвича.

— Можете спать спокойно, сэр, — заявил полицейский. — Этот Сильвер вывел нас ещё на нескольких злодеев. Удивительно, что наводку нам дал какой-то американский шутник.

— Шутник?

— Да, он позвонил по телефону и сказал, что его похитили, но он как раз собирается выбраться на свободу через дымоход. Кроме того, он утверждал, что его рост девять дюймов.

Также господин Холдсворт узнал в справочном бюро адрес Клода Клаттербака и послал ему по почте пятьдесят фунтов.

— Повезло так повезло, не будь я Клод Клаттербак, — сказал про это Мэдисон голосом Клода Клаттербака.

В субботу вечером вся семья играла в «Монополию». Мэдисон снова был непобедим и занял сразу три сектора, среди которых, конечно, была Трафальгарская площадь.

В понедельник началась новая четверть, и Гарри с лёгким сердцем вернулся в школу, предвкушая уютные вечера за учебниками на пару с Мэдисоном.

Госпожа Холдсворт хотела закатить праздничный ужин в честь Мэда, но тот попросил её пока повременить с этим.

— Когда же ты хочешь устроить праздник? — спросила госпожа Холдсворт.

— Если вы, мадам, не возражаете, то в четвёртый четверг ноября, — любезно ответил Мэд.

Госпожа Холдсворт была заинтригована, но согласилась. «Быть может, у Мэда в четверг день рождения», — подумала она.

Федди остался жить у Холдсвортов. Конечно, папа спросил Гарри, что тот намерен делать с лишним попугаем, а тот, в свою очередь, спросил совета у Мэда. Мэдисон, к всеобщему удивлению, был в восторге от нового соседа и не хотел никуда его отпускать.

— Вы же не можете так просто выставить Федди, — запротестовал он. — Птице здесь хорошо. К тому же ночами, пока вы спите, у меня теперь есть компания.

Действительно, каждый вечер, когда Гарри ложился спать, попугаи устраивались на одной жёрдочке и о чём-то щебетали. Каждый раз, когда Гарри подходил к клетке, чтобы пожелать им спокойной ночи, Мэд отвечал ему тем же, а Федди лопотал своё привычное извинение или очередной прогноз погоды.

Но однажды на традиционное «доброй ночи» Федди гордо ответил: «Сладких снов».

— Ты учишь своего друга по ночам новым словам? — спросил Гарри Мэдисона за завтраком.

Мэдисон на секунду застыл с ложкой в клюве, замялся, а потом уклончиво сказал:

— Федди в ближайшее время преподнесёт вам сюрприз.

— Но как же вы общаетесь? — спросила госпожа Холдсворт. — Федди же не понимает человеческих слов. Он просто повторяет заученные предложения.

— Ну, я же двуязычная птица.

— То есть? — не понял Гарри.

— Я говорю на двух языках.

— И какой же второй?

— Ясное дело, второй попугайский.

— Значит, Федди нас ещё удивит? — улыбнулась госпожа Холдсворт.

— Да, мадам, потерпите чуток.

— Долго? — спросил Гарри.

— Пару недель.

Прошла пара недель, госпожа Холдсворт бросила взгляд на календарь. Двадцать восьмое ноября было обведено в кружочек. До четвёртого четверга месяца оставалось всего два дня.

— Мэд, — позвала она попугая, — можно тебя на минуточку?

— Разумеется, — откликнулся попугай и слетел с жёрдочки. Дверца клетки была всегда нараспашку, но Федди редко выбирался наружу. Зато Мэдисон всячески стремился скрасить его одиночество, и они частенько болтали о чём-то своём на языке попугаев.

— Помнишь, мы хотели устроить праздник, Мэд? — напомнила госпожа Холдсворт, когда Мэдисон опустился на кухонный стол. — Ты хотел, чтобы он приходился на четвёртый четверг ноября. Это послезавтра.

— О, мадам, как хорошо, что вы мне об этом напомнили, — спохватился попугай. — Столько дел, всё вылетело из головы.

— Мы будем праздновать твой день рождения?

— Нет, мадам. День благодарения.

— Вроде бы это американский национальный праздник?

— Точно. В этот день американцы чтят память отцов-пилигримов. Ведь в четвёртый четверг ноября пилигримы Плимутской колонии устроили пир в честь первого урожая, собранного в Новом Свете. Мне казалось, что будет весело отметить моё возвращение домой именно в этот день.

— Ты прав, — согласилась госпожа Холдсворт. — Именно так мы и поступим.

В четверг вечером, когда ужин в честь Дня благодарения уже благоухал на плите, Мэдисон заглянул на кухню:

— Мы будем ужинать здесь, мадам?

— Но мы ведь всегда ужинаем на кухне, Мэдисон, — удивилась госпожа Холдсворт. — Ты разве не знаешь?

— Конечно знаю. Просто… я подумал, что в этот праздничный день Федди тоже должен быть с нами. Мы же не можем оставить его одного в гостиной, когда все будем на кухне.

— Хорошо, Мэд. Я поставлю поднос и для него.

Довольный Мэдисон возвратился в гостиную, где господин Холдсворт и Гарри играли в шашки.

— Как там наш ужин?

— Почти готов, сэр. И госпожа Холдсворт пригласила Федди к столу.

— Слышал, Федди? — улыбнулся Гарри. — Ты будешь ужинать вместе с нами.

— П’ошу п’ощения, я не хочу есть, — откликнулся Федди.

— Отдаю тебе должное, Мэд, — похвалил попугая папа. — Ты сотворил с этой птицей чудеса.

Мэдисон почесал голову.

— Вы ещё не знаете самого главного, — загадочно сказал он.

В этот момент госпожа Холдсворт позвала всех к столу.

— Пойдём, Федди, — сказал Гарри. — Мама приготовила столько вкуснятины.

— Возьми меня на ’уки, Га’’и, — попросил Федди. — Мне нездо’овится.

Когда вся семья устроилась за столом, господин Холдсворт налил вина себе и госпоже Холдсворт и кока-колу Гарри.

— Прошу всех поднять бокалы и выпить за чудесное возвращение Мэдисона домой, — провозгласил он.

— За Мэдисона! — закричали Гарри и госпожа Холдсворт и дружно заработали вилками. У одного Федди не было аппетита.

— Федди, — забеспокоилась госпожа Холдсворт, — почему ты ничегошеньки не ешь?

— П’ошу п’ощения.

Сладкоежкам Гарри и Мэду больше всего понравился пудинг с фигами, изюмом и жёлтым сахарным песком (по рецепту дядюшки Джорджа).

Когда все закончили трапезу и госпожа Холдсворт уже хотела идти мыть посуду, Федди, не проронивший за весь ужин ни слова, вдруг резко сел на поднос, издал глухой утробный звук и снова, пошатываясь, поднялся на ноги.

А на подносе, к великому изумлению Холдсвортов, осталось лежать маленькое, блестящее, жемчужно-белое свежеснесённое яйцо.

Гарри, папа и мама во все глаза уставились на Федди.

Потом на яйцо.

Потом на Мэдисона.

— Зовите меня Феде’ика, — попросила бывший Федди.

— Зовите меня папа, — поклонился Мэд.

Кошачья леди

Глава первая

Утром двадцать второго января 1901 года в доме у Мьюриэл Понсонби проживало шестнадцать кошек (считая котят). К вечеру того же дня народились ещё котята, доведя число до круглых двадцати.

Это событие, как водится, было занесено в большую книгу, озаглавленную «Книга дней рождения (исключительно кошек)».

Мисс Понсонби, следует пояснить, была пожилой леди, и жила она одна в просторном поместье, принадлежавшем ещё её родителям. Из-за того что она всегда ухаживала за ними, мисс Понсонби так и не вышла замуж, после же их смерти дочь дала волю своей любви к кошкам. Правда, некоторых из народившихся котят приходилось отдавать, и тем не менее поместье Понсонби — так назывался её отчий дом — всегда изобиловало этими животными.

Мисс Понсонби жила уединённо и с сельскими жителями общалась мало, разве что изредка ходила в местную лавку покупать провизию себе и кошкам. Большинство сельчан считали её безобидной и вполне милой старушкой, но находились и такие, кто называл её колдуньей. Отчасти из-за этого все до одного звали её Кошачья Леди.

На самом-то деле она была вовсе не колдунья, а просто старушка со странностями.

К примеру, она весь день разговаривала, как можно было подумать со стороны, сама с собой. Но это вовсе не было признаком безумия. Разумеется, она просто разговаривала со своими кошками, а они ей отвечали. Полковник сэр Персиваль Понсонби и его супруга всегда обращались к дочери, называя её сокращённо Мью, и этим же именем пользовались и кошки. Когда она с ними разговаривала, они отвечали: «Мью! Мью! Мью!»

Многим, доведись им это увидеть, показалась бы странной её привычка есть вместе с кошками. Длинный обеденный стол в большой комнате весь был уставлен мисками — для каждой взрослой кошки и для каждого котёнка, а Кошачья Леди сидела во главе стола и перед ней стояла её собственная миска. Она, правда, пользовалась ножом, вилкой и ложкой, а после еды обтирала губы салфеткой, тогда как остальные мыли мордочки лапами. Но изредка, чтобы кошки не считали её высокомерной, она наливала себе молоко в миску и пила прямо из неё.

По ночам она устраивалась весьма уютно, особенно зимой, ибо все те кошки, которые этого хотели (а хотелось многим), спали у неё на постели, укрывая её собой, словно тёплым шерстяным покрывалом.

При её острых чертах лица, зелёных глазах и седых волосах, зачёсанных назад (отчего обнажались несколько заострённые уши), Мьюриэл Понсонби и сама походила на гигантскую кошку, когда лежала, растянувшись на кровати, скрытая мурлыкающей толпой.

Мало кто знал о её привычках за обеденным столом, так как прислугу она не держала, и только доктор, вызываемый в редких случаях, когда ей нездоровилось, видел одеяло из кошек. И ни один человек не знал о главной её странности: мисс Понсонби свято верила в переселение душ.

Её отец, полковник, когда-то служивший в Индии, будучи простым служакой, считал идею переселения душ чистым вздором и своими мыслями делился с дочкой, когда та была ещё маленькой. Но с годами Мьюриэл стала подобно индусам верить, что после смерти человек рождается заново, переселяясь в другое живое существо, причём не обязательно в человеческое. Она была уверена, что некоторые кошки из её окружения когда-то были людьми, которых она знала. Среди них, без сомнения, был Персиваль, её покойный отец (точно такие же усы), Флоренс (её покойная мать), Руперт и Мадлен (её кузены), Уолтер и Беатрис (её дядя и тётка). А также недавно умершие школьные подруги, Этель Симмонс, Маргарет Мэйтланд и Эдит Уилсон (две полосатые и одна чёрная кошечки), возродившиеся в кошачьем облике.

С этими-то девятью кошками главным образом и разговаривала Мьюриэл Понсонби, а они отвечали ей, издавая разные кошачьи звуки — мяукали и мурлыкали. Все с большим удовольствием жили в комфорте поместья Понсонби на попечении человеческого существа, которое знали и любили в своей прежней жизни.

Персиваль и Флоренс, разумеется, особенно радовались тому, как удачно сложилась жизнь у их единственной дочери.

— Как нам повезло, моя дорогая, — сказал как-то полковник своей жене, — что мы на старости лет оказались под присмотром Мьюриэл.

— На старости лет? — переспросила Флоренс. — По-моему, ты забываешь, Персиваль, что мы переселились в новые тела, которые сравнительно молоды.

— Да, конечно, ты права, дорогая Флоренс. У нас впереди наша новая жизнь.

— А может быть, и другие жизни, — заметила Флоренс.

— Что ты имеешь в виду?

Флоренс потёрлась о роскошные усы мужа.

— У нас могут родиться дети, — ответила она.

Разумеется, не все котята, родившиеся в поместье Понсонби, были результатом перевоплощения людских существ. Большинство были обыкновенные котята, родившиеся у обыкновенных кошек и получившие имена вроде Мурки или Пушка. Кошачья Леди распознавала их, просто поглядев им в глаза, как только они открывались, а до тех пор она никак котят не называла.

Поэтому-то лишь на десятый день она произвела осмотр четырёх котят, родившихся двадцать второго января 1901 года, как раз в день смерти королевы Виктории. Трое котят были полосатые, а четвёртый — рыжего цвета.

Кошачья Леди взяла в руки по очереди сперва полосатых, посмотрела, какого они пола, а потом заглянула в только что открывшиеся глазки.

— Ты — котишка, — проговорила она три раза и трижды повторила, — прости, лапочка, но ты просто кот.

Но когда наконец дошло до четвёртого котёнка, маленького и приземистого, и мисс Понсонби предположила, что это ещё один мальчик (рыжие обычно бывали котами), она увидела, что это кошечка. А когда заглянула ей в глаза, то у неё перехватило дыхание.

— Да, — сказала она хриплым голосом, — ты — киска, и не та, что была у королевы у английской, а сама королева!

И она почтительно опустила рыжую кошечку назад в корзину.

— Ох, Ваше Величество! — произнесла она. — Вы возродились в тот же день, что умерли! И надо же так случиться, что вы почтили именно мой дом! — И она неловко, ибо была уже немолода, сделала реверанс. — Ваша покорная слуга, мадам, — добавила она и, пятясь, покинула комнату.

Глава вторая

Кошачья Леди поспешила прочь из комнаты в восточном крыле, где родился последний выводок котят, в главную спальню особняка. Это была просторная комната, где в предыдущей жизни спали её родители и которую, само собой, занимали теперь, в своём преображённом облике. В своё время полковник был настоящим воякой, а супруга его — солдатом в юбке. Но и теперь ни одна кошка не осмеливалась переступить порог их комнаты.

Кошачья Леди нашла их лежащими рядышком посреди большой кровати с пологом. Персиваль, родившись заново в виде белого котёнка, вырос в огромного толстого кота, и его внушительного вида усы весьма смахивали на воинственные усы Персиваля-человека. Флоренс имела черепаховую расцветку и точно такие же маленькие тёмные глазки, какие когда-то поблёскивали из-за пенсне у леди Понсонби.

— Папа! Мама! — взволнованно воскликнула Кошачья Леди (она так и не смогла заставить себя обращаться к ним по имени). Заслышав её голос, они зевнули и потянулись, лёжа на покрывале тонкого шёлка с рисунком из дамасских роз, но порядком уже изодранном острыми когтями и перепачканном грязными лапами. — Только подумайте! — продолжала Кошачья Леди. — Наша дорогая покойная королева почтила нас своим присутствием! Пусть сейчас Эдуард Седьмой и король Англии, но здесь, в поместье Понсонби, по-прежнему властвует Виктория!

— Мью! — скучающим тоном отозвался Персиваль, Флоренс повторила «мью», и они спрыгнули с кровати и отправились по изогнутой лестнице вниз, в столовую, поскольку наступило время дневного чаепития.

«Как бы мне хотелось, чтобы мама с папой всё ещё могли поговорить с королевой Викторией на том английском языке, что был принят при дворе тогда, — размышляла Кошачья Леди, стоя в большой, вымощенной каменными плитками кухне и раскладывая, как обычно, по мискам смесь из рыбьих голов, варёного кролика и бычьей печени. — Если на то пошло, мне бы хотелось, чтобы и другие вновь родившиеся родственники могли говорить, так приятно было бы побеседовать о прошлом с Дядей Уолтером и Тётей Беатрис или поболтать про школьные дни с Этель или ещё с кем-то из девочек».

Мысли её прервало громкое нетерпеливое мяуканье кошек, ожидавших в столовой.

Мисс Понсонби вздохнула.

— Иду, мои милые! — крикнула она.

Она села во главе стола и принялась грызть сухарик. Позже, когда она всё приберёт и вымоет, она согреет себе чашечку чаю, но сейчас, как она впервые ощутила, она не только соскучилась по общению с людьми, но и очень устала.

«Чем старше я становлюсь, — думала она, — тем больше прибавляется кошек и тем больше у меня работы, а скоро будет ещё хуже. Ведь Кузина Мадлен и Эдит Уилсон беременны».

В этот вечер, к тому моменту, как она добралась до постели (сперва зайдя засвидетельствовать почтение новорождённой Королеве Виктории), Кошачья Леди приняла решение.

— Есть только один выход, мои милые, — сказала она, обращаясь к своему лоскутному одеялу из разноцветных кошек. — Надо найти помощницу.

На другой день она сочинила объявление в местную газету «Даммерсет кроникл». Очень короткое:

ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩНИЦА ПО ДОМУ.

ЖЕЛАТЕЛЬНО ЛЮБЯЩАЯ ЖИВОТНЫХ.

Обращаться в поместье Понсонби,

Дампт-он-Маддикорум

Несколько дней Кошачья Леди ждала откликов. Она нервничала: столько лет она вела затворническую жизнь, что с некоторым страхом ждала переговоров с вереницей незнакомых людей.

Но она зря волновалась. Прочитав в «Даммерсет кроникл» в рубрике «Вакансии»: «Требуется помощница по дому», местные жители сказали друг другу: «Глядите-ка! Старая Кошачья Леди поместила объявление. Помощь ей нужна. Ничего себе работка, а? Домина громадный, кошки так и кишат, и вонь же, наверно, от них. А сама-то она коли и не колдунья, так чисто помешанная, это уж точно! Если кто согласится, того доктору надо показывать».

И никто не откликнулся.

Мьюриэл Понсонби не стала возобновлять объявление. «Может, это и к лучшему, — подумала она. — Вдруг мы бы не поладили. Придётся самой справляться».

Тем не менее, покупая что-то в деревенских лавках, она всё-таки спрашивала лавочников, нет ли у них кого-нибудь на примете, но никого у них не находилось.

— В данный момент нету, мэм, — отвечал мясник, вежливо притрагиваясь к своей соломенной шляпе, — но я всенепременно дам вам знать, если о ком услышу.

Другие отвечали в том же духе. Они подмигивали покупателям, когда она выходила из лавки, и те улыбались и качали головами, глядя, как она, виляя из стороны в сторону, трясётся на своём высоком чёрном велосипеде, на руле которого висит большая плетёная корзина.

«Бедняжка, — думали они. — Конечно, ей нужна помощь, слов нет, но ей повезёт, если удастся кого-то заполучить. Жалко её, старушка славная».

Что касается деревенских детишек, то они хихикали, прикрывая рот рукой. «Кошачья Леди едет!» — шептались они, а когда она проезжала мимо, скрючивали пальцы наподобие когтей, шипели и свистели, притворяясь, будто царапают друг друга.

Шла неделя за неделей, и Кузина Мадлен и Эдит Уилсон разрешились: одна — четырьмя, а другая шестью котятами. Котята были самые обыкновенные (поскольку никто из семьи и друзей старушки больше не умирал), и теперь, когда в доме жило тридцать кошек, Кошачья Леди уже просто мечтала, чтобы кто-нибудь, кто угодно, откликнулся на её старое объявление.

К этому времени рыжая приземистая кошечка, то есть перевоплотившаяся великая покойная королева (в чём у хозяйки не было никаких сомнений), была отлучена от матери. Выяснилось, что при всех лучших намерениях Кошачьей Леди обращаться с питомцами одинаково именно эта кошечка сделалась её любимицей. Мисс Понсонби взяла себе за привычку брать её на руки и в конце концов придумала, как её называть.

После того как Кошачья Леди оправилась от потрясения, испытанного ею, когда она обнаружила, кто таится в маленьком пушистом тельце, она мало-помалу перестала обращаться с кошечкой с преувеличенным почтением. Перестала приседать и выходить из комнаты, пятясь. От обращения «Ваше Величество» она перешла на «Викторию», а позднее, чувствуя свою близость с этой королевской особой, стала называть её Вики.

Прочие кошки, к слову сказать, узнав от рыжей кошечки, кем она была в своём предыдущем воплощении, стали относиться к ней с большим почтением, в особенности Персиваль, поскольку в прежней жизни за храбрость, проявленную в Индии, получил крест Виктории.

Как-то зимним днём, когда поместье Понсонби покрывал глубокий снег, в парадную дверь постучали, и Кошачья Леди пошла взглянуть, кто бы это мог быть. Вики при этом сидела у неё на плече.

Мьюриэл открыла дверь, думая увидеть почтальона, поскольку к самому дому по длинной подъездной аллее обычно никто другой не подходил. Но это был не почтальон. На ступеньках за дверью стояла девочка в плохонькой одежде, дрожащая от холода. Хотя вообще-то Кошачья Леди предпочитала людям кошек, по природе своей доброжелательная, она ни секунды не колебалась.

— Входи! Входи, кто бы ты ни была! — воскликнула она. — Ты простудишься насмерть. Иди за мной, в гостиной горит камин.

Девочка последовала за ней через просторный гулкий холл, и за ними из дверных проёмов и со ступенек лестницы, ведущей наверх, наблюдали многочисленные кошки.

— Сюда, садись у камина и грейся, — продолжала Кошачья Леди, — а я пойду согрею тебе чая.

Она так и сделала. И после того, как девочка выпила горячего чая и её замёрзшее личико порозовело, хозяйка спросила:

— А теперь скажи, чем я могу тебе помочь?

Тут ей пришло в голову, не явилась ли девочка в ответ на её объявление в «Даммерсет кроникл». «Надеюсь, что нет, — сказала про себя мисс Понсонби. — Я имела в виду совсем не такую особу. Одежда на ней не просто бедная, она ещё и грязная — вон даже солома пристала».

Должно быть, на лице у хозяйки дома появилось брезгливое выражение. Девочка встала и сказала:

— Не стану вас дольше беспокоить, мэм. Я пойду, спасибо вам за вашу доброту.

Она говорила с даммерсетским акцентом.

«Местная», — подумала мисс Понсонби.

— Постой-ка, — проговорила она. — Ты позвонила именно в мою дверь, скажи же, что ты хотела.

— Я увидела свет в окнах, — ответила девочка, — снег шёл… и я ужас как устала… и не ела давным-давно… просто я не могла идти дальше.

— Ты и сейчас никуда не пойдёшь, — решительно заявила мисс Понсонби. — Садись. Я принесу тебе поесть.

Глава третья

Еда не очень интересовала Мьюриэл Понсонби. Лишь бы кошки были сыты, а сама она довольствовалась малым и запасов в доме держала немного. Но тут она проворно приготовила и принесла юной незнакомке горячего супа и хлеба с сыром и стала расспрашивать её не раньше, чем та кончила есть.

— А теперь скажи, как тебя зовут.

— С вашего позволения, мэм, меня зовут Мэри Натт.

— Где же твои родители, Мэри? — продолжала мисс Понсонби. «Мэри ещё не взрослая, — подумала она. — Наверное, ей лет четырнадцать».

— Умерли.

— Оба?

— Да, мэм. Мама умерла месяц назад, а отца, того убили в Южной Африке, на войне с бурами. Он был солдатом, мой папа, солдатом Королевы.

Едва девочка произнесла последнее слово, как Вики вспрыгнула ей на колени, Мэри погладила её, а потом добавила:

— А теперь вот и королева умерла.

«И да, и нет», — сказала про себя Кошачья Леди и обратилась к Мэри:

— Мне тебя очень жаль. Мой отец тоже военный, то есть был военным.

«А теперь он белый кот», — прибавила она про себя.

— Благодарю вас, мэм, — сказала Мэри Натт. — Признаться, с тех пор, как мама умерла, мне негде жить. Последние недели я просто брожу по округе, сплю в стогах сена, сами видите, да и не ем почти — денег у меня нету. Сейчас я первый раз за несколько дней как следует поела, так что спасибо вам за вашу доброту.

Рассказ девочки о своих бедах и вид Вики, уютно устроившейся у неё на коленях, вероятно, и так способствовали бы принятию решения.

Но тут случилось кое-что ещё, что окончательно устранило сомнения мисс Понсонби. В дверь гостиной важно вошёл белый кот Персиваль и, прямиком направившись к девочке, стал тереться об её ноги и мяукать, как одержимый.

Мэри Натт протянула руку и погладила его.

— Какой красавец! — сказала она.

— Ты, значит, любишь кошек? — спросила дочь полковника.

— Ужасно люблю! — ответила дочь рядового.

Кошачья Леди увидела, как девочка одной рукой гладит полковника сэра Персиваля Понсонби, а другой ласкает Викторию, Королеву Соединённого Королевства, Императрицу Индии, и все её сомнения улетучились.

— Я надеюсь, — сказала она, — что ты останешься у меня, Мэри, и поможешь ухаживать за моей семьёй.

В тот зимний день, когда Мэри Натт впервые ступила в поместье Понсонби, дом находился в том состоянии, в каком пребывал уже многие годы. Иначе говоря, полы были замызганы, с потолков свисала паутина, мебель была покрыта пылью, накидки на стульях перепачканы, окна грязные.

Зато дом был раем для тараканов и мокриц, уховёрток и жуков, а в наиболее сырых местах так даже улиток. Мыши, естественно, благоразумно держались подальше. И вдобавок ко всему дом провонял кошками.

К весне дом изменился самым чудесным образом: полы, потолки и мебель стали чистыми, накидки свежими, а насекомые исчезли.

Возродись сейчас полковник и его супруга в человеческом облике, они нашли бы дом в его прежнем виде, в каком он был при них. Правда, кошачий запах до конца не выветрился, но, благодаря тому что чисто вымытые окна открывались теперь как можно чаще, если только позволяла погода, запах был уже гораздо слабее.

Всё это, конечно, свершилось благодаря работящим рукам Мэри Натт, которая оказалась, как выразилась бы мать мисс Понсонби, «сущим сокровищем».

Поначалу из простой благодарности за крышу над головой, а потом быстро привязавшись к Кошачьей Леди, Мэри трудилась с рассвета до сумерек, мела, вытирала пыль, скребла, стирала и полировала, да и, в сущности, стряпала тоже. И что, с точки зрения хозяйки, было важнее всего — её новая помощница уделяла массу времени всем кошкам и, улучив свободную от хозяйства минуту, причёсывала их, мурлыкающих от наслаждения. Персиваль и прочие кошки в своих беседах с одобрением отзывались о девочке.

— А девчушка стоящая, как ты считаешь? — сказал Персиваль жене. — Отлично помогает Мью, а?

И Флоренс вполне с ним согласилась, равно как дядя и тётя, кузины и школьные подруги. Одна Вики не высказала своего мнения.

Полковник откашлялся.

— Надеюсь, вы одобряете юную служанку, Ваше Величество? — осведомился он почтительно.

Вики взглянула на большого белого кота с обычным высокомерным видом.

— У нас имеется лишь одна претензия, — ответила она.

— Какая же, скажите, прошу вас, мадам!

— К нам не проявляют должного внимания, а, в конце концов, мы самая важная персона среди кошек в доме, да, собственно, и в поместье и во всей здешней округе. Девочка должна кормить нас в первую очередь.

— Разумеется, мадам, — отозвался Персиваль. И когда Вики удалилась, он поговорил на эту тему с остальными кошками.

С этих пор, к недоумению Мэри и на радость Мьюриэл, когда на большой обеденный стол выставлялись миски с едой, ни одна кошка не дотрагивалась до пищи, пока толстенькая рыжая Вики не кончала есть и не спрыгивала на пол.

«Как и должно быть, — думала Кошачья Леди. — Её Величество и должна есть первой. Может быть, на днях я всё-таки расскажу Мэри про переселение душ. Бедняжка потеряла мать и отца, во всяком случае, она так считает. Ей, безусловно, послужит утешением, если удастся убедить её, что оба они, вне сомнения, наслаждаются новой жизнью в ином воплощении».

Глава четвёртая

Время шло и взаимная приязнь между Кошачьей Леди и юной сиротой-помощницей становилась всё крепче.

Мисс Мьюриэл, как теперь обращалась к ней Мэри, в каком-то смысле заменила ей мать, хотя разница в возрасте между ними и была слишком велика.

Так же и для бездетной мисс Понсонби эта трудолюбивая, ласковая девочка, любящая кошек, стала настоящим благословением. Тем более что кошачье население в поместье Понсонби росло и росло. Потомство Маргарет Мэйтланд и Эдит Уилсон составило ещё полдюжины котят, так что общее число кошек достигло теперь тридцати шести.

Мэри видела, что мисс Мьюриэл довольна прибавлением, но не могла только понять, почему Кошачья Леди подносит к лицу каждого нового котёнка, заглядывает ему в глаза, а потом разочарованно произносит: «Вот жалость какая, ты самая обыкновенная кошка».

«Ещё одна кошка, — думала Мэри, — а мне — ещё больше работы». Она знала от людей, что пока полковник и леди Понсонби были живы, они держали кухарку, экономку и трёх горничных и при этом, разумеется, в доме не было такой уймы животных. «Если бы мне только удалось уговорить мисс Мьюриэл, — думала Мэри, — избавиться хотя бы от нескольких. Вся мебель покрыта кошачьей шерстью, в сырую погоду пол во всех помещениях пестрит следами грязных лап, повсюду стоят их подносики, которые надо чистить, а часто котята и вовсе не пользуются ими. Что бы такое придумать, чтоб мисс Мьюриэл рассталась хотя бы с частью кошек?»

И словно в ответ на её вопрос в комнату, которую убирала Мэри, вошёл кот. Она сразу догадалась, что это именно кот — чёрный, с большой круглой мордой, и он принялся громко мяукать, требуя еды.

— Вымогатель! — громко сказала Мэри, а про себя подумала: «А что, если я скажу мисс Мьюриэл, мол, если она не избавится от большей части кошек, я уйду? Конечно, я никуда не уйду, не могла бы я её подвести, она так была добра ко мне. Но вдруг это сработает? Мы бы тогда заперли некоторые комнаты и уборки стало бы меньше. Будем надеяться — мне удастся уговорить её».

Однако случилось так, что удача улыбнулась Мэри. Пока она набиралась храбрости, чтобы подступиться с уговорами к хозяйке, та и сама уже стала ощущать, что, пожалуй, кошек в поместье Понсонби слишком много. «И дело не в расходах на корм, — говорила она себе, — они не так уж велики, и не в лишней работе — теперь милая Мэри готовит им пищу, моет миски и убирает за ними. Дело, наверное, в Вики. Она для меня имеет такое большое значение… И немудрено, ведь она королева… А из-за неё я уделяю внимания остальным меньше, чем раньше. Ну, исключая, конечно, папу и маму, родных и подруг. Но что касается остальных… Пожалуй, я бы обошлась без них. И одеяло из кошек стало чересчур громоздким. Мне хватило бы на постели только Её Величества».

И тут произошло событие, которое решило дело — и для Мэри, и для Мьюриэл.

Последнее время у Кошачьей Леди вызывала беспокойство её покойная мать, вернее сказать, кошка Флоренс черепаховой расцветки, в которую перевоплотилась леди Понсонби, — она толстела с каждым днём.

— Ах, мама, — сказала однажды мисс Понсонби, войдя в главную спальню с Вики на руках, — придётся кормить тебя поменьше. Взглянуть только на твой животик!

Что она и сделала, и, приглядевшись внимательнее, ахнула от ужаса — ей всё стало ясно.

— Ох, мама! — воскликнула она. — Да ты беременна!

Флоренс томно потянулась, лёжа на громадной постели, а Персиваль с гордостью замурлыкал.

— В твоём-то возрасте! — добавила мисс Понсонби.

Но тут же сообразила, что, хотя её матери, будь она жива, было бы за девяносто, кошка, в которую она переселилась, совсем ещё молода. Более того, когда у Персиваля с Флоренс появятся на свет котята (то есть, иначе говоря, у мамы с папой), они будут её младшими братьями и сёстрами!

Она поспешила вниз, в кухню.

— Мэри! Мэри! — закричала она. — У неё будут котята!

— У кого, мисс Мьюриэл?

Кошачья Леди чуть не ответила: «У моей мамы», но вовремя спохватилась.

— У моей Флоренс! — ответила она. — Я думала, она просто растолстела, но сейчас поняла, что с ней!

«Ещё котята, — подумала Мэри. — Как будто остальных кошек мало. Может, сейчас как раз будет кстати предложить уменьшить их число?»

— А не пришла ли пора избавиться от некоторой части ваших кошек, мисс Мьюриэл? — спросила она.

— Избавиться?

— Да. Подыскать им хороших хозяев.

— Но каким образом?

— Я бы могла поместить объявление в местной газете.

Несколько дней спустя читатели «Даммерсет кроникл» прочли следующую заметку:

ПРЕДЛАГАЮТСЯ КОТЯТА

И ВЗРОСЛЫЕ КОШКИ.

ОТДАДИМ БЕСПЛАТНО В ХОРОШИЕ ДОМА.

Обращаться к Мэри Натт.

Поместье Понсонби, Дампт-он-Маддикорум,

Даммерсет

— Вам ничего делать не придётся, мисс Мьюриэл, — успокаивала хозяйку Мэри. — Даю вам слово — уж я сама позабочусь, чтоб они попали в хорошие руки.

В ближайшие несколько недель по главной аллее поместья Понсонби без конца приходили, подъезжали на велосипедах или на машинах люди. У одних уже имелась кошка, но им захотелось ещё одну. У других кошка потерялась, и они хотели взять новую вместо неё. Третьи никогда не держали кошек, но их пленило слово «бесплатно». А многие просто хотели воспользоваться случаем и побывать у Кошачьей Леди в её доме.

Спрос был так велик, что скоро Мэри пришлось отказывать людям. Она приколола на входной двери объявление, которое гласило:

ИЗВИНИТЕ,

БОЛЬШЕ КОШЕК НЕТ

— Которых взяли, мисс Мьюриэл, все попали в хорошие дома, уверяю вас, — сказала она хозяйке, которая сидела в кресле в гостиной с Королевой Соединённого Королевства на коленях и читала книгу под названием «Уход за кошками».

— Ты молодчина, милая Мэри, — отозвалась мисс Понсонби. — Но всё-таки я буду по ним скучать.

«Хочу надеяться, — подумала она, — у моей Флоренс (то есть у мамы) родится много котят».

И словно чтобы возместить потери, на следующий же день Флоренс произвела на свет котят на чудесном шёлковом покрывале на огромной кровати в спальне покойных родителей Кошачьей Леди.

— Мама! — ахнула Мьюриэл Понсонби, когда, наклонившись, увидела двух новорождённых котят. Один был в мать — черепаховой расцветки, а другой — белый, как отец, сидящий рядом и мурлыкающий от гордости.

Кошачья Леди была единственным ребёнком в семье, и сейчас она подумала: «У меня есть братик и сестричка».

— Ах, папа, — сказала она вслух, — как мы их назовём?

Но Персиваль, естественно, ответил только «мью».

— Посоветуюсь с Мэри, — решила мисс Понсонби и пошла вслед за Вики, которой всегда нравилось идти впереди, вниз, в кухню.

«Если бы только Мэри знала, — думала мисс Понсонби, объявляя девочке добрую весть, — что эти два котёнка — детки моих мамы и папы и теперь у меня есть брат и сестра, которых у меня не было в детстве».

— Пойди наверх, взгляни на них, — сказала она, а потом, когда они стояли и рассматривали котят, добавила: — Как мы их назовём? Придумай ты, Мэри Натт.

Мэри рассмеялась.

— Натт. Слово это ведь означает орех. А если назвать их какими-нибудь орехами?

— Отличная идея, — одобрила Кошачья Леди. — Давай вспомним… Грецкие орехи, арахисовые…

— Каштаны и буковые орешки, земляные орехи… — подхватила Мэри.

— Кокосовый орех и лесной орех, иначе говоря, хейзел… — продолжала Кошачья Леди.

— Вот. Хейзел, — сказала Мэри. — Симпатичное имя для кошечки, как вам кажется?

— Да, да! — подтвердила Кошачья Леди. — А котика как назовём?

— Коко, мисс Мьюриэл. Сокращённое от кокоса.

— Мне нравится! — вскричала мисс Понсонби.

«Моя сестра Хейзел и мой брат Коко, — подумала она. — Вот здорово! Какое счастье, что я верю в переселение душ. Хорошо бы, Мэри тоже верила. Возьмём её отца (Артур, так, кажется, его звали). А что, если теперь он мальчик, или лошадь, или собака, а может, кто-то помельче — скажем, мышь. Нет, не надо, мыши живут недолго. Артур умер бы уже от старости, или ещё хуже, его съела бы кошка. Вообразить только: вдруг дорогой папочка съел бы Артура Натта! Но Мэри стало бы легче, если бы она знала, что по крайней мере я верю, что её отец не умер навсегда. Тело его, возможно, и похоронено где-то на поле боя в Южной Африке, но его личность, дух, душа, назовите как хотите, переселилась в другое тело. Может, всё-таки попытаться объяснить ей это?»

— Мэри, дорогая, скажи, тебе очень тяжело разговаривать о твоих родителях?

— Тяжело? — переспросила Мэри. — Да, конечно, и всегда будет. Но они умерли, ушли навсегда. И надо с этим примириться.

— Ушли? — сказала Кошачья Леди. — И куда?

— Думаю, на небо. Они были хорошие люди.

— А тебе не приходило в голову, — продолжала расспрашивать Кошачья Леди, — что они переселились в кого-нибудь другого?

— Как это?

— А так, что они родились заново в другом теле, в другом облике.

— О нет, в это я вряд ли смогу поверить, — запротестовала Мэри.

— А я верю, — произнесла Кошачья Леди.

Мэри Натт посмотрела на хозяйку, старую зеленоглазую женщину, на её затянутые назад волосы. «Она сильно постарела за то время, что я здесь живу, — подумала Мэри. — Согнулась, на ногах держится нетвёрдо. Но голова-то у неё вроде ясная. Раньше была, во всяком случае. Но переселение душ!..»

— Вы хотите сказать, — спросила она, — что верите, будто в предыдущей жизни были кем-то другим?

— Да, кем-то и не обязательно человеческим существом.

— Вы могли быть и животным?

— В общем, да. Или могу стать каким-то животным, когда сердце у меня перестанет биться. Я не жду, чтобы ты поверила в это, Мэри, но мне казалось, тебе может послужить утешением моё твёрдое убеждение, что твои мама и отец ведут сейчас какую-то иную жизнь. Как происходит сейчас с моими мамой и папой.

— Вашими?

— В этот момент они отдыхают в своей прежней спальне на своей большой кровати, а мои брат и сестра играют на полу.

— Не понимаю, — пробормотала Мэри.

— Персиваль и Флоренс. Это мои родители.

— Их так звали?

— Да, именно так. Тело их может быть другим, но у меня и тени сомнения нет, кем они были до того, как стали кошками. Так же как нет сомнений насчет Вики. Она родилась в двадцать минут пятого к вечеру 22 января 1901 года, в ту самую минуту, когда душа её оставила своё прежнее тело.

— И чьё это было тело?

— Вики, как я её непочтительно зову, на самом деле Виктория, Королева Соединённого Королевства и Императрица Индии.

Мисс Понсонби взяла на руки дородную рыжую кошку и принялась её благоговейно гладить.

— Теперь ты знаешь, Мэри, — заключила она. — Теперешняя Вики — покойная великая королева Виктория.

«А я-то считала, что с головой у неё всё в порядке, — подумала Мэри. — Да она просто чокнутая».

Глава пятая

Лавочники в Дампт-он-Маддикорум всегда считали мисс Понсонби чуточку с придурью. «А как же иначе, — говорили они, — если она держит столько кошек да ещё тратит на их кормёжку столько денег».

Тем не менее относились они к ней хорошо: она всегда улыбалась, всегда была вежлива.

— Ясное дело, она малость чудаковата, — толковали они между собой, — но зато настоящая леди.

Они, естественно, не знали о её вере в переселение душ. Они отмечали, во-первых, доброе дело, которое она совершила, раздав часть кошек («И ведь даром, — говорили они, — ни пенни не спросила»), а во-вторых, что возраст явно сказывается и езда на велосипеде даётся ей с большим трудом.

«Это сразу видно, — говорили они. — Хорошо, что у неё живёт эта славная девчушка, как её звать… Мэри… ну да, Мэри Натт».

Они не удивились, когда однажды на высоком чёрном велосипеде, принадлежащем Кошачьей Леди, приехала Мэри. Все лавочники с той поры регулярно осведомлялись у Мэри о здоровье мисс Понсонби.

Как-то Мэри, вернувшись из деревни, застала Кошачью Леди стоящей у входной двери. Она, как всегда нынче, опиралась на палку, и вид у неё, как сразу заметила Мэри, был крайне обеспокоенный.

— Что с вами, мисс Мьюриэл? — спросила Мэри, прежде чем начать выкладывать покупки из большой корзины, висящей на руле. — Что-то случилось?

— Ах, Мэри! — воскликнула Кошачья Леди. — Мой брат!

— Ваш брат?

— Да, Коко. Не могу его нигде найти. Я уж расспрашивала маму, и папу, и сестру Хейзел, куда подевался Коко, но они, конечно, не могут мне рассказать. А вдруг его украли или он убежал, как ты думаешь? Я обыскала весь дом, но не нашла.

— Ну где-то он должен быть, — успокоила её Мэри. — Сейчас вот достану всё из корзины и согрею для вас чашечку горячего чая. Уж я его найду, не беспокойтесь.

На самом деле белый котёнок Коко, предприимчивый, как всякий мальчик, ищущий приключений, решил отправиться на разведку по дому.

В главной спальне поместья Понсонби имелся большой камин, перед которым в своё время сэр Персиваль и леди Понсонби грелись зимними вечерами. Оказавшись в комнате один, Коко решил обследовать камин. Задрав голову, он увидел проглядывающее в дымовую трубу небо. Заметил он также небольшие каменные ступеньки, по которым в давние времена посылали детей сбивать сажу с помощью мешков, набитых гусиными перьями. Коко полез вверх, сажа при этом начала осыпаться, и котёнок оказался весь покрыт ею. Сажа попала ему в глаза, в нос, в рот, и он очень испугался. Он не знал, как быть: продолжать лезть наверх или спускаться вниз. И вообще что делать. Он присел на одной из ступенек и жалобно замяукал, призывая маму.

Он там и сидел, когда его искала Кошачья Леди, но слух у неё был уже слабоват, и она не услыхала его приглушённых криков, а глаза её видели неважно, и она не заметила осыпавшуюся в камин сажу.

Но Мэри, начав поиски, сразу услыхала мяуканье и обратила внимание на сажу, упавшую в камин. Она осторожно заглянула в трубу и увидела скорчившуюся фигурку маленького авантюриста.

— Эй, Коко! — позвала она. — И как ты собираешься спуститься?

Ответ последовал незамедлительно.

То ли завидев её лицо, то ли услышав её голос, то ли просто оступившись, Коко тут же кубарем свалился прямо в камин.

Мэри, тоже к этому времени вся в саже, принесла его в кухню, где за чашкой чая всё ещё сидела мисс Понсонби.

— Вот он! — выпалила Мэри.

— Да нет же, Мэри! — вскричала Кошачья Леди, всматриваясь в котёнка сквозь очки. — Мой брат Коко — белый, в папу, а этот — чёрный, как сажа.

— Вот именно, — отозвалась Мэри и принялась чистить несчастного Коко, в то время как на полу под раковиной выжидающе наблюдали его родители.

— Чем занимался мальчик? — спросил Персиваль у жены.

— Судя по виду, лазал в каминную трубу, — ответила Флоренс.

— Зачем?

— Понятия не имею, Персиваль. Мальчик и есть мальчик.

— Весь в отца, — гордо сказал он. — Я всегда был любознательным.

Коко был не единственным любознательным отпрыском. Несколько дней спустя исчезла Хейзел. Коко забрался наверх, Хейзел же спустилась вниз.

Ниже первого этажа дома Понсонби находились погреба, но дверь туда нынче открывали редко. Лестница, которая вела вниз, где на полках полковник сэр Персиваль Понсонби хранил вина (в бытность свою человеком), была очень крутая, и Кошачья Леди не спускалась туда уже много лет.

Мэри, однако, в последнее время стала держать на стеллажах разные вещи, и в этот именно день спускалась вниз, чтобы взять что-то из одежды и крем для обуви. И вот, неведомо для неё, туда же проскользнул кто-то ещё.

Мэри поднялась наверх по крутой лестнице и плотно закрыла дверь в подвал. Потом вывела велосипед Кошачьей Леди и отправилась за покупками.

Когда она вернулась, в дверях опять стояла мисс Понсонби, опираясь на палку, но на сей раз её старое личико сияло.

— Мэри, Мэри! — закричала она. — Теперь сестра!

— Сестра?

— Да, Хейзел. Я её потеряла, нигде не могла найти. Но её нашёл кое-кто другой!

— Кто же?

Кошачья Леди показала на Вики, которая сидела у её ног на полу, и вид у неё был в высшей степени самодовольный.

— Нашла её Милостивейшее Величество, — ответила Кошачья Леди. — Как попала туда Хейзел, не знаю, но нашлась она в подвале. Каким-то образом она оказалась заперта.

— Ох! — произнесла Мэри.

— Я так беспокоилась, — продолжала мисс Понсонби. — Уж везде смотрела и прислушивалась, но, как тебе известно, зрение и слух у меня последнее время уже не те, что раньше. Я спрашивала у папы и у мамы, но они, видно, не поняли меня. И тут, Мэри, произошло нечто из ряда вон выходящее. Ко мне подошла Вики и дотронулась до моей ноги лапой, чего никогда не делала. Потом повернулась и пошла прочь, но всё время останавливалась и оглядывалась назад. Она явно хотела, чтобы я шла за ней. Я и пошла, и она привела меня к двери в подвал, я открыла дверь — и там на ступеньках сидела моя бедная сестричка. Уж я так была рада, и папа с мамой тоже, и Коко. А уж как я благодарна Её Величеству!

Кошачья Леди нагнулась и очень почтительно погладила Вики по её широкой рыжей спине.

— Благодарю вас, мадам, спасибо вам огромное, — произнесла Кошачья Леди, и Вики громко замурлыкала в ответ.

Персиваль и Флоренс обсудили это событие на своём языке.

— Каким образом девочка умудрилась оказаться запертой в погребе? — задал вопрос полковник своей супруге.

В этот момент в главную спальню вошла Вики. Ей одной из всех кошек разрешалось входить в эту комнату, хотя обычно она проводила дни и ночи в постели Кошачьей Леди.

Персиваль и Флоренс, лежавшие на ковре, вскочили на ноги, а Персиваль встал по стойке «смирно», как и полагается бывшему солдату, и стал ждать, когда заговорит Вики (у здешних кошек было принято не обращаться к королеве первыми, а ждать, когда заговорит она).

— Итак, полковник, — сказала Вики, — надеюсь, недавний инцидент не нанёс вреда вашей дочери?

— Она никак не пострадала, Ваше Величество, — ответил Персиваль, — но ей пришлось бы провести взаперти немало времени, если бы вы так умело не нашли её, мэм. Мы с женой искренне вам благодарны.

— Пустяки, — отозвалась Вики. — Мы совершенно случайно проходили мимо двери в подвал и услышали детское мяуканье. Пословица гласит: «Котят должно быть видно, а не слышно», но в данном случае удачно, что девочка подала голос.

— И большая удача, что у Вашего Величества такой острый слух, — добавила Флоренс.

— Пока все наши пять чувств нам не отказывают, — проговорила Вики высокомерным тоном и, переваливаясь с боку на бок, величественно удалилась из комнаты.

Глава шестая

Быть может, по причине особо почтительного обращения Кошачьей Леди с Вики, но только Мэри Натт, сама того не желая, стала частенько размышлять о странной идее переселения душ.

Прежде всего она обратилась к энциклопедии, имеющейся в библиотеке у мисс Понсонби. «Это верование, — прочитала она, — является основой индуистской и буддистской философии мироустройства».

«Значит, миллионы людей в это верят, — думала она. — Не могут же они все быть чокнутыми. Может, и мисс Мьюриэл тоже нормальная».

«Переселением душ, — прочла она дальше, — объясняются различия в характерах индивидуумов, и различия эти зависят от того, кем они были раньше».

«Так, значит, этим и объясняется, почему Вики толстая, и приземистая, и властная, и поэтому-то все кошки едят после того, как поест она, и ведут себя очень почтительно. Неужели причина в том, что эта кошка раньше была королевой Англии? — „Чушь“, — сказала одна половина её сознания. „Но миллионы людей верят в это“, — сказала другая половина. — Конечно, для меня было бы утешением поверить в то, что мама и папа живут на свете, пусть и в каком-нибудь другом виде. Если бы только я была способна верить, — думала она. — Интересно, кем, по мнению мисс Мьюриэл, родится она сама после смерти? А до этого уже не так далеко. Уж очень она состарилась за те годы, что я здесь».

С недавних пор Кошачья Леди больше не спускалась вниз к завтраку. Да и ела-то она очень мало, и Мэри, видя, какая она стала слабая, уговорила её завтракать у себя в спальне и приносила ей туда поднос с чашкой чаю, тостом и джемом.

Однажды утром Мэри, как обычно, постучала в дверь и внесла поднос.

— Налить вам обеим, мисс Мьюриэл? — спросила она.

— Пожалуйста, Мэри, будь так добра.

И Мэри сперва позаботилась о мисс Понсонби, а потом, как всегда, налила молока в блюдечко и поставила его для Вики на пол.

— Как мы сегодня себя чувствуем, мисс Мьюриэл? — спросила Мэри.

— Устала немножко. Боюсь, я не делаюсь моложе.

— А вы не вставайте сегодня, — сказала Мэри. — Я попозже принесу вам сюда ланч.

«Ты и вправду выглядишь очень старенькой, — подумала Мэри. — Но несчастной не кажешься. Может, потому, что веришь в свою будущую жизнь в виде кого-нибудь другого?»

— Я много думала, — сказала она, — про то, что вы мне недавно рассказали насчёт рождения заново в другом теле.

— Со мной так и будет! — твёрдо заявила Кошачья Леди.

«Чудно, как она уверена», — подумала Мэри.

В этот день мисс Понсонби так и не встала с постели, сказала, что у неё нет сил. Так продолжалось всю неделю, да ещё по случайному совпадению именно на эту неделю пришлись две тяжёлые для Мьюриэл Понсонби утраты. Умер кот, который был некогда Дядей Уолтером, а вслед за ним умерла старая школьная подруга Маргарет Мейтланд.

— Но ведь оба они были очень старые, правда? — сказала Мэри, пытаясь утешить своего друга.

— Как и я, — отозвалась Кошачья Леди.

— Во всяком случае, вам ведь легче от того, что вы представляете, как оба они родятся заново, правда?

«Да что это я говорю, — спросила себя Мэри. — Я, видно, тоже чокнутая».

Она не могла решить — просто устала мисс Понсонби или же она больна. И тогда: насколько больна? Не надо ли вызвать доктора?

Принять решение её заставила просьба, с которой обратилась к ней хозяйка.

— Мэри, дорогая, — сказала она. — Не приведёшь ли Персиваля и Флоренс, и Коко, и Хейзел? Я хочу с ними проститься.

Выполнив эту просьбу, Мэри позвонила доктору. Тот явился и осмотрел старую леди, а потом отвёл Мэри в сторону и сказал:

— Боюсь, мисс Понсонби очень больна. Честно говоря, милочка, я не стану вас обнадёживать.

— Вы хотите сказать: она умирает?

— Боюсь, что так.

«Должна ли я сказать ему о верованиях мисс Мьюриэл? — подумала она. — Пожалуй, не стоит, он решит, что я тоже рехнулась».

На следующее утро Мэри Натт проснулась рано. Одевшись, она вышла из своей спальни, которая находилась на половине, когда-то предназначавшейся для прислуги, и спустилась вниз, в кухню. Ей бросилась в глаза странная вещь. Нигде не было видно ни единой кошки.

Она уже собиралась поставить чайник, чтобы заварить чай, как вдруг в кухню вошла одна из кошек.

Это была Вики. Она обратила на Мэри привычно неприветливый взгляд, а потом издала звук, который означал, как нисколько не усомнилась Мэри, «иди за мной».

И они пошли — Вики впереди, Мэри за ней — по лестнице наверх и в открытую дверь спальни мисс Понсонби.

На полу, образуя неправильный круг, сидели все кошки, обитавшие нынче в поместье Понсонби: Персиваль и Флоренс, их дети, затем Руперт и Мадлен, недавно овдовевшая Тётя Беатрис, Этель и Эдит и ещё ряд других. Все они сидели молча и пристально глядели вверх, на кровать, где, вытянувшись, неподвижно лежала Кошачья Леди. На лице её застыла лёгкая улыбка.

Мэри взяла её за руку — рука была ледяная.

— Ох, мисс Мьюриэл, — прошептала девушка. — Кто вы теперь?

Глава седьмая

Викарий опасался, что похороны мисс Мьюриэл будут очень немноголюдными. Родители её, как он знал, давно умерли (правда, он не знал, что они и другие родственники по-прежнему живут в поместье Понсонби, только в другом обличье). Он ожидал увидеть на похоронах лишь Мэри Натт.

«Какая жалость, — думал он, — что дочь полковника сэра Персиваля Понсонби и леди Понсонби из поместья Понсонби, одного из старейших семейств в Даммерсете, сойдёт в могилу почти не оплаканной».

На самом же деле в день похорон церковь оказалась набита битком.

Все жители Дампт-он-Маддикорум, все лавочники и много разных других людей в округе, обладателей кошек, которые принадлежали Мьюриэл раньше, — все явились засвидетельствовать своё почтение. Все странности Кошачьей Леди были забыты, вспоминалась только её доброта и жизнерадостность.

— Ясное дело, она, конечно, была чудачка, — говорили они, — но при этом милейшая старушка и приветливая такая.

— Вот именно, и какая добросердечная — надо же, взяла к себе Мэри Натт.

Но оплакивали её не только люди.

В самом конце церкви, за последними скамьями, молча сидели в ряд кошки.

Когда похороны закончились, Мэри выпила дома на кухне чая, а на полу подкреплялись разнообразные кошки (и Вики в первую очередь).

«Что будет со мной? — размышляла Мэри. — Теперь мисс Мьюриэл умерла, и мне уже нельзя здесь оставаться. Дом, наверно, продадут».

— Просто и не знаю, что будет, — обратилась она к кошкам, но через неделю она всё узнала.

Её пригласили в контору поверенного Кошачьей Леди в близлежащий городок и там сообщили удивительную новость.

— Вот это, мисс Натт, — сказал поверенный, — копия завещания мисс Мьюриэл Понсонби. Как вам известно, из их семьи никого не осталось, в чью пользу можно было бы продать поместье Понсонби. Поэтому покойная решила завещать дом КОЗК.

— А что это? — спросила Мэри.

— Королевское Общество Защиты Кошек. Благотворительное общество, таким образом, сможет использовать поместье Понсонби как свой национальный центр. Кроме того, в завещании говорится, что, принимая во внимание вашу верную службу и глубокую привязанность к вам мисс Мьюриэл Понсонби, вы будете и дальше жить в доме, не платя квартирную плату, столько, сколько захотите. Я с удовольствием сообщаю, что мисс Понсонби оставила вам порядочную сумму денег, которой хватит для каждодневных трат и которая даст вам возможность нанять в помощь, скажем, экономку и садовника. Вам удивительно повезло, юная леди.

«И в самом деле повезло, — рассуждала позже Мэри. — Но как же мне будет не хватать её! И кошкам тоже!»

КОЗК ещё и через полгода не въехало в поместье Понсонби, однако Мэри с некоторой помощью содержала дом в образцовом порядке. Она позволила себе произвести некоторые перемены — удалила Вики из спальни мисс Понсонби, а Персиваля и Флоренс из главной спальни и закрыла дверь в обе комнаты.

— Придётся уж вам устроиться в другом месте, — сказала она им, и толстая рыжая Вики бросила на неё взгляд, который ясно говорил: «Не смешно».

Через полгода после смерти Кошачьей Леди Мэри увидела, как по главной аллее к дому приближается незнакомая кошка. Причём шла она с уверенным видом, как будто всё тут ей было знакомо.

Кошка была серая, примерно полугодовалая, как определила Мэри, с остренькой мордочкой, зелёными глазами и острыми ушками. «Судя по виду, кошечка», — решила Мэри. Незнакомка подошла прямо к Мэри и стала тереться об её ноги, при этом очень громко мурлыкая. Затем прямиком проследовала в парадную комнату, и Мэри пошла за ней.

Кошка поднялась по лестнице наверх и, дойдя до площадки, повернула к запертой двери в спальню покойной Мьюриэл Понсонби. Встав на задние лапы, кошечка протянула одну переднюю к дверной ручке, словно пытаясь нажать её.

Озадаченная Мэри отперла дверь, кошка вбежала в комнату и вспрыгнула на кровать. Там она улеглась и, насторожив ушки, уставилась своими зелёными глазами прямо в глаза Мэри. И тут Мэри Натт поняла, что произошло то, чему до этой минуты она верить не могла.

Эта незнакомая зеленоглазая серая кошечка, изящная, как леди, и была самой Кошачьей Леди!

— Ох, мисс Мьюриэл, — шёпотом проговорила Мэри, — вы вернулись!

Примечания

1

Фрагмент из песенки «Джон Браун погребён», появившейся в Америке в первые дни войны между Севером и Югом.

2

Чайный клипер — быстроходный парусный корабль, доставлявший чай в Великобританию в XIX веке. «Катти Сарк» — последний из больших чайных клиперов, открыт для публики как музей.

3

«Хотсперз» — разговорное название английской футбольной команды «Тоттенхэм Хотсперз».

Content

Дик Кинг-Смит
Гарри и попугай

Гарри и попугай

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Кошачья леди

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Примечания