Милорад Павич

Другое тело

Ясмине Михайлович

Живи медленно, умри быстро

Живи быстро, умри медленно

Надпись на футболке

Писатель, который написал эту книгу, лицо вымышленное, большинство других персонажей реально существовали. Богородичный источник, о котором упоминается на этих страницах, находится рядом с домом Пресвятой Девы Марии в городе Эфесе, на территории Турции. Перстень, фигурирующий в этой истории, тоже существует. Мы видели его у одной нашей знакомой. Его цвет изменяется в зависимости от состояния тела того, кто его носит. В свое время жили два писателя, о которых говорится в романе, — Гавриил Стефанович-Венцлович (ок. 1680–1749?) и Захария Орфелин (1726–1784). Один в Сентандрее, в Венгрии, а второй некоторое время провел в Венеции. Их произведения, на которые ссылается здесь автор, можно прочитать и в наши дни. В Венеции, у тамошнего владельца типографии и издателя Теодосия, Орфелин опубликовал в 1772 году обширнейшее жизнеописание русского царя Петра Великого — прекрасно иллюстрированную книгу, одну из лучших того времени, которая сегодня читается как волнующий роман. Эта книга имелась в библиотеке Александра Пушкина, и он внимательно изучал ее. В Венеции был и знаменитый сиротский приют для неизлечимо больных (Conservatorio degli Incurabili). В описываемое время в этом городе действительно жили и многие другие герои этой книги, в частности музыкантша Забетта или инквизитор XVIII века Кристофоло Кристофоли, но их судьбы затерялись во тьме веков, поэтому здесь автору пришлось сделать попытку их реконструировать.

Первая часть

1. Три мудрых воды из Эфеса

В красивом желтом автобусе (подарок японского правительства), который кружил по белградским улицам, раздался сигнал мобильного телефона. Моцарт. Женщина среднего возраста в черной каракулевой папахе, завитки которой было невозможно отличить от завитков ее волос цвета воронова крыла, принялась торопливо рыться в своей сумочке и карманах. Мобильника нигде не было. Тут телефон зазвонил снова. Снова Моцарт. Звук доносился из кармана парня, который стоял рядом с ней.

— Это мой мобильник, в вашем кармане, — проговорила Лиза Свифт, а это была именно она, с легким иностранным акцентом.

— Да что вы говорите! — откликнулся парень, нисколько не смутившись, и в тот же момент из его кармана снова зазвучал Моцарт.

— Почему же тогда господин не отвечает на звонок, если это его телефон? — все с тем же странным акцентом иронически спросила Лиза у парня.

Тот немного помедлил, словно выжидая. Автобус замедлил ход перед остановкой на Теразие. Когда он остановился, парень достал из кармана дамский мобильный телефон «Nokia» и поднес его к уху:

— Алло! Слушаю!

И тут же выпрыгнул на тротуар, протянув телефон Лизе со словами:

— Это вас. Вас ищет муж!

Лиза вскрикнула на каком-то иностранном языке, в последний момент выскочила из автобуса, выхватила у парня мобильник и крикнула в него обезумевшим голосом: «Алло!» Но связь уже прервалась.

Разумеется, я, ее муж, звонить не мог, потому что я уже сорок дней покоился на белградском кладбище, по адресу: улица Рузвельта, 50.

* * *

По прошествии первых недель траура Элизабет Свифт, моя жена, точнее вдова, заказала заупокойную службу и после нее уехала в село Бабе у подножия Космая, где находился мой родовой дом. Нужно было уладить кое-какие юридические формальности, связанные с моей тамошней собственностью. Она сидела за завтраком в застекленном разноцветными стеклами портике. В ее воспоминаниях всплывали события нашей совместной жизни, и прежде всего те необычные обстоятельства, при которых мы познакомились и поженились.

Дело было так.

Прежде всего следует сказать, что я тогда вступил в тот возраст, когда начинаешь понимать, что каждый год имеет свои плохие дни. В моем случае они роились вокруг дня рождения. Тогда я снова превращался в ребенка, то есть мог на лету хватать свои мысли, как мух. В один из таких дней я открыл электронную почту и обнаружил письмо, из тех, какие обычно посылают женщины, предлагающие эротическую связь. Под стандартным текстом стояла подпись некой Элизабет Свифт, о которой я до тех пор никогда не слышал. Был указан и ее электронный адрес. Госпожа Свифт писала:

Hi!

I think we had correspondence a long time ago, if it was not you, I am sorry. If it was, I could not answer you because my Mozilla mail manager was down for a long time and I could not fix it only with my friend's help, so I got the email's address out for me…

I hope it was whom we were corresponded with you are still interested, as I am, though I realize much time has passed since then.

I really don't know where to start.

Maybe you could tell me a little about yourself since I lost our early letters, your appearance, age, hobbies and are you still in the search?

If it was you I wrote to and you are interested to get to know me better I have a profile at: http://ermo.org.

Don't really know what else to say for now I hope this is the right address. Let me know if you are interested. And I hope you won't run when you see my picture.

Au revoir

your devoted reader Elizabeth Imola Swift.

В переводе ее письмо выглядело так:

Привет!

Мне кажется, что довольно давно мы состояли в переписке, а если это был не ты, мне очень жаль. А если это все-таки был ты, имей в виду, что в последний раз я не смогла тебе ответить, потому что мой интернет-браузер сдох и никто из моих друзей не смог вернуть его к жизни. Поэтому у меня больше не было твоего адреса.

Итак, я надеюсь, что ты, тот, с кем я переписывалась, все еще заинтересован в контакте со мной, хотя с тех пор прошло много времени.

Просто не знаю, с чего начать.

Может быть, ты мог бы рассказать мне немного о себе, что с тобой произошло с того момента, как я осталась без твоего адреса, как ты сейчас выглядишь, сколько тебе лет, какое у тебя хобби и нашел ли ты то, что искал, или все еще в поиске?

Если ты — это именно тот, кому я писала, и если тебе интересно познакомиться со мной ближе, моя фотография есть на сайте: http://ermo.org.

Не знаю, что еще написать сейчас, надеюсь, что это твой настоящий адрес. Сообщи мне, если заинтересовался. И надеюсь, ты не сбежишь, увидев мою фотографию.

Au revoir,

Твоя преданная читательница, Элизабет Имола Свифт.

Письмо я прочел и забыл с улыбкой, которая всегда имеется в арсенале писателя для читательниц. Но Лиза Имола Свифт повела себя не так, как все. Вскоре она появилась в моей жизни лично.

Если вы писатель, то не исключено, что читательница, которой понравилась любовь, описанная в какой-нибудь из ваших историй, или читатель, которому вы всего за несколько сотен динаров позволили на месяц поселиться в вашем романе, надумают прислать вам небольшой подарок. Такие подарки, как правило, отличаются незначительной номинальной стоимостью, но при этом обладают определенным виртуальным значением. Именно поэтому с течением лет в моей собственности оказались самые разные вещи: русский домашний божок из цветного камня, греческие четки, стеклянная сабля, наполненная грузинским коньяком, складная иконка, трубка одного читателя из Франции (которой я никогда не пользовался, потому что чужие трубки не курят), прекрасная коробка гаванских сигар, которые я выкурил с наслаждением, хотя знал, что темнокожие латиноамериканки скручивают их из табачных листьев, катая по своим широченным бедрам.

Через полгода после того, как я прочитал и забыл упомянутое письмо, госпожа Свифт снова дала о себе знать просьбой встретиться, так как у нее есть для меня небольшой подарок. Она как раз была в центре города. Мы сошлись с ней в кофейне «Que passa?» на улице Короля Петра. Лиза Имола Свифт оказалась моложе, чем я ожидал, она была весьма деловита, преуспевала в своей профессии и принадлежала к одной процветающей семье. Ее настоящую фамилию было не так-то просто выговорить: Амава Арзуага Эулохия Ихар-Свифт. Имола было ее прозвище, а имя — Элизабет. Ее мать происходила из аристократического арагонского рода Ихар, от нее Лиза унаследовала привычку засыпать по вечерам с книгой в руках, а прадед по линии отца был из Англии, где однажды в момент озарения купил в каком-то театре ложу рядом с королевской и заработал потом целое состояние, сдавая ее в аренду каждому, кто хотел, чтобы на спектаклях его видели рядом с венценосными особами. От предков-мужчин Лиза научилась тому, что свою жизнь, свои поступки и взаимоотношения с другими людьми человек может возделывать как вертоград: она насаждала и поливала их, как фруктовый сад, по плану. И прививала…

Узнав все это, я сначала было подумал, что ее интересует моя работа историка. Но нет, она вывалила на стол груду моих романов и потребовала подписать их. За этим она и пришла.

Из Турции, где Лиза время от времени работала на раскопках древних городов, она привезла мне в подарок флакончик. Я в первый момент решил, что он содержит какое-нибудь ароматическое масло. Я открыл его и понюхал. Ничем не пахло. Моя читательница улыбнулась.

— Там вода, — сказала она, — ты должен ее выпить.

Во флаконе действительно была вода, я выпил ее и тут же услышал историю, которая к ней прилагалась и которая стоила того, чтобы ее выслушать.

Эфес, древний античный город на малоазийском побережье Эгейского моря, начала рассказ Элизабет, с давних пор известен как порт, куда грузы веками доставлялись караванами из Азии, чтобы дальше отправить их морскими дорогами. Но этот город издавна знаменит и как культовое место «великих матерей». Сначала здесь находился храм Кибелы, фригийской матери богов и природы. После того как он был разрушен, из его камней воздвигли храм греческой богини Артемиды, которая была вечной девой, защитницей природы и детей. Тут, в Эфесе, завершился и земной путь Богородицы. В Евангелии от Иоанна (19:25–27) написано: «При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина. Иисус, увидев Матерь и ученика, тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей: Жéно! Се, сын Твой. Потом говорит ученику: се, Матерь твоя! И с этого времени ученик сей взял Ее к себе».

Так оно и было. После смерти Христа и Его воскресения Его Мать, Дева Мария, и святой апостол Иоанн, который и свидетельствует обо всем этом, направились вместе в Эфес и здесь поселились. И здесь же завершили свою земную жизнь. Позже в Эфесе над фундаментом храма Артемиды и из его развалин была воздвигнута церковь, а затем и базилика, остатки которых сохранились до нашего времени. Потом на этом месте сельджуки построили мечеть, одну из немногих в мире мечетей без минарета. Так что и она стала сакральным сооружением с чисто «женскими» признаками: ведь минарет символизирует мужскую энергию, стремящуюся в небо, а купол — женскую грудь, предлагающую себя звездам и месяцу. Так «великие матери-девы» передавали одна другой свой камень через столетия и тысячелетия.

Однако на этом Лизин рассказ не закончился. Однажды, уже в XIX веке, монахиня из Германии по имени Анна Катарина Эмерих увидела во сне Эфес, город, где она никогда не бывала, и точное место, где под слоем земли находится дом, в котором Богородица провела последние годы земной жизни. Монахиня описала этот сон, и ее рассказ был опубликован, после чего в 1891 году священники-лазаристы на указанном ею месте раскопали здание, которое считается жилищем, где пребывала и преставилась Матерь Божия. В Ее доме есть кухня, а за ней спальня. Из дома бьет ключ с целебной водой. Его называют Богородичный источник. Вообще-то это не один, а три ключа, каждый в своей отдельной нише, красиво облицованной камнем. И каждый с собственной тайной. Дело в том, что один ключ дарит тому, кто из него напьется, здоровье, второй счастье, а третий любовь. Легенда не открывает, какой из ключей приносит счастье, какой дает здоровье, а какой одаряет любовью. При этом попытка попробовать воды понемногу из каждого будет безрезультатной, потому что целебна только та, первая, которая утолит вашу жажду…

Лиза пила из среднего ключа, а из левого взяла немного воды, чтобы подарить мне. Но и на этом ее история не кончалась. Набирая воду, моя читательница заметила записку, засунутую в щель между двумя камнями. В надежде что-то узнать о тайнах источника она взяла ее и прочитала. Бумажка содержала нечто вроде шифрованной записи и несколько цифр:

Sorriso di Kibela: 1266

Несколько разочарованная, Лиза завернула флакон в эту бумажку и продолжила свое путешествие.

Дела привели ее в Мюнхен, где она на несколько дней остановилась в отеле «Кемпински. Четыре времени года». Здесь она решила немного передохнуть и расслабиться. Позавтракала шампанским и клубникой, пообедала в заполненном русскими дамами и любовными парами кафе, где надпись у входа гласила: «Завтрак подаем до 16 часов».

После обеда она отправилась в пинакотеку посмотреть на самые первые счетные машины и собрание стульев, купила в магазине «Долмайер» чайную смесь «Снежный вальс» и поужинала устрицами. Потом сделала еще одну покупку — две чайные чашки для своего будущего замужества. Они были огромные, из какого-то легкого материала и прозрачные. В отель она вернулась усталой, но счастливой, несколько раз проплыла дорожку бассейна на крыше «Кемпински» и спустилась в свой номер. На столе нашла визитную карточку отеля с прогнозом погоды на завтра, на оборотной стороне стояло пожелание приятного сна и предложение: полдюжины видов подушек — ни больше ни меньше, которые гость мог заказать и получить в тот же вечер. Здесь имелись обычные подушки из шерсти, а также антиаллергенные шедевры XXI века, кроме того, были подушки, набитые конским волосом, дополнительные перьевые подушечки, декоративные валики, а также экземпляры, наполненные щетиной кабана. Оказывается, в отеле «Четыре времени года» каждый гость мог для «спокойной ночи» выбрать подушку вместе с содержащимися в ней снами. Можно было получить французский, русский, английский, арабский или греческий сон. Моя будущая знакомая выбрала одну из подушек, набитых щетиной, она любила спать на жестком. То ли из-за подушки, то ли благодаря воспоминаниям о только что завершившемся пребывании в Эфесе, приснилось ей Эгейское море, полное какого-то вчерашнего холодного дождя, потом ей снилось, что она пьет воду из Богородичного источника в Эфесе, ту, которая вытекает с правой стороны. Проснувшись, она подумала, что, может быть, попробовав во сне воду из всех трех ключей, узнает, какая из них приносит счастье, какая любовь, а какая здоровье. Надеясь, что ей снова приснятся эфесские ключи, она на следующий вечер заказала новую подушку, на этот раз набитую волосом из конской гривы. Но ожидаемого не произошло. Источник в Эфесе ей больше не снился ни в ту, ни в следующую ночь, хотя она в третий раз поменяла подушки. Таким образом, ее паломничество в Германию закончилось на тяжелом шерстяном изголовье.

Прежде чем отправиться дальше, Лиза решила заехать в Белград и передать мне подарок — флакончик воды из Эфеса. Она вручила его мне с напоминанием, что ключи чудодейственного Богородичного источника несут не только добро, но и послание.

Великая мать Природа через воду открывает нам одну из своих тайн. Вода вечна и мудра, закончила Лиза свой рассказ, она предлагает нам истину, которую мы принимаем с трудом, как и всякую мудрость: «Наше счастье не обязательно связано с нашим здоровьем или с любовью».

Вот так все началось. Мы посмеялись над письмом, которое она заслала мне через интернет, и не прошло и полгода, как мы счастливо обвенчались. Хотя мне иногда казалось, что она больше влюблена не в меня, а в мои книги.

В наш первый совместный вечер она напела мне свою любимую песню: «Lets Go Straight То Number One…»[1], поцеловала меня в шею и спросила:

— Ты умеешь читать поцелуи? Поцелуи похожи на любовные письма. Их можно прочесть, а можно выбросить непрочитанными. Поцелуй может означать — «здравствуй»! Или «спокойной ночи», или «прощай», или «доброе утро»! Он может означать «до свидания», может нести предательство и смерть или болезнь, сказать «добро пожаловать», «вспоминай меня» или «счастливого пути»! Поцелуй — это залог счастья, воспоминание, ложь, обещание или долг под проценты. Он вестник радости или беды. Через поцелуй одно наше тело переходит в наше другое тело…

Тогда я ответил, что прочитал ее письмо на моей шее, хотя оно написано по-английски, и отвел ее в постель…

2. Перстень из живого камня

В Париже есть площадь, которая считается местом самых знаменитых ювелирных магазинов Европы. В центре Вандомской площади стоит памятник, история которого столь запутана, что ее почти невозможно запомнить. На ее изломах я насчитал не менее двух десятков различных дат, которые меняли и внешний вид, и судьбу памятника. Вокруг него ожерельем располагаются известные на весь мир магазины, торгующие драгоценностями. Их миниатюрные витрины напоминают бархатные футляры для украшений, в которых днем и вечером сверкают самые дорогие на континенте предметы роскоши, по ночам исчезающие за стальными ставнями и надежными замками.

Если пересечь площадь, двигаясь со стороны Сены, слева от угла увидишь магазин, принадлежащий торговому дому «Cartier». Сначала нужно позвонить в дверь, потом подождать, после чего появится безукоризненно одетый молодой человек, который спросит, что именно вас интересует. Однажды в июньский день в магазин зашла пара туристов. Дама на своем англо-французском языке в дверях сообщила молодому человеку, что хотела бы видеть перстни. Хотя на первом этаже было несколько небольших витрин с ожерельями, браслетами и кольцами, молодой человек не дал покупателям возможности рассмотреть украшения. Он еще у входа окинул их молниеносным взглядом, оценил и провел дальше, на второй этаж, чтобы передать в руки специалистов более высокого ранга. Дама была в черной шелковой шляпе, легчайшей шубке «Alberta Feretti» и туфлях «Salvatore Ferragamo». На этом фоне великолепно смотрелись ее ногти, покрытые ярко-красным лаком оттенка «Ferrari», и губы того же цвета. На шее у нее мерцали жемчужные бусы в четыре ряда. Сопровождавший ее господин был с непокрытой головой, в пальто от «Fendi». Под подбородком у него вместо галстука или шейного платка виднелась булавка, которую молодому человеку, несмотря на глубокие знания в этой области, оценить не удалось. Он не смог определить ни ее стоимость, ни происхождение. Пока все трое поднимались по винтовой лестнице, молодой человек незаметно дал понять тем, кто находился наверху, что идет с посетителями, и этим его функции были исчерпаны.

Так мы, моя супруга Лиза Свифт и я, отправились на поиски каменного перстня, который позже стал знаком не только нашей дальнейшей жизни, но и смерти.

Верхнее помещение оказалось весьма просторным, с закругленными наверху окнами в глядящих на площадь нишах. В каждой нише располагались столик и два кресла для покупателей, поставленные так, чтобы перед ними открывался вид на Вандомскую площадь. Нам предложили сесть и немного подождать. Мадемуазель Анат Асис, эксперт ювелирного магазина «Cartier», вот-вот освободится и полностью посвятит себя нам. Мы уселись в кресла и, вместо того чтобы рассматривать выставленные в зале драгоценности, принялись глазеть на площадь. Похоже, любопытство здесь было не принято. В соседней нише находились двое мужчин. Они тихо разговаривали через стол. Старший из них все время подергивал под столом ногой, словно что-то записывая. Видимо, под его внешним спокойствием скрывалось невероятное напряжение.

Тут Лиза решительно пошла в атаку. Без малейших колебаний она заявила, что здесь и сейчас состоится не мужской, а женский разговор. Это означало, что я доверю ей объяснять причину нашего визита на ее «françanglais», хотя мой французский был безукоризненным. В сущности, в Париже я чаще всего служил Лизе ходячим словарем французского языка.

— У тебя вечный избыток слов. Ты говоришь фразами. Сегодня фразы никому не нужны. Достаточно нескольких слов с паузами между ними для заполнения смыслом. Как эсэмэс. На дворе двадцать первый век, нужно идти напрямую, и у меня это получается лучше, чем у тебя. Кроме того, как мы слышали, по другую сторону стола будет сидеть тоже женщина, и я легче, чем ты, найду с ней общий язык.

В этот момент появилась мадемуазель, полная дама зрелого среднего возраста, темноволосая, с выразительными бровями и глазами, которые чаще, чем наши, видели пирамиды. У нее было полное тело вилендорфской Венеры и дивная голова другой Венеры, Милосской. Она села на стул напротив нас и сложила руки, украшенные двумя неброскими браслетами.

— Чем я могу вам помочь? — спросила она и улыбнулась в первый и последний раз за все время нашего разговора. Ее улыбка была по крайней мере лет на десять младше, чем она сама, и казалась взятой напрокат. Судя по всему, улыбки здесь стоили столь же дорого, как и драгоценности.

— Перстень! — выпалила Лиза и кивнула в мою сторону.

— Простите, — шепнула Лизе мадемуазель Анат. — Месье снимает перстень, когда вы занимаетесь любовью?

— Да.

— Тогда это несложно. — Мадемуазель Анат сделала широкое движение рукой и добавила: — Выберите ему любой! Дома каждый из них покажется вам в десять раз красивее и дороже, чем здесь!

— Но я уже выбрала!

— ?

— Я видела такой у одной нашей знакомой. Она сказала, что он куплен у «Cartier», поэтому мы пришли узнать, можно ли у вас купить такой же. Он сделан из камня, а по краям узкий золотой ободок.

— Вы говорите, куплен у нас? Опишите, пожалуйста, поподробнее.

— Это биоактивный перстень. Такие перстни называются «биоринг», и говорят, что они сделаны из «живого камня», уж не знаю, что под этим подразумевается.

— Биоактивный? Не могли бы вы повторить это по-английски?

Тут дамы перешли на английский, на котором мадемуазель Анат говорила так же хорошо, как и на французском, и с такой же необычной отстраненностью, как бы держа его на некотором расстоянии от себя, словно горячую сковороду.

— Это означает, что перстень может менять свой цвет, — сказала Лиза. — Вы можете нам предложить что-то такое?

— Говорите, может менять свой цвет? А за счет чего?

— Очень просто. В зависимости от биоэнергии, которую излучает человеческий организм, перстень показывает состояние вашего тела и ваше настроение.

— Думаю, вы имеете в виду перстни, которые были в продаже в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, они называются «mood» и сделаны из жидкого хрусталя.

— Нет. Это кольцо из камня, которое отражает действие ультракоротких волн, излучаемых нашим организмом.

— И это действительно функционирует?

— В совершенстве. Мы его испытали. Хотя он часто преподносит сюрпризы. Если перстень на вашей руке покраснеет, это означает, что вы счастливы. Если посинеет — влюблены. А когда позеленеет — здоровы.

— То есть — эти три цвета?

— Нет. Есть и четвертый. Если перстень становится черным, это значит, что он не показывает ничего. Выключился, не принимает сигналов. Так было с моим мужем. Сколько бы раз он ни надевал его на руку, перстень тут же чернел и ничего не показывал. Точно так же, как и с духами. На теле моего мужа они теряют запах.

— Простите? — переспросила мадемуазель Анат, не уверенная в том, что правильно поняла последнее замечание моей жены, и добавила: — Не понимаю. Вы сказали, что хотите купить такой перстень своему мужу, но при этом утверждаете, что перстень не реагирует на его организм.

— Что же тут удивительного, дорогая мадемуазель? Мы пытаемся найти точно такой же перстень, который будет реагировать.

— Весьма, весьма любопытно, мадам… К сожалению, мне кажется, что у нас такого предмета нет, однако я попросила бы вас подождать совсем немного, пока я схожу кое-что уточнить.

Тут мадемуазель Анат встала и удалилась.

— Невероятно, — прошептала Лиза, пока мы сидели одни. — Судя по всему, мы пришли сюда напрасно. Кто-то ошибся, когда сказал нам, что их делает «Cartier».

Мадемуазель Анат вернулась с новыми вопросами.

— Я могу вам дать окончательный ответ — мы не делаем и никогда не делали подобных перстней. Но, мадам, прошу вас, не могли бы вы уточнить, где именно ваша знакомая купила такой перстень? Я была бы вам весьма признательна. Не могли бы вы ей позвонить? Можете свободно воспользоваться нашими средствами связи, мы к вашим услугам!

Лиза достала из сумочки свой мобильник «Nokia» и набрала сообщение. Несколько минут спустя послышался сигнал, Лиза прочитала ответ и пересказала его нам:

— Моей знакомой его привезли в подарок из Германии.

Этой фразой и закончилась наша встреча. Мадемуазель Анат проводила нас до дверей, повторив, что будет нам чрезвычайно благодарна за дополнительные сведения о «каменном перстне», и мы отправились в находившийся неподалеку отель «Ритц», где на открытой террасе можно заказать кофе из зерен пяти разных сортов. Лиза потребовала себе кофе, выращенный в Индии, я выбрал тот, что привезен из Южной Америки, и остаток дня мы провели, фотографируя мобильным телефоном сад одного из самых знаменитых в мире отелей.

Запивая кофе водой «Перье», Лиза еще здесь, на террасе отеля, продемонстрировала, что неудачи не способны ее остановить. Она снова связалась с той знакомой, чей перстень мы видели, и потребовала адрес того, кто ей его подарил.

Месяц спустя на моем пальце появился каменный перстень. Лиза связалась с лицом из Германии, чей адрес она все-таки получила. Оказалось, что это женщина, что она действительно однажды приобрела тот перстень и что в свое время в университете слушала мои лекции. Теперь она прислала нам с Лизой в подарок второй перстень, такой же, какой мы уже видели и безуспешно пытались разыскать в Париже. Он прибыл к нам в крохотном белом мешочке из рисового полотна. К перстню было приложено и руководство с информацией о том, что какой цвет означает. Все то же самое, что мы уже знали и опробовали. Лиза с большим волнением сама надела перстень на мой палец, но результатом было полнейшее разочарование. И этот перстень остался на моем пальце черным. Он не менял цвет и ничего не показывал.

Вот что было написано в руководстве о пользовании каменным перстнем на случай, если он почернеет: «Черный цвет — ничего…»

3. Заклинание

Я хорошо помню тот сентябрь на одеяле в перелеске.

Стоит осень, и у лесов месячные. Невидимые мысли летят глубоко во мне подобно облакам, несущимся над водой через непрозрачную ночь. Я сижу на своей тени, как Робинзон на пустом острове. Сижу я на одеяле посреди луга неподалеку от села Бабе у подножия горы Космай. У меня за спиной, на склоне, находится старый, 1943 года, немецкий бункер. Он оброс кустами и невысокими сосенками. Рядом со мной сидят моя жена Лиза Свифт и мой школьный товарищ Теодор Илич Чешляр. Смешно, но его действительно зовут так же, как одного художника XVIII века. Теодор смотрит на Лизу тем мужским взглядом, который ей так хорошо знаком и который она однажды очень точно мне описала. Это что-то среднее между взглядом на пациентку врача-гинеколога и специалиста, оценивающего породистую кобылу.

Когда я в школе познакомился с Теодором, его отцу принадлежала кузница в селе Бабе. Сын кузнеца, Теодор и сам был крепок, как наковальня, и в зависимости от способа, каким заработаны деньги, делил их на «женские» (от продажи птицы, молока, сыра, яиц, овощей) и «мужские» (полученные за счет лошадей, зерна, винограда, свиней и рыбы). Сам он жил ни на те, ни на другие. Говорили, что, пережив несчастную любовь, он уехал к своей тетке в Италию, потом дал знать о себе из Парижа и, наконец, вернулся домой, в село Бабе, где некоторое время занимался кузнечным делом, унаследованным от отца и деда. Мы не виделись с ним целых десять лет и вот сейчас сидели рядом. Я только что познакомил его со своей женой. Из-за того, что у нас так долго не было возможности поговорить друг с другом, ее присутствие нас совершенно не смущало. Ход нашего разговора постоянно приводил ее в недоумение. К тому же она с трудом понимала горячий диалог на языке, который только недавно начала учить.

Сначала я спросил Теодора, как он зарабатывает себе на жизнь, ведь его кузница давно закрыта. Он ответил, что занимается торговлей.

— Чем торгуешь?

— Продаю стихи.

— Ты поэт?

— Да ты что!

— А, значит, издаешь поэтов?

— Опять не угадал. Я торгую устной поэзией.

— Что ты имеешь в виду? Ты поешь стихи под гусли?

— Что значит — петь под гусли? — изумилась Лиза.

— Это трудно объяснить, — ответил я.

Что же касается Теодора, то он нам объяснение дал:

— Одна моя дальняя родственница из Италии оставила мне в наследство несколько стихов, которые сама получила по наследству бог знает от кого.

— Неужели на несколько стихов можно жить?

— Можно, потому что каждый из них на вес золота. В итальянских семьях отцы на смертном одре каждому из сыновей оставляли в наследство по кусочку такого стиха (словно это Библия), а дочерям давали в приданое целый стих.

— Что же это за стихи, которые на вес золота? — включилась в дискуссию и Лиза. — Неопубликованные белые стихи Шекспира?

— Вовсе нет. Эти стихи намного, намного старее. Их передают из уст в уста как народную поэзию.

— А на каком они языке? — спросил я.

— Этого я не знаю. Кроме того, должен признаться, я их вообще не понимаю. Язык всегда старше стихов.

— Подождите, подождите, — перебила нас Лиза. — Я ничего не понимаю из того, что вы рассказываете. Говорите помедленнее.

Хотя мы перешли на английский, я тоже ничего не понимал и спросил:

— Какой прок в стихах, которых не понимаешь?

— Но я и по-английски не понимаю, о чем вы говорите, — снова вмешалась Лиза. — Значит ли это, Теодор, что потенциальный покупатель, допустим я, тоже не понял бы их?

— И зачем покупать стихи, которые не понимаешь? — добавил и я, обращаясь к Теодору.

— Понимать и не надо. Важно, чтобы поняла жена купившего. Например, присутствующая здесь Лиза. Стихи, о которых я говорю, обладают вполне конкретной прикладной ценностью. И между прочим, ночью их ценность гораздо выше, чем днем. Если заплатишь, могу и тебе уступить какой-нибудь из них.

— На что он мне?

— Такое любому мужчине нужно. Да и женщине может пригодиться.

— Для чего же это? — заинтересовалась Лиза.

— Пока произносишь этот стих, язык делает такие движения, что при оральном сношении с женщиной вызывает у нее оргазм.

— Постой, постой, — разволновалась Лиза. — Что это он говорит?

— А может ли и женщина удовлетворить мужчину таким способом? — Я наконец-то вник в суть дела.

— Может, это я уже говорил, но сам не пробовал.

— Но женщины у тебя этот стих покупали? — спросила Лиза.

— Покупали, но реже, чем мужчины.

— И сколько ты с них берешь? — спросил я.

— Немного дешевле, как и в случае с тобой, если захочешь.

— Несмотря на то, что я не женщина?

— Не женщина, но зато мой школьный товарищ. И у тебя есть жена.

При этих словах Лиза обняла меня и шепнула мне в ухо:

— Купи мне, ну пожалуйста, купи мне!

— И во что бы мне это обошлось, если со скидкой?

— Обошлось бы в пару тысяч евриков.

— Две тысячи евро за один стих?

— Это вообще недорого, с учетом их действия. И имей в виду, это, как я сказал, специальная цена, только для тебя. Другим — дороже. Ну, по рукам?

— Спасибо, нет. Ты как мой школьный товарищ мог бы мне это чудо уступить и бесплатно. Шепни на ухо — и готово!

— Не может быть и речи, даже не мечтай.

— Признавайся, это розыгрыш.

— Разумеется, розыгрыш. На самом деле все гораздо эффективнее. Если женщина шепнет тебе это заклинание в момент поцелуя, это значит, что она хочет иметь от тебя ребенка и что она его обязательно зачнет. Это заклинание называется «Улыбка Кибелы», а ты — хочешь верь, хочешь не верь.

— Купи! Купи мне «Улыбку Кибелы»! — опять ворвалась в наш разговор Лиза Свифт, но я отвечал на ее мольбы молчанием.

Тут Теодор резко сменил тему.

— А чем ты сейчас занимаешься? По-прежнему пишешь романы? — спросил он меня.

— Разумеется, пишу романы, и ты это прекрасно знаешь.

— Я должен тебе кое-что сказать. Раньше твои книги были лучше.

— Пусть это тебя не волнует. Нечто подобное говорили и Байрону.

— Что говорили Байрону? — пожелала узнать Лиза.

— Венецианцы уже столетиями говорят о своем городе, что раньше он был лучше. В начале девятнадцатого века кто-то из них сказал это Байрону. А он ответил: пусть вас это не волнует, сейчас Венеция прекрасна по-новому.

— В твоих книгах я ничего не понимаю.

— А зачем там что-то понимать? Мои книги как шведский стол. Берешь что хочешь и сколько хочешь, с какой стороны стола ни начнешь. Я предложил тебе свободу выбора, а ты растерялся и от изобилия, и от свободы, как буриданов осел, который издох между двумя охапками сена, оттого что не мог решить, с какой начать.

— Я имею в виду не только тебя. Я говорю о профессии писателя вообще. Сегодня ты и такие, как ты, не нужны. Ты динозавр. Максимум, чего ты в настоящий момент можешь достичь в литературе, это написать роман, который будет похож на пересказ эпизодов реалити-шоу. То, что в восемнадцатом и девятнадцатом веке было любовным романом, сейчас превратилось в передачи на порноканалах, где можно узнать, что находится внизу, под одеждой, когда из всей одежды на мужчине только женщина. Зачем мучиться над книгой, если всё предлагают увидеть живьем? Кроме того, сейчас в моде бездари. И писатели больше не используют свой литературный дар, когда пишут, поэтому нельзя установить, есть он или нет. Это вам, несомненно, удобно, но читателям не нравится, поэтому они вас и бросают. И тебя, и всю вашу писательскую братию…

— Что касается меня, то я люблю книгу, которую можно взять с собой в кровать или на отдых, люблю получить в романе полупансион продолжительностью в пятнадцать дней по умеренной цене, — включилась в обсуждение литературы Лиза Свифт.

Тут я встал, решив, что пора собираться, тем более что от сидения на пледе под деревом у меня разболелись ноги. Прощаясь, я еще раз обратился к Теодору:

— Что касается твоих заклинаний, то должен сказать тебе, что они гроша ломаного не стоят, если их не скомбинировать кое с чем еще.

— С чем? — спросила Лиза, в то время как Теодор загадочно молчал.

— В Турции считается, что такие заклинания нужно сочетать с мудрой водой, только тогда можно добиться полноты действия.

— Той самой водой, которую я привезла тебе в подарок? — удивилась Лиза.

— Вот именно. Но это еще не все. История о мудрой воде и твоем волшебном стихе, дорогой мой Теодор, начинается много веков назад…

При этих словах Теодор резко встал, чрезвычайно учтиво распрощался с нами и удалился, унося свою тайну и свое одеяло…

* * *

Когда мы остались вдвоем, Лиза отвела меня в ближайшую корчму, усадила за столик на террасе, взяла за обе руки и, заказав кофе, решительно потребовала:

— Выкладывай. Немедленно выкладывай все, что знаешь и о чем умолчал.

— О чем это я умолчал?

— Ты мне ничего не рассказал, а знаешь все. Ты знаешь даже, после скольких шагов человек остается один… Почему перстень не реагирует на тебя? Только на тебя?

— Не знаю. Но у меня есть два предположения.

— Put the case! — отрезала Лиза. — Предполагай!

— Как-то раз, когда я был в Африке, нас повезли на экскурсию в селение к берберам, и там всем нам гадала колдунья с живой змеей на шее. Когда пришел мой черед, она посмотрела на мою ладонь, заглянула в ухо и бросилась в бегство.

— Что это значит?

— Видимо, моя и ее энергии взаимно уничтожаются. Не знаю…

— Ты хочешь сказать, что твоя энергия и энергия перстня тоже взаимно уничтожаются?

— Может быть.

— Неужели ты считаешь, что перстень боится тебя, так же как и та колдунья из Африки? Смешно.

— Дело не в перстне, а во мне. Это я мешаю энергии перелиться из меня в перстень.

— Зачем же ты это делаешь?

— Я это делаю ненамеренно, бессознательно. Просто таково положение вещей. Мне мешает то обстоятельство, что я слишком много знаю о перстне. Когда я работал в архиве венецианской «Марчианы», библиотеки Святого Марка, и в отделе рукописей Румянцевской библиотеки в Москве, я обнаружил данные, из которых следует, что в прошлом существовало гадание с помощью каменного перстня.

— И ты только сейчас говоришь мне об этом? Покажешь, что ты написал о перстне?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я ничего не написал и не собираюсь писать.

— Как так? Разве это не относится к области твоих исследований?

— И да, и нет. Это скорее относится к тому, что древние авторы называли «царской тайной». Уточняя при этом, что царскую тайну следует хранить крепко.

— Но собственной жене ты эту тайну откроешь, правда?

— Открою, но вовсе не потому, что ты моя жена.

Лиза обиделась, тревожно посмотрела на меня и спросила:

— А почему же?

— Потому что ты и сама с помощью перстня и той воды из Богородичного источника идешь по следу этой тайны. Так что дальше мы вместе попытаемся открыть ее в той мере, в какой это будет в наших силах и насколько нам это будет позволено.

— Рассказывай!

— Для начала я мог бы напомнить тебе о том, к чему вы, в Англии, особо чувствительны. Речь идет о тайне, частью которой является Святой Грааль. Тебе, разумеется, известна история о Святом Граале. Достаточно одного взгляда на Царьградский покров, который сейчас находится в Италии и называется Туринской плащаницей, чтобы заметить, что на этой ткани виден как бы отпечаток тела Христа, с лица и со спины. И ты наверняка знаешь, что в давние времена некоторые очевидцы ужасались, когда им показывали этот покров, или Святой Грааль, потому что отпечаток имел четыре руки, две головы и четыре ноги. Независимо от подлинности покрова история о Граале может быть истолкована и по-другому, а именно как то, что он символизирует удвоенность тела Христа. То есть историю о том, что у Христа было и другое тело. Кстати, все это прекрасно описано в Библии. Просто надо уметь читать.

— А что такое ты разыскал в архивах?

— То, что в прошлом были лица, занимавшиеся поисками ответа на вопрос, имеем ли и мы два тела, подобно тому как их имел Христос. В частности, прояснить это пытались одна женщина в Венеции приблизительно в тысяча семьсот семидесятом году и один монах из Сентандреи, в Венгрии, предположительно в тысяча семьсот сорок девятом году. По-видимому, можно считать, что в этих местах в то время случались и другие попытки такого рода. Например, есть свидетельства того, что в Венеции некий чембалист, который сочинял музыку для часов и шарманок, примерно тогда же, правда безуспешно, пытался ворожить этим же способом, то есть с помощью перстня, святой воды и заклинаний. Он стремился установить, есть ли у человека другое тело, или его нет. Все эти люди действовали крайне наивно, но, по-моему, их попытки заслуживают уважения хотя бы как храбрые шаги по тернистому пути.

— Ну а они смогли хоть что-нибудь установить с помощью этого колдовства?

— Перстень вел себя удивительно. У участников этих опытов складывалось впечатление, что он их обманывает.

— А он действительно обманывал?

— Я тебе расскажу, что знаю, а ты решай сама.

Вторая часть

1. Палаццо на канале Чудес

Однажды туманным майским днем 1764 года господин Захария Орфелин, сам того не подозревая, получил новое имя. Он высадился из венской коляски, обитой сукном кирпичного цвета, неподалеку от Венеции. Кучер в треуголке выгрузил его сундучок и подушку из красной кожи, набитую пухом паннонских гусынь, — дальше путешественнику предстояло добираться по воде. С того момента, как он, вступив со своим небольшим багажом на борт изъеденной червями гондолы, пустился в путь по венецианской лагуне с ее соленым туманом и невидимыми, но ощутимыми волнами, господин Орфелин стал для окружающего мира синьором Сакариасом. И никем иным. Из своего удивительного средства передвижения пассажир оторопело глазел на стоящие над водой дворцы, а местные дамы дивились смешному красавчику, обнимающему в гондоле красную подушку. Приезжий не носил парика, его темные волосы были завязаны на затылке янтарными четками и напоминали толстый конский хвост. Губы он подкрашивал помадой, что было ему весьма к лицу, курил трубку с длиннющим чубуком, которая дымила над гондолой и, словно кадило, окуривала мосты.

Гондольер, который, казалось, вел свое суденышко не по водам каналов, а по волнам времени, вдруг перешел с обычной венецианской брани на учтивый итальянский, предполагая, что так иностранцу будет легче понимать его, и сказал:

— У меня есть две драгоценные вещицы на продажу! Если синьор заинтересуется, уступлю недорого.

— Нет, я вовсе не гожусь в покупатели твоих драгоценностей, — ответил Сакариас и вытряхнул в море пепел из своей трубки.

Гондольер не услышал, а может, не захотел услышать ответа, выпустил из руки весло и, позволив гондоле свободно скользить по воде, нагнулся и вытащил из-под скамьи прекрасный глобус из кожи с позолотой.

— Да вы только гляньте! Его сделал не кто иной, как сам синьор Коронелли! И всего-то пять серебряных монет!

Пассажир молча смотрел, как солнце заходит над Рио-Сан-Джованни-Хризостомо, где грек Теодосий снял для него комнату на углу канала Чудес.

— Готов поспорить на мое весло, не догадаетесь, что еще я готов вам продать, — не отставал от него гондольер.

— Этот спор вы выиграли, я не буду и пытаться угадать.

— Но если угадаете, я отдам вам эту вещь бесплатно!

— Стеклянный сосуд, изготовленный на острове Мурано? — улыбнулся Захария, знавший, что именно здесь все предлагают приезжим.

Гондольер совершенно неожиданно потерял к разговору всякий интерес, схватился за весло и принялся напевать на каком-то непонятном языке.

— Уж не хотите ли вы продать мне вашу песню? — тут же среагировал Захария.

— Клянусь кошками святого Марка, господин почти угадал! Как вы узнали?

— Так, значит, вы отдаете мне песню бесплатно?

— Э, нет. То, что я хочу продать, не песня, все, что у меня есть, это всего лишь самая маленькая ее часть, и стоит это гораздо дороже глобуса.

С этими словами гондольер вытащил из-за занавески на кабинке гондолы соломенную шляпу, в которой Сакариас увидел стеклянный бокал.

— Все-таки бокал, значит, я угадал?

— Не угадали. Я предлагаю вам купить не бокал, а то, что в бокале.

— А что же такое может быть в бокале?

— Сами посмотрите, — ответил гондольер и протянул бокал путешественнику. — Только прошу вас, синьор, будьте осторожны, потому что то, что находится внутри, стоит дороже не только самого бокала, но и моей гондолы вместе со мной.

Удивленный Захария осмотрел бокал и убедился в том, что тот пуст, как рот перед обедом.

— Смотрите получше, — заметил гондольер, — на дне бокала есть надпись. То, что там написано, я и продаю.

— Похоже на какое-то изречение. Трудно разобрать.

— Разумеется, трудно. Потому что читать надо не так, как вы — заглянув в бокал, а по-другому, — объяснил гондольер, осторожно беря вещь из рук приезжего. — Это стих, который я продаю, но вы не угадали, синьор, потому что я вам почти все сам рассказал и вывел вас на след, как вот эту гондолу на перекресток канала Хризостомо и канала Чудес… Мы на месте. Это зеленое здание с тремя окнами, откуда доносятся звуки чембало, и есть то, которое вам нужно. Но прежде чем расплатиться за провоз, решайтесь и купите стих, потому что если вы его не купите, то потом горько раскаетесь. Вы себе даже не представляете, что можете упустить…

Захария протянул гондольеру деньги, выгрузил на ступени дома свой сундучок и с красной подушкой под мышкой выбрался на сушу. Потом обернулся и спросил сквозь туман:

— Что же это за стих, который продается, да еще так дорого, как ты сказал? Это что — какое-то заклинание, заговор от сглаза или еще что-нибудь в таком роде?

— Нет. Стих написан на языке более старом, чем сама смерть, на этрусском, а Венеция — младшая сестра этрусков. Я его не понимаю, но он обладает силой. Если решитесь его купить, отыщите мою гондолу. Над ней балдахин с иконой святого Себастьяна. Вон, видите там икону? По ней вы нас и узнаете. Пойдем с вами поесть черных спагетти, и за столом я расскажу вам все, что следует знать владельцу этого стиха. А теперь мне пора.

Когда Захария оказался один на мощенной камнем площадке перед домом, раздался звон какой-то невидимой ему колокольни. Его окружала осевшая глубоко в туман тишина, и каждый удар церковного колокола, казалось, замерзал и оставался в ней навсегда.

Захария медленно поднялся по ступеням в здание, машинально подгадывая каждый шаг к следующему удару далекого колокола. Наверху ему показали предназначенную для него комнату. Здесь пахло позавчерашним днем, тем самым, когда он еще ехал в коляске через Альпы. Открыв шкаф, он обнаружил в нем крюки для одежды, приспособление для умывания (стеклянный таз на треноге), а также висящий на внутренней стороне дверцы и прикованный к ней цепочкой гребень для расчесывания париков. Но особенно удивило и обрадовало его то, что в глубине шкафа было окно, которое смотрело на скрещение двух каналов — Сан-Джованни-Хризостомо и канала Чудес. На подоконнике лежали яблоки и стояла бутылка воды. Он поглядел в окно, где в тумане тонул день, и принялся доставать из сундучка свои вещи. Несколько книг, среди которых были и сочинения Иоанна Златоуста, того самого греческого церковного проповедника, чьим именем назывался канал, на берегу которого Захария теперь жил. В его комнате имелся резной комод прошлого века, с прекрасной резьбой, представлявшей собой цветы, его верхнюю доску можно было использовать в качестве письменного стола. Сюда он положил перья, песочницу и бумагу, а на бумагу поставил звонок для вызова прислуги, ручка которого заканчивалась небольшим кольцом со вставленным в него зеркальцем. В один из ящиков убрал свой рукописный шедевр — роскошно украшенный сборник песен с нотами, под названием «Приветствие Моисею Путнику». Правда, это была всего лишь копия, потому что оригинал, гораздо более роскошный и окончательно доработанный, остался у самого владыки, Моисея Путника, где-то в Бачке. Потом господин Захария бросил красную подушку на кровать в своей новой комнате и решил пройтись, размять ноги, которые у него затекли после тряски в дорожной коляске и качки в лодке. Проходя через дом к выходу, он заметил в одной из ниш скульптуру Вольтера, наряженную в настоящий камзол из красного шелка. На шее у Вольтера было жабо — кружевной воротник. Рассматривая эту диковину, Захария почувствовал какой-то странный запах, который исходил от стенного шкафа на лестничной площадке и из сундуков под окнами прихожей. Весь дом был пропитан ароматами сушеных цветов, фруктов, трав и самых разных растений. По подоконникам были расставлены разноцветные стеклянные сосуды, банки и бокалы из Мурано и Мурсии, наполненные бутонами, веточками, сосновыми иголками и кусочками древесной коры… Кто-то в этом доме интересовался лечебными травами.

Выйдя из дома, он пустился по улице куда глаза глядят. И тут же заблудился в испарениях среди мостов, а когда вдруг вышел на какую-то площадь, то первое, что возникло перед ним из тумана, была девушка. Ее явление, а лучше сказать, ее неземная красота и благородство движений поразили его как гром среди ясного неба, он перепугался и бросился на другую сторону площади, решительно стремясь избежать любого искушения, но увидел, что девушка идет в том же направлении. Тогда он обратился в бегство, и бежал он до тех пор, пока путь ему не преградила вода. Пришлось возвращаться на площадь, где девушки, разумеется, уже не было и где он прочитал название кирпичной готической церкви:

Santi Giovanni е Paolo

Теперь он хотя бы знал, где ему, может быть, удастся снова увидеть ее, если, конечно, он преодолеет страх и если она здесь иногда бывает.

Так в этот первый день в Венеции у него возникло совершенно неожиданное и незнакомое ему чувство — страх перед красотой. Вечером он, объятый удивлением и страхом перед этим новым страхом, заснул в своей венецианской постели, которая вообще-то была обычной матросской койкой. Разбудила его музыка.

Из соседней комнаты доносились звуки чембало, потом послышался и женский альт, горячий, как напиток, сваренный на черном сахаре. Захария вскочил, словно его ужалили. Неизвестная девушка исполняла его собственную композицию. Ту самую, нотная запись которой была в его рукописном сборнике песен «Приветствие Моисею Путнику».

«Этого не может быть!» — первое, что пронеслось в его мозгу. Откуда здесь, в Венеции, в первый день как он приехал, кто-то может уже не только знать его неопубликованную композицию, но и исполнять ее с чарующим совершенством? Он вскочил с постели, выдвинул ящик комода, но рукописный сборник стихов с нотами спокойно лежал там же, куда он положил его накануне вечером. Так что дело становилось совершенно необъяснимым. Мягкий и теплый голос по-прежнему лился из соседней комнаты, и он заслушался, оставшись на несколько мгновений в собственных объятиях и в полном недоумении. Потом очнулся, кое-как натянул на себя одежду и без всяких колебаний ринулся в ту часть дома, откуда доносилась музыка. Но стоило ему открыть дверь в ту комнату, где музицировали, как он тут же захлопнул ее, даже не попытавшись войти. Канал, на берегу которого он поселился, недаром назывался Рио-дельи-Мираколи — канал Чудес. В соседней комнате за чембало из розового дерева сидела и пела его сочинение та самая девушка, которую он несколько часов назад встретил на площади. Та самая девушка, красота которой привела его в ужас и заставила бежать без оглядки. Теперь ему предстояло встретиться с ней, но он не знал как.

Она знала.

2. Мост Сисек

В тот день Захария в первый раз отправился в венецианскую типографию кира Димитриса Теодосия, куда был приглашен работать корректором. Грек публиковал в Венеции издания на греческом и славяно-сербском языках, — в сущности, это были книги для ортодоксов, то есть для тех, кто принадлежал к православной вере, — и потом распространял их по всем концам Австрийской империи, где имелось сербское население. В тот первый день грек принял Захарию очень хорошо. «Мы едва дождались, когда вы приедете», — заметил он, при этом, правда, осталось непонятно, действительно ли он так думает, или же только говорит. Это был старичок с обостренным нюхом, он то и дело отгонял от себя табачный дым и дыхание собеседника. В кармане жилетки он носил постоянно застегнутый пряжкой молитвенник, на котором было написано, что он отпечатан в «славяно-греческой типографии Димитриса Теодосия». В его канцелярии, конечно же, лежала заблаговременно полученная бумага, curriculum vitae, нового помощника.

Из документа следовало, что Захария Стефанович Орфелин (год рождения 1726-й), греческого ортодоксального вероисповедания, принадлежит к числу подданных Австрийской империи, а по национальности славяно-сербского происхождения. Служить начал в Нови-Саде, одном большом городе на Дунае, в качестве «славянския школы магистра». В середине века проживал и учился граверным художествам и живописи в Будиме, Вене и Аугсбурге. (Здесь, как и обычно в документах такого рода, обойдены молчанием две жалобы на него местным властям за неоплаченные уроки музыки, которые он брал у одного словацкого чембалиста, изгнанного в свое время из Пешта.) Известность Орфелин получил в 1757 году, когда по случаю интронизации епископа Бачки Моисея Путника вручил виновнику торжеств великолепное художественно оформленное рукописное издание сборника песен собственного сочинения. Это «Приветствие Моисею Путнику» охватывало такие виды прекрасного, как поэзия, изобразительное искусство, музыка и сценическое воплощение, и открыло его автору путь к новым достижениям, в частности Захария вскоре был принят на службу канцеляристом к митрополиту Павлу Ненадовичу в Карловцах и начал работу над роскошно оформленными грамотами и церковными документами. (В этом месте составитель умолчал о женитьбе господина Захарии.) Из Вены, где он находился с митрополитом, Орфелин привез в Карловцы, ко двору митрополита, оборудование для типографии. С этого времени начинается его деятельность издателя и гравера. В 1760 году он издает «Оду на воспоминание Второго Христова пришествия» и создает эскиз малой и большой башен соборной церкви в Карловцах. (Здесь нет ни слова о рождении его ребенка, мальчика.) С 1761 года Захария снова пишет стихи и отсылает их в Венецию, где они выходят в свет отдельными книжечками в тамошней типографии Теодосия, однако из-за содержащихся в них политических идей у Захарии начинаются неприятности и с митрополитом, и с австрийскими властями. (Здесь умалчивается о том, что Захария был изгнан со службы при дворе митрополита…)

К счастью для Захарии, сотрудничество с венецианской типографией греческих и сербских книг кира Теодосия продолжилось к взаимной пользе. И вот теперь оно увенчалось приездом господина Захарии в Венецию, а незадолго до этого прибытием с родины Захарии большого ящика книг, которые он некоторое время назад отправил в Венецию и сейчас нашел уже распакованными и расставленными по полкам над его столом в типографии.

Они выпили немного греческого вина, но кир Теодосий не любил терять время зря. Захарии тут же было поручено подготовить к печати книгу, которая имела весьма длинное название:

КРАТКОЕ ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ ПРОИСХОЖДЕНИЯ СЛАВЯНО-СЕРБСКОГО НАРОДА

Книга относилась к историческим произведениям, которым кир Теодосий собирался уделить теперь несколько больше внимания ввиду того, что рынок проявлял к ним интерес. Автором был некий русский дипломат сербского происхождения, Павле Юлинац, а напечатать книгу нужно было еще до начала следующего, 1765 года. Кроме этого, Захария пообещал передать издателю и некоторые из своих новых стихов. Они должны были, по их договоренности, выходить каждое отдельной книжечкой в течение этого и будущего года. И еще Захария предложил написать сочинение под названием «Букварь малый».

— Вы неисправимый педагог, — с улыбкой заметил кир Теодосий, — хотя наверняка знаете, что путь к неудачам и бедам вымощен успешно осуществленными педагогическими начинаниями…

* * *

Май приближался к концу, когда однажды утром туман рассеялся и Захария увидел через скрытое в шкафу окно, где же он, собственно, живет и что находится вокруг его дома. Он находился в самом прекрасном и самом зловонном городе мира. Из комнаты за стеной доносились бой часов, десятилетиями совершенствовавшийся мужской кашель и хорошо поставленный женский альт, уже знакомый Захарии. Из коридора в комнату доносился запах сушеных растений, а мужской голос очень отчетливо произносил на венецианском диалекте какие-то не связанные друг с другом фразы:

— Запомните, о запомните! Наш Спаситель, Иисус Христос, думал справа налево! Христос и считал справа налево! Христос и читал справа налево! Не так, как мы… Запомнила? Анна, ты запомнила, что я сказал?

— Да. — Женский голос отвечал любезно, но безвольно и бесцветно.

— Род человеческий во сне более даровит, чем наяву… — продолжил мужской голос, но на этом месте то, что происходило в соседней комнате, прервалось, потому что на мужчину снова напал приступ кашля.

Должно быть, это хозяин дома, подумал Захария. Скорее всего, старик сделал сейчас Анне знак рукой, что она может идти.

Так оно и оказалось, потому что она почти тут же постучала в его дверь. Теперь он уже знал ее имя, причем еще до того, как девушка вошла. Стучала она своим браслетом, Захария это явственно слышал. Не дожидаясь приглашения, вошла в его комнату, села на один из стульев и внимательно осмотрелась. На руках у нее были зеленые кружевные перчатки, а поверх одной из них браслет в виде золотой ящерицы.

— Итак, вы господин Сакариас, наш новый жилец.

— Итак, вы Анна, хозяйка моей новой комнаты, — ответил Захария и уселся на свою матросскую койку.

— И вовсе я никакая не хозяйка. Я помогаю вашему хозяину, маэстро Джеремии, в его работе. И сейчас я здесь, у вас, по его распоряжению. А вы, господин Сакариас, откуда вы приехали?

— Я родом из Петроварадина.

— Что это — Петроварадин?

— Красивый город и крепость на Дунае.

— А что такое Дунай?

— Одна из четырех рек, берущих начало в раю.

— Правда? Господин выглядит на удивление хорошо для персоны, которая побывала в самом раю. Значит, это очень далеко отсюда.

— Да, в государстве, принадлежащем Венскому престолу.

— А зачем господин Сакариас приехал в Венецию?

— Вашему господину Джеремии порекомендовал меня в качестве жильца мой работодатель, кир Димитрис Теодосий, венецианский житель, владелец местной типографии и издатель, так что теперь вам ясно, зачем я здесь. Я корректор славяногреческой типографии кира Теодосия. У нас с ним есть несколько книжных магазинов в Петроварадине, которые торгуют нашими изданиями.

— Но это не означает, что вы стали жителем Венецианской республики?

— Пока нет.

— В таком случае вам придется заплатить за жилье вперед. Лучше всего было бы сделать это прямо сейчас. Можете дать деньги мне, а я напишу расписку, если у вас есть чернила.

Так прошла и была заверена подписью синьорины Анны Поцце их первая встреча. В дверях она остановилась и, прежде чем выйти, сказала:

— Вижу, у вас есть колокольчик. Если что-нибудь понадобится, пока вы еще не привыкли, пожалуйста, звоните. Старый хозяин давно уже стал глуховат, и ему это не помешает, а я, если я где-то в доме, услышу и приду вам прислужить.

После этой встречи Захария не мог оставаться дома. Из соседней комнаты снова доносились звуки чембало, но играла не Анна, это было ясно по невероятной, почти механической скорости игравших пальцев. Музыка дышала, из нее изливалось что-то страшное, что не было музыкой, и Захария заранее угадывал, когда оно, это страшное, прозвучит. Звуки накладывались на звон колокола, отмерявшего пять часов после полудня. Захария еще не знал, что и впредь каждый день в это же самое время хозяин дома маэстро Джеремия будет играть Скарлатти.

Он вышел на мощенные каменными плитами тротуары и по набрякшей от воды собственной тени зашагал под каким-то грязным ветром, который топил в каналах птиц. Тумана не было, но на лагуну, как туман, опускалась тишина. Захария шагал неспешно и думал о том, что надежда всегда штука невежливая и не вполне чистая.

* * *

Как-то июньским днем, после полудня, Захария снова услышал из соседней комнаты низкий голос маэстро Джеремии. Старик снова декламировал свои загадочные фразы, которые звучали гулко, как из бочки:

— Разница между двумя мужчинами может быть большей, чем между мужчиной и женщиной… Запомнила, Анна? Но разница между двумя женщинами всегда больше, чем между мужчиной и женщиной… Ты следишь за моими словами, Анна? Ничего не перепутаешь? Так, на сегодня хватит. Теперь ступай. Пришло время кашлять…

Воспользовавшись удобным моментом, Захария схватился за свой колокольчик. Раздавшийся звон заставил его вздрогнуть, потому что здесь, в Венеции, он звучал совсем не так, как в Петроварадине или Вене. Захария принялся внимательно разглядывать его, он даже заподозрил, что колокольчик подменили. За этим занятием и застала его Анна, вошедшая с бокалом вина, присланным, по ее словам, маэстро Джеремией.

— Чем могу служить молодому господину? — спросила Анна, ставя бокал на стол.

— У меня к вам два вопроса и один сюрприз.

— Прекрасно, послушаем сначала вопросы, а с сюрпризом подождем. Для настоящего сюрприза всегда время найдется.

— Благодаря чему, синьорина Анна, некий иностранец заслужил столь пристальное ваше внимание?

— У нас с вами много общего.

— С чего вы это взяли?

— Прочитала.

— Прочитали? Где?

— В дорожных документах этого иностранца. Там написано, что господин — вдовец, что у него есть сын, которого он не взял с собой в Венецию, и что одно из его имен — Орфелин. Это слово означает «сирота». Я тоже сирота. Подкидыш. Вас удовлетворяет такое объяснение?

— Нет. Вы, как и сами признаете, тайком рылись в моих ящиках и читали бумаги. Кроме того, вы взяли страницу с нотами моей приветственной песни епископу Моисею Путнику и скопировали ее. Поэтому и смогли исполнить ее в то утро.

— Мой юный господин, вы все неправильно поняли. Ваши документы я просмотрела по распоряжению хозяина дома, маэстро Джеремии. А на песню я наткнулась случайно и просто запомнила мелодию.

— Увидели и запомнили?

— Да. У меня дар читать с листа, как это называют музыканты, другими словами, стоит мне бросить взгляд на любую нотную запись, и я запоминаю ее целиком и могу тут же или позже спеть или сыграть. Впрочем, это не совсем дар, меня этому научили в сиротском доме, может быть, и вы тоже там учились музыке.

— Должен вас разочаровать, синьорина Анна, слово «орфелин», как звучит мое второе имя, уходит корнями в алхимию и обозначает особым образом ограненный драгоценный камень.

— Значит, вы не сирота?

— Могу сказать вам только то, что своих родителей я не помню. А вы? Вы приемная дочь маэстро Джеремии?

— Да нет, я же сказала вам, что выросла в Оспедалетто ди Санти-Джованни-э-Паоло.

— Что это такое?

— Это особый сиротский дом для музыкально одаренных девочек, брошенных матерями сразу после рождения. В Венеции таких домов четыре, и в них преподают лучшие музыканты, такие как Галуппи, Порпора, Скарлатти или Чимароза. Может быть, вы слышали эти имена? Маэстро Джеремия давал мне там уроки игры на чембало, а кроме того, как вы слышали, научил меня петь. Кстати, если у вас будет возможность, приходите как-нибудь на один из наших музыкальных вечеров, они у нас называются «accademia», там и послушаете. Венеция — столица музыки… А теперь ваш второй вопрос.

— Он в некоторой степени личного характера. Я никак не могу понять: что вам иногда диктует маэстро Джеремия во второй половине дня перед приступом кашля?

— Это «гномы», — со смехом ответила Анна, — но об этом мы поговорим в другой раз. Потому что сейчас пришло время для вашего сюрприза.

— Вы спрашивали меня в первый день, чем я занимаюсь в типографии кира Теодосия. Сейчас я вам покажу одну вещь, которую я набрал и напечатал специально для вас, чтобы вы смогли увидеть.

— Что это?

— Это поздравление в стихах, которое я начал писать, а когда закончу, то напечатаю у Теодосия и буду дарить такие поздравления у себя на родине, в Петроварадине и Нови-Саде под новый, тысяча семьсот шестьдесят пятый год, как и написано на обложке… Если Бог даст, один экземпляр подарю и вам, чтобы пожелать в новом году здоровья и всего самого лучшего.

— А на каком языке это будет напечатано?

— На моем родном языке, славяно-сербском, на котором я и пишу. Я прочитаю вам первую строфу, ее я уже сочинил, так что вы сможете услышать, как это звучит:

Красно время к нам грядет,

Зима изгоняется.

Аще пролетье пришло,

Лето приближается,

Небо чисто появляется,

Благозрачье обретается.

О, весна златая!

— Дивно! А теперь спойте эти стихи, — попросила восхищенная Анна.

— Но, Анна, это же новогоднее поздравление в виде отпечатанной книжечки, это не поют.

— Позвольте спросить, уважаемый синьор, кому нужны стихи, которые нельзя петь? Мне — не нужны. И скажу вам откровенно, бросьте вы все это. Забудьте. Не тратьте время и силы напрасно. Все вы, кто приходит с той стороны Альп, всегда печальны и склонны к самоистязаниям. Вас трудно понять и перевоспитать. Но давайте попытаемся сделать это прямо сейчас. Я хочу вам кое-что показать. И у меня есть для вас сюрприз. Приходите сегодня в конце дня на Понте делле Тетте, это по другую сторону от Риальто, там где Санта-Кроче. А еще лучше — приходите к моему сиротскому дому Оспедалетто на площади Санти-Джованни-э-Паоло, Святых Иоанна и Павла. Там вы меня увидели в первый вечер и сбежали от меня, я и сейчас там живу. А потом мы вместе наймем лодку. Но не опаздывайте, потому что на мосту мы с вами должны быть ровно в пять часов и двадцать шесть минут. Запомните, в пять двадцать шесть…

* * *

— Много веков назад, как говорит связанное с этим мостом предание, мужчины утратили желание совокупляться с женщинами, а женщины потеряли интерес к мужскому племени. Все стали спариваться с животными, в Венеции воцарилась содомия…

Этими словами Анна Поцце, сидя рядом с Захарией на ограде Понте делле Тетте, начала рассказывать свою историю:

— Чтобы оградить население от содомии, власти, обеспокоенные падением рождаемости в Венеции и ее окрестностях, разрешили публичным женщинам здесь, на этом мосту, привлекать прохожих, демонстрируя свои прелести и обнажаясь. Так мост получил то самое имя, которое и осталось у него по сей день, — мост Сисек.

При этих словах Анна Поцце сбросила со своих плеч шаль и предстала перед Захарией во всем великолепии красоты. Ее платье имело такой вырез, что обе ее груди были обнажены и не моргая глядели прямо в глаза Захарии, который, напуганный такими дарами, едва сдержался, чтобы снова не броситься в бегство, как это было в первый день на площади Святых Иоанна и Павла. Остановили его слова Анны:

— Не удивляйся тому, что я тебе показала. Ты не мог не заметить, что сегодня большинство женщин в Венеции носит грудь так, словно она на витрине, но я свою показываю не из-за моды. Посмотри хорошенько: если она тебе понравится, то станет твоей, правда не сейчас. В один прекрасный вечер, если будешь меня слушаться и не будешь бросать из-за «более важных» вещей, ты получишь ее в подарок.

При этих словах Захария привлек Анну к себе и поцеловал, а она спросила:

— А ты прочитал мои губы?

— Разве губы можно прочитать?

— Разумеется. Как любой поцелуй. Я твои прочитала.

— И что было написано?

— Я тебе это уже сказала. Все вы, что приезжаете с того берега Венецианского залива, который вы называете Адриатическим морем, люди тяжелые во всех отношениях. Вас тяжело научить радости и любви. Но зато и меня синьор должен будет кое-чему научить. У меня пока не было опыта отношений с мужчинами. Я видела, как мальчишки с борта лодки мочатся в канал Святого Луки, но этого все же недостаточно. Я хочу, чтобы ты мне показал, что у тебя есть. Но не сейчас. Дай мне немного времени. Женское время течет не в ту сторону, в какую течет мужское. И я надеюсь, мой синьор понял, что здесь, на мосту, он провел время лучше, чем если бы сидел над плохими стихами, которые к тому же нельзя петь…

Изумленный и смущенный, Захария замер на месте. Он не знал, что за всем этим последует.

— Ты ведешь себя так, словно еще не заплатил, — пошутила она и, поцеловав его, снова набросила на плечи шаль.

Витрина закрылась. Захарию мучил вопрос, не совершил ли он какой-нибудь ошибки; они возвращались в свою часть Венеции, Кастелло, когда он неожиданно и глупо спросил ее:

— Почему в пять двадцать шесть?

— Как почему?

— Я не понял, почему на мосту Сисек мы должны были быть в пять часов и двадцать шесть минут.

— Потому что я хотела показать тебе себя ровно во время твоего рождения. Насколько я знаю из твоих дорожных документов, ты родился в тысяча семьсот двадцать шестом году, так? И я решила, что было бы хорошо, если бы ты увидел меня в семнадцать часов и двадцать шесть минут, то есть в твой каждодневный день рождения. А мост Сисек был моим подарком тебе на день рождения. Если будешь меня слушаться, то каждый день будешь получать от меня подарки и в это время, и после этого времени тоже. Но запомни, если ты любовь поставишь на последнее место, после всех других своих дел и обязанностей, то она и в самом деле станет самым последним делом в твоей жизни. И последним делом на свете.

3. Приют неизлечимых

— Какой беспорядок, Dio mio, какой беспорядок! Свечи догорели до самых подсвечников, в зеркале ничего не видно от дыма, настольный колокольчик и Анна Поцце забыты; синьор Сакариас потратил еще две свои драгоценные венецианские ночи, трудясь над каким-то новым замыслом, над какой-то толстой книгой на странном языке degli schiavoni[2], которого не понимают даже сербы, что на нем говорят. А в это время за стенами дома лежит прекраснейший на свете город, царит мир, наш могущественный флот стоит на якоре, дож Мочениго отбыл на Лидо, бросить перстень в лагуну и обвенчать море с Венецией. Весь город сейчас там. Поедем туда и мы. Маэстро Джеремия заказал для нас гондолу, и она уже ждет внизу, на канале Чудес. Так что, синьор Сакариас, просыпайтесь и вставайте, тем более что мы не одни. Моя подруга Забетта решила нанести вам визит. Не надо нас стесняться, мы уже видели все, что можно было увидеть, потому что синьор Сакариас изволит спать голым…

Именно эти слова из целого потока фраз Анны Поцце заставили Захарию все-таки проснуться, и он как ошпаренный выскочил из постели, но ввиду вышеупомянутого обстоятельства немедленно нырнул обратно и натянул одеяло до самого подбородка. Перед ним стояли две красавицы, каждая с тремя лицами. Ближе к нему была незнакомая девушка с обнаженными плечами. Ее щеки были покрыты румянами точно ниже воображаемой линии нос — ухо, что придавало чертам ее лица резкость. У нее за спиной он увидел Анну. У обеих на груди было по две маскарадные маски. У незнакомой девушки Солнце и Луна, а у Анны два страшилища с клювами. Через приоткрытый рот каждой маски виднелся сосок груди, он напоминал кончик высунутого языка или пальца. Захария сразу заметил, что у Забетты соски гораздо крупнее, чем у Анны, и тут же молниеносно нанес ответный удар. Перепоясавшись полотенцем, он выбрался из постели со словами:

— Неужели, Анна, ты не ревнуешь меня к синьорине Забетте? Не боишься, что она может отбить меня у тебя?

Обе девушки расхохотались, а Анна грустно ответила:

— Нет, не боюсь. Забетта, к сожалению, больше не спит с мужчинами…

В гондоле, которую Захария неумело приводил в движение, действуя веслом наобум и вызывая этим у девушек взрывы хохота, они продвигались со скоростью улитки от канала Хризостомо в сторону Гранд-канала. Еще садясь в гондолу, Захария увидел в ней нечто такое, что его чрезвычайно удивило. Это была икона святого Себастьяна.

«Может быть, на дне гондолы в соломенной шляпе лежит и бокал со стихом, который продается?» — подумал Захария и ощупал шляпу. Бокала, разумеется, не было.

Учитывая беспомощность, которую проявил в гребном деле их скьявоне, девушки отказались от мысли попасть на Лидо. Остановились и высадились на площади Дзаниполо, где их спутник повел себя самым удивительным образом.

В центре площади стоял огромный бронзовый всадник. Он был готов пуститься галопом. Захария, который еще не видел изваяния, застыл, словно окаменев от его величественного вида. Шедевр сверкал так, будто только что появился на свет. Руками — в одной повод, другая на шее коня — он словно держал в узде все, окружавшее его. Перед этим чудом Захария простоял несколько мгновений в оцепенении, а потом почувствовал, что его, к сожалению, охватывает уже знакомая паника. Что-то похожее на неожиданный приступ болезни. Рядом с таким великолепием красоты на него напал страх, и он бросился бежать. Так же как бежал тогда, встретившись взглядом с глазами Анны, когда впервые увидел ее на этой же самой площади Святых Иоанна и Павла, бежал он и сейчас от красоты конной статуи, а она галопом преследовала его. Захария был охвачен одновременно и ужасом, и бессилием, он несся вперед, забыв о красавицах с тремя лицами, которых оставил где-то далеко и которые теперь пытались его догнать.

Изумленные спутницы с трудом настигли его в каком-то укромном дворике, где находилась корчма, и принялись успокаивать. Здесь они заказали вина, чтобы привести его в чувстве, а потом moleche fritte con polenta, причем Захария понял, что это такое, только тогда, когда перед ним поставили жареного краба с полентой. Слушая колокольный звон с ближайшей церкви, они ели, пили и болтали, и девушки постепенно приходили в себя от потрясения и изумления, в которое повергла их выходка скьявоне.

— Итак, что за новый проект родился у синьора корректора типографии греко-славянских книг? — спросила Анна примирительным тоном.

— Я задумал, — с отсутствующим видом ответил Захария, — один журнал. Или календарь.

Ему тоже хотелось, чтобы происшествие, которого он стыдился, как можно скорее осталось в прошлом.

— И как он будет называться?

— «Альманах», «Журнал», «Сербская пчела», что-нибудь в этом роде. Там было бы всего понемногу, на любой вкус. В качестве введения я написал бы эссе, потом некоторые замечания о языке литературных произведений, потом публикации, касающиеся географии, науки о человеке, педагогики, истории, права, и все это с обзором недавно вышедших книг. Можно было бы поместить какую-нибудь восточную историю, пару-другую сонетов, текст в защиту женщин…

При этих словах обе гостьи Захарии зааплодировали и, сбросив с груди маски, принялись обмахиваться ими как веерами. Смущенный, не зная, куда девать глаза, Захария зачастил:

— Кроме того, там могут быть тексты по домоводству, торговле, ремеслам, архитектуре, музыке и изобразительному искусству, особенно по живописи и резным художествам, точнее — по гравировке на медных листах… Я предложил бы читателям присылать мне описания своих самых занимательных снов…

— И вы бы это печатали? — перебила его синьорина Забетта.

— Да, — ответил он.

— И читатели могли бы читать свои сны в напечатанном виде? Какая прелесть! — воскликнула Забетта. — А у вас уже есть чьи-нибудь сны?

— Да нет, пожалуй.

— Что же вы будете делать в таком случае?

— Не знаю.

— Я знаю, — вмешалась в разговор Анна. — Вам нужно опубликовать свой собственный интересный сон. Можно под чужим именем. Вам в последние ночи снилось что-нибудь необычное?

— Снилось, но это не для печати! — заметил Захария.

— Как так? Знаете что, расскажите-ка нам, а уж мы и решим.

— Что бы вы ни намеревались решить, этот сон не для пересказа, а тем более не для публикации в журнале.

— Немедленно рассказывайте! — закричали девушки в один голос.

— Я видел во сне, что иду по вашему знаменитому мосту, который называется Риальто. Не знаю, кто его строил, Микеланджело, Палладио, да Понте или Сансовино, но он прекрасен. Как вы знаете, по обеим сторонам моста тянутся лавки, есть среди них и книжные. Так вот, мне снилось, что я должен пройти по этому мосту в час, когда там больше всего людей и самое большое движение. Я очень спешил куда-то по важному делу и не успел одеться. Таким образом, на мосту я оказался полуголым: на мне была рубашка, а ниже — ничего.

В этом месте девушки рассмеялись и снова замахали масками словно веерами.

— Почему-то я надеялся, что это обстоятельство окажется не слишком заметным. И в таком виде быстрым шагом пробирался через толпу. Когда я был уже на середине моста, какая-то женщина вдруг выкрикнула: «Maledetto!», правда, я не понял, относилось ли это проклятие именно ко мне. Дело усугубилось тем, что в этой давке, среди локтей, кулаков, грудей, задниц и бедер, и мужских, и женских, у меня встало, и, добравшись до конца моста, я рухнул на камень, поэтому, просыпаясь, испачкал свою матросскую койку в зеленом доме маэстро Джеремии…

Конец истории тоже вызвал взрыв смеха, но Анна резко посерьезнела и прошептала:

— Дорогой мой синьор Сакариас, хотите, я вам кое-что расскажу и об этом сне, и о вашем сегодняшнем бегстве? Вы любой ценой хотите убежать от красоты. В страхе вы бежите от всего, что может очаровать, будто здесь, в Венеции, красота угрожает вам, тогда как нужно понять и принять ее как дар Божий. Вы бежите от красоты в камне: как можно быстрее через прекрасный мост, пусть и нагим! Бронзовый всадник Коллеони, кондотьер республики на площади Дзаниполо привел вас в ужас не потому, что он воин, а потому, что прекрасен! Потому что его создал гений Вероккио. Вы стараетесь держаться подальше от колокольчика на столе в вашей комнате, с помощью которого можно вызвать красавицу Анну Поцце! Вы бежите от любви, чтобы забиться в вашу комнатенку, где, не гася свечей, корпите над книгами, пишете то, что не принесет счастья вам и пользы другим людям. Я не говорю о букварях, учебниках латинского языка и прописях для школьников, это необходимые книги, да и вам, корректору в типографии, надо чем-то зарабатывать себе на хлеб. Но это не принесет вам ни любви, ни здоровья, ни счастья. Вы прекрасно рисуете и умеете сочинять музыку А Венеция мать художников и мать музыки. Оглянитесь вокруг, но не как корректор славяно-греческой типографии кира Теодосия, или как там она называется, а как художник и композитор. Мы обе сейчас здесь для того, чтобы спасти вас. Чтобы предложить вам нечто другое. Впрочем, делайте выводы сами. Мы пойдем в театр «Новиссимо» на оперу Монтеверди, в «Сан Кассиано» послушать Кавалли и кастратов и Чести в опере «Святые Апостолы»… Не бойтесь красоты! Вы тоже принадлежите к миру искусства. Сегодня вечером мы отправляемся на концерт. И не говорите, что вам в это время нужно писать патриотические стихи, которые невозможно петь, или плачи по вашему отечеству, из-за которых, стоит вам их опубликовать, у вас будут большие неприятности не только с киром Теодосием, но и с самим вашим отечеством, и с церковью, и с цензурой в Вене…

* * *

К звукам церковных колоколов, означавшим, что на Кастелло пять часов после полудня, примешался звук чембало, часто звучавшего в зеленом здании. Это разбудило синьора Захарию от послеобеденного сна. Некоторое время он вслушивался в чембало с удвоенным вниманием знатока и хорошо выспавшегося человека. Тому, кто играл, больше удавался мажор, чем минор, legato было сжатым и белым, а двойные терции — результатом высокого мастерства и длительных упражнений. Ритм был смещен неожиданным образом до границы допустимого. В Лейпциге это называлось rubato: первую ноту незнакомец несколько затягивал, отчего композиция казалась написанной в размере три четверти, а не четыре. А затем молниеносное, словно выпущенное из рогатки presto… Играл, несомненно, мужчина. Захария, правда, заметил, что с исполнителем происходит что-то странное. В некоторых местах, а точнее сказать, в отдельных звуках слышалось нечто похожее на усталость, даже казалось, что пальцы музыканта боятся определенных клавиш на клавиатуре чембало, они как будто запинаются, натыкаясь на них. Захария вслушался внимательнее и понял, что даже может определить, на каких именно клавишах это происходит. Оказалось, на ре и несколько реже на фа, но только в теноровой октаве клавиатуры.

Странно, подумал он, но тут раздался звонок у входной двери зеленого дома. Захария быстро оделся и спустился вниз, где его ждал гондольер, чтобы отвезти на концерт, о чем он и договорился с утра с Анной Поцце.

Вечер был теплым, гребец, которого Захария сразу узнал, улыбался и явно пребывал в прекрасном настроении. Он болтал без умолку, благодаря чему пассажир узнал, что его зовут так же, как и его небесного покровителя, Себастьяном, что живет он тоже на канале Чудес, в доме, соседнем с зеленым, что в эти дни ему повезло и он не только продал глобус, но и нашел покупателя для бокала с письменами на дне, поэтому если синьор Захария по-прежнему не заинтересован, то сегодня же вечером он возьмет бокал из своего жилища и продаст…

На вопрос, куда он плывет и где назначила встречу Анна Поцце, Себастьян ответил, что направляются они ко всем известному месту — Консерватории дельи Инкурабили.

— Что это за место? — спросил Захария, удивив этим вопросом гондольера.

— Неужели вы не знаете? Это приют при монастыре для неизлечимо больных. Там живут девочки и девушки, зараженные такими болезнями, как проказа или та, которая получила название по имени древней богини любви Венеры.

— И что же, там устраивают концерты?

— Конечно, ведь туда принимают только тех больных, у которых есть несомненный музыкальный дар. И в Консерватории дельи Инкурабили есть музыканты, и они дают концерты, которые можно поставить в один ряд с концертами в лучших музыкальных залах Венеции.

— Невероятно, — произнес Захария, глядя в воду.

Слушая неумолчную болтовню гондольера, он заметил нечто, что очень заинтересовало его и от чего он никак не мог отвести взгляд: на углу канала за проросший в стене кустик зацепилось нечто непонятное. Когда они подплыли ближе, ему показалось, что это брошенная или потерянная дамская перчатка. Кружевная перчатка зеленого цвета… Они проплыли совсем рядом с ней и продолжили путь в сторону большего канала, гондольер продолжал трещать:

— Например, в Консерватории дельи Инкурабили есть первоклассные скрипачки и певицы, и эта школа нисколько не уступает церкви Санта-Мария делла Пьета, где долгое время преподавал наш старый рыжий аббат Антонио Вивальди и где сейчас играет прославленная скрипачка Кьяретта…

— Вы на удивление хорошо осведомлены о местной музыкальной жизни, — заметил Захария.

— Ничего странного. Мои пассажиры чаще всего требуют, чтобы я отвез их в оперу или на концерт. — После этих слов Себастьян тихо и очень красиво затянул какую-то мелодию. Сворачивая на перекрестке двух каналов, он добавил: — В одном из таких музыкальных сиротских домов учился пению и я. Как вы уже, вероятно, имели возможность убедиться, от нас, гондольеров, в соответствующей ситуации требуется умение петь… А научиться этому здесь нетрудно. Знаменитых музыкантов и музыкальных заведений в Венеции полно. Например, Мариетта из Сен-Лазаро деи Мендиканти, непревзойденная певица, Анна-Мария, чей смычок прославил Оспедалетто Санти-Джованни-э-Паоло, где живет и играет наша Анна Поцце, едва ли уступят музыкантам и певцам Консерватории дельи Инкурабили, куда мы направляемся…

Большой каменный зал консерватории встретил Захарию гулом и толпой великолепно одетых слушателей, среди которых была и Анна. Она повела и посадила его с краю, рядом с тем местом, которое было предназначено для музыкантов, а сама принялась прогуливаться в толпе. Так же вели себя и остальные. Когда все расселись, он спросил ее, что это за здание, где они находятся, — больница или концертный зал?

Анна улыбнулась и ответила:

— Не бойся, мой красавец, от музыкантш здесь еще никто не заразился. Целоваться с ними тебе не придется…

В ответ Захария высказал удивление, что на концерте нет Забетты, но получил ответ, что она непременно появится. Тут в зале раздались аплодисменты, и на сцену начали выходить музыканты. Последней появилась женщина со скрипкой в руках и в ответ на овацию поклонилась и махнула рукой Анне и Захарии, который с изумлением узнал в ней свою утреннюю гостью.

— Так это же Забетта! — шепнул он Анне.

— Разумеется, она первая скрипка Италии.

В этот момент Забетта приблизилась к ним, сняла с руки довольно большой каменный перстень и протянула его Захарии.

— Пусть пока побудет у вас, он мне мешает играть, — сказала она и добавила: — Берегите его, он бесценен и в то же время ничего не стоит.

Не успел Захария надеть его на большой палец, а исполнители уже заиграли «Времена года». Слушая Вивальди, он еще не знал, что каменный перстень останется на его руке, после того как по окончании концерта Забетта скажет, что она дарит его Захарии, потому что ей от него нет никакой пользы.

* * *

Перевалило за полночь, когда Анна и Захария вернулись домой и увидели перед входом гондолу. Они удивились, обнаружив в ней спящего Себастьяна, который показался Захарии очень бледным, что, правда, можно было объяснить сиянием лунного света. Вдруг Анна вскрикнула. Из зеленого дома вышел человек, закутанный в черный плащ. Его лицо закрывала пугающая маска с длинным клювом.

Анна узнала его. Это был, как шепнула она Захарии, от страха прижавшись к нему, венецианский cazzamorte — погонщик смерти, или же перевозчик мертвых. Он пропустил их, не говоря ни слова, потому что свое мрачное дело он уже сделал, и они влетели в зеленый дом, ступени которого были в крови. В комнате маэстро Джеремии, куда их направил один из жандармов, было несколько человек. Захария впервые увидел эту комнату, из которой к нему часто доносились голоса, музыка и звон часов. Здесь было два окна: одно, большое, смотрело на канал Чудес, маленькое — на канал Хризостомо. Большое окно было открыто. В комнате стояли чембало, два зеркала, стенные часы с рубинами вместо цифр, вращающаяся этажерка с книгами и стол, карнавальные маски были развешаны по стенам. Здесь же был карандашный рисунок, вид Венеции, Рио-деи-Мендиканти, судя по всему работы Каналетто, и несколько картин; один из углов занимал диван, обитый венецианским шелком, который кажется сладким на вкус. Пол был испачкан кровью.

В комнате находились кимико — специалист венецианской инквизиции по ядам (наследник в этой должности небезызвестного Казановы) и огромного роста устрашающий человек, хорошо известный каждому жителю города на лагуне, — священник верховного суда Венецианской республики Кристофоло Кристофоли. О нем говорили, что одно только его появление способно вселить ужас в любого храбреца.

Перед ними, развалившись в кресле, лежал маэстро Джеремия. Его руки были окровавлены, на полу у ног лежал разбитый бокал, который Захария сразу узнал и мысленно связал с гондольером, лежащим внизу в гондоле. Рядом с бокалом он рассмотрел и крохотный глиняный флакончик, который Захария видел впервые. Флакончик был без пробки и, судя по всему, пустой. На руке маэстро Джеремии был каменный перстень. Один из жандармов стоял согнувшись над стариком и совершал у самого рта маэстро странные движения. Захария с ужасом отметил, что перстень на руке маэстро Джеремии очень похож на тот, что подарила ему Забетта, он сейчас был на его большом пальце, поэтому тут же сунул руку в карман, чтобы никто не увидел подарка.

— Мертв со вчерашнего дня, — сказал жандарм, с трудом распрямляясь и потирая поясницу, которая у него явно болела.

Анна вскрикнула, а огромный священник повернулся к ней и успокаивающе положил свою тяжелую ладонь ей на затылок.

— Не плачьте, дитя мое, это не его кровь. Его никто не убивал. Сейчас мы узнаем, не отравился ли он.

Повинуясь знаку Кристофоли, кимико сказал:

— Можно утверждать, что он умер вчера около шести часов вечера, судя по тому, что у него на губах засохла пена. Чтобы затвердеть, ей и надо примерно столько времени.

Потом он опустился на колени возле ног покойника. Поднял глиняный флакон и понюхал его.

— Пусто. В нем была вода, — заключил он. — Вода. Судя по посуде, скорее всего та, что привозят из Турции.

После этого он собрал осколки стеклянного бокала и осмотрел их.

— Маэстро не отравлен. Из этого бокала никто не пил несколько месяцев. Он давно не соприкасался с влагой и весь в пыли… Момент!

Кимико повернулся к маэстро и внимательно осмотрел его руку с каменным перстнем. Потом отпустил ее и принялся разглядывать пальцы другой руки.

— Да, ясно, в чем дело, но не ясно почему.

— Что это значит? — спросил Кристофоло Кристофоли.

— Это значит, что маэстро Джеремия, упокой Господь его душу, перед смертью вытер пыль внутри бокала. Вот что он сделал. А зачем он это сделал, мы не знаем. Не знаем мы и того, почему и как он умер. Не знаем, почему в двери этой комнаты торчит вонзившаяся в нее стрела, не знаем, откуда столько крови на одежде маэстро, на флаконе и на бокале, хотя это не его кровь. Ее принес сюда кто-то на своих подошвах, по ступенькам…

После этого Кристофоло осторожно снял перстень с руки покойника, положил его в маленький кармашек своей сутаны и кончиком сапога приподнял левую ступню маэстро Джеремии. Подошва была вся в засохшей крови.

— Вечный покой его душе, — заключил Кристофоло. — Пошли скорее к гондольеру, упокой Господь и его душу.

Жандармы вместе со священником торопливо спустились по ступенькам.

Когда все утихло и в гондоле вместе с покойным Себастьяном увезли и тело маэстро, Захария отвел Анну в комнату нижнего этажа, где она иногда ночевала. Прощаясь, сказал ей:

— Я знаю, кто убил гондольера и почему.

— Думаешь, из-за бокала? — к изумлению Захарии, спросила Анна. — Не знаю… не уверена. Бокал принадлежал Джеремии. Он купил его у Себастьяна и заплатил ему ровно столько, сколько тот потребовал, но Себастьян не отдал ему бокал и начал шантажировать, грозя отдать бокал кому-то другому, если Джеремия не добавит денег. И таким образом постоянно тянул деньги из маэстро. Тот был в отчаянии. Бокал был ему дороже любых денег. Он был бесценен и в то же время почти ничего не стоил.

Как и мой новый каменный перстень, подумал Захария и отправился к себе в комнату.

Уже в дверях он услышал за спиной голос Анны:

— Все это не важно. Единственная загадка — это почему и как умер Джеремия. Вот о чем стоит подумать сегодня вечером… Хотя сдается мне, я знаю, как умер мой маэстро.

Захария подошел к окну, которое из его шкафа смотрело на канал Чудес, и глянул на воду. Надвигалась непогода, ветер снова топил птиц в море, и Захария подумал о ветрах своей родины, ему даже удалось в воспоминаниях оживить их вкус и запах: снега и тоски… И показалось, что он слышит серебристый перезвон церковных колоколов, который запомнился ему с тех дней, когда он услышал его впервые, в Венгрии, проплывая по Дунаю мимо города Сентандреи. Колокола с колокольни церкви Святого иконописца Луки звонили все время, пока он верхом ехал по дороге в Будим, их звук таился в глубинах его памяти с тех пор и до сегодняшнего вечера… Очнувшись от воспоминаний, он сфокусировал рассеянный взгляд. На мрачных волнах канала Чудес ясно виднелся светлый квадрат, похожий на трепещущее на ветру знамя, — отражение освещенного окна комнаты Анны в нижнем этаже. Захария стоял неподвижно и смотрел. Его рот наполнился жидкостью, но это была не слюна, а что-то вроде горького пота. Когда свет в нижней комнате погас, он взял перо, обмакнул его в чернила и со свечой тихо вышел в коридор и неслышными шагами прошел в комнату маэстро. На столе нашел осколки разбитого бокала и переписал с их дна волшебный стих:

atto'tseuq ehc ero'uqnic ertlo uip rei

Потом собрал стеклянные осколки и выбросил их в канал. Вернулся к себе в постель, забыв погасить свечу. Погружаясь в сон, он почувствовал, что допустил какую-то ошибку. Такие озарения часто бывают в промежутке между явью и сном. И он понял. Но изменить что-нибудь было уже невозможно. Все, что осталось от бокала, покоилось на дне канала Чудес. Гондольер говорил ему, что стих нужно читать не заглядывая в бокал, а иначе. Но как иначе? Он ломал себе голову, и вдруг его осенило. Может быть, он сумеет все исправить, хотя бокал безвозвратно утрачен. В его распоряжении есть записанный стих, о котором гондольер сказал, что читать его следует иначе, а это означает — глядя на внешнюю сторону бокала. Он встал и поднес клочок бумаги с переписанным со дна бокала стихом к зеркальцу на ручке своего колокольчика. Так буквы предстали перед ним в обратной последовательности. Прочитанные по-новому, они звучали так:

ier piu oltre cinqu'ore che quest'otta

Теперь слова что-то значили, они были итальянскими, но их смысл оставался Захарии непонятным.

Наутро Захария обнаружил, что в светильнике осталось еще много масла, и это означало, что ночью он не горел. Кто-то, кто не забывал ни о чем, что творится в зеленом доме, незаметно зашел в комнату к Захарии и вовремя задул фитиль.

4. Дьявольские трели

— Знаете ли вы, дорогой кир Сакариас, сколько на нашем белом свете имеется видов писателей? Не знаете? Разумеется, не знаете, ведь вы же и сами писатель. Poli kalo![3] Но я, слава Богу на небесах и святому Иоанну Хризостомо, не писатель, а издатель, и я знаю. Я не могу этого не знать. Два вида. Вы меня слышите? Всего два вида. Одни чувствуют вкус читателей и угождают ему, не заботясь о том, какими будут их книги. Вторые хотят изменить мир и литературу и делают это без оглядки на читательский вкус и интересы своего издателя. Э-э, наш дорогой господин консул Юлинац не таков, другая порода. Его обожает русский императорский двор, но поэтому к нему неблагосклонна венская цензура, дорогой мой господин. Знаете ли вы, что это значит? Не знаете? Это значит, что мы не получили разрешения на его книгу с трудным названием, в которой описана сербская история. Венская цензура не позволила печатать книгу Юлинца и потребовала изменить целый авторский лист, и вы, как корректор этой книги, естественно, знаете, какие страницы, почему и как следует изменить на основе замечаний цензора. И хорошо понимаете, что последует, если мы ослушаемся. Мы не сможем продавать эту книгу на австрийском рынке вашим соплеменникам, живущим в империи сербам. А кто ее в таком случае будет покупать? Никто. Из этого следует, что мы понесем убытки и не сумеем вернуть вложенные в издание собственные деньги. То есть мои деньги. Поэтому, дорогой кир Сакариас, изымите из книги Юлинца нужные страницы и переделайте их! Причем таким образом, чтобы довольными остались и цензор в Вене, и русский майор Юлинац в Неаполе, и, что самое главное, ваши земляки, наши читатели и, следовательно, наши покупатели!

— Но, кир Теодосий, если мы так сделаем, то и майор Юлинац, и все читатели от Вены до Триеста и Москвы увидят, что мы, здесь, в Венеции, включили в книгу целый авторский лист, переделанный цензурой! Что мы напечатали главу, которую Юлинац вовсе не писал! Долили в вино воду! А коль скоро именно я являюсь у вас корректором всех сербских книг, то сразу станет ясно, кто это сделал, все поймут, что я, Захария Стефанович, испортил книгу Юлинца, что я изменил ее! Подумайте, разумно ли это?

— Рассуждать, разумно это или нет, ваша проблема, дорогой кир Сакариас, ваша проблема, но, к сожалению, мои деньги!

При этих словах улыбка упала с лица кира Теодосия, как отклеившиеся усы, и он повернулся спиной к своему корректору славяно-сербских изданий. Тому не оставалось ничего другого, кроме как отправиться домой с каким-то давно забытым выражением глаз и опальными страницами книги Юлинца, которые ему, хочешь не хочешь, предстояло переделать.

Вокруг цвела июньская Венеция, солнце сверкало в воде канала Сан-Джованни-Хризостомо, но, несмотря на все это, Захария чувствовал, что все его волосы на голове выщипаны, как трава на пастбище, а борода выкошена. Он шел куда глаза глядят, как вдруг его остановил мужчина, по которому сразу было видно, что он жандарм. Оказывается, он сопровождал его от самой типографии Теодосия и вот теперь окликнул, официально представился и сказал, что должен передать ему предписание.

— Какое предписание? — испугался Захария.

— Вам следует завтра, рано утром, явиться для беседы в здание Буссолы.

— С кем? — задал Захария нелепый вопрос и получил краткий ответ:

— Узнаете на месте. И не опаздывайте, у нас этого не любят…

Ошеломленный, Захария, чтобы прийти в себя и подумать, зашел в корчму и спросил стакан мальвазии. После похорон маэстро Джеремии Анна редко появлялась в зеленом доме, она носила черные кружева и выглядела очень подавленной. Казалось, она чего-то ждет. А он возился в типографии со своими корректурами, а теперь над ним висела еще и венская цензура и венецианские жандармы. От него требовали пожертвовать честью ради куска хлеба. За этими мрачными мыслями его застала Забетта, которая, проходя мимо корчмы со своим кремонским инструментом работы Амати в футляре, заметила его, вошла и уселась рядом, помахивая у него под носом своим ароматным веером.

— Что с вами случилось, дорогой синьор Сакариас? — удивилась она его виду. — На вас лица нет!

В ответ Захария подробно рассказал ей о своих бедах. Начиная с отвратительного завтрака на прогорклом масле, неприятностей с властями, цензорами, авторами двух видов и заканчивая греческой типографией в Венеции, издающей книги для сербов.

— Давайте разберемся, — сказала она сочувственно. — Нужно наметить последовательность ходов. Из всех зол самое худшее — Буссола.

— Правда? А что это такое, Буссола?

— Там находится венецианская инквизиция. Там же сидят и трое наследников Совета Десяти, там же и канцелярия государственного инквизитора. Оттуда можно прямиком попасть в камеру под свинцом, а потом и на мост Вздохов.

— Вы меня пугаете. Что за камера под свинцом?

— Это «пьомби», венецианская тюрьма под свинцовой крышей Дворца дожей… Но не надо сразу представлять себе самое худшее. В настоящее время Венеция очень слаба, и в этом ваша сила. Я думаю, мы долго не продержимся. Смотрите сами: тюрьмы почти пусты, венецианский флот стоит на острове Корфу и, судя по всему, останется там навсегда, потому что у республики нет денег, чтобы вернуть его обратно… Мы становимся все беднее, мы утомлены, и нас ждут несчастья. Республика Святого Марка больна, она угасает. Ее конец близок.

— Откуда вы это знаете?

— Знаю, дорогой мой скьявоне, потому что и сама я больна. Останутся только музыка, картины и церкви… И гондолы! Они вечны, потому что попали к нам из Египта. Короче говоря, печальная история, в которой для вас нет ни места, ни времени, так что можете спать спокойно и завтра спокойно отправляться туда, куда вас вызвали. Венецианская инквизиция давно уже не та, что раньше. В настоящий момент власти заняты запрещением азартных игр, решение должно быть принято на днях… Вторая ваша забота — книга. Давайте прикинем, что здесь можно сделать. Как вы предполагаете из этого выкрутиться?

— Вот как. — Захария с радостью ухватился за возможность вместе с кем-нибудь проверить план, который начал складываться у него в голове. — Я переделал бы вызвавшие нарекания страницы так, как этого требует венская цензура, но вставил бы туда одно свое патриотическое стихотворение под собственным полным именем и фамилией, а потом за это стихотворение подверг бы себя настоящему критическому разгрому! Но хитрость состоит в том, что это стихотворение обличает австрийские власти и говорится в нем о тех же самых вещах, о которых пишет Юлинац на страницах, которые я обязан переписать.

— Блестяще! Это так запутано, что сам черт не разберет! Так и сделайте, все получится прекрасно, а потом выкиньте все это из головы и оглянитесь вокруг! Мы же в Венеции! В Венеции нужно наслаждаться. А вы? Даже не сказали, как вам понравилась моя игра в консерватории.

— Это было волшебно. Смотрите, ваш перстень. Я его не снимаю.

— В таком случае вам придется сделать мне ответный подарок. Анна рассказывала, что вы привезли с собой в Венецию маленькую картину, которую сами написали. По ее словам, совершенно прелестную. Ангелы держат в руках свитки с нотами. Мне бы хотелось просто увидеть ее. Анна считает, что вы прекрасный рисовальщик. Повторяю, оглянитесь вокруг! Здесь, у венецианских мастеров, есть на что посмотреть, чему поучиться. Вот, например, Тьеполо, на его картинах ноги и локти у изображенных вырываются за пределы полотна, за его границы. Они словно стремятся сбежать, но сбежать не так, как вы, страшась красоты. Они бегут, неся красоту с собой, неся ее нам. Займитесь живописью и вы! Я не слышала ни одного имени прославленного художника из вашей страны, а ведь наверняка они есть.

— Конечно есть.

— Может быть, и вы станете одним из них? Что они пишут?

— Фрески в церквях.

— И как зовут самого знаменитого?

— Не знаю.

— Не знаете? Как это может быть?

— Никто не знает. Они не ставят подпись на своих работах.

— Но эти работы существуют, и, несомненно, они прекрасны. Используется ли сюжет «Благовещения»?

— Да. Его всегда изображают на царских вратах.

— Я больше всего люблю именно его. Может быть, потому, что никогда не смогу иметь детей… Зачатие нового мира и зачатие Бога… Эта картина меня всегда завораживает. Никогда Троица целиком, и две самых важных ее фигуры (Бог и Иисус), на картине не видна… Только женщина и ангел. Хотите, я вам кое-что покажу? Недалеко отсюда находится Скуола ди Сан-Рокко. Там есть две знаменитые картины. Обе на один сюжет — «Благовещение», ангел приносит Деве Марии благую весть, сообщает, что она родит ребенка. Одну картину написал Леонардо, другую Тинторетто. Пойдемте туда, я покажу вам оба этих полотна. Они стоят того, чтобы их увидеть.

Забетта остановила одну из гондол, они переплыли через Гранд-канал и причалили перед Скуолой ди Сан-Рокко. На первом этаже здания была только одна картина. Они остановились перед ней, и Забетта прошептала:

— Это «Благовещение» кисти Леонардо да Винчи. Все изображение размещено по горизонтали, оно колеблется, удерживая равновесие, словно чаши весов. На одной стороне ангел, на другой Дева Мария. Они находятся в совершеннейшей гармонии среди совершеннейшего сада. Мгновение назад она читала книгу, он, с лилией в руке, только что спустился с неба. Все исполнено покоя. А сейчас мы поднимемся на несколько ступенек, и вот перед нами «Благовещение» Тинторетто. Это квадрат, в котором выделяется диагональ. Дева Мария сидит в доме, а с небес, проломив крышу, в ее комнату влетает целая стая ангелов во главе с архангелом Гавриилом, который несет благую весть. Если вся эта стая, что видна на небе, ворвется в дом, он рухнет, так же как с рождением Иисуса Христа рухнул весь существовавший до тех пор мир греха. Тинторетто изобразил непорочное зачатие как взрыв… Если вы хотите узнать, как эти два художника думали, вслушайтесь в их имена.

— Как? — спросил Захария.

— Произнесите их имена и услышите их картины. Леонардо да Винчи это andante cantabile — спокойно, певуче, а Тинторетто — взрыв, внезапность — subito sforzando! Неужели и синьор Захария не захочет сделать попытку? Почему бы и вам не написать «Благовещение»?

— Мой племянник Яков там, у нас, пишет иконы, он писал и «Благовещение».

— А вы? Предоставьте другим копировать заработанные в боях медали и одеяния священников, пусть даже эти копии и принесут вам членство в Венской академии художеств, о чем вы мечтаете, как говорила мне Анна…

— Если бы я занялся живописью, — прошептал Захария, — то изображал бы только Анну и вас, но есть в мире нечто, единственное, чего не может изобразить никто из художников. Это солнце. Солнце еще не написал никто, дорогая моя Забетта…

— Но все-таки, как бы вы написали, например, меня?

— Не отваживаюсь вам сказать, — ответил Захария со смехом. — Это столь же откровенно, как и тот мой сон, на мосту Риальто…

— Ну говорите же!

— Это была бы обнаженная натура.

— Обнаженная натура?

— Да. На картине вы были бы обнаженной. Такую картину я задумал уже давно. Еще на том концерте. Ваши длинные волосы спускаются вдоль вашего тела четырьмя тонкими прядями, как четыре струны вашего Амати. И эти пряди соединяются в пучок на вашем венерином холме. Их скрепляет гребень, который, как «кобылка» на скрипке, позволяет держать струны, в нашем случае пряди волос, натянутыми. На моей картине пальцы вашей левой руки перебирают волосы так же, как перебирали бы струны скрипки, а правой рукой вы водите смычком по собственным волосам, как по струнам инструмента, созданного мастерами Кремоны… Я написал бы вас исполняющей мелодию на своем собственном теле. А ваше тело на этой картине было бы скрипкой Амати. Или какой-нибудь другой. Я даже знаю, что именно вы бы играли.

— Что? — спросила Забетта взволнованно.

— Конечно, на холсте это увидеть невозможно, но я могу вам сказать, что бы подразумевалось. Там, на картине, вы играете одну композицию, о которой говорят, что композитор услышал ее во сне. Якобы в его сон явился дьявол со скрипкой в руках, уселся на кровать и сыграл волшебно прекрасную музыку. Проснувшись, композитор немедленно записал ее, и вот мы наслаждаемся звуками сонаты «Дьявольские трели» Тартини…

5. Весы из Помпей

В тот день в конце июня 1765 года австрийский подданный сербской национальности, принадлежащий к Церкви, которую здесь, в Венеции, называют Graeci non uniti (Греческая неуниатская Церковь), — сербский грек ортодоксальной, то есть православной и к папству не присоединившейся, веры, по распоряжению венецианских властей прибыл в здание Буссолы, где его направили в небольшую приемную, забитую людьми. Захария был поражен, увидев среди них Анну. Вся в черном, она сидела на одной из каменных скамей. Так что ждали они вместе. Одни люди заходили, другие уходили, и первый час они просидели молча. В течение второго часа они оставались в комнатушке одни и разговорились.

— В ту ночь, когда умер маэстро Джеремия, ты мне сказала, что нам стоит подумать, что с ним на самом деле произошло. Сейчас у тебя есть ответ? У меня нет.

— Разумеется, у тебя его нет. Поэтому здесь, когда тебе будут задавать вопросы, не вздумай давать ответы, которых у тебя нет…

В этот момент из кабинета в приемную вошел офицер и, не вдаваясь в подробности, сообщил Анне и Захарии, что они могут идти домой. Захария оторопел, а Анна схватила его за руку и быстро потащила через длинный коридор к выходу. Там им встретился чудовищно огромный Кристофоло Кристофоли, который воздел обе руки к небу и прошептал:

— Как хорошо, что я вас встретил. Как вы, синьорина Анна? В трауре. Разумеется. Прошу сюда. У меня тут есть н…н…небольшая каморка, так, для встреч с друзьями, я бы хотел с вами поболтать. Если у вас найдется время, конечно.

И Кристофоло втолкнул их в комнатенку с двумя скамьями и вращающейся этажеркой, на которой, правда, не было книг. На стене висело изображение льва святого Марка, на скамеечке для молитвы лежала раскрытая Библия с вложенными в нее исписанными листами бумаги.

— Давно я хотел спросить вас, синьорина Анна, не знаете ли вы, что это такое?

С этими словами монсиньор Кристофоло, приторно-сладко улыбаясь правой стороной рта, извлек из кармана сутаны каменный перстень, который он в тот вечер снял с руки маэстро Джеремии.

— Знаю, — с готовностью ответила Анна. — Это перстень, который способен изменять свой цвет.

— Не знаете ли вы, для чего он предназначен?

— Знаю. Он может предсказать, исполнятся ли ваши желания.

— Какие желания?

— Желание узнать, будет ли у вас в жизни здоровье, счастье и любовь. Когда он зеленеет, он показывает здоровье, когда краснеет — говорит о том, что вы будете счастливы, а если приобретает синеватый блеск, это означает, что вы встретите любовь. Перстень этот нечто вроде талисмана, который обеспечивает тому, кто прибегает к его помощи, осуществление того, что ему предначертано.

— Отлично. А теперь, прошу вас, скажите, известно ли вам, что было выгравировано на дне бокала, который обнаружили разбитым в комнате покойного маэстро Джеремии?

— Да, это мне известно.

— И что же там было написано?

— Одна стихотворная строка. Кто-то из бывших владельцев бокала верил, что этот непонятный стих написан на этрусском языке.

— Прекрасно, синьорина Анна, прекрасно. А можете ли вы с…с…сказать, что это такое?

И тут отец Кристофоло повернул крутящуюся книжную этажерку таким образом, что перед глазами Анны и Захарии предстала маленькая глиняная бутылочка, обнаруженная в ту же ночь у ног скончавшегося маэстро Джеремии.

— Могу, монсиньор. Такие флакончики, бывает, продаются во время карнавала вблизи мест, где дают представления комедии масок. Но встречаются они весьма редко. Их привозят из Турции, называются они Богородицыны слезы, и считается, что они содержат волшебный напиток.

— Вижу, вы полностью в курсе дела, дорогая синьорина Анна, так что, возможно, сумеете и теперь удовлетворить мое любопытство. Как вы считаете, есть ли с…с…связь у этих вещей с прис…с…сутствующим здесь господином Сакариасом? Ведь ваше имя Сакариас, не так ли? Вы прибыли сюда из Вены. Итак, связаны ли каким-либо образом все эти предметы с господином Сакариасом и с неким перстнем, который у него есть, или, может быть, еще с… с… с… чем-то другим?

При этих словах монсиньор не смог удержать при себе одну из своих непроизвольных улыбок, на этот раз левой стороной рта, причем улыбка эта была столь ужасающей, что Захария окаменел.

— Нет, монсиньор, никак не связаны, — ответила Анна, не моргнув и глазом.

— Прекрасно, синьорина, прекрасно. А теперь еще кое-что. Не бывает ли у присутствующего здесь господина Сакариаса приступов безумия, когда он бежит сломя голову, как в свое время бежал по площади Святых Иоанна и Павла и от вас, и от ваших красивых подруг?

— Да, монсиньор, у него время от времени случаются приступы безумия.

— А сейчас попрошу господина Сакариаса ответить мне совсем кратко… Вы слышали звук?

— Звук? — опешил Захария. — Какой звук, монсиньор?

— Не важно, не важно, забудьте! А теперь еще один вопрос синьорине Анне, правда, не могу обещать, что он будет последним. Известно ли вам, для чего маэстро Джеремия использовал упоминавшиеся здесь предметы?

— Нет.

Тут с лица монсиньора исчезла правая улыбка, та самая, чарующая, правда, это ничего не означало, так как было ясно, что улыбки чередуются у него без всякого порядка и вне его контроля и что он не в состоянии их укрощать.

— Как вы считаете, синьорина, не занимался ли маэстро Джеремия с помощью этих предметов, то есть бокала, перстня и волшебной воды, ворожбой, магией и чародейством?

— Я так не думаю.

— Почему вы так не думаете?

— А какой прок от предсказаний старому и больному человеку? И перстень, и все остальное можно использовать только для того, чтобы получить представление о своей собственной судьбе. Мог ли маэстро Джеремия надеяться на здоровье? Счастье? Любовь? И в конце концов, даже если он захотел заняться ворожбой, у него ничего не получилось.

— Почему вы так решили?

— Цвет перстня не изменился. Это я успела заметить еще до того, как вы, маэстро, сняли кольцо с его пальца и положили к себе в карман. А значит, он или не ворожил, или у него ничего не вышло.

— Знаете ли вы, кому покойный маэстро Джеремия завещал свой дом на канале Чудес?

Завершая беседу этим вопросом, монсиньор стрельнул своей левой, вселяющей ужас улыбкой.

— Не знаю.

— Он завещал его вам… Теперь можете идти.

Когда они торопливо устремились к выходу, он еще раз остановил их замечанием:

— Синьорина Анна!.. Не давайте этому скьявоне убегать от вас…

* * *

— Теперь мы действительно можем идти, но не домой, — сказала Анна, когда они оказались на улице. Голова у нее кружилась от услышанного. — Если мы придем в зеленый дом переполненные злой энергией, то вся она выплеснется из нас там, и потом нам еще долго придется завтракать рыбой с вином, завязанным узлами.

— Верно, — согласился Захария, но тут же добавил, что одного из вопросов монсиньора Кристофоли он так и не понял.

— Что это за звук, о котором он меня спросил?

— Понятия не имею. Пошли за Забеттой, кстати, у нее и спросим. Наймем сегодня санпьеротту и отправимся купаться в лагуне.

Захария ждал Забетту и Анну в санпьеротте, двухвесельной плоскодонке, управлять которой было значительно легче, чем гондолой. Они принесли бутылку вина и три маски, две мужские и одну женскую. Захария направил лодку вдоль берега лагуны, где вскоре они и высадились в укромной бухточке.

Девушки надели на Захарию женскую маску, стащили с него всю одежду, рассмотрели его во всех подробностях (похоже, такое им было не впервой) и с громким хохотом толкнули в море. Потом и сами нарядились в мужские маски, разделись донага, бросились в воду и поплыли за ним. Когда они через некоторое время вышли на берег, Анна откупорила бутылку, отпила глоток и напоила им Захарию, а потом повторила еще несколько раз. После них и Забетта выпила из горлышка несколько глотков и швырнула полупустую бутылку в море, потому что, по понятным причинам, пить с ней из одной посуды было бы более чем неразумно.

Захария, подбодренный поцелуями, хотел было обнять Анну, но она ускользнула от него со словами:

— Не сейчас, прекрасный мой скьявоне, не сейчас, все, чего ты хочешь, получишь через три месяца. А теперь мы тебя взвесим.

Забетта прыснула, а Анна достала из сумки крохотные весы и сказала, что они привезены из Помпей, где их делают до сих пор.

— И для чего они предназначены? — спросил Захария.

В ответ Анна подвесила весы на его готовый к бою мужской орган и положила на одну чашечку камешек. Видя смущение Захарии, она попыталась его успокоить.

— Не волнуйся, сейчас я объясню тебе, в чем дело. Это древний обычай взвешивания счастья, и его часто изображают на старинных фресках. Чем больше камешков, тем больше счастья! Вот мы и посмотрим, сколько сможешь выдержать ты, — сказала она.

Забетта тоже положила свой камешек…

Захария резко стряхнул камни на песок, сбросил весы и спросил:

— Почему только через три месяца?

— Потому что тогда в Венеции начнется карнавал.

6. Зеленая кружевная перчатка

На сороковой день после смерти маэстро Джеремии Анна и Захария заказали по нему мессу в церкви Святых Иоанна и Павла, Анна купила три свечи, поставить за упокой души.

— А кому третья? — спросил Захария, и девушка ошеломила его ответом:

— Ты можешь зажечь ее за упокой души своего собрата по профессии и земляка, который здесь похоронен.

— Кто это?

— Откуда я знаю кто. Говорят, он писал комедии для уличных театров и звали его, кажется, Марино. Ты бы скорее мог знать это, чем я, но вы, скьявоне, никогда ничего о себе не знаете. Он был из Рагузы и умер здесь, как изгнанная душа.

Захария понятия не имел, о чем говорит Анна, но зажег свечу за изгнанные души.

Выйдя из церкви, они зашли в сиротский дом Анны, находившийся на этой же площади. Захария взял дорожный сундук девушки с ее вещами, закрыв глаза, миновал конную статую работы Вероккио, и так Анна перебралась в зеленый дом, который теперь принадлежал ей.

По дороге они купили в одной остерии maialino alia sarda — поросенка с сардинами — и греческого вина с острова Кипр и, сидя в комнате маэстро, молча помянули покойника. Потом Захария спросил:

— Отчего он умер на самом деле? Ты сказала, что знаешь.

— Ты во всем такой упорный?

— Просто в этот раз у меня есть несколько вопросов, на которые я не знаю ответов. Может быть, их знаешь ты.

— Спрашивай.

— Во-первых, гондольера убил маэстро Джеремия?

— Да.

— За что?

— Чтобы завладеть одной вещью. Вещью, которая была очень важна для маэстро Джеремии. Это бокал. О нем я уже рассказывала тебе в ту ночь, когда Джеремию нашли мертвым. Этот бокал стал для них камнем преткновения. Гондольер шантажировал маэстро и постоянно тянул из него деньги.

— Как?

— Прежде всего должна сказать тебе, что маэстро Джеремия был человеком со странностями. Ты знаешь, он был прекрасным музыкантом и травником, но помимо прочего он увлекался какими-то мрачными занятиями.

— Что это значит?

— Он умел гадать. Весь последний год он упорно готовился осуществить некое колдовство, точнее говоря, узнать одно пророчество, которое для него очень много значило. Именно для этого ему и требовался тот самый бокал.

— А почему это пророчество так много значило для него?

— Он хотел узнать будущее. Может быть, оттого, что был таким старым и больным, он хотел представить себе, какими будут оставшиеся ему дни. И хотел узнать, существует ли жизнь после смерти. Хотел установить, есть ли у человека, как и у нашего Спасителя, другое тело. А рассказать об этом могут перстень, святая вода и волшебный стих. Но только при определенных условиях. Давно уже сказано, что истина кроется в воде, камне и словах! Поэтому он и решился на ворожбу, для которой нужны эти три предмета. Перстень он раздобыл давно, возможно, именно он и навел его на мысль о колдовстве, потому что каменный перстень (тот самый, что был снят с его руки в ту ночь, когда он умер) был из тех, которые могут изменять свой цвет в зависимости от энергии тела того, кто их носит. Для того чтобы цвет изменился, нужно воспользоваться во время ворожбы и двумя другими вещами: святой водой и волшебным заклинанием. Святую воду он достал в прошлом году у местных артистов, которым ее привозят из Турции. В Венеции она называется Богородицыны слезы и стоит очень больших денег. Что касается волшебного стиха — заклинания, которое тоже нужно для колдовства, то его Джеремия искал очень долго. В конце концов получилось так, что живший здесь, рядом с зеленым домом, гондольер Себастьян предложил купить стих, выгравированный на дне бокала. Маэстро сразу же согласился и выплатил ему все деньги, но Себастьян так и не отдавал бокал, находя для этого всевозможные отговорки. У маэстро, казалось, было все, что нужно для колдовства, вот только ему никак не удавалось получить от Себастьяна уже оплаченный стих. Как только он попадет ему в руки, можно было начинать. Однако Себастьян все время требовал, чтобы ему приплатили, а в тот вечер, когда мы были на концерте, сказал маэстро, что если не получит денег, то продаст бокал другому. Тогда маэстро взял свой арбалет и из окна убил Себастьяна, который с бокалом в руке уже садился в гондолу. Потом Джеремия спустился вниз, взял бокал и вернулся в комнату, где находились остальные предметы, нужные для того, чтобы узнать прорицание. Таким образом, у Джеремии теперь уже было все, что нужно, и он приступил к делу.

— И как это происходит?

— Очень просто. Нужно отпить немного святой воды из флакона с Богородицыными слезами, произнести волшебный стих и надеть на палец кольцо. Если все сделано как надо, перстень приобретает тот или иной цвет. От того, что это будет за цвет, зависит, каким будет твое будущее. Как я сказала в Буссоле монсиньору Кристофоло, если перстень станет синим, значит, того, кто гадает, ждет в жизни любовь. Если позеленеет, это означает для ворожащего здоровье, ну а если покраснеет, то это предвещает счастье.

— То есть если кто-то захочет узнать свое будущее, он может увидеть его таким способом… А это касается и потусторонней жизни?

— Джеремия надеялся, что да.

— А если ворожба не удалась?

— Тогда перстень не меняет цвет. Остается обычным каменным перстнем, каким и был до этого.

— Так-так-так, значит, маэстро Джеремия попытался ворожить, а так как это ему не удалось, перстень остался обычным куском камня. Понимаю. Понимаю и то, почему ты сказала монсиньору Кристофоло, что маэстро не колдовал, — ведь очевидно, что он потерпел неудачу, а значит, инквизиции не за что зацепиться. Но как и из-за чего умер маэстро? Сердце не выдержало, когда начал гадать? Или его убили? А если так, то кто?

— Его смерть тебя удивит, потому что, если не знать сути, это ничуть не напоминает то, какими тебе представлялись наши отношения. Я предполагаю, что тебе они казались сердечными, почти как у отца с дочерью, ну, может быть, как у преподавателя музыки с его самой талантливой ученицей. Имей в виду, музыкантам никогда нельзя верить! Между нами разыгралась настоящая ссора, перешедшая в долгую войну с того момента, как он переписал свой дом на меня, а я не согласилась в ответ на это лечь с ним в постель в зеленом доме. Он был чрезвычайно раздосадован, а после того, как потерял всякую надежду сломить меня и понял, что ни лаской, ни силой меня не удастся затащить в кровать, он вдруг заподозрил, что я хочу его отравить. И решил первым нанести удар. Как-то раз он даже прямо сказал мне об этом. Угрожал. Тайно раздобыл семена цикуты и настоял на них белое вино. Я догадалась об этом по новому запаху в доме. Мне пришлось собрать все силы и быть настороже, чтобы понять, где и каким образом он собирается использовать против меня этот яд. Как ты знаешь, он был прекрасным травником и весь его дом наполнен растениями. Они засушены между страницами книг, толченые и молотые хранятся насыпанными в разноцветные стеклянные флаконы и пузырьки с острова Мурано, ведь он знал и то, какой цвет лучше всего защищает то или иное растение от воздействия дневного света. Для начала я явилась на наш обычный урок в зеленых кружевных перчатках. И следила за тем, чтобы лишний раз ни к чему в доме не прикасаться. Когда я уселась за чембало, мне показалось, что запах отравы усилился, и я подумала, что лучше мне играть не снимая перчаток. Должна сказать, что я вовсе не была уверена в том, что бродило у меня в голове. И пока я играла, я думала, что страшно ошиблась, предположив, что мой маэстро задумал меня отравить. На том наш урок и закончился, и я отправилась в свой сиротский дом, терзаемая угрызениями совести; правда, это не помешало мне на всякий случай выбросить зеленые кружевные перчатки в канал Чудес. Маэстро Джеремия обычно во время урока смотрел в окно и, как мне кажется, не заметил, что я играла в перчатках. Помню только, что в тот раз он остался недоволен моим исполнением. Когда мы отправились на концерт Забетты, он, в то самое время, когда обычно и музицирует, сел за чембало и принялся играть, уверенный в том, что те две клавиши, которые он намазал цикутой, оказались безвредны, раз после того, как я к ним прикасалась, никакого видимого ухудшения моего здоровья не последовало. То ли он и правда не заметил, что я играла в перчатках, то ли просто забыл, что нанес на инструмент яд, не знаю, но факт остается фактом — он сел за чембало и начал, как и обычно, играть Скарлатти. Вскоре с улицы донеслись крики Себастьяна, который требовал денег и грозился продать бокал другому клиенту. Взбешенный, да к тому же, вероятно, уже под действием яда, который через пальцы проник в его тело, Джеремия, как я уже тебе говорила, выстрелом из окна убил гондольера, забрал из гондолы бокал и вернулся в дом, чтобы совершить колдовство. Действие цикуты все усиливалось, и он не справился с ворожбой. Скорее всего, он убил Себастьяна не потому, что тот его шантажировал, а просто борясь за собственную жизнь. Он почувствовал, что отравлен, и спешил как можно скорее завладеть бокалом, чтобы с помощью чар попытаться перехитрить смерть. А может, ему был известен и какой-то другой вид колдовства, по приемам похожий на первый, который мог спасти его от действия яда. Колдовства, которое обладало бы исцеляющей силой и после его смерти… Однако, как только он выпил из бокала волшебную воду, яд прикончил его в том самом кресле, где мы его и увидели. Он не успел воспользоваться магической силой стиха на дне сосуда. Ему удалось только стереть пыль с надписи в бокале, именно поэтому кимико монсиньора Кристофоли не нашел на пальцах нашего маэстро следов отравы… Вот каковы мои предположения.

Когда Анна закончила свой печальный рассказ, над Венецией стояла глубокая ночь. Захария слушал ее, затаив дыхание.

— Ты внушаешь мне страх, Анна. Не случайно я в первый же день хотел бежать без оглядки от твоих глаз. Откуда ты все это знаешь? Все, что ты рассказываешь о колдовстве, нельзя узнать из разговоров на рыбном рынке возле Риальто.

— Не забывай, что я подкидыш. Здесь, в венецианских приютах, мы, девочки-сироты, живем и растем в атмосфере неизлечимых женских тайн. Мы созреваем без родителей. У нас нет матерей, которые нас могут чему-то научить. Мы сами друг другу заменяем мать. Иногда нашими матерями становились те, кто был младше нас. Так получилось и у нас с Забеттой. Incurabili, прокаженные, неизлечимые, знают гораздо больше, чем все остальные. Вот от Забетты-то я и узнала все о перстне, бокале и Богородицыных слезах…

— А о цикуте? Кто смазал клавиши ядом?

При этих словах Анна вздрогнула, застыла и процедила сквозь зубы:

— Вот ты мне и скажи, если знаешь.

— Я думаю, его убила ты. Нанеся яд на чембало. Но не мое дело разбираться в этом. Кто бы ни намазал клавиши инструмента цикутой, Джеремия на нем играл и отравился. Я знаю, что ты устранила две отравленные клавиши с чембало маэстро, — добавил Захария ледяным тоном. — Я еще в тот день понял все, слушая игру маэстро в последний раз, я даже определил, какие именно клавиши отравлены.

— Как ты это узнал?

— Услышал. Но как узнала ты? Это были фа и ре. Именно эти две клавиши отсутствуют сейчас на чембало, потому что их убрала ты. Теперь мне понятно, почему Джеремия, как я слышал, играя Скарлатти, начинал умирать всякий раз, когда прикасался к фа или ре в теноровой октаве… Но я не знаю и не хочу знать, откуда тебе стало известно, какие именно клавиши намазаны маслом цикуты. Не хочу знать, маэстро или кто-то другой сделал это. Не хочу брать грех на душу, может быть, ты их действительно распознала по запаху. А в канале в тот день я действительно видел выброшенную зеленую кружевную перчатку…

7. Звучащая нить

Ночь вошла в час страха, ведь в Венеции ночи делятся на время, когда видно будущее, за которым следует момент воспоминаний, а затем час страха. И в тот миг, когда опустился час страха, в первый раз послышался звук. Анна и Захария как зачарованные одновременно повернулись к окну. Звук доносился снаружи. Тонкая нить звука спустилась откуда-то сверху, с бескрайних небесных высот, и проколола Венецию, как булавка жука.

Звук был протяжным, довольно высоким, и поначалу никто в городе не обратил на него внимания. Он не был особенно сильным. Потом забеспокоились собаки. Начали лаять на лодки так, как обычно лают на чье-то невидимое присутствие в темноте ночи. Потом перестали петь птицы. А звук не прекращался. Постоянный, не меняющий высоты и силы, он спускался с неба на землю, как тонкий вертикальный луч или струйка воды. Он мешал заснуть в первую ночь. Наутро птицы не взлетели с мест своей ночевки, а звук по-прежнему присутствовал. Потом вдруг возник еще один звук, другой, более глубокий, он был несомненно горизонтальным и пересекался с тонким звуком, спускавшимся с неба. Теперь казалось, что второй звук входит в одно ухо и выходит из другого, и люди на улицах, в церквях и в гондолах принялись молиться, некоторые женщины крестились наоборот, как на нечистую силу. Купцы из Мисира рассказывали, что они встречались с такой нитью звука, натянутой между пирамидами. Она была очень похожа на ту, которая звучала сейчас в Венеции. В церквях было забили во все колокола, словно оповещая о чем-то чрезвычайном, но вдруг они как по приказу разом замолкли, священники в проповедях говорили, что звук слышен только грешникам, а тут еще началось то самое, с лягушками. Лягушки падали с неба. Дети плакали, на рынках кое-кто распространял слухи, что ночью слышен звук мчащейся вечности, которая спускается с неба на землю и прокалывает ее, как игла, рассекая пополам время, которое приходит от Сатаны. И действительно, все видели, что звук, тонкий и быстрый как женский взгляд, стоит над Венецией и делит небо на две половины, на свет и тьму. И все видели, что слева от звука стоит ночь, а справа остается день…

Анна и Захария были на удивление спокойны, потому что они, по словам Захарии, знали, когда звук прекратится. Забетта высказала свои соображения:

— Кто-то хочет поговорить с нами, таким способом к нам обращается Святой Дух, но мы его не понимаем. Пока не понимаем…

Так же неожиданно, как звук опустился на Венецию, он исчез, и этого в первый момент никто не заметил. Просто однажды утром всех разбудили тишина, пение птиц и шум волн, а не звук. Его не было. Это произошло на два дня позже того срока, о котором говорили Забетта и Анна…

Тут вдруг Захария кое-что вспомнил. Он вспомнил, что монсиньор Кристофоло спрашивал у него в Буссоле, слышал ли он звук.

— И ведь это было за несколько недель до того, как мы, все остальные жители Венеции, услышали звук! — сказал он Анне, которая спокойно ответила ему, что кроме монсиньора Кристофоло есть и другие, кто слышал звук до нее и до Захарии.

— Кто? — вырвалось у Захарии, хотя ему показалось, что ответ он и так знает.

Забетта слышала его тогда же, когда и монсиньор.

* * *

— Не сомневаюсь, что ты в своей комнате часто слышал, как маэстро Джеремия произносит какие-то странные фразы и требует от меня, чтобы я их запомнила…

Этими словами вечером, через три дня после исчезновения звука, Анна начала разговор с Захарией. Казалось, она хочет залатать жизнь там, где звук распорол ее пополам. И это было лучшим из всего, что она сказала за этот вечер. Захария задумчиво брал аккорды на чембало, две клавиши которого теперь были тоже починены. Анна слушала его с удивлением, она слышала его игру впервые, хотя прекрасно понимала, что раз он сочиняет музыку, то должен на чем-то играть. Он наигрывал какую-то печальную песню, неизвестную Анне, песню, корни которой тянулись в ностальгические дали.

Музыка — это путешествие по лабиринту, подумала Анна. Слушая его, она поглядывала на каменный перстень Забетты, который поблескивал на руке Захарии.

— Откуда у Забетты перстень, который стоит все и в то же время ничего не стоит? — спросил он и перестал играть. — Вот этот, который она мне подарила и который сейчас на моем пальце?

— Перстень она получила вместе со своей неизлечимой болезнью от одного человека.

— А почему она доверила его мне? Неужели сама не могла воспользоваться его магической силой, раз так дорого за него заплатила?

— Она же тебе сказала, ей перстень помочь не может, он предсказывает будущее. Забетту с ее болезнью любая мысль о будущем ужасает. Впрочем, я не решилась бы заглянуть и в свое прошлое. Будь что будет, и спасибо за все! Я таких вещей боюсь. А ты?

— Думаю, у меня нет причин бояться своего будущего. Не знаю, почему я так считаю, но это так. Мне оно как-то безразлично.

— Ладно. Но если захочешь, ты можешь без труда узнать свое будущее. Перстень у тебя на руке, волшебный стих из бокала есть, его достаточно прочитать только раз, и он будет служить тебе до конца жизни. Не хватает только глиняного флакона с Богородицыными слезами. Но его мы добудем во время карнавала. Если ты передумаешь и откажешься от ворожбы, ни от кого не убудет. Перстень и так тебе очень идет. Договорились?

— Погоди-ка, — ответил Захария, — откуда тебе известно, что я знаю стих из бокала?

— Неужели ты не переписал его тайком от меня в ту самую ночь, перед тем как выбросить осколки в канал Чудес?

— А неужели ты никогда не спишь?.. И неужели он не потерял своей силы после того, как им уже воспользовался маэстро Джеремия?

— Нет, потому что он же не сумел им воспользоваться, у него ничего не получилось из колдовства, поэтому и стих, и перстень сохранили свои свойства; так же было бы и с водой из глиняного флакона, если бы Джеремия ее не выпил. Конечно, перстень маэстро остался у монсиньора Кристофоло, но у тебя есть свой собственный. Значит, как только мы добудем волшебную воду, то есть Богородицыны слезы, у нас окажется все, что нужно. Дело только за тобой, решай, хочешь или не хочешь узнать, что ждет тебя в жизни.

— Когда можно будет достать Богородидыны слезы?

— Я же сказала, когда начнется карнавал. Итак, милый мой красавчик скьявоне, тебе все-таки захотелось глянуть на собственную жизнь через замочную скважину?

— Но через эту замочную скважину я увижу не только свою жизнь, но и твою! Я хочу узнать наше общее будущее.

— А я не хочу!.. Ну, теперь поцелуй меня и отправляйся спать!

8. Комедия слуг

— За тобой должок — еще одно объяснение. Что за непонятные фразы говорил тебе маэстро и заставлял запоминать их? Мне через стену все было слышно.

— «Гномы», я тебе как-то говорила. Сейчас объясню, что это значит. Они связаны с комедией масок, которую иногда называют словом «дзанни»[4], что означает «комедия слуг». А иногда используют название «комедия дель арте». Но независимо от названия эти представления любят смотреть даже те, кто не ходит в театр.

— А где же их показывают?

— На улице, хотя иногда их путают с «ученой драмой». Ученую драму можно посмотреть и в театре Гримани, который существует уже более ста лет, и на Калле-дель-Театро. Но венецианский карнавал нельзя даже представить себе без другой уличной комедии, комедии слуг. В ней перед публикой появляются пять-шесть персонажей, всегда под одними и теми же именами и масками, в одних и тех же костюмах, но каждый раз они разыгрывают другую историю. Это слуги (zanni) и служанки (servette), ученый лекарь или юрист Баланзон, проказник Арлекин, Пульчинелла и другие. Самый известный персонаж — это Панталоне, старый сладострастник под черной маской и в красном костюме, потом капитан Кокодрилло, чье изображение, как видишь, покойный маэстро держал на стене.

Итак, продолжим. Как я уже сказала, актеры в комедии дель арте носят всем известные маски и прямо на месте, во время представления, каждый вечер выдумывают новую историю, всегда новую интригу и развязку all`improviso[5]. Это не так-то легко. Поэтому в помощь актерам существуют рукописные или печатные сборники монологов и тирад, сочных шуток, которые называются «лацци», или изречений («гномы»). Покойный маэстро был большим поклонником комедии масок, он сочинял и собирал сборники изречений для венецианской труппы «Джелози». В старости утомленный маэстро, зная, что у меня прекрасная память, диктовал мне такие фразы, а я должна была их запоминать и потом записывать, чтобы у актеров под рукой всегда были новые шутки и реплики. И наконец, скажу тебе еще кое-что, имеющее непосредственное отношение к нам с тобой.

— К нам с тобой? Ты шутишь?

— И не думаю. В комедии дель арте всегда появляются и два персонажа без масок. Они даже могут не быть актерами в полном смысле этого слова. Это всегда пара молодых влюбленных, которые привносят в представление новые, невиданные раньше костюмы, потому что одеты они всегда по последней венецианской моде. Только они одни играют свои роли с открытыми лицами, без масок. Я уже пообещала труппе «Джелози», что в этот раз на осеннем карнавале влюбленную пару сыграем мы с тобой.

— Но, Анна, я же почти не знаю итальянского, не говоря уж о венецианском диалекте. Кроме того, я никогда не играл на сцене.

— Дорогой мой Сакариас, не надо пугаться, пусть ты не актер, но зато ты умеешь превосходно целоваться. Говорить буду я, а от тебя потребуется только целовать меня. Баста! Дело давно уже решено, и мы не можем подвести актеров…

* * *

В Венеции есть праздник, который длится почти полгода, а все оставшееся время проходит в его ожидании. Это карнавал. Начинается он в октябре и продолжается около пяти месяцев. В эти дни любой, от служанки и нищего до дожа, может выйти на улицу и, спрятавшись под маской от себя и от остальных, влиться в многотысячную толпу людей, одетых в самые невероятные костюмы и готовых на самые невероятные безумства.

Захария, никогда не зная точно, Анна это или нет, то терял, то находил ее на берегах каналов и на мостах, заполненных Арлекинами, Пульчинеллами, Панталоне и Бригеллами, сатирами и чертями, рыбаками из Чигои, стариками с кошками на горбу, испанцами, армянами, продавцами жареной кукурузы, королями, колдунами, целителями, псевдодворянами, разбойниками с большой дороги, пиратами с несуществующих кораблей, крестьянками, стариками, гондольерами, торговцами углем и светскими дамами. И вся эта толпа бурлила и перетекала от ярмарок с домашними животными к театрам марионеток, от шатров гадалок и шарлатанов на балы и торжества. Здесь встречались знахари, исцеляющие тоску горячими разноцветными камнями, лекари, обещающие избавить от старости всякого, кто согласится пробежаться спиной вперед (по методу, якобы привезенному в Венецию с Дальнего Востока прославленным Марко Поло).

Казалось, что здесь собралось пол-Европы, и, конечно, среди прочих сюда слетелось бесчисленное множество куртизанов и куртизанок, потому что для них этот карнавал всегда был золотым временем и присутствие на нем считалось делом профессионального престижа. Услышав, что в эти дни на улицах Венеции можно столкнуться с Вольтером, Захария страшно разволновался. Дело в том, что в своей новой рукописи он остро полемизировал с этим французским писателем. Но отыскать кого-нибудь в Венеции во время карнавала невозможно, так что Захария и не мечтал встретить великого философа, с суждениями которого относительно одного заговора против русского императора Петра Великого Захария не мог согласиться. Пользуясь безопасностью пребывания под венецианской маской, здесь, переодевшись авантюристами, бродили иностранцы, которых на родине за тысячи афер преследовал закон. Суверены иностранных государств сменяли здесь привычную им официальную помпезность публичной жизни на анонимность участников карнавала, позволявшую им передохнуть. И под каждой мужской маской можно было надеяться (а все окружавшие Захарию женщины на это и надеялись) встретить неотразимого Казанову, красавца, торговца, шпиона и неподражаемого любовника, который в те годы курсировал по всей Республике Святого Марка. Кражи, похищения, прелюбодеяния и сводничество, убийства и отравления таились под масками участников карнавала, и Захария, изумленный всеми этими чудесами, спросил Анну:

— Почему венецианские власти позволяют, чтобы на площадях и каналах месяцами творились такое столпотворение и беспорядки?

Вместо ответа Анна подняла руку и под носом у Захарии потерла друг о друга указательный и большой пальцы.

— Денежки, дорогой мой, денежки. В эти дни по венецианским каналам течет не вода, а золотые и серебряные скудо и пинези! Вся Венеция живет за счет карнавалов. Трактирщики, рыбаки, гондольеры, носильщики, торговцы, портные, парикмахеры и мастера, изготовляющие маски. Даже андалузские цыганки, которые приезжают сюда продавать душистое мыло из Севильи. И не будем забывать, что выгоду из карнавалов извлекают прежде всего Венецианская республика и актеры. Они — боги карнавала, потому что носят маски всегда, а не только в эти веселые дни. А так как завтра мы участвуем в представлении труппы «Джелози», то свою выгоду получишь и ты, мой прекрасный скьявоне… Получишь, получишь, не беспокойся!

* * *

Около шести часов вечера большая лакированная гондола высадила молодую пару на площади Морозини, где толпилось столько народу, что им с трудом удалось выбраться на сушу. Девушка была в белом шелковом платье и белых перчатках с наклеенными на них ярко-красными лакированными ногтями, а ее спутник — в белом шелковом плаще и украшенных вышивкой туфлях. Их лица закрывали небольшие маски, которые называют bauta. Они были так стройны и красивы, что при их появлении толпа испустила восхищенный вздох. Это были Анна Поцце, чембалистка, и Захария Орфелин, корректор венецианской типографии кира Димитриса Теодосия.

Они знали, что поиски следует начинать среди продавцов волшебных напитков, талисманов и реликвий, которые уже толпились возле одной из уличных сцен, и искать надо кого-нибудь из Турции. В Венеции это означало любого, кто пришел из тех краев по ту сторону границы, до которой турки проникли в Европу. Два актера из труппы «Джелози» указали им на старуху, которая, протягивая вперед руки, кричала на венецианском диалекте:

— Принимаю подаяние только от тех синьор, которые никогда не обманывали своих мужей! Только от них!

— Эта не из Турции, — сказала Анна.

— Откуда ты знаешь?

— Говорит по-венециански лучше, чем Альвизе Мочениго.

— А кто такой этот Мочениго?

— То есть как, кто такой! Это же дож!

Следующей возможностью, которая им представилась, была молодая и красивая девушка в черных одеждах. Она ела козий сыр с печеной тыквой. Захария подумал, что скорее всего именно она им и нужна, но когда девушка открыла рот, то вместо ответа на вопрос, не из Турции ли она, из ее рта выглянула живая змея и быстро заиграла языком. Девушка тут же повернулась к какой-то венецианке под фиолетовой маской и принялась заговаривать ее от сглаза. Она затараторила:

Песню пой,

в ус не дуй,

заболел у попа ху… — худой зуб, зуб худой.

За цирюльником послал,

а цирюльник говорит,

у попа стоит,

на столе стоит бокал.

Прислушавшись к ее словам, Захария громко расхохотался и сказал:

— Ты точно не из Турции, ты из наших! Вижу, как дурачишь этих венецианцев.

Насмерть перепуганная гадалка принялась умолять Захарию не выдавать ее. Анна с изумлением слушала, как та трещит на каком-то непонятном языке:

— Не выдавай меня, господин мой хороший, благослови тебя Бог! И утром, и вечером буду водить твою душу прекрасную к источнику, я тебе могу пригодиться, клянусь архангелами. Я тебе не какая-нибудь мелкая монета, за меня семь коз предлагали в Цаптате, а в Дриеве целую связку самого лютого перца… Я твоей госпоже почти даром отдам часы деревянные, что за поясом в дороге носят!

Тут гадалка вытащила из завязанного в узел платка деревянный треугольник, размеченный какими-то черточками, и протянула его Анне, на ломаном итальянском языке предлагая купить все это.

— С какой стати она называет это часами? — враждебно проговорила Анна. — Какую силу они используют, чтобы работать? Силу ветра?

— Не ветра, а солнца, голубица моя, — зачастила гадалка на еще худшем венецианском, — а если не хочешь, может быть, возьмешь от сокола три пера?

К счастью, Анна не поняла двусмысленного предложения гадалки, не то вцепилась бы ей в волосы прямо на площади Морозини. Тут в препирательство вмешался Захария:

— Ну, душа моя, хватит с нас игры и веселья. Я здесь затем, что мне, так же как и тебе, кое-что нужно.

— А что тебе нужно, красавчик мой?

— Ищу одну вещь, а ты, может, мне подскажешь, где ее найти.

— Подскажу, подскажу, красавчик мой, глаза у меня сглазливые, все видят, могу человека взглядом ото сна пробудить, могу ему в сон женщину загнать. Найду тебе, что ищешь, пусть даже нужен тебе огонь, который под водой…

— Мне нужен флакончик Богородицыных слез.

Гадалка онемела. Потом отрезала:

— У меня нету. Да и тебе от них толку не будет.

— Почему?

— Потому что они бесценны и при этом ничего не стоят. Есть у тебя Артемидины слова и перстень? Если нету, то нет проку и от воды.

— Это не твое дело. Найди мне только Богородицыны слезы, и больше от тебя ничего не требуется.

— За этим нужно в сам Константинополь. Дорого. И нету у меня.

— У кого есть?

— У Джурдже.

— Я заплачу. Раздобудь у Джурдже.

— Джурдже здесь нет. Его надо ждать.

— Сколько?

— Еще немного. Пока часы не пробьют.

По ходу разговора гадалка успевала обслуживать и других клиентов. И на самом деле была совсем не так сильно испугана, как это изображала. С венецианской дамы под фиолетовой маской она взяла плату, словно действительно заговорила ее от сглаза, отбрила старика, который занудно торговался насчет цены зеленого петушиного яйца и все выспрашивал, действительно ли из него вылупляются черти.

— А ты бы с яйцом хотел за ту же цену еще и сметаны? Нету, приятель, сметаны, нету. Давно уже не дою, откуда ей взяться.

И все это она тараторила на понятном только им с Захарией языке, нимало не заботясь, понимают ли ее, тем более что это совсем не мешало ей неплохо торговать своим товаром и услугами. Она предлагала волшебные пуговицы, которые сами отваливаются, если им напеть мелодию, — такие могут пригодиться, чтобы в нужный момент обнажить грудь. Кроме того, у нее можно было купить съедобные женские трусики и палец Фомы неверующего в коробочке из верблюжьей кости. Когда какой-то молодой человек, которого интересовали собственные любовные проблемы, потребовал от нее поворожить, она велела ему зажмурить один глаз и как из пушки выпалила:

Мою коленку увидал,

Все дела свои забыл.

А в мою постель попал,

Забыл и кто тебя родил…

Прервав эти маловажные занятия, Захария спросил гадалку:

— Долго еще ждать?

— Пока не пробьет полночь, золотой мой. Быстрей, чем получится, не получится.

— Ну хорошо, скажи-ка, что же все-таки ты собираешься мне продать?

— Что спрашивал, то и получишь. Ты разве не Богородицыны слезы требовал, мой красавец?

— Что такое Богородицыны слезы?

— Покупаешь сам не знаешь что?

— Знал бы, так, может, и не покупал бы.

— Э-э, тогда придется рассказать тебе. Глянь наверх, у себя над головой. Что видишь?

— Звезды, что еще ночью можно увидеть?

— Э, это не звезды. Это слезы Богородицы. Когда души умерших маленьких детей переселяются на тот свет, они следуют за слезами Богородицы, чтобы не заблудиться и не попасть в руки черных небесных князей. И в пути питаются этими слезами. А слезы эти, земляк, соленые, как и мы с тобой. Лизни пот своей красавицы и узнаешь, что жизнь — это соленая вода… Эх, заболтались мы с тобой, а полночь-то, вот она…

Когда затих последний удар колокола, гадалка крикнула:

— Джурдже, эй, Джурдже!

Перед ними возник крохотный старичок с косматыми бровями и ушами в волосах. Весь в грязи.

— Рот как горловина носка! — насмешливо оценила его гадалка и что-то шепнула ему на ухо.

Джурдже заблеял, как козел, и замотал головой, отвергая требование гадалки. Тогда она бросила пристальный взгляд на его ус, и тот на глазах Захарии и Анны загорелся и даже вспыхнул бы, не загаси его Джурдже ладонями. Сразу после такой неожиданности он закопченными руками вытащил из карманов два глиняных флакончика, похожих на тот, что был найден у ног покойного маэстро Джеремии.

— До самого Эфеса пришлось за ними идти, — жаловался он гадалке, протягивая один из флаконов.

Она же сунула в рот два пальца и свистнула резко и громко, придав звуку направление. Свист стегнул старика по лбу, и на нем остались два небольших надреза. Он хлопнул себя по этому месту ладонью, словно убивая комара, и, не говоря ни слова, протянул гадалке второй флакон. Потом пробормотал:

— Ох, ох, что ж ты бессердечная такая? Сразу злишься, как кошка какая, а Джурдже просто не понял!

Гадалка взяла второй пузырек и сказала Джурдже:

— Ну а теперь расплачусь с тобой и за труды, и за товар.

Джурдже радостно всплеснул руками, а гадалка протянула в его сторону сжатую в кулак руку и раскрыла ладонь, внутри обнаружилась живая бабочка, которую она предложила Джурдже. Тот улыбнулся своим ртом, похожим на горловину носка, схватил бабочку и молниеносно проглотил ее. После этого он тут же скрылся в толпе.

— Не беспокойся, эта вода настоящая! — сказала гадалка, протягивая Захарии флакон и потребовав за него в два раза больше, чем ожидали покупатели.

— Тебе не кажется, что это многовато будет, а? — удивился Захария.

— Э-э, мой прекрасный господин, должно быть, ты тоже из Турции, — отрезала гадалка. — Вызываешь ему упыря из могилы, тащишь в Венецию, чтобы лично товар доставил, а он говорит — много. Ему, оказывается, дорого! Много, мой господин, бывает, только когда тебя бьют!

— Что значит это слово, «упырь», которым она назвала старика? — спросила Анна.

— Вампир. Это слово значит «вампир», — объяснил Захария.

— Так, значит, Джурдже был вампир, — изумилась Анна.

— Разумеется, неужели ты не заметила?

В этот момент пестрая толпа актеров под масками направилась к сцене, они увлекли за собой и Анну с Захарией. Панталоне, в красном костюме, с птицей на белой шляпе, сорвал с них маски. По ходу дела один из актеров воспользовался толчеей и ущипнул Анну, на что она улыбнулась и шлепнула его по руке. Одна из служанок с завистью и злобой осмотрела Аннино платье, а потом продемонстрировала Захарии, что может сосать собственную грудь.

И тут начался настоящий хаос. Захария ничего не понимал в этом водовороте венецианских шуток, беготни и вспышек света. Он только чувствовал, что эта кутерьма с головокружительной скоростью куда-то уносит всех их. Вдруг он с изумлением услышал, как одна из масок сказала: «Разница между двумя женщинами всегда больше, чем разница между мужчиной и женщиной…», на что зрители разразились хохотом. Захария помнил, что это слова из «гномы» покойного Джеремии, которые Анна записывала для актеров. От этого он почувствовал себя как-то увереннее, и вся эта неразбериха, в которую он попал и которая все накалялась и накалялась, показалась ему не такой уж страшной и грубой. В тот же момент Арлекин, наряженный в домино из зеленых, желтых и красных лоскутов, ударил его ногой под зад и тем самым толкнул прямиком в объятия Анны. Анна почувствовала, что волосы Захарии пахнут дымом, а тело каким-то незнакомым ей чаем, страстно поцеловала его и крикнула не своим голосом:

— Сейчас можешь взять меня, любовь моя! Мы столько ждали этого мгновения счастья! Я отдамся тебе здесь и сейчас! Возьми меня! — выкрикивала она хрипловатым альтом, который был похож на голоса окружавших их актеров.

— Но, Анна, — прошептал Захария, — на нас смотрят сотни людей!

— Они не заметят, что мы не изображаем любовь, а действительно любим друг друга… — тоже шепотом ответила она. — Этого не будет видно. Никто здесь не сможет догадаться, действительно ли мы делаем или не делаем то, что они и так хотят увидеть на сцене!

— Анна, но здесь есть и твои знакомые, вот, я вижу среди зрителей Забетту, — отвечал Захария, в то время как вокруг них терся Панталоне и, пользуясь моментом, то и дело прислонялся к Анне сзади, что ей, судя по всему, совсем не мешало…

— Пусть вся Венеция видит, как ты меня любишь и как лишаешь невинности! — громко бросила она в публику, а Захарии шепнула, поддаваясь ему: — Они просто мечтают это увидеть. Поэтому и пришли сюда, ждут не дождутся…

С этими словами Анна притянула Захарию к себе, а он, как во сне, когда голым пробирался через толпу на мосту Риальто, оттолкнул Панталоне и прорвался в тело Анны Поцце. Аплодисменты, которые последовали за женским криком боли и наслаждения и которыми толпа приветствовала утрату Анной невинности, были совершенно недвусмысленными.

9. Платье с четырьмя нулями

В то утро 1768 года кир Димитрис Теодосий навсегда отложил свою золотую зубочистку в ящичек бюро, за которым он обычно писал, потому что она была ему больше не нужна. Он навсегда спрятал в то же самое бюро и все свои золотые и серебряные улыбки торговца и подписал оба документа, которые ждали его внимания со вчерашнего вечера. Он всегда писал, считал и делал записи в конторских книгах стоя. Теперь этому приходит конец. Сначала он подписал просьбу разрешить назначение Захарии Стефановича Орфелина ревизором его типографии, напомнив венецианским властям, которым была адресована эта бумага, что Захария и его жена Анна (урожденная Поцце) являются жителями этого города. Вторую подпись он поставил на документе, которым передавал все свои магазины в Венеции и на территории Австрийской империи, а также свою венецианскую типографию родственнику Пани Теодосию, которому в течение двух лет обязался полностью сдать все дела.

Приятную новость о своем продвижении Захария принес Анне вместе с подарком. По дороге домой он купил сборник композиций, сочиненных Джованни Полуцци. Вместе с женой Захария жил теперь в зеленом доме. Анна наполнила их брачное ложе красными и черными подушечками, а кровать у них имела четыре изголовья в форме пик, треф, червей и бубен. В постели то и дело попадались мелкие медные монетки, на них было неудобно лежать, но они защищали от сглаза. Ночью, во сне, Анна плакала синими мальчишескими слезами из сиротского дома, и они оставляли пятна на простынях.

Подарок и хорошие новости из типографии, которые подразумевали и увеличение жалованья, Захария сопроводил предложением об одной важной покупке:

— Теперь мы могли бы купить лодку или Севастьянову гондолу. Она так и стоит на приколе!

— Мы не сможем купить ничего, — холодно ответила Анна. — Все, что ты зарабатываешь, ты тратишь сам. Транжиришь деньги.

— На что это я транжирю деньги? — изумился Захария.

— Ты всё тратишь на книги.

— На какие книги? — удивился Захария.

— Сам прекрасно знаешь, на какие. Думаешь, мне неизвестно, что ты оставляешь их в типографии, чтобы я не догадалась, куда уходят деньги?

— Но это же всего несколько книг, которые нужны мне для работы.

— Всего несколько книг? А это что?

И Анна извлекла из маскарадной маски, висевшей на стене, листок бумаги и сунула его под нос Захарии. Листок был исписан ее разборчивым почерком с большим количеством ошибок:

Г. Ричков, Очерк казан'ској истории, Lib. I

Johann Frederick Joackim, I–II

Lacombe, Državne promene и ruskom carstvu, t. II dr Bischirtg, Geographia, tom I

Описание Житија Пресветлејшеј Екатерини Алексеевни, Царици и Императрици Россиској, Frankfurt 1728

Stralenberg, Historische und geographische Beschreibung der Nortostlische Europa und Asia, t. III

Florus, gest. Rom

Diodor Sicul, Libr. II, Edit Wechel

Constant. Porphyr. De administrando Imper. Constantinopol, Edit. Venet

Rokoles, Pisma čuvenih obmanjivača (и dve knjige)

Voltaire, Histoire de Charles XII, 1731

Voltaire, Histoire de I'Etat Russe sou la reigne de Pierre le Grand, 1760

Isto, и redakciji Bišnga

Abbe Catifore, Vita de Pierre Le Grand

Месач. Сочиненија на год 1763. Том II

Историја о Персидском Шахе Тахмас Кули-Хане, книга I

Шмаус, Историја соотношении между норд, силами, книга 2

— Откуда у тебя это? — поразился Захария.

— Ты знаешь откуда и знаешь, что у меня прекрасная память — мне достаточно бросить один взгляд на твою полку с книгами в типографии, и я запоминаю каждое название. Так я и сделала, а потом, дома, записала их все как знала и умела. У тебя, разумеется, есть и другие, но даже этих достаточно, чтобы продемонстрировать все твое безумие. А теперь, пожалуйста, ответь мне, куда нас все это ведет?

— Я решил написать и напечатать у кира Теодосия самую роскошную книгу нашего столетия! Только послушай, и тебе станет ясно, насколько грандиозен этот проект. Монография о русском царе Петре Великом! Я хочу назвать ее:

ИСТОРИЯ О ЖИЗНИ И СЛАВНЫХ ДЕЛАХ ВЕЛИКОГО ГОСУДАРЯ И ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ПЕРВОГО

В книге будет около восьмисот страниц, разделенных на восемнадцать глав, в которых будет описана география и политика России, старая русская история, правление Михаила Федоровича Романова и Алексея Михайловича, бунт Стеньки Разина, войны России со шведами и поляками, восшествие на престол Федора Алексеевича и войны с Турцией…

При этих словах Анна села за чембало и задумчиво прошлась пальцами по клавишам. Захария замолчал, и она спросила его:

— Значит, ты задумал написать историю какого-то скифского народа?

— Нет! — раздраженно воскликнул он. — Вовсе нет, это просто введение. На самом деле я хочу представить полностью всю историю русского царя Петра Первого, описать его приход на престол, мир с Китаем, войну на Азовском море, строительство великого флота, тайное путешествие царя в Германию, Голландию и Англию, начало реформ в России, войну со шведами, приглашение в Россию иностранцев, поход на Архангельск и конфедерацию в Польше…

— Погоди, Сакариас, погоди немного! О чем это ты мне рассказываешь? О каких-то вещах, которые происходили до потопа, причем в таких местах, до которых потоп даже не дошел? Какое тебе вообще дело до этого царя с таким именем, которое и запомнить-то невозможно? Да кто он такой?

— Кто он такой? Анна, он построил один из прекраснейших городов мира, северную Венецию! Этот город, так же как и твой родной, стоит на берегах каналов Финского залива Балтийского моря.

— Это еще где?

— Далеко, на севере.

— Не понимаю. Там же наверняка очень холодно! Что делать несчастным людям в городе на воде, когда идет снег и все покрыто льдом? Тебе еще долго осталось рассказывать?

— Долго, даже очень долго, — ответил Захария и продолжил: — Потом я расскажу о битве царя со шведами в Курляндии, о бунте донских казаков, о браке Петра с царицей Екатериной, о подготовке шведским королем Карлом Двенадцатым похода на Украину, об измене казачьего гетмана Мазепы, о битве под Полтавой и поражении шведов. Потом будет описана новая война с Турцией, переезд Сената из Москвы в Петербург, принятие закона о единонаследии. Затем я приведу слова царя о любви к науке, опишу новые войны на море, развитие торговых связей с Персией и Индией, отношения с Черногорией, составление географической карты России и основание морской академии…

Пока Захария, задыхаясь, перечислял и перечислял свои планы, Анна с отсутствующим видом продолжала тихо наигрывать на чембало. То, что она играла, вносило в их общение какую-то рассеянность, мелодия была Захарии незнакома, но она завораживала его. Казалось, что это музыка, которую сочиняет ребенок. Она была в тональности си-бемоль мажор, но таинственным образом одновременно несла в себе и соль минор. Было слышно, как Анна думает ухом и говорит пальцами. И что она больше не слышит своего мужа.

«Послушай, почему бы тебе не вернуться к музыке? Ты можешь заниматься этим, это было ясно еще до того, как ты приехал сюда, — говорила Захарии ее игра. — Вернись ко мне…» — Тут она резко оборвала мелодию, сыграла арпеджио и закончила все громким аккордом. Повернулась лицом к мужу и, слушая его, закрыла глаза.

— Потом идет нападение турок и татар, путешествие царя в Германию, начало раздора между северными силами и Петром Великим, поездка в Голландию и Францию, проект богословов из Сорбонны об объединении церквей и мнение об этом русских епископов…

— Хватит, мой дорогой, хватит. Я ничего не понимаю, и это мне не интересно. Зачем тебе это нужно?

— Царь подписывает указ об обязательной исповеди, указ о монстрах, основывает приюты для сирот и начинает переговоры о мире со Швецией. Потом следует описание строительства Ладожского канала, отправка посланников в Китай, перепись населения России, изгнание из Российской империи иезуитов, основание почтового сообщения, нападение русского флота на берега, контролируемые Стокгольмом, и подписание мира со Швецией. Царь укрепляет границы с Персией, предпринимает против Персии поход и занимает Дербент. В Россию приходит голод…

— Ну, уж теперь точно достаточно, дорогой мой, потому что голод придет и в нашу семью, если ты осуществишь все, что задумал!

— Что ты имеешь в виду?

— Эгей! Приди в себя! Есть ли у тебя в голове хоть что-нибудь, кроме всех этих ужасов? Что-нибудь прекрасное?

— Есть! — ответил Захария и продолжал: — Коронация русской императрицы Екатерины! Это была одна из самых величественных и прекрасных церемоний того века! Рассказ об этом роскошном действе я начну с подробнейшего сообщения об императорской конной гвардии, потом последует описание следовавшей за ней процессии, в которой были пажи ее величества со своим гофмейстером, обер-церемониймейстер, бригадный генерал Шувалов с жезлом, два государственных герольдмейстера в камзолах из шитого золотом пурпурного бархата и с жезлами в руках. За ними в коронационной процессии русской императрицы тайные советники князь Голицын и граф Остерман несли императорские регалии и царскую мантию. Такие мантии до этой церемонии никогда не шились, она была из златотканой материи с густо нашитыми на нее двуглавыми орлами из золота и подбита белым мехом горностая. Застежка была украшена крупными бриллиантами…

Эту часть рассказа Захарии Анна слушала очень внимательно. Она снова начала наигрывать что-то на чембало, какую-то мечтательную мелодию.

— Императорскую державу на золотой подушке нес тайный советник князь Долгорукий. Держава была из чистого золота, с крестом в верхней части, который, так же как и обруч на державе, был украшен бриллиантами, рубинами, сапфирами и изумрудами.

Государственный скипетр на подушке нес граф Мусин-Пушкин. Скипетр этот был позолочен и усыпан бриллиантами, на его навершье был русский двуглавый орел. Это был тот самый скипетр, который с давних времен участвовал в венчании на царство и в миропомазании русских царей.

Императорскую корону на подушке нес генерал граф Брюс. Корона была новой, усыпанной бриллиантами разной величины. Были на ней и прекраснейшие жемчуга, восточные, чрезвычайно крупные и все одного оттенка. Корону венчал рубин, над которым возвышался крест, также из бриллиантов; и рубин этот, сверкавший несравненным блеском, был размером с голубиное яйцо, поэтому не вызывает сомнения утверждение одного из присутствовавших на церемонии иностранных гостей, что цена этой короны была полмиллиона рублей…

Далее следовал обер-маршал граф Толстой с маршальским жезлом, увенчанным отлитым из золота русским орлом, сидящим на изумруде, не уступавшем по величине куриному яйцу.

В этой части процессии следовал и его императорское величество царь Петр Великий. Его сопровождали генерал-фельдмаршал князь Меншиков и князь Репнин.

За ними шла ее величество государыня в богатейшем платье, купленном в Париже…

Тут Анна Поцце, которая, пока ее муж говорил, отсутствующим взглядом смотрела в окно, резко повернулась к нему. Глаза ее сверкнули, и она взволнованно спросила:

— Сколько стоило то платье, заказанное в Париже?

— Коронационное платье или же риза ее величества, — с готовностью ответил Захария, — стоила четыре тысячи рублей.

— Что это означает? Откуда я знаю, сколько это денег?

— Шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть флоринов… Но позволь мне закончить то, что я начал, мне бы хотелось рассказать, что еще я собираюсь описать в этой книге… — И под изумленным взглядом Анны Поцце он довел до конца свое казавшееся бесконечным перечисление: — В конце второго тома я поведаю о болезни и смерти царя и его дочери царевны Наталии Петровны и совместных похоронах отца и дочери. Я напечатаю две версии книги — подписанной и богато иллюстрированной и неподписанной, без иллюстраций. В книгу войдут шестьдесят пять моих гравюр на меди, это будут географические карты, изображения медалей, портреты, схемы битв и планы укреплений, сцены казни бунтовщиков. Иллюстрированный и подписанный экземпляр я пошлю в подарок русской царице Екатерине Великой… Портрет Петра Великого я уже выгравировал, основываясь на отчеканенных в его время медалях, и с одной из гравюр я уже сделал оттиск в типографии, чтобы показать тебе, — мне кажется, она удалась. Посмотри!

Анна слушала его с закрытыми глазами и глубоко дыша. Она не открыла их, чтобы посмотреть на гравюру, которую он ей показывал. Он увидел, что по щекам его жены, сначала из одного глаза, потом из другого, скатываются те самые синие мальчишеские слезы, перебравшиеся в зеленый дом из сиротского приюта. Когда она перепачкала ими весь носовой платок, она сказала:

— А теперь слушай меня внимательно, Сакариас! Немедленно выкинь из головы всю эту чушь! Раз и навсегда! Неужели ты не видишь, чем все это кончится? Все вы, мой дорогой скьявоне, талантливы и глупы. С такой книгой у тебя будет страшная головная боль не только с австрийскими властями, но и с кем угодно, кому бы ты ее ни предложил. И из этих проблем мы не сможем выбраться никогда! Кроме того, кто будет читать такую книгу? Сам говоришь, что на том языке, на котором ты пишешь, у вас никто не говорит, и к тому же никто ничего не читает. Ты ее не сможешь продать никогда, да и запретят ее еще до того, как ты успеешь сунуться с ней в книжные лавки. Я уж не говорю о расходах на издание, о трате сил и времени. Об этом я больше не хочу слышать ни слова…

— Но, Анна! Это же дело всей моей жизни! Если я его брошу, я никогда не буду чувствовать себя счастливым.

— А что, разве кто-то обещал тебе, что счастье, здоровье и любовь всегда вместе, как хвост и уши у осла? Выбирай, дорогой мой, что-то одно. Неужели тебе недостаточно, что у тебя есть моя любовь? Смертным не суждено иметь три эти благодати разом. Кроме того, несчастлив ты уже сейчас! Думаешь, я не знаю, что каждый вечер ты тайком пишешь книгу «Апостольское молоко», обращенную к твоим детям, которых ты оставил на руках какой-то служанки, неведомо где, в какой-то твоей Склавинии, под ветром и снегом? Но ты знаешь, к сожалению, прекрасно знаешь, что никакая книга не может заменить ребенку ни отца, ни мать. Так же как жене — мужа. И поэтому ты несчастлив, правда, не настолько, чтобы слышать звук, о котором спрашивал монсиньор Кристофоли.

— Какой звук? — удивился Захария.

К Анне вдруг вернулось хорошее настроение, она вытерла слезы и ответила:

— Тот звук, который слышала вся Венеция, и ты в частности. Кто знает, тот знает, что глубоко несчастные люди слышат этот звук всегда. Несчастье его словно притягивает. Забетта, к примеру, может слышать его в любой момент, когда ей вздумается… А теперь подойди сюда, мой дорогой скьявоне, и посмотри в это окно. Что ты там видишь?

— Как — что вижу? Вижу Венецию.

— Она красива?

— Волшебна, как всегда.

— Неверно! Сто лет назад она была красивее!

— Вы, в Венеции, говорите так уже три века.

— Конечно, но при этом мы всегда правы. А теперь скажи мне, знаешь ли ты, какой сегодня день?

— Нет. А что?

— Сейчас узнаешь что. Одевайся, мы уходим. Сегодня двадцать первое ноября, сегодня торжества в честь Мадонны делла Салуте в знак благодарности за то, что много веков назад она остановила чуму. Вся Венеция сегодня на воде. Пойдем, мы должны участвовать в празднике, нужно отметить его по-нашему.

И Анна показала удивленному мужу свое новое платье.

— Знаешь, что это такое? — спросила она и тут же сама ответила: — Это платье, за которое заплачена сумма с четырьмя нулями! Во всяком случае, оно того стоит.

Платье было длинным, из тяжелой, украшенной вышивкой ткани, оно было предназначено именно для этого времени года. Сзади платье имело очень высокий разрез, он почти достигал талии, но был скроен так ловко, что оставался совершенно незаметен.

Подойдя к мосту, по которому нужно было перейти на Корсо, где находилась церковь Санта-Мария делла Салуте, они оказались в толпе народа, который оттуда смотрел на гондолы и лодки на Гранд-канале, украшенные по случаю праздника флагами и сделанными из бумаги птицами. Анна тоже нагнулась над перилами, чтобы посмотреть вниз, толпа напирала, и Захария оказался прижатым к своей жене сзади. Тогда она немного раздвинула полы своего нового платья и шепнула ему через плечо:

— Сейчас, любовь моя, настал момент! Возьми меня!

И Захария забыл обо всем, что его окружало, забыл, кто он такой, чем занимается, и ринулся в Анну так, словно снова находился в том самом сне, когда он нагим пробирался через толпу на мосту Риальто. Он чувствовал, что все прикосновения, удары и толкотня толпы передаются через него его жене, которая, прижатая к перилам, голосом, безумным от наслаждения, кричала, якобы обращаясь к пассажирам лодок под мостом:

— Бра-аво! Бра-аво! Бра-аво!

* * *

Есть много путей и возможностей, сокрытых в вещах. На острове Корфу, где венецианский флот часто стоял на рейде, существует одна старая легенда. Говорят, что там, на Корфу, ни лодки, ни суда никогда не имели ни весел, ни парусов. С древнейших времен, когда была сложена «Одиссея», они плавали у берегов Итаки, Закинтоса, Корфу и других Ионических островов, используя не силу ветра и мышц, а движение морских течений. Возможно, венецианский флот унаследовал что-то от того древнего искусства, и это позволило ему стать могущественным повелителем Средиземноморья. Возможно, венецианские адмиралы умели в тот момент, когда отказывал ветер, воспользоваться скрытой силой быстрых подводных струй, которыми изобилует Мировой океан. Захария, которому Анна рассказала эту историю об удивительном способе передвижения за счет скрытых сил движущихся вод, в какой-то момент, почувствовав себя в Венеции одиноким, плывущим без весел и парусов, сделал вывод, что человек в своей жизни может устремиться к будущему с помощью неких невидимых сил, владеть которыми дано не каждому. Нам никогда не узнать, почему он решил попытаться воспользоваться и другими, тайными возможностями движения по собственной и по чужим жизням. Но нам известно, что он на это решился… Ему нужно было сделать выбор между двумя своими Любовями — книгами и Анной. Анна это ясно дала ему понять. Она сказала: «Выбирай: или Петр Великий, или Анна Поцце, что выберешь, то и выберешь!»

И Захария выбрал.

В тот январский вечер Анна возвращалась домой, неся новое платье, скроенное особым образом, так чтобы отвечать странным любовным пристрастиям ее мужа и ее самой. Кто-то играл Тартини. Она тут же с волнением поняла, что звук доносится из зеленого дома. Там кто-то играл на скрипке, сделанной в Кремоне, это Анне стало ясно сразу. Из зеленого дома слышались звуки инструмента работы Амати. Анна знала, кто играет на нем. Чувствуя легкую дрожь, она взбежала по ступеням и открыла дверь комнаты маэстро. На диване, обитом сладким на вкус венецианским шелком, лежал Захария, полностью нагой. На нем сидела Забетта. На ней была только скрипка Амати. Она играла Тартини. Ее тело передавало трепетание «Дьявольских трелей» глубоко проникшему в нее Захарии. Правая рука Захарии лежала на ее груди с огромным соском, а левая свисала с дивана, касаясь пола.

Можно было бы предположить, что в голове Анны первым делом пронесся поток ругательств в адрес этой суки Забетты, но нет! Она смотрела на них в оцепенении. Звуки «Дьявольских трелей» постепенно угасали, и Забетта наконец склонилась к своему любовнику. Ее рука со смычком опустилась на пол рядом с диваном, и на ней Анна увидела каменный перстень. У нее на глаза навернулись синие мальчишеские слезы из сиротского приюта, и она разом поняла сразу несколько вещей. Перстень снова был на руке Забетты. Значит, Захария его вернул. Несомненно, он дал ей и чудотворную воду, купленную во время карнавала. И магическое заклинание со дна бокала. Значит, он не захотел узнать свою судьбу. Совершенно ясно, что вместо Захарии магический обряд со стихом, Богородицыными слезами и перстнем совершила Забетта. Значит, они решили узнать будущее не Захарии, а Забетты. И это им удалось — перстень на руке Забетты изменил цвет! Этот цвет свидетельствовал совсем не о том, чего можно было бы ожидать. Перстень на руке Забетты стал зеленым! А это означало здоровье! Анна с изумлением поняла — перстень предсказывал нечто непонятное или ошибочное. Его зеленый цвет обещал Забетте здоровье, а ведь именно его у нее не было и не могло быть никогда! Неужели перстень лгал?

В этот момент Анна услышала звук.

Звук был высоким и тонким, как быстрый женский взгляд.

Третья часть

1. Мавританский кофе с апельсиновым маслом

— Значит, ты считаешь, что все это так и было, — сказала мне Лиза, после того как я прочитал ей некоторые страницы моих венецианских записей. — Все-таки мне не совсем ясно, какова роль перстня, вообще не ясно, какова роль тех стихов, то есть заклинания; единственное, что я более или менее понимаю, так это зачем нужны Богородицыны слезы, та самая вода из Эфеса, которую и мы с тобой выпили…

В то время мы жили в мрачной квартире на Дорчоле и пытались ее укрощать. Она вела себя как зверь и так никогда и не привыкла к нам. Днем ее еще можно было переносить, но по ночам она превращалась в настоящее дикое животное, подстерегавшее нас со всех сторон. Во всех комнатах потолки были разной высоты, видимо, что-то было замуровано то ли в них, то ли в полы над нами. На лестнице здания между этажами было разное количество ступеней, что-то заставляло Лизу всегда спать поперек кровати, словно кровать — это компас, а она стрелка, которая показывает стороны света. В квартире постоянно что-то вибрировало, полы покоились на балках, и старинный паркет прошлого века потрескивал под ногами.

Из всех этих водоворотов мы спасались разными способами.

Постоянно держали горящей лампаду перед нашей семейной иконой, несколько раз кадили во всем доме, кровать под нами тряслась, как пудинг, потому что мы каждый день занимались любовью. У Лизы для этого всегда было больше времени днем, а не ночью, хотя она знала, что ночь — это вода времени, а день — его суша. Кроме того, ей было небезразлично, на каком краю постели мы это делаем. Наша эротическая жизнь была вполне удовлетворительной, или, используя Лизину формулировку, это были дорогостоящие вагинальные оргазмы, стилистически безукоризненно исполненные и с обилием адекватных эротических фантазий. Время от времени с ни к чему не обязывающим клиторным оргазмом… Но тело мы воспринимали не только как орган для получения удовольствия.

Иногда я говорил Лизе, что, в сущности, не ощущаю собственное тело как свое. В постели я никогда не знаю, куда девать руки. И когда сплю, то одну ногу обязательно держу опущенной на пол.

— Материя не может быть удобной. Только когда мы перейдем в астрал, нам ничто больше не будет мешать, — отвечала Лиза. — Тогда наше тело будет иметь другую плотность. И мы не будем всё забывать через тридцать секунд, как это делают люди двадцать первого века.

В этот дом, наполненный застрявшими на одном месте запахами, Лиза привезла из Англии свои привычки, которые тоже было невозможно сдвинуть с места, и мебель чиппендейл. На дне выдвижного ящика письменного стола еще в школьные годы она вырезала перочинным ножом одну дату.

— Как ты думаешь, что это за дата? — спросила она меня, посмеиваясь.

— Откуда я могу знать. Она важная?

— Да. Была важной, а для меня важна и сегодня, но это секрет, поэтому она и записана в таком потайном месте. Это день, когда я потеряла невинность.

— А другие даты? — спросил я. — Здесь есть еще три. Тебе что, удалось сделать это несколько раз?

— Это даты, когда теряли невинность мои лучшие подруги. Они приходили ко мне и тоже пользовались моим ящиком…

Кроме этих памятных дат Лизин ящик скрывал еще одну тайну. Там лежало нечто, спрятанное в фиолетовый бархатный мешочек.

— Что это такое? — спросил я Лизу.

— Можешь открыть и посмотреть. It is my dowry, — ответила она на своем языке и добавила: — Не знаю, как это называют у вас…

Мне пришлось полезть в словарь, и, к моему удивлению, оказалось, что это слово означает приданое. Я развязал бархатный мешочек и достал из него продолговатую шелковую, вышитую золотом туфлю. Ношеную. Мужскую. Левую. Очень, очень старую.

— Ради всего святого, что это? — удивился я.

И получил совершенно невероятный ответ:

— Папская туфля. Послана из Рима в знак признательности одному из моих предков много веков назад. С тех пор хранится в семье и передается по наследству…

* * *

Что касается привычек, которые Лиза привезла из Англии в мрачную квартиру на Дорчоле, то они проявились не сразу, но чем более жестоким к нам становился дом, тем явственнее выступали на поверхность некоторые Лизины склонности. Словно она оборонялась. Из родительского дома, где ее держали в большой строгости, из школы, а затем из университета, где она постоянно сдавала трудные экзамены, Лиза вынесла ненависть к любым расспросам. Она терпеть не могла, когда ей задавали вопросы. Кроме того, от отца-адвоката она переняла манеру в любой ситуации искать и находить в своем окружении виновного, одновременно защищая себя от любой попытки возложить вину на нее, причем даже тогда, когда никто и не собирался ее ни в чем обвинять. И еще одну привычку принесла она в квартиру на Дорчоле. Лиза всеми способами противилась попыткам со стороны близких ей людей (включая меня) оказать ей любую помощь. От мелочей до вещей довольно важных. Пальто она всегда надевала быстрее, чем кому бы то ни было удавалось его подать. Садилась в машину или выходила из нее раньше, чем я успевал открыть ей дверцу. Во время путешествий хватала чемоданы, не дожидаясь моей помощи. Прекращала работу в тех или иных археологических проектах, не заботясь о том, получено ли на это согласие руководителей. Из-за чего, кстати, существенно страдала ее блестящая профессиональная карьера.

Итак, в мрачном дорчолском доме эти черты характера время от времени расцветали пышным цветом. Дом, со своей стороны, не оставлял попыток сломать нас.

Эти отношения проникли и в наши сны.

Сидели мы с Лизой как-то за завтраком. Не в огромной мрачной квартире, которая то и дело кусается, а в корчме, в деревне Бабе у подножия Космая. Ели лепешки с яйцами и каймаком и пили йогурт. В садике неподалеку от нас грелась на солнце кошка. Она из тех, которые могут хватать добычу не только передними, но и задними лапами. Это видно по тому, что время от времени она подходила к растущему возле ограды вязу и принималась точить об него когти задних лап.

Как обычно, за завтраком мы рассказывали друг другу свои сны. В последнее время такое случалось все реже, потому что теперь нас интересовали только сны определенного вида, а они снятся не так часто. Обо всех остальных мы молчим, и они скоро забываются. В то утро Лиза спросила:

— Что тебе снилось сегодня?

— Кое-что о моем теле.

— О твоем теле? И каким оно было?

— Сегодня ночью мне приснилось, что я женщина. Я видел во сне, что превратился в свою жену, то есть в тебя.

— В меня? — Лиза замерла от удивления.

— Да, в тебя. То, что я видел во сне, происходило в нашей спальне. Сначала мы занимались любовью, потом заснули, потом меня разбудило чье-то громкое дыхание. Я лежал на той стороне кровати, где лежу обычно, но я был тобой и решил, что это твой муж, то есть я, так глубоко и шумно дышит. Я подумал, что надо бы поправить ему подушку, и тут, к своему ужасу, обнаружил, что в постели, кроме меня, никого нет. Хотя вторая половина кровати была пуста, в комнате ясно слышалось дыхание и какие-то шорохи. Но еще страшнее было то, что это тяжелое дыхание, даже пыхтение, исходило откуда-то сверху (потолки у нас в спальне высотой три с половиной метра), словно кто-то храпит, стоя на кровати во весь рост. Потом эти звуки, там же на высоте, начали двигаться, перемещаться. Сначала по диагонали над кроватью, на мгновение оказавшись у меня над головой, потом дальше, пока не остановились в углу комнаты, над твоим электронным пианино «Ямаха». Я испытывал ужасный страх, но этот страх был не моим, а твоим, женским страхом. У него был продолжительный вкус, совершенно мне незнакомый. И тут вдруг это незнакомое мне тело, присутствие которого было слышно в углу комнаты, прикоснулось ко мне. Это незнакомое тело, которое дышало в нашей спальне, дотронулось до моего бока, и в тот же миг на этом месте появился свет. Холодный и нежный свет. Мое удивление было сильнее ужаса. Поверхность прикосновения увеличилась, свет распространялся вдоль моего бока. Сквозь этот свет я пытался увидеть, что или кто дышит у нас в комнате, но, улавливая очертания через мутный блеск, как сквозь слой прозрачной воды, я разглядел только окно…

— И это все? — спросила Лиза.

— Было еще что-то, может быть, произошло что-то важное, но я забыл. Я постарался как можно скорее проснуться, чтобы запомнить хоть что-то.

* * *

Как-то утром и Лиза пересказала мне странный сон. Странный не по своему содержанию, а по тому, что он предсказал.

Лизе снилось, что у нее на бедрах полопались сосуды. Проснувшись, она спросила у меня, нет ли на ее ногах лопнувших сосудов. Я ответил честно, в соответствии с тем, как оно и было, а именно, что она из тех редких женщин, у которых в ее возрасте этой проблемы нет.

— Что же тогда означает этот сон? — спросила она.

— Что ты заболеешь.

— Чем? Что-нибудь с сердцем? — продолжала она задавать вопросы.

Время показало, что это было ошибкой. Заболел я. И проблема была не в сосудах. А в сердце. Ее болезнь во сне была предвестием моей болезни наяву. А моя болезнь наяву была предвестием моей смерти…

— Я превращаюсь в тебя, а ты в меня, — сказала Лиза. — А с другими происходит что-то подобное? Помню, в детстве я очень боялась играть в прятки.

— Почему?

— Боялась, что спрячусь так, что меня никогда не найдут. И я не знала, что в таком случае будет дальше, где я останусь, если меня не найдут. Может быть, стану другой для тех, кто меня искал, и другой для самой себя. Что-то в таком роде…

Обороняясь от страха, от превращения в других людей и от квартиры и ее злых энергий, мы принялись таскать кровать из одной комнаты в другую. Успокоились мы только после того, как поставили ее так, что если посмотреть из нее в ту сторону, где ноги, и продолжить воображаемую линию, то она пересечет Дунай, который, как известно, течет из Рая, то есть из вечности.

Кроме того, мы начали заново учиться дышать. Второй раз в своей жизни я научился дышать у одного физиотерапевта после тяжелой операции. Он каждое утро приходил в мою больничную палату и занимался со мной дыхательными упражнениями. Некоторые я запомнил, передал Лизе, и дома по утрам мы часто выходили на террасу и делали их, причем в таком дыхании принимали участие все части тела. Интересно, что мы никогда не занимались этим в строго определенное время. А иногда наши занятия происходили на другой террасе, в моем доме в селе Бабе у подножия Космая.

Однажды утром, во время дыхательных упражнений, которые я делал так, как обычно, я вдруг почувствовал сначала глазами, а потом и всем телом, что нахожусь не на том месте, где я был вначале, а стою на три шага дальше, в стороне, возле маленького деревца в горшке, в углу террасы, и что я вижу, как стою и занимаюсь дыхательными упражнениями. И вижу не только себя. Вижу Дунай, который с того места, где я начал упражнения, не виден. Это меня изумило, но на следующий день, без каких-либо намерений и усилий с моей стороны, все повторилось. За завтраком я рассказал о произошедшем Лизе.

Она засмеялась и сказала, продолжая жевать:

— Со мной такое бывает всякий раз, когда я делаю дыхательную гимнастику. Я как бы умножаюсь. Вижу себя в анфиладе, в целой череде повторяющихся дверей, в каждой двери по Лизе.

— Я не уверен, что это то же самое, — заметил я.

— В чем не уверен?

— Не уверен, что мы — это та же персона, которая нас видит, когда мы, как ты говоришь, умножаемся. Может быть, за нами наблюдает кто-то другой?

— Жуть какая! Не пугай меня! — воскликнула Лиза.

— А чего тут пугаться? Почему ты думаешь, что тот, кто наблюдает за тобой твоими глазами, твой враг? Может быть, это я, тот, кто на тебя смотрит, когда ты раздваиваешься?

— Не знаю, но я чувствую, что это меня пугает, потому что не только ты превращаешься в меня, когда спишь, но и я во сне иногда становлюсь тобой…

— Мне кажется, что это лишь один из примеров появления другого тела.

— Ты знаешь исторические примеры того, что люди имели другое тело?

— Знаю. Когда Христос восстал из гроба, у Него было Его другое тело.

— По каким признакам можно сделать такой вывод?

— Хотя бы по тому, что и ученики, и другие люди, которые Его знали, не узнали Его в новом обличье.

— Да, действительно, я помню, в Библии что-то есть про это.

— Евангелист Иоанн говорит, что Мария Магдалина первой увидела Христа, после того как Он восстал из гроба. Вообще говоря, женщины в Библии гораздо прозорливее, чем мужчины… Возле пустого гроба Мария Магдалина огляделась и увидела Иисуса, который стоял у нее за спиной. Но «она не знала, что то был Иисус». Только когда Он произнес ее имя, то есть когда Он голосом своего земного тела обратился к ней, она признала Его и проговорила: «Равуни!», то есть «Учитель!».

— Значит ли это, что у Иисуса в тот момент было какое-то другое тело, которое отличалось от распятого на кресте?

— Да, все евангелисты повторяют, что ученики, которые долго и хорошо знали Христа, не могли Его узнать, после того как Он восстал из гроба. Лука говорит, что глаза их мешали им узнать его, то есть что глаза земного тела не могут узнать тело духовное: «Они подумали, что видят духа». А Он им сказал: «Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. И, сказав это, показал им руки и ноги»[6]. И ел перед ними, чтобы они поняли, что Он присутствует телесно. В известном эпизоде о пути в Эммаус упоминается, что ученики Иисуса, когда Он к ним присоединился, подумали, что это какой-то путник, и позвали Его есть с ними, потому что им показалось, что Он чужестранец. Даже в апокрифических текстах пишут об этом. В греческом варианте «Никодимова евангелия» третьего века говорится, что Иосиф, который упросил Пилата отдать ему тело Христа, чтобы похоронить, тоже не узнал Иисуса после воскресения из гроба. И спросил его, кто он, не «учитель ли Илия», на что Иисус отвечал: «Не Илия Я». На следующий вопрос Иосифа: «Кто ты, господин?» — Иисус ответил: «Я Христос, которого ты испросил у Пилата, и снял Меня с креста, и похоронил в новом своем гробе».

— Хорошо. — Лиза повернула разговор в другую сторону. — Давай посмотрим, что все это значит. Прежде всего мы с тобой оба здесь, на нашей террасе в Белграде, видели каждый свое тело, которое заново учится дышать. Мы это недвусмысленно видели со стороны. Из какого тела мы на него тогда смотрели? Все говорят, что тело Христа, после того как Он встал из гроба, не было похоже на то тело, в котором Он был узнаваем окружавшими Его людьми. А мы? Как обстоит дело с нами и с нашими другими телами? Если, например, мы сейчас договоримся с тобой, что тот из нас, кто первым покинет этот мир, даст оставшемуся какой-нибудь знак, сможем ли мы действительно это сделать? Есть ли у нас возможность общения с теми, кто находится по ту сторону? Есть ли возможность общения у нашего первого тела с тем, другим телом? Или нет, точнее, у первого тела одного из нас с другим телом кого-нибудь еще? Ох, как все запутано!

— Я, Лиза, думаю, что у нас такой возможности нет, во всяком случае, до сих пор не было никаких подтверждений того, что это возможно. Но вот они, те, что по ту сторону, они, может быть, такой возможностью обладают. Может быть, они могут нас, например, окликнуть, а мы их нет. Это похоже на то, будто летишь на самолете в направлении против движения времени. Все идет кувырком…

— Независимо ни от чего я предлагаю договориться прямо сейчас. Какой знак подаст тот из нас, кто уйдет первым, оставшемуся здесь?

— Предлагай ты.

— Может быть, поцелуй в шею? Ты так чудесно целуешь меня в шею. Если тебя не станет раньше, чем меня, поцелуй меня в шею, чтобы я знала, что ты существуешь в своем другом теле. То же сделаю и я, если стану первой. Договорились?

— Договорились, — ответил я и улыбнулся. — Ты по крайней мере умеешь читать поцелуи…

В те дни Лиза распорядилась разломать в нашей мрачной квартире одну из стен и поставить на ее месте полую стеклянную перегородку. Одна ее приятельница из Варшавы прислала ей специалиста, который наполнил эту перегородку морской водой и поселил туда растения и рыб из Тихого океана. Стеклянная стена была оснащена музыкальным проигрывателем, из которого доносились плеск волн, щебет птиц и шум ветра. По вечерам мы зачарованно сидели перед этим аквариумом как перед телевизором, молчали и следили за тем, как наши мысли медленно, как рыбы, передвигаются в воде. А по утрам варили привезенный из Африки мавританский кофе и пили его, приправив двумя каплями апельсинового масла. Потом Лиза ставила на плиту фасоль на чае из мяты.

В один из таких дней она получила приглашение поехать на раскопки в Китай. Пока она была там, я снова серьезно заболел.

2. Терракотовая армия

В составе небольшой группы специалистов со всего мира Амава Арзуага Лиза была приглашена участвовать в заключительной фазе раскопок и начале реставрации настоящего археологического чуда — in situ, на месте, где была открыта знаменитая китайская терракотовая армия. В бараке, построенном рядом с местом раскопок, ее поселили в небольшой комнатке вместе с весьма красивой девушкой, специалисткой по китайскому языку. Лизе сообщили, что девушку зовут Лидия и что ее рекомендовал парижский Институт восточных языков и литератур.

В тот первый день, едва перешагнув порог общей комнаты, в которой ей предстояло спать, Лиза увидела невероятный беспорядок. Лидия уже заняла одну из кроватей. В комнате было множество разбросанных повсюду вещей, включая кусочки бумаги со следами стертого макияжа и губной помады «Estée Lauder» необычного цвета, петрол-металлик, словно у какого-нибудь «шевроле». Тогда эти четкие следы губ показались ей чем-то вроде отпечатков пальцев, которые берут у преступников. На кровати Лидии валялся раскрытый блокнот, в котором Лиза прочла непонятную запись:

attor uf aiv al iuq ehc eipmoc inna

И самое удивительное, что, когда Лидия вскоре появилась и протянула руку, знакомясь со своей новой соседкой, на ее пальце Лиза заметила каменный перстень. Однако когда они встретились в той же самой комнате в следующий раз, там царил полный порядок, а на руке Лидии больше не было никакого кольца.

Лиза не особенно ломала голову над всем этим. Удивительное открытие в области ее науки, китайская терракотовая армия, затмило все, по крайней мере до тех пор, пока воспоминания о первом дне на раскопках не ожили под действием нового стечения обстоятельств.

Работа оказалась не особо утомительной, все происходило довольно медленно, стояло холодное время года, и у Лизы иногда была возможность поболтать со своей новой знакомой за чашкой чаю. Они предполагали, что их комнатка прослушивается, поэтому обычно выходили из барака, устраивались на скамейке неподалеку и здесь не чувствовали себя стесненными. Пока они сидели так в своих шубах, из окна барака за ними удивленно наблюдала одна из официанток, которую они знали в лицо, поскольку именно она подавала им обед. По вытаращенным глазам китаянки было ясно, что у нее не укладывается в голове, как это две иностранки сидят на таком морозе.

— Что ты думаешь об этом подземном чуде, о терракотовой армии? — спросила как-то раз Лидия, когда они с Лизой сидели на скамейке. — Что это такое, чему она служила? Ты археолог, ты должна знать.

— Что тебе сказать? Я это понимаю следующим образом. Давным-давно некий китайский государь приказал составить полный список всего и вся, что есть в его огромной армии. Тысячи людей тысячи лет инвентаризировали в самых мельчайших подробностях всё — от пряжки на поясе солдата до бороды командира конного эскадрона. Каждый конский хвост, каждое седло и уздечка, каждая неповторимым образом заплетенная грива жеребца — все это разнообразие нашло свое точное отражение в огромном военном списке. Записан был каждый ус и цвет глаз каждого солдата, его обувь и его нож, знак различия и годы, запечатленные на лице. Пехота, вспомогательные войска, повара и конники, копья и щиты, все, что имеет и теряет в походах армия, все, что ей служит и чему служит она, — все это было занесено в огромную книгу военных списков и инвентарных описей.

Но только государь не был наивным, он знал, что книга — вещь ненадежная. У него и в мыслях не было приказать своим переписчикам доверить эти бесконечные списки словам и бумаге, которые всего лишь эхо и пепел. С какой стати? Ведь и мысль, человека ли, животного ли, тоже создана не из слов. Человек ее просто переводит в слова. Итак, переписчики могущественного государя отразили свою инвентаризацию в глине. Из обожженной глины была сделана в натуральную величину копия огромной армии царя, от конюха до сокола на рукавице гонца. Было создано своего рода другое тело армии. Десятки тысяч солдат и коней, собак, кобыл с жеребцами, все это было сделано из глины, то есть из земли, так же как Творец из земного праха создал человека. Потом все это было распределено в том же военном порядке, какой был принят в армии государя. Короче говоря, каждый солдат был словом, а вся глиняная армия книгой, из слов которой, сочетаемых в различные комбинации, можно было по желанию создать любую эпическую песнь.

Как только такая терракотовая армия стала реальностью пространства, государь приказал закопать своих глиняных воинов, закопать все войско. Точно так же, как и Творец распорядился, что каждое существо, созданное из праха земного, должно обратиться в прах, из которого произошло. Когда приближенные государя спросили, почему терракотовое войско должно быть закопано, он ответил: «Они — книга. Эту книгу я пересылаю в руки Того, кто вне времени и пространства, поэтому и они должны передвигаться тем путем, который проходит вне времени и пространства, а это значит — под землей».

Итак, терракотовую армию закопали. Это означает, что книга, словно надежное заказное письмо, пустилась в путь к Тому, кому она и предназначалась. И она, неся свое послание, путешествовала под землей тысячи лет. Что должен был узнать из нее Тот, кому была отправлена эта терракотовая книга, мы понять не сможем. Он из такого количества слов мог сложить все, что Ему угодно. Она была чем-то вроде бескрайнего словаря жизни властелина и жизни на земле в целом. Из этого изобилия слов можно было создать все — войну или, наоборот, мир. Послание могло означать: мы закопали все наши армии под землю. Чтобы на земле остался мир. Или что-то другое, что касается не государя, который посылает книгу, а Того, кому эта книга послана. Может быть, войско должно было послужить именно Ему, Тому, а не государю, который послал его в подарок.

А потом, много веков спустя, произошла трагедия. Через столетия и столетия, сквозь которые маршировали китайские воины, кто-то случайно откопал ухо коня. Потом всего коня целиком, а потом слетелись все мы, целая толпа специалистов, и, радуясь как дети, выкопали армию терракотовых воинов, остановив тем самым ее поход, помешав дальнейшему путешествию и вручению терракотовой книги Тому, для кого она была написана. И теперь, оттого, что книга снова оказалась возвращена во время и пространство, Тот Некто, где-то за пределами времени и пространства, продолжает напрасно ждать ее и те послания, которые были отправлены Ему много веков назад. Общение человеческого рода с Тем, к кому была сделана попытка обратиться таким образом, с помощью книги, прервано по вине нас, археологов, и мы никогда не узнаем, какие послания не принял и уже никогда не примет Тот, кто принимает решения о жизни и смерти, о мире и войне, о живом и мертвом прахе…

Вот что говорила Лиза своей знакомой. Обе они этот разговор забыли, но лишь до тех пор, пока удивительная череда событий снова не заставила их вспомнить, что было сказано в тот день. Дело в том, что на раскопках произошло убийство. Некто Горацио Керуак из Чикаго, служивший в группе по охране американских специалистов, был обнаружен мертвым. Вернувшись к себе после ужина, Лидия и Лиза нашли его бездыханным в своей комнате, а если говорить еще точнее — в кровати Лидии. В одну из его ноздрей была глубоко воткнута красная палочка, такая, с помощью которой во время еды берут рис. Верхняя часть ее была вырезана в виде бабочки. Второй китайской палочки поблизости не было. На шее несчастного парня Лиза заметила отпечаток женской губной помады. Ее изумило то, что она была цвета петрол-металлик и, Лиза была готова поклясться в этом, производства «Estée Lauder», США. Она вскрикнула, а мгновение спустя к телу подскочила Лидия и быстро что-то сняла с руки убитого… Самым удивительным оказалось поведение китайских и американских властей. Они быстро и поверхностно допросили Лизу и Лидию, в комнате которых был найден труп, и закрыли дело, объявив его секретным. Выходя из комнаты после допроса, Лиза бросила взгляд на Лидию, но у той глаза были прикрыты ладонью… На ее губах блестела помада «Estée Lauder» цвета петрол-металлик.

* * *

Однажды, под конец пребывания в Китае, Лидия позвала Лизу посидеть на их скамейке. Там она достала из кармана лист бумаги и показала его Лизе.

— Что это? — спросила ее Лиза.

— Это наш разговор о китайской терракотовой армии, вот здесь, на этой самой скамейке. Его пересказала по-китайски та самая официантка, что пялилась на нас в окно. Несомненно, она превосходно знала английский.

— С какими целями она это сделала?

— Откуда я знаю? Может быть, с разведывательными, — ответила Лидия и расхохоталась.

— А как эта бумага попала к тебе?

— Ее сообщение перехватил один из парней нашей службы безопасности и принес мне, умирая от смеха, потому что, по его мнению, это не имеет никакого значения. Представляешь, работница китайской столовой в конце своего сообщения добавила несколько фраз, которых мы не говорили.

— Вот это да! И что же она добавила? Переведи мне.

Лидия поднесла к глазам китайский текст и прочла:

Смешно думать, что души переселяются из одного тела в другое здесь и сейчас, как учат Будда, орфики, пифагорейцы или Платон. Наше другое тело никогда не остается на одном временном уровне с первым, с нашим земным телом. Оно всегда переселяется в какое-то другое «сейчас». Может быть, эти наши другие тела остаются совсем рядом с нами, но в каком-то другом временном измерении и не имеют больше ничего общего с нашей действительностью.

Терракотовые воины — это «ку». Нечто гарантирующее, что из несущества сотворится существо, здесь или где-нибудь во Вселенной, где обнаружится источник жизни. Вот куда идут воины нашего императора… Можно сказать, что они перемещаются из одного в другое «ку» буддистского учения, от одной до другой небесной чакры. Они ищут свое другое тело. Они ищут жизнь.

Когда Лидия закончила переводить с китайского продолжение их разговора, Лиза спросила:

— Но как она узнала, о чем мы говорили? Она не могла слышать.

— Она и не слышала.

— Что, читала по нашим губам?

— И это неправильно. Она прочитала, о чем мы говорим, по пару, который на морозе клубился возле наших ртов.

3. Библиотека

Из Китая Лиза привезла мне в подарок подушку для чтения. Один ее край имел утолщение в форме валика, который было очень удобно подкладывать под шею, когда читаешь, лежа в постели. Противоположный край был мягкий и обычной для подушки ширины, так что, если во время чтения захочется спать, достаточно было просто перевернуть ее. Но мне не пришлось ею долго пользоваться, время, отпущенное мне на чтение, было уже сочтено, о чем я, конечно, не знал. Не знал я и того, какая книга станет последней из прочитанных мною в жизни, что, кстати, меня всегда очень интересовало.

Тем временем большая и жестокая квартира на Дорчоле изобрела для нас еще одно неудобство. В моей библиотеке, заполненной беллетристикой и книгами по истории литературы и литературоведению, поселились Лизины — по археологии и антропологии. Воцарилась полная неразбериха, часто мы не могли найти нужных нам изданий. Помню один такой случай, тогда я как раз серьезно заболел. Мне потребовалась книга, которая называлась:

ISTORIA Е DESCRIZIONE DELLA CITA DI BELGRADO

(Padua, 1789)

Хотя я прекрасно знал, что эта работа имеется среди моих книг, я никак не мог ее отыскать. Тогда я решил взять ее в городской библиотеке, куда и направился. Выйдя из дома, я сразу заметил перемены.

День был огромным. Таким, что ему полагалась не одна, а по крайней мере две или три ночи. Белград перестал быть городом, в котором живут. Он превратился в место археологических раскопок средневековых церквей и античных агор, поэтому то и дело приезжали греки и делали для них новые мозаики. Иногда эти мозаики им не удавались, так, по дороге в библиотеку я видел одну покрытую плесенью и выцветшую, потому что камни здесь утратили способность сохранять цвет. Ничто в городе больше не было скрыто асфальтом, климат стал сухим, улицы, лишенные бетонной защиты, были покрыты песком. Здания превратились в желтоватые ненадежные полуразвалины. Я захотел рассмотреть один прекрасный семиэтажный дом, возраст которого был не менее тысячи лет. С трудом я взбирался по карнизам, которые давали единственную возможность попасть в здание. В нем находилась библиотека, я это видел через большие незастекленные окна. Один раз, потеряв равновесие, я протянул руку в оконный проем, в помещение, и ухватился за бронзовый настольный светильник, в результате чего чуть не рухнул вместе с ним в пропасть глубиной в четыре этажа (я находился на пятом). Читатели, которых было полно внутри, едва успели спасти меня, схватив в последний момент за руку. Тут я спросил этих людей, где в библиотеке можно найти нужную мне книгу, и они направили меня в боковое крыло здания. Я продолжил поиски, по-прежнему передвигаясь по карнизу.

Вот тут-то в первый раз и произошло то самое, с книгами. Когда я пробирался мимо одного окна, а двигался я ввиду опасности очень медленно, с осторожностью, один из читателей обратил на меня внимание. Точнее, завидев меня, он встал, вытащил из своей сумки какую-то книгу и подошел ко мне. Не говоря ни слова, он через окно протянул ее мне. Я растерянно улыбнулся, но карниз был неподходящим местом для размышлений, поэтому пришлось просто сунуть книгу под мышку и продолжить путь. Добравшись до комнаты, к которой меня направили, я через окно проник в нее, но не нашел внутри библиотекаря, у которого можно было бы узнать о наличии нужной мне книги. Сидевших здесь читателей, а их было семь, мое появление заметно взволновало. Они повскакали с мест и принялись что-то искать. Я решил, что они ищут книги, и так оно и оказалось. Держа в руке каждый по книге, они по очереди подходили ко мне и без слов, но учтиво и, как мне показалось, нерешительно вручали мне по экземпляру, выбранному ими на полках. Не понимая, что все это значит, я испугался, забыл о той книге, за которой сюда пришел, и, прижимая к себе охапку полученных томов, ринулся к выходу. Я спускался по какой-то широкой лестнице, на которой не хватало многих ступенек. Пока я шел, читатели продолжали подходить ко мне и давать какие-то книги. Книг набралось столько, что мне пришлось снять плащ, расстелить его по полу и свалить книги на него. Я связал рукава, и получилось нечто вроде узла. Тут ко мне подошли еще двое, девушка и юноша. Девушка протянула мне два экземпляра книги, на которых я заметил штамп библиотеки.

— Дорогая барышня, я не могу принять от вас эти книги, потому что они принадлежат библиотеке, видите здесь штамп, — сказал я, на что она спокойно ответила, что ей это известно, так как она сама является служащей этой библиотеки, точнее — старшим консультантом.

— Я передаю их вам потому, что руководство библиотеки приняло решение освободить свои фонды от всех книг, напечатанных кириллицей.

Обсуждать это не имело смысла, и я повернулся к юноше, который стоял рядом, правда без книг, и совершенно очевидно дожидался возможности обратиться ко мне.

— Я, к сожалению, не взял с собой ни одной книги из тех, что хотел вам передать, — сказал он, — потому что не знал, что сегодня вы здесь появитесь. Но я был бы вам благодарен, если бы вы сообщили мне, когда снова придете в библиотеку, тогда я их принесу. У меня, кажется, есть три или четыре…

Избавившись наконец от общества юноши, я поднял узел с книгами, который оказался довольно тяжелым, и продолжил спускаться по той же лестнице, надеясь таким образом добраться до выхода с меньшими трудностями, чем те, что встретил по дороге сюда. Достигнув последней ступеньки, я опустил свой груз на пол и сел рядом посмотреть, что же за книги мне дали. До этого момента у меня просто не было такой возможности.

И только тут я впервые понял, что произошло нечто страшное. Все книги, которые были переданы мне в библиотеке, оказались моими, это были книги, которые написал я. С тех пор не было ни одного дня, чтобы я тем или иным образом не получал своих собственных произведений. Нью-йоркский «Knopf» прислал мне в оранжевом брезентовом мешке груду книг на английском. Потом последовали посылки от издателей из других стран. Квартира каждый день все больше и больше заполнялась изданиями моих книг, опубликованных в «Garzanti», Италия, в «Belfond», Париж, «Penguin», «Hamish Hamilton» и «Peter Owen», Лондон, «Anagrama», Мадрид, «Азбука» и «Амфора», Санкт-Петербург, «Nordsteds», Стокгольм… Я не мог понять, чем вызвана эта лавина, до тех пор, пока не начал получать по почте на домашний адрес книги и от моих читателей. Они приходили со всего мира. Читатели возвращали мне свои книги, которые я написал. Одни были зачитанными до дыр, другие почти новыми, встречались и неразрезанные экземпляры. Тогда я вспомнил одну немку, которую встретил в Афинах во время последней войны. Она мне тогда сказала:

— Дорогой господин писатель, я хотела вернуть вам ваши книги.

— А почему же вы их не вернули?

— Потому что у меня не было вашего адреса.

— Это дело поправимое, — ответил я и, протянув ей свою визитку, добавил: — А вы их прочитали?

— Да, и поэтому ненавижу вас, хотя раньше любила.

— В таком случае не стоит тратить силы. Вы больше не сможете вернуть их мне. Они стали частью вас, и это уже не исправить…

Но теперь-то я понял, что книги вернуть можно, да еще как. Достаточно, чтобы писатель был еще жив. Книги мне возвращали читатели со всех континентов. Они попадали ко мне самыми разными способами, одни сопровождались посланиями, другие нет, но главным было то, что прибывали они ежедневно и в огромных количествах. На некоторых из них были дарственные надписи с именами тех, кто сейчас меня отверг.

Мне пришлось заказать полки, и мастера постоянно добавляли их на стены нашей квартиры на Дорчоле. Происходило все это как раз тогда, когда Лиза вернулась из Китая. Она с трудом узнала и нашу квартиру, и меня в ней. Наше жилище наполнялось книгами, которые начали постепенно вытеснять нас. Мы принялись забрасывать их в чужие дворы, оставлять стопками у дверей подъездов и возле оград… Моя жизнь казалась мне проигранной партией в домино…

Я понял истину еще там, на ступеньках библиотеки, где все и началось. Это произошло, как только я встал и взвалил на спину свой мешок, точнее тюк книг, засунутых в плащ. Нести их было тяжело, очень тяжело. И смешно, вот так, в плаще. Казалось, что я тащу самого себя. Но только какого-то другого себя, меньшего. Ведь мой груз действительно был таким тяжелым, словно я несу кого-то. Какое-то тело, меньшее, чем мое. Другое тело?

И тут меня осенило. Своей тяжестью и тем, что они были в моей одежде, книги мне что-то сообщали. Они хотели сказать мне нечто важное. Поэтому они были здесь, поэтому их тяжесть несла в себе недвусмысленное обращение ко мне: «Мы твое другое тело. Мы, твои книги. После смерти у тебя нет и не может быть никакого другого тела. И чем дальше заходит твоя жизнь, чем ближе ты к концу, тем больше твоих радостей, твоего прошлого, твоих забытых тобой воспоминаний, твоих растраченных сил, твоих бывших любовей и ненавистей остается только в книгах, в нас. Не в тебе. Потому что все меньше из этого изобилия остается в той малости жизни, что тебе предначертана…»

И тогда же я понял и нечто другое, что тоже хотели передать мне мои книги. Почему они возвращались ко мне? Это могло означать только одно — скоро их никто больше не будет читать. Так что и то, другое мое тело умрет…

В тот день, когда я вернулся домой, мне начали сниться дьяволы.

4. Прогулка после смерти, или Где Он был?

Через несколько недель после моей болезни мы сидели на террасе, и Лиза вдруг спросила меня:

— Ты представляешь себе, где Он только не побывал после смерти и после того, как восстал из гроба!

— Что ты имеешь в виду?

— А ты посмотри Святое Писание и увидишь, что Он был везде. Его прогулка после смерти охватывает невероятное пространство от Иудеи до Галилеи. Что Он искал в таких разных и удаленных друг от друга местах?

— Неплохой вопрос, — задумчиво ответил я.

— Давай попробуем составить карту Его перемещений от воскресения из гроба до вознесения, может быть, тогда мы догадаемся.

Мы принялись листать страницы Библии и чертить. С каждой страницей нам становилось все труднее и труднее. Казалось, в этой работе мы совершаем невероятно много ошибок. И по сию пору не знаю, где и что мы сделали не так, но старались мы изо всех сил. Хотели найти подмогу в библейских картах «Ministry of Jesus»[7], но в нашем деле пользы от них не было. В результате у нас получилась своя карта.

Итак, мы обнаружили восемь мест, где побывал и где встречался с людьми Иисус после того, как восстал из гроба, и до своего вознесения на небо. Первой была Его встреча с Марией Магдалиной возле гроба. Второй — с женщинами, которые от Его гроба шли по дороге в Иерусалим. Третья встреча произошла с учениками по пути в Эммаус, где Он заночевал и преломил с ними хлеб. По нашему предположению, четвертым было явление ученикам на Галилейской горе, пятая встреча состоялась в Иерусалиме, шестая на Тивериадском море, седьмой раз Он снова явился ученикам в Иерусалиме и, наконец, восьмое явление произошло в Вифании, где Он и вознесся.

Когда мы на этом основании составили карту, оказалось, что маршрут имеет четыре ответвления, а все эти ответвления берут начало в Иерусалиме. Одно шло на запад, от Иерусалима к Эммаусу, второе на север, к Галилейской горе, третье тоже на север, к Тивериадскому морю, а четвертое в сторону Вифании.

— Иисус определенно хочет нам что-то сказать своим путешествием после смерти! — воскликнула Лиза, вглядываясь в карту. — Но что? Почему мы так глупы, что не можем прочесть Его послания? Мы ошибочно трактуем их. Начинаем думать, а потом отступаем. Вот скажи, ты заметил, что мы не в состоянии ни о чем думать дольше двух минут? Что за узор Он изобразил на Земле прежде, чем покинуть ее?

— Что могут означать эти четыре ответвления? Может быть, это какая-то буква? — ломала голову Лиза. — Давай сравним нашу карту с Его буквами, с буквами древнееврейского алфавита. Может быть, она окажется похожей на одну из них?

— Насколько я помню, не похожа ни на одну. Нет ни одной древнееврейской буквы с четырьмя концами. И есть только одна с тремя. Это буква Шин. Предпоследняя буква их алфавита.

Я взял с полки книгу и открыл ее. Это был справочник по каббалистике XIII века «Сефер Ха-Темунах». Лиза, которая всегда была нетерпеливее и быстрее, чем я, выхватила его у меня из рук и принялась листать.

— Смотри, я кое-что нашла, — воскликнула она через несколько мгновений. — Похоже, мне повезло! Посмотри, они здесь утверждают, что в древнееврейском алфавите всегда не хватало одной буквы…

И Лиза принялась читать:

— «Всякий кажущийся дефект, который можно обнаружить во Вселенной, связан с этой недостающей согласной, которая в будущем появится…» Ты слышишь, что они говорят! В будущем эта буква появится! Но по-прежнему только с тремя концами. Ни слова про четвертый, так что эта история нам не подходит. Где же найти этот четвертый конец?

— Дай-ка мне посмотреть комментарии, — прервал я Лизины причитания и начал просматривать приложения. Это было издание на английском языке с тщательно составленным и удобным в пользовании научным аппаратом, поэтому я быстро нашел то, что нас интересовало. — Попадание прямо в яблочко!

— Ну, говори же!

— Я нашел четвертый конец буквы Шин! Слушай, что говорится в комментарии: «Некоторые еврейские мистики считали, что эта неизвестная недостающая буква есть буква Шин с четырьмя концами!»

И я нарисовал букву Шин с четырьмя концами.

— Потрясающе! — вскричала Лиза. — А теперь объясни, что это значит. Что нам сообщает Иисус, изображая на Земле перед своим вознесением на небо букву Шин с четырьмя концами?.. Что тебе известно об этой Его букве?

— Немногое. Общие места. С буквы Шин (разумеется, той, что с тремя концами) начинается древнееврейское слово «шалом», что означает «мир».

— Какой-то смысл тут есть. А еще что-нибудь знаешь?

— Давай посмотрим, что говорит об этом «Зогар».

Я приступил к поискам. Во французском экземпляре «Зогара» сообщалось, что Шин — это начальная буква древнееврейского обозначения двоичности — «шанаим». В связи с этим было написано следующее: «Разница между светом и темнотой состоит только в степенях, и то и другое одного рода, ибо нет света без темноты и нет темноты без света».

— А это значит, — пояснил я, — что следует преодолеть дуализм в собственных мыслях. Они, как небесные тела, имеют свою светлую и свою темную сторону.

— И это неплохое послание, но я уверена, что есть еще что-то, до чего мы никак не можем додуматься. Мы глупы, у нас медленные сердца, как говорит Иисус. Ни одно «да» не длится у нас более двух часов. Но давай посмотрим, что мы имеем. Подведем итог. Он нам сообщает о мире и о том, что и тьма и свет из одной и той же материи. И это все?

— Нет, — продолжил я задумчиво. — Иисус сам и есть эта отсутствующая буква древнееврейского алфавита, которая вписана в космос. Иисус это дополнение для пустот в небесных созвездиях, исправление космической ошибки в уравнении, ошибки, которая исправлена его явлением, добавлением четвертого конца к букве Шин. Недостающего четвертого конца. Так исправляется небесное уравнение. Но ты посмотри теперь на нашу карту, посмотри, куда ведет четвертый конец? Прямо в Вифанию, он ведет к Христову вознесению!

— Блестяще! Что-то вырисовывается… А не упустили ли мы из виду еще чего-нибудь?

— Упустили. Самое важное.

— Что?

— Хасиды говорят, что еврейское слово, которое означает радость, счастье, начинается с той же буквы. С буквы Шин. Мудрецы трактуют это слово следующим образом: «Старайся быть счастливым настолько, насколько это возможно!» Вот то самое важное, что Христос сообщает нам через этот знак.

— Это обращение Христа к нам исходит от Его другого тела. То есть того, которому ведомы дела горнего мира. А что говорит обо всем этом Церковь?

— Лиза, дорогая, мы не единственные, кто ломает над этим головы.

— Думаешь, церковники тоже рисовали нашу карту?

— Нет. Не думаю, но многих из них занимал вопрос о другом теле, это точно. Этот вопрос имеет долгую, многовековую предысторию, и ты как археолог знаешь, что это так, из собственного опыта. Знаю это и я, потому что много рылся в архивах. Мы существа квантовые. Всегда кто-нибудь да имел дело с возможным превращением post mortem[8].

— Другим телом? Кто? Тот монах в Венгрии? Говори! Говори немедленно!

Четвертая часть

1. Не теперь!

Сентандрея — это местечко на Дунае, от Будапешта примерно час езды верхом в сторону севера. В тот год зима в Сентандрее обещала быть здоровой и чистой. Последние листья каштанов опадали медленно, нерешительно выбирая место, куда упасть, как птицы, садящиеся на снег. В те времена Сентандрея была местом, где обосновались шайкаши. Так в годы, близкие к 1717-му, называли в Австрии тех, кто служил в пограничных отрядах, а были это в основном выходцы из Сербии, умело управлявшиеся с шайками — узкими быстрыми лодками, на которых они охраняли тогдашнюю границу с Турцией. Хорошо известные как опытные пограничники, шайкаши в мирное время строили дома в Сентандрее на берегу Дуная, а если шла война, патрулировали на своих лодках по реке, готовые нанести удар и веслом, и быстрой саблей. Они умели так ловко зарубить человека, что на сабле не оставалось и следа крови, и ее не надо было вытирать. Принадлежавшая некогда одному венгерскому графу, Сентандрея превратилась к тому времени в довольно важный торговый узел, связывавший Будим и Вену, здесь было много и сербских, и лютеранских, и католических церквей, чьи колокольни возносились над городом и отражались в реке.

И в то утро сентандрейские колокола звонили как обычно, от их звона иеромонах Гавриил, пострижник храма Святого иконописца Луки, проснулся с отчетливым чувством, что с ним что-то не так. Он протер глаза и вскрикнул. Что-то твердое резко кольнуло его в глаз. Он посмотрел на свою левую руку и увидел то, что причинило ему боль. В холодной колокольне, где жил иеромонах, зимой он ложился спать в черных перчатках без пальцев, которые грели руки, но при этом не мешали ему писать. Сейчас на нем были чьи-то чужие перчатки, красные, тоже без пальцев, а к одной из них был пришит перстень. Перстень был из камня, и на его руке ничего подобного раньше не бывало. Иеромонах Гавриил не любил украшений, перстень этот видел впервые и точно помнил, что накануне вечером, когда он отправился спать в верхнюю часть своей колокольни над Дунаем, ни перстня, ни чужих перчаток у него на руках не было. Теперь он снял чужие перчатки без пальцев вместе с перстнем и положил их на подоконник, где перстень сверкнул каким-то мутным блеском. Изумленный иеромонах не мог объяснить себе, что все это значит.

Его растерянный взгляд, вырвавшийся из окна, как пущенная из лука стрела, обогнав колокольный звон, перелетел через Дунай и через леса на том берегу, которые верхушками своих деревьев вспарывали туман. И пока этот взгляд несся на юг, в сторону Будима, Гавриил позавтракал горстью сушеного винограда, хлебом и ракией-траварицей, которую налил из бутыли, полной растений. Потом надел перчатки, предварительно садовым ножом отпоров от одной из них перстень, и сел дописывать воскресную проповедь. Был первый вторник декабря. От ветра из Поморишья подрагивала крыша колокольни и морщинилась поверхность монашьих чернил, изготовленных из пороха. Поглядывая время от времени на перстень, монах писал, постоянно шевеля при этом губами, потому что имел привычку произносить про себя то, что пишет:

Слова пророческих зорких высказываний, которые и камень разбивают, мы собираем, как капли из морской бездны, и в сей малой книге, как в малом колодце, сохраняем. А невозможно, как и сами вы знаете, все море в колодец перелить и плавать в челне по шири воды, в колодец заключенной…

На этом месте Гавриил остановился, отложил перо и взял перстень, чтобы разглядеть его повнимательнее. Он попытался по порядку вспомнить все, что с ним происходило. Вчера вечером его позвали выслушать предсмертную исповедь и причастить Исидору Балеари, швею с Ослиного холма. Он отправился туда, постучал в хорошо знакомую дверь, ему открыла молодая дочь умирающей, Аксиния, ее коса пахла тмином. К своему изумлению, он услышал от старой Исидоры не исповедь, а нечто совершенно другое.

— У тебя сабля в языке, отче. И ты слишком говорлив. Напасть на тебя нашла проповедовать. За это кто-то хочет тебя убить. Берегись! Я знаю его имя. У моей одинокой дочки Аксинии целая империя врагов, и только один ты, поп, ей защита. Поэтому я тебе это и говорю. Лучше тебе знать! Того, кто тебя убьет, звать Ружичка.

«Это что ж, мужское или женское имя?» — спросил себя Гавриил, а Аксиния, поняв, что священник услышал и расслышал имя, которое ему и должно было услышать, заплакала.

Это было все, что он помнил. Никакого объяснения появлению перстня по-прежнему не было. Видимо, он попал на его палец по ошибке. Ведь, войдя в дом лежащей при смерти женщины, он снял и плащ, и перчатки. И должно быть, пока он разговаривал с умирающей, кто-нибудь из находившихся в доме, из тех, что пришли помочь в трудную минуту, положил свои красные перчатки рядом с его черными. Выйдя из дома на снег, он в темноте натянул их, не заметив, что они чужие. И что к одной из них пришит перстень. Поэтому и заснул в них, как обычно и делал в зимние месяцы…

Немного успокоенный таким объяснением хода событий предыдущего вечера, Гавриил собрался и пошел на похороны на сербское кладбище шайкашей. Колокола звонили, и он невольно искал на снегу тени звуков. Увидев Аксинию, невыспавшуюся, с невыплаканными глазами, он затрепетал.

«Никого в Сентандрее не знаю по имени Ружичка. Ни мужчину, ни женщину», — подумал он, впервые со вчерашнего вечера вспомнив это имя.

К своему изумлению, он понял, что об этом же думала и Аксиния, потому что она пробормотала:

— Еще появится! Берегись, он появится. А как появится, об этом все узнают…

Тут он подумал о перстне и снова глянул на Аксинию, но ничего не сказал, решив: не сейчас!

— Не сейчас! — шепнула ему Аксиния.

2. Митрополит едет

Стоило колоколам отзвонить мясопустную неделю, как несколько парней спустились к Дунаю и, выбрав место, расчистили на берегу снег. Потом выкопали четыре ямы, наложили в них сухой виноградной лозы и подожгли. В реке, на глубине трех саженей, набрали глины и обмазали ею четырех заранее приготовленных поросят, а потом обложили их прошлогодними виноградными листьями. После того как лоза потеряла красный цвет, поросят положили в ямы и забросали землей. Земля вскоре начала дымиться, и, когда запахло жареным мясом, сбежались собаки и принялись обнюхивать и лизать землю над ямами, пачкая языки. В это время на кухне патриаршего дворца вспороли животы трем крупным сомам, из тех, что по ночам выскакивают на берег ловить кузнечиков, выпотрошили их, зашили в каждого по откупоренной бутылке красного вина, а потом поставили запекаться, и вино, испаряясь внутри рыбин, придало им нужный вкус. За приготовлением угощения следили пономарь и церковный сторож, а духовник отец Киприян и иеромонах Гавриил, проветрив трапезную, вышли встречать митрополита Викентия Поповича, прибытия которого в тот день ожидали в Сентандрее. Колокола звонили особым образом, приветствуя торжественную процессию, приближающуюся по дороге со стороны Пешта. В карету митрополита было впряжено шесть лошадей, ее сопровождали два форейтора в бархатных камзолах, а перед ними вели прирученного оленя с колокольчиком на шее и насаженными на рога яблоками. Правда, в тот чудесный солнечный день в Сентандрее колокола звонили не на всех колокольнях. Когда торжественная процессия проследовала мимо одной католической и двух лютеранских церквей, ни одна из них не огласилась звоном. Далее на пути была еще одна сербская церковь, а потом еще две, и колокола Архистратига Михаила радостно приветствовали митрополита. Затем процессия проследовала под укрепленными стенами Клиса, мимо католической приходской церкви Святого Иоанна Крестителя и наконец остановилась у входа в сентандрейский собор. Пока митрополита приветствовали в зале для гостей патриаршего дворца, на кухню доставили испеченных в ямах поросят, разбили запекшуюся на них панцирем глину и извлекли готовое горячее мясо, которое тут же сбрызнули пивом из Пожуна. Теперь можно было начинать. Поросят и рыбу подали в трапезную, митрополит благословил трапезу, прочитал молитву, и все уселись за стол. После обеда снова перешли в зал выпить немного токайского вина из Эгера, где протяженность галерей винных погребов всегда намного превышала протяженность улиц на поверхности земли, как заметил один из дьяконов.

Тут к митрополиту обратился сентандрейский духовник, отец Киприян, который вынес на рассмотрение тот самый вопрос, который долго и старательно подготавливался к этому случаю. Речь шла о необходимости попросить и получить от митрополии в городе Карловцы средства на ремонт сербской церкви в расположенном неподалеку Джуре. И для этого отец Киприян передал слово иеромонаху Гавриилу, чтобы тот обосновал просьбу перед высоким гостем, его преосвященством. Потому что иеромонах Гавриил хорошо знал, к кому он обращается.

Митрополит Викентий Попович был младше, чем можно было предполагать, он носил вышитую мантию с пурпурной подкладкой, золотой крест и серебряный медальон на груди, а в руке — четки из голубого ионического камня. У него был исключительный бас, и в церкви он пел на греческом лихорадочно и трепетно, а на сербском протяжно, словно созывая овец в горах. Короче говоря, он носил две души в одной и, как говорят на Афоне, красиво старился. Свой жизненный путь, который теперь заканчивался здесь, в Венгрии, он начал монахом на Святой горе в монастыре Святого Павла, потом был послушником в патриархии в Пече, а много позже оказался в роли монаха при дворе в Карловцах. Он служил при одном патриархе и одном митрополите, постоянно сохраняя репутацию человека «из двух империй», который знает больше, чем окружающие. Ему удалось остаться высоким церковным иерархом и в римско-католической Австрии, и в исламской Турции, хотя его ортодоксальная «греческая» вера — восточное христианство — не была признана государственной религией ни в одной из этих противоборствующих империй. И та и другая с трудом терпели ее на своих территориях. К тому же митрополит служил скитающемуся народу, который переселялся из одной империи в другую, преследуемый бедами, но упорно не теряющий последней надежды. И сейчас, когда Гавриил обратился к нему, это был человек с крепко сжатыми губами, хорошо просеянным взглядом и небольшими кистями рук, в которых он вертел бокал так, словно точно не помнил назначения этого предмета. Его руки никогда не соприкасались друг с другом.

— Вы знаете, ваше высокопреосвященство, что у нашего нищего народа в стране мадьярской нет ни пяди собственной земли, — начал иеромонах Гавриил. — Нас унижает и гонит всякий. И теперь, по прошествии всего того времени, как мы здесь поселились, мы здесь ни граждане, ни крестьяне, и никаких у нас прав нет, просто если кому что дадим, тому мы милы, а не дадим, они на нас войной. И одно только есть, что нас всех держит, — Церковь наша, но и ее содержать нам не по силам. Мучит нас бедность, нужда, стена в храме Святого Николая в Джуре того и гляди развалится, потолок весь прогнил и рухнул, так что тамошний настоятель Петар Еней и братья мои священники тамошние, большие и малые, научили обратиться к вам, отец наш высокопреосвященный, с просьбой помочь отремонтировать джурскую церковь. Потому что сербы там все бедняки и мало нас там, а мастера дорого стоят…

Митрополит с улыбкой и кивая головой выслушал сказанное и ответил, разглядывая свои голубые четки так внимательно, словно впервые их видит:

— Мой ответ вам не нужен, вы и сами, братья во Христе, знаете, как обстоят дела. Трудно все идет, весьма трудно, не знаю, каково-то нам после будет… Одно — это то, что бедны мы, другое — неучены, третье — мира нет между нами, четвертое — в чужой державе, под чужой властью живем, где всяк нас ненавидит, всяк нас поносит, словно злодеев и воров. Так как же мы можем хоть что-то получить или содержать или что-то дать, когда руки у нас пусты и связаны?..

Понимая, что эти красивые слова означают отказ, иеромонах Гавриил решился на другую попытку:

— Есть здесь и еще одно обстоятельство, если вы мне позволите, ваше высокопреосвященство: если наша мать Церковь не поможет в ремонте сербского храма Святого Николая в Джуре, деньги на это дадут греки, и церковь перейдет к ним. Хотя в Венгрии мы саблей своей воздвигли наши сербские церкви, не деньгами, как греки, да только после каждой войны они у нас покупают все новые и новые храмы, утверждая, что хозяин от этого не меняется, потому что и сербы греческой веры.

— Виноваты мы сами, — ответил на это митрополит. — Кто не умеет оценить ни свою выгоду, ни свой убыток, далеко не пойдет. Наша сербская сабля служит австрийскому двору, а греческие деньги служат грекам и Греции… Так-то вот… Однако следует иметь в виду и кое-что еще...

Тут митрополит встал и поднес к губам палец так близко, что мог бы коснуться его языком. Дальше он говорил совсем тихо, продолжая держать палец перед губами:

— Не все так мрачно, и всякий раз, как сербы и греки друг с другом в Австрийской империи сцепятся, в конечном счете нам это выгодно. Отделится греческий храм от сербского, построят греки свою церковь рядом с сербской, а в результате в этой римско-католической империи православных храмов становится больше…

Упорно не желая сдаваться, иеромонах Гавриил попытался использовать самые сильные доводы. Он обратил особое внимание на то, что Джур — это город неподалеку от Вены, что в церковь, бывает, заходят столичные немецкие господа, и стыдно, что церковь в таком запустении. К тому же, добавил он, кальвинисты в Джуре начали строить свою церковь, но стоит она недовершенной, иезуиты запретили закончить работу.

— Если сербская церковь в Джуре останется полуразрушенной, — закончил иеромонах Гавриил, — то все будут думать, что она, ваше высокопреосвященство, стоит в таком виде из-за запрета папистов.

— Что до папистов, — закончил разговор митрополит, — не стоит особо беспокоиться. Их здесь меньше, чем кальвинистов, так что кальвинисты для вас опаснее. Поэтому с папистами надо поддерживать связь. Их новый настоятель, который получил назначение в Риме и вскоре прибудет в Сентандрею, человек нам известный и порядочный, такой же христианин, как и мы. Скоро вы с ним и сами познакомитесь. Зовут его Франьо Ружичка…

3. Улыбка Кибелы

В мрачной башне колокольни при храме Святого Луки, на постели, устроенной в лодке, в темноте виднелась худая мужская фигура. Лодка была одной из тех, что входили во флотилию шайкашей на Дунае; в одном из сражений с турками кто-то из ее экипажа погиб, и после этого никто больше не хотел ею пользоваться. Теперь она служила кроватью. Вокруг на деревянных балках под потолком были разложены яблоки, айва, бутылки с ракией, пучки базилика и неочиненные гусиные перья.

Лежащий в лодке слышал, как кто-то тихо поднимается по деревянным ступенькам башни. Он слушал эти шаги и, дрожа, шептал: «Блажен тот, кто как облако, весь в слезах, гасит пламень похоти и тела…»

В полной темноте, которая пахла задутыми свечами и бывшим светом, в лодку рядом с иеромонахом Гавриилом опустился некто горячий, невидимый и дрожавший так, что лодка под ними закачалась.

— Все это вне природы и разума, Аксиния! Он действительно существует, — прошептал Гавриил, — и его действительно зовут Ружичка. Не могу поверить. И что самое страшное, он действительно направляется сюда. Затем ли, чтобы предать меня смерти? Похоже, слова твоей матери сверхъестественным образом подтверждаются. Это превосходит мое разумение… Итак, он скоро будет здесь.

— Неужели, отец, вы сомневались? Об этом все уже знают. Его ждут завтра около полудня, в доме священника уже сделали уборку и приготовили гусыню, откормленную кукурузными клецками. Нужно и нам поразмыслить на случай, если отец Ружичка начнет готовить то, что задумал.

— О чем это ты?

— Неужели вы, отец Гавриил, и вправду считаете, что он собирается с вами шутить? Нет! И мы должны найти способ позаботиться о вас, если он захочет воплотить свое намерение.

— Какое намерение? Меня прикончить?

— Вам это предсказано.

— Аксиния, Аксиния, да кто же ты?

— Я дождь, я та, с которой нельзя разминуться, — сказала она и поцеловала его так, словно этим поцелуем хотела накормить. — А вы, отец, кто вы? И не можем ли мы сделать что-нибудь, чтобы облегчить вам душу? Хотя бы наполовину.

С этими словами Аксиния извлекла из-за пазухи крохотную лепешку, еще горячую от тепла ее груди. Показала Гавриилу и крепко поцеловала его еще раз.

— Теперь я понял, что у тебя на уме, — сказал он. — «Привой»? Я тоже об этом подумал.

Девушка кивнула.

— А что другое? И сами знаете, отец, то, что есть между нами, долго длиться не может. Как черный буйвол, велик тот дьявол, что угнездился в наших сердцах. Мы должны изгнать его из себя! Я знаю, что эта ночь — ночь нашего расставания. Наша последняя ночь. С завтрашнего утра я больше не смогу любовью пить вашу душу. Ваша душа монаха должна после этого вечера очиститься. Стать чистой для дороги на тот свет, если того захочет Бог и если у Ружички получится, что он задумал. Но скажите, неужели наш с вами грех нельзя смыть исповедью у духовника Киприяна, вместо того чтобы травить себя «привоем»?

— Можно, но «привой» это нечто другое. Более действенное. Для тебя, раз ты не монашка и не должна, как я, строго следовать нашим правилам, наша любовь не такой уж большой грех, а вот мне придется подвергнуться более сильному и трудному испытанию.

— Что значит — более сильному?

— Есть разница между отпущением, которое после исповеди может дать мне отец Киприян, и тем освобождением от греха, которое происходит в результате «привоя». Если верно то, что говорят наши старики, передача растению своих воспоминаний означает, что платить приходится вдвое дороже. Потому что в том случае, когда человек прибегает к «привою», на земле остаются не только его грехи, но и все хорошее, что он совершил. А значит, на том свете, во время Страшного суда, при нем не будет не только плохих, но и хороших дел. Кроме того, это совсем не то, что покаяние на исповеди, потому что на словах каяться легко. А вот отдать и добрые дела, и грехи за то, чтобы все стереть, отдать это дереву, чтобы оно унесло все под землю, совсем другое дело. Только так достигается полное очищение и духа, и тела.

— Так что же, вы, отец, отдадите все добро, которое сделали, за то, чтобы стерлась память о нашей любви?

— Да. Но и ты должна мне помочь, и ты должна после этой ночи стереть меня из воспоминаний.

— А если вы сотрете в вашей памяти все свои грехи, то Бог их тоже забудет?

— Нет. Но я смогу начать жизнь сначала и меньше грешить.

— Этот яд растений, который стирает воспоминания, он очень силен? Сможете ли вы меня потом узнать, отец?

— Смогу, но я перестану помнить самое лучшее из всего, что между нами было…

Они лежали в лодке, прижавшись друг к другу, посреди темноты и слушали ночь. И тут он сказал, словно размышляя вслух:

— Что же это за другой закон, более сильный, чем Божий закон? Это людское желание и злонравие, которое ни плетки, ни морской глубины, ни долгой болезни, ни несчастий, ни даже вечных мук не боится!

Аксиния повернулась к нему и начала целовать его так страстно, словно поцелуями хотела заставить замолчать. И вместе с каждым поцелуем шептала какую-то фразу. Всякий раз одну и ту же.

— Что это ты делаешь своим языком? — спросил он между поцелуями.

— Смеюсь.

Он посмотрел на нее изумленно. Она лежала красивая и в сумраке словно незнакомая. И пахло от нее хлебом. Ему показалось, что сейчас он с ней впервые.

— Смеешься?

— Да. Это улыбка Кибелы.

— Значит, ты ворожишь?

— Ворожу. Конечно, ворожу. Мать научила меня волшебным словам. Она сказала однажды: когда ты выберешь мужчину, от которого захочешь родить, произнеси эти слова вместе с поцелуем, который дашь ему. Они помогут тебе забеременеть.

— Зачать ребенка? — спросил он и поцеловал ее, в ответ на что она в поцелуе повторила волшебные слова. Гавриил смог прочитать эти слова с ее языка. Улыбка Кибелы гласила: Mille dugento con sessanta sei.

— А могут ли эти волшебные слова помочь в зачатии другого тела?

— Какого другого тела?

— Духовного тела.

— Не пугайте меня, отец, лучше любите, пока еще можно, — ответила девушка, прижимаясь к Гавриилу.

Тогда он потянулся к кувшину, полному воды. Этот кувшин, из тех, что делают на Халкидиках, стоял рядом с лодкой, горлышко у него было в виде мужского члена. Гавриил наклонил его, отпил глоток, а потом влажным горлышком вошел в Аксинию, продолжая наклонять посудину до тех пор, пока из нее в девушку не вылилось немного жидкости.

— Сейчас я хочу тебя, — прошептала она.

И Гавриил наконец погрузился в любимую женщину.

Над ними царила ночь, снаружи были слышны звуки воды, тихо гудели колокола, они напоминали об их грехе и нашептывали в уши:

Как море, что иногда с рокотом вздымается и волнами о берега бьется, но позже, утихая, всегда возвращается в самое себя, так и сердце человеческое, взметнувшись в любови, ударяет в берег, а после к себе самому уходит…

Они помнили, что так же было и с ними, помнили вес времени, пока тихо спускались с башни и шли к берегу реки, унося на губах вкус улыбки Кибелы. Аксиния на груди грела лепешку, а иеромонах держал в руке нож. Такой, какими пользуются садовники для прививки фруктовых деревьев. Острый, как свист кнута. Когда они дошли до Дуная и нашли там цикуту, Аксиния протянула Гавриилу лепешку, а он, одаривая растение, вложил ее в одно из разветвлений. Сияла луна, было видно, что туман течет вниз по Дунаю быстрее, чем вода.

— Будем надеяться, что эта цикута не из самых сильных. Но действительно ли после того, как ты предашь забвению половину своих воспоминаний, тот грех, что лежит у нас с тобой на душе, останется в растении и не будет больше отягощать нашу совесть?

— Мы этого не знаем. Знает Бог, а народ просто верит в это. Народ верит, что, когда растения и люди обмениваются соками, они обмениваются и своей памятью.

— А сможешь ли ты после этого снова любить?

— Кого?

— Кого угодно. Меня?

— Если такое случится, мне придется снова пройти через «привой».

— Но говорят, что во второй раз это губительно. Может стоить жизни.

— Говорят.

Тут Гавриил подошел вплотную к цикуте и ножом сделал на ее стебле крестообразный надрез, как на фруктовом дереве, когда его прививают. Подождал, пока надрез заслезится, засучил рукав, рассек лезвием мышцу и прижал рану на руке к ране на теле цикуты, так что его кровь смешалась с ее ядовитым соком. Голова у него закружилась, в ушах застучало. Потом он почувствовал, что бег времени замедлился. Словно где-то поставили запруду и она не дает ему струиться с той скоростью, к которой Гавриил привык в прежней жизни. Был такой момент, когда ему показалось, что время и вовсе остановилось, его руки медленно скользнули вниз, и он упал навзничь. Аксиния обхватила его тело и с трудом перетащила в стоявшую поблизости лодку. Всю ночь она бдела над ним, лежащим в лодке, словно над больным в постели. А на заре он очнулся и поднял на нее глаза.

— Ты узнал меня?

— Да. Ты Аксиния, дочь покойной Исидоры Балеари… Что ты делаешь здесь, в лодке, рядом со мной?

— Вам было плохо, отец. Если теперь полегчало, то я помогу вам добраться до вашей колокольни.

И они, словно чужие, побрели к колокольне храма Святого Луки. В дверях башни он огляделся и спросил ее:

— Так ты та, что работает прислугой в приходском доме?

— Нет. Я там работала до вчерашнего дня. А с сегодняшнего больше не работаю.

— Почему?

— Неужели, отец, вы не знаете почему?

— Нет, почему?

— Не важно. Теперь у меня другая работа.

— Где?

— Далеко от вас. На Клисе. Меня наняли в дом священника, к падре Ружичке. Экономка у них совсем состарилась, и им нужна помоложе.

4. Бог и Матерь Божия в сентандрейском храме Святого иконописца Луки

Отец Киприян сидел возле окна приходского дома в церковном дворе сентандрейского храма Святого Луки и ел хлеб, испеченный со сливами, чтобы унять боли в желудке, которые напоминали о его возрасте и былых скитаниях. Перед ним лежал недоконченный список стихотворения монахини Ефимии, которая во времена гораздо более далекие, чем наши воспоминания, была известна как мудрая правительница и сочинительница стихов. Прервав свои занятия, отец Киприян встревоженно смотрел, как церковный двор заполняет всевозможный люд, как прибывают дриняне, шокци, венгры, швабы, немцы, шпаньори, поляки, тотови, рашане, хохлы из Украины, сербы из Рачи и греки. Они замирали, уставившись как завороженные на окна приходского дома, на который спускалась ночь. Все дожидались начала того, что должно было произойти и чего духовник Киприян всякий раз так боялся. И ему хотелось положить конец этим представлениям, которые все называли «прозрачницы» и которые устраивал пострижник отец Гавриил, собирая целые толпы народу. Он не решался на запрет только потому, что, в сущности, «прозрачницы» служили набожным целям. На пороге был праздник Благовещения, и иеромонах Гавриил с одной из послушниц по имени Аксиния подготовил праздничное представление. Вот почему люд валом валил в этот вечер во двор храма Святого Луки…

Духовник отец Киприян помнил Гавриила еще с тех пор, как тот безбородым пареньком появился здесь, в Сентандрее, вместе с другими беженцами с Дрины и поступил к нему в ученики. Отец Киприян готовил его в иконописцы и переписчики книг. Он же и постриг его здесь, в этом храме Святого Луки. С тех пор прошло много лет, и младший дьякон, а позже иеромонах Гавриил уже давно служил в разных городах вдоль Дуная, на год или на два нанимаясь к пастве. Сейчас он был широко известен своими проповедями по всей Венгрии, он читал их и в Коморане, и в Острогоне, и в Джуре, и в Помазе, и вот теперь в Сентандрее. Будимский владыка Василие Димитриевич состоял с ним в переписке, а народ, невзирая на то что проповедник говорил на рачском или греческом, валом валил в церкви, в которых он обращался к пастве с амвона. В дни войны храмы заполняли по преимуществу греки, которые сабле предпочитали торговлю, а в дни мира — сербы, потому что тогда возвращались с поля брани шайкаши, переполненные восторгом и надеждой и награжденные венским двором за пролитую кровь. Отец Киприян, учитель Гавриила, гордился славой своего воспитанника, которая распространялась и вверх и вниз по Дунаю, но вместе с тем чувствовал и ответственность за все его дела.

А славный проповедник Гавриил делал сейчас, и не впервой, нечто такое, что приводило его духовника в трепет. Он зажег в трапезной фонари, и, когда ярко осветились два больших окна, народ в церковном дворе разом восхищенно выдохнул. Надевая костюмы для представления, Гавриил и Аксиния перешептывались.

— Что слышно в городе о Ружичке? — спросил Гавриил, прилаживая к спине два огромных крыла, на что Аксиния ответила:

— Говорят, он был миссионером на Востоке, в Индиях и Хинейском царстве, если я правильно поняла его служанку. Но у него, похоже, не совсем все в порядке, и тут уж нам надо полагаться на Бога, как он распорядится. Из Рима падре Ружичку сюда направили в наказание. Поговаривают, что он занимается колдовством и склонен к суевериям. Слышала я, любит гадать с перстнями и заклинания всякие произносит, волшебными словесами торгует и покупает безгрешную воду из Азии, добытую под храмом Кибелы. Чего только не говорят про него. И воспользовавшись этим, мы можем нанести ему удар.

— Да. Сначала делом. А потом и словом.

— Что значит — делом?

— Все мы стоим посередке между смертью и жизнью, между адом и раем. Ты говоришь, он гадает посредством перстней. Заманим его в ловушку с помощью того, что его влечет к гаданию.

— Что это?

— Вот, — ответил Гавриил и из волос, завязанных узлом по монашескому обыкновению, извлек каменный перстень, тот самый, который тогда ночью оказался у него на руке вместе с чужой перчаткой. — Сегодня вечером, когда мы будем, как в театре, представлять здесь благовещенское чудо невиданное, мы подбросим ему приманку. Когда архангел Гавриил начнет втираться в доверие к Деве Марии, она будет, как и обычно, сопротивляться, но на этот раз потребует от него залог небесной любви и получит его.

— Получит?

— Да. И то, что она получит, захочет получить и монсиньор Ружичка.

— Вы, отец, считаете, что хорошо все продумали, что так оно у нас и получится?

— Получится. Отец Ружичка наверняка пошлет кого-нибудь смотреть представление, и ему, конечно же, сообщат и о перстне, которым архангел одарил Деву Марию. Против этого он не устоит. И попробует перстень купить. А мы уже к такому готовы. Схватим его за руку, возьмем с поличным, на колдовстве.

— А второе?

— А второе на второй день. В воскресенье. За ворожбу и суеверия я обрушусь на него с амвона! Перед всей паствой…

* * *

В освещенном правом окне приходского дома, что при храме Святого Луки, в тот вечер появился сам Господь Бог. Он был с бородой и нимбом вокруг головы. Но предстал он только в виде тени, потому что за его фигурой светил фонарь. Ни один человек во дворе не мог разобрать, кто же: дьякон, звонарь, пономарь, монах или кто-то еще — выступал в этой роли. В роли Бога. И, как всегда, все задавались вопросом: кто же это мог быть Богом?

Как только Бог в правом окне хлопнул в ладони, в другом окне возник архангел Гавриил, похожий на удальца из тех, что пока молоды — деньги спускают, а в старости кладут зубы на полку; разряженный и с мечом по последней моде, словно прибыл сюда прямо из Будима. Но и он был виден народу во дворе только как «прозрачница», как тень. Через раскрытое окно был ясно слышен их разговор:

Бог. Ну-ка, подойди ко Мне, архангел Гавриил, хочу, брат, послать тебя на Землю, в одно место, чтобы ты Мне там верой и правдой, но сокровенно службу сослужил! Ступай вниз, к девице Марии, в Назарет Галилейский, к той, что с плотником Иосифом обручена. Иди в Мой рай словесный, к восточным воротам Моим, и смиренно приготовь Мне твое слово к Ней. Предвести и объяви манну Моего сошествия!

Архангел Гавриил. Страшное это дело, и уразуметь никак не могу сие удивительное действие. Как так? Тот, перед Кем трепещут херувимы и Кто непостижим серафимам, обещает девице слабой в удел то, над чем не властны силы небесные ангельские! Сам, Собственной персоной, хочет прийти и в нее вселиться, да к тому же еще соделать сие через слово! Да может ли вместить ее чрево Того, Кто все превосходит?

Бог. А что Мне недоступно, скажи ты Мне, Мне, Который все словом Своим создал? Что изреку, то тут же и будет! Два тела ей дам вместо одного.

Архангел Гавриил. Но девице безмужней родить — это же вне телесного обычая и закона, сверх природы! Все чудеса пред этим меркнут!

Бог. Неужто какую пакость причинил огонь купине на Синае? Так и Марии не навредит Мой приход…

После этих слов свет в окнах погас, но тут же осветились два других. В одном сидела одетая Девой Марией Аксиния и читала книгу. Она тоже предстала перед толпой в виде тени, потому что и за ней стоял горящий фонарь. Точно так же было и с иеромонахом Гавриилом, когда он появился в обличье архангела Гавриила, — тень была с крыльями и напоминала расфуфыренного молодца, который спешит обольстить Деву Марию. Через открытые окна каждое их слово ясно доносилось до зрителей во дворе и потом откликалось звонким эхом.

Архангел Гавриил. Радуйся, веселись, Мария! Господь с тобой! Радуйся и веселися, свет идет во тьму! Велик чертог царский! И услышь дивную и прекрасную весть: что со дня сего понесешь ты, и родишь сына, и наречешь его Иисусом. Так приготовься теперь к приходу Его к тебе…

Дева Мария (решительно). Обходи меня стороной, парень, да держись подальше! Иди отсюда поскорее, чтоб духу твоего здесь не было! Отойди от моих дверей! Как со мной такое случиться может, когда я мужа не знаю? Странны мне слова твои, которыми зачатие и рождение мне сулишь не по обычаю человеческому, не по естеству! Показываешь на виноград, а где лоза его? Ищешь проросшую пшеницу, а где семя? Хвалишь цветок, а где его корень? И как мне знать, что ты тот, за кого себя выдаешь?

Архангел Гавриил. Вот, приношу тебе залог, небесный перстень обручальный. (Передает из своего окна в ее окно перстень. Из этого можно заключить, что находятся они в разных комнатах.)

Дева Мария. Что это за перстень? (Надевает его на палец.)

Архангел Гавриил. Каменный перстень, который всякий раз, как посмотришься в гладь своего колодца, будет другим, всякий раз будет в новую драгоценность обращаться. И цвет его, и свет от него будут меняться. Может сей перстень обратиться в синий камень сапфир, что любовь предвещает и в ночи светится. А может стать драгоценным камнем бериллом зеленым, коль долговечную жизнь и здоровье несет. И может превратиться в камень агат, что от змеи оберегает красным своим цветом и исполнение счастья сулит… (В окне, за спиной архангела, неожиданно появляется старец Иосиф. Архангел и Иосиф смотрят друг другу прямо в глаза, и архангел поспешно исчезает.)

Иосиф (кричит, потрясенный тем, что застал в своем доме юношу). О ты, молодая жена моя, вот уж не ждал я, что срамом меня покроешь и опозоришь! Чистой девицей непорочной, нетронутой оставил я тебя в своем доме, и что же вижу я теперь? Мать ненадежную, а не девицу. И велю тебе: из моего дома пойди вон! С глаз моих долой ступай поскорее! Отправляйся к своему любовнику, с которым страстью распалялась! (Выгоняет Деву Марию, та выбегает из приходского дома и исчезает в темноте.)[9]

5. На море галеры

В то утро небо было в морщинах, пахло перезимовавшим медом. Стояла Вербная неделя, и иеромонах Гавриил, собираясь произнести в церкви проповедь, которая вызывала у него во рту горький-прегорький вкус, спускался с колокольни. Он решил не ждать нападения от отца Ружички, а напасть на него первым. Без промедления обрушиться на тех, кто споспешествует мраку сего века. Аксиния встретила его при выходе из башни и сообщила новости, которые узнала из окружения падре. А новости эти были странными. Первым делом она рассказала, что тот не только обещал, но уже и выдает по одному талеру всякому, кто в Сентандрее посадит дерево. И каждого, кто приходит за вознаграждением, расспрашивает о неслыханных вещах. Говорит, что купил бы за хорошие деньги какое-то заклинание. Он называет его еще заговором или магическим словом и обещает заплатить за него целый дукат.

— Но что самое важное, — добавила Аксиния вполголоса, — он спросил меня, у вас ли, отец Гавриил, каменный перстень и что вы с ним собираетесь делать.

— И что ты ему сказала?

— Спросила: какой такой перстень? «Сама знаешь какой, — отрезал Ружичка, — тот, что Гавриил дал тебе во время представления, когда он изображал архангела Гавриила, а ты Деву Марию! Где перстень? Ты его вернула ему?» — «Да», — соврала я ему. А он тогда пригрозил, что если я лгу, то за ложь накажет меня. «Ложь это грех, — добавил он к угрозам, — кто лжет, тот и украсть может. А кто крадет, тот от Бога отступает…» Вот как он со мной говорил.

— И что ты после этого сделала?

— А что я могла сделать? Принесла перстень назад, вам.

С этими словами Аксиния протянула Гавриилу каменный перстень, а он запрятал его под своим монашеским пучком волос. Потом спросил:

— Ты знаешь, почему он интересуется перстнем? Купить его не предлагал?

— Нет.

— Зачем же тогда Ружичке нужен этот перстень?

— С помощью таких перстней колдуют. Нужно выпить немного святой воды, произнести какие-то волшебные слова, и тогда перстень покажет, будет ли в твоей жизни счастье, любовь или здоровье, как вы и говорили в благовещенском представлении. Цвет перстня изменяется. Зеленый означает здоровье, синий любовь, а красный счастье…

— Это нам известно. Но вот почему он не попытался перстень купить?

— Вы и сами знаете, отец. Потому что в колдовстве с перстнем он хочет обвинить вас.

— Прекрасно! — воскликнул Гавриил и поспешно направился в сторону церкви.

Он был доволен. И ему было ясно, что приманка, которую он подкинул падре Ружичке во время благовещенского представления, оказалась соблазнительной. Рыбка попалась на крючок. Теперь ее оставалось вытащить из воды. Быстрым и резким движением, чтобы не успела сорваться.

Скорыми шагами вошел он в переполненный храм Святого иконописца Луки. С амвона окинул взглядом всех, кто теснился перед ним, а были здесь: офицеры; шайкаши, расставшиеся на этот день со своими веслами; крестьяне, оставившие скотину и поля; женщины, покинувшие кухни и стоящие в своей части храма с грудными детьми, сосущими замотанный в тряпочку и усыпляющий их мак; торговцы и ремесленники, оплачивающие в церкви свои постоянные сидячие места, отмеченные прикрепленными к спинкам эмалированными табличками с их именами; сборщики налогов; и совсем в стороне от всех, отдельно, греки, которые надеялись услышать от проповедника хоть какое слово на родном языке, что часто и бывало. Правда, не в этот раз. В тот день язык у иеромонаха Гавриила был острым и быстрым, как сабля.

— Братья мои во Христе, в светлый сей день скажу вам то, о чем ранее умалчивал, а теперь открою, так как следует вам услышать сие ради спасения душ ваших.

Все мы как воинство, что сражается темной ночью при слабом свете луны и ничего вокруг себя не различает. Ежели столкнутся ночью в море две галеры военные во время сильной бури, то слышны возгласы, шум, треск, стоны, удары весел по воде, рев волн, грохот от столкновения галер, выстрелы из ружей и пушек, крики дерущихся и рулевых, вопли раненых и всплески от падающих в воду тел. Вот так и мы изнуряем друг друга ненавистью, грыземся и стараемся столкнуть ближнего вниз в жестокой борьбе и распрях наших…

Но мнится мне, что исполнилось сегодня древнее писание и проклятие: каковы люди, таковы будут у них и пастыри. Те, что приходят к нам прямехонько из Рима. И не кто-нибудь, а самые видные, избранные и богатые, — но они-то хуже всех и есть, судьи, мытари, старейшины, церковные старосты, которые закону противятся и против закона восстают. Все их знают как самых уважаемых людей, а они занимаются ворожбой, торгуют святой водой, колдуют перстнями и волшебными словами, продают ни на что не годные заклинания. Всем известно, кто они и в каких церквях служат… Шли бы они туда, откуда приехали, недаром говорится: все дороги ведут в Рим. Скатертью дорожка!.. Говорю это священникам, а не камням. Хотя они скорее лавочники и трактирщики, чем лица духовного звания!.. А вам скажу, чтобы не оставались вы во тьме: ничего не стоят все их волхвования и помазания без чистой воды Богородичного источника здоровья, счастья и любви! Две ее груди — как две кисти виноградных! А в руках ее блюдо со сладкою пищей для нас! Обратимся же к ней…

Проповедь иеромонаха Гавриила вызвала столь же оглушительное эхо, какое могли бы произвести две галеры из этой самой проповеди, столкнувшись и пропоров друг друга посреди главной площади в Сентандрее. Слухи о ней облетели город и поплыли вниз по Дунаю, к Будиму и Пешту. Одни потом считали, что слухи эти на полпути завязли где-то в придунайской грязи, как и бывает обычно с вестями и слухами из небольших местечек, когда они, устремившись к большим городам, пропадают незнамо где. По мнению других, они распространились даже дальше. Но в одном были уверены все — в самой Сентандрее дело без нового зла не утрясется. Так оно и получилось.

На следующее утро оказалось, что храм Святого иконописца Луки осквернен. Кто-то забросил в окно над алтарной частью две овечьи головы и кости. Храм пришлось освящать заново. После этого духовник Киприян позвал иеромонаха Гавриила в приходский дом на разговор. Вопреки ожиданиям иеромонаха, учитель был очень краток.

— Не знаю, сын мой, виновен или нет тот, на кого ты обрушился в церкви с амвона и перед Богом, но ради твоего блага скажу только одно: никогда не выступай против тех, кто хуже тебя. С такими тебе не справиться. Такие всегда сильнее. Если уж ты и должен против кого-то выступить, то пусть это будет тот, кто лучше тебя. Такой с тобой не справится, такие не умеют побеждать тех, кто хуже их. А сейчас, сын мой и брат во Христе, тебе придется проверить, хуже тебя или лучше монах Ружичка.

6. Прием

Следующие несколько дней иеромонах Гавриил с нетерпением ожидал, каким будет следующий шаг падре Ружички. И долго ждать ему не пришлось. Казалось, что падре прислушивался и знал, что у людей время бежит быстрее, чем у птиц. Однажды утром Аксиния нашла Гавриила в церкви и вручила ему совершенно необычное приглашение из приходской канцелярии отца Ружички: это был роскошный пакет с печатью из ароматного воска, на котором стояли инициалы:

г. m. CR

Его преподобие монсиньор Карло Ружичка, сентандрейский настоятель прихода, приглашал на обед иеромонаха Гавриила, пострижника храма Святого иконописца Луки. В ближайший вторник, в четыре часа. В доме священника на Клисе.

Новость была необычной по нескольким причинам. Иеромонах ждал от своего врага чего угодно, но только не приглашения на обед. Кроме того, было крайне необычно, чтобы римско-католический священник звал к себе на неофициальный обед одного из монахов греческого вероисповедания. И наконец, хотя, казалось бы, это обстоятельство имеет несравненно меньшее значение, имелась и явная разница в возрасте между молодым иеромонахом и пожилым священнослужителем, который в иерархии своей Церкви занимал гораздо более высокое положение. И вот теперь эти двое должны были встретиться лицом к лицу и беседовать за накрытым столом. Кроме того, в голове иеромонаха Гавриила мелькнула тревожная мысль, что этот обед может оказаться весьма удачной возможностью для осуществления пугающего предсказания матери Аксинии.

Словно прочитав его мысли, Аксиния заметила, что на этот счет беспокоиться не следует, потому что готовить угощение будет она сама, своими руками, и он может быть уверен, что ничего угрожающего жизни его не ждет. Таким образом, Гавриил решил принять приглашение, но, правда, предварительно посоветовавшись с отцом Киприяном.

Тот заметил, что это благородный жест со стороны падре Ружички, который протягивает руку примирения после всего, что сказал о нем Гавриил в Вербное воскресение в храме с алтаря. Отказать ему было бы не по-христиански.

— Кроме того, — добавил Киприян, — митрополит отрекомендовал нам монаха Ружичку как доброго христианина и прекрасного человека, так что твой шаг в его сторону и встреча с ним дадут возможность загладить недоразумение…

Таким образом, в назначенный день иеромонах Гавриил отправился в сентандрейский дом священника на Клисе.

* * *

Было это в день поминовения святого апостола Симона Зилота. Прекрасное венское утро, спускаясь вниз по Дунаю, в Сенандрее превратилось в жалкий больной день. Проснувшись, отец Ружичка удивленно осмотрел из постели свою еще незнакомую ему сентандрейскую комнату. Наконец он нашел взглядом все свои вещи, они были вынуты из дорожных сундуков и расставлены и разложены по новому жилищу, что же касается приглашенного из Вены часовщика Антона, то его еще не было. Отец Ружичка спустился вниз и позавтракал в новой для себя столовой за столом под светильником со стеклянной шляпой-абажуром, с обода которого свисали украшавшие его серебряные вилки и ложки. Время текло медленно, и он принялся внимательно рассматривать свои ногти, покрытые белыми пятнышками.

Наконец появился и Антон Брак вместе с двумя помощниками, которые внесли в столовую какой-то тяжелый запакованный предмет. Они поставили его на сундук с тремя висячими замками и по знаку Антона Брака освободили от упаковки. Перед глазами отца Ружички предстало прекрасное творение человеческих рук: из огромного ящика, сплетенного из ивовых прутьев, извлекли тяжелые настольные астрономические часы — табернакль. Дерево, бронза, стекло, позолота, латунь, эмаль. Два маятника — с солнцем для дневного времени, с луной для ночного… На циферблате значилось:

ANTON BRACK IN WIEN

AD 1715

— Работают от пружины и зубчатых валиков, благодаря которым звучат две мелодии, — с гордостью сказал мастер Брак. — Музыку для часов написал некий господин из Зальцбурга, по инициалам которого — L. М. — можно предположить, что это тамошний капельмейстер Леопольд…

— А то, о чем мы говорили, Dominus vobis cum — Да пребудет Бог с вами? — быстро проговорил отец Ружичка, оглянувшись на присутствовавших в столовой.

При этих словах Брак махнул рукой, и его люди вышли. Они остались вдвоем — заказчик и часовой мастер.

— Скажи, Антон, Dominusvobiscum, вставил ли ты устройство, о котором мы уговорились?

— Да, ваше преподобие, оно здесь. Часы в часах. Отмеряют секунды…

И вот теперь, после полудня, именно перед этими часами и застал иеромонах Гавриил отца Ружичку. Тот был в огромном парике из кудрявых чужих волос, с румяными губами, руку его, которой он чуть позже благословил трапезу, украшали перстни. Его левый глаз был заметно быстрее правого. Держа самого себя в объятии, он с гордостью провел гостя через большую столовую к одному из высоких окон и открыл его. Окно оказалось заполнено книгами, которые стояли внутри на полках. За книгами виднелась Сентандрея со всеми своими башнями и парящими в воздухе птицами. Священник достал одну книгу в прекрасном переплете из кожи ящерицы и показал ее гостю.

— Возможно, вы знаете этого автора.

Иеромонах Гавриил раскрыл книгу и прочитал название:

ILLYRICUM VETUS ЕТ NOVUM[10]

— Это труд весьма образованного человека, Яна Томки Сасского, — тут же заметил отец Ружичка. — Не исключаю, что вы имели возможность встретить его во время вашего служения в Джуре. Я с ним познакомился именно там, он был ректором евангелистского лицея. Меня очень заинтересовала та часть сочинения, где говорится об истории вашего края. Я слышал, что вы прекрасный каллиграф, и знаю, что и здесь, и в Будиме есть люди, которые заказывают вам списки с тех или иных книг. Могу ли и я попросить вас, Dominusvobiscum, переписать для меня отмеченную главу из этой книги? Можно скорописью.

С этими словами отец Ружичка положил свои ладони поверх рук Гавриила, которые держали раскрытую книгу, и так, четырьмя руками, захлопнул ее, а потом снова открыл уже на другом месте, где между страницами блеснула золотая монета.

— А это за ваши труды, — подвел черту под разговором отец Ружичка и еще до того, как они перешли к обеду, передал гостю книгу, завернутую в красивый полосатый платок.

Усевшись за стол, хозяин спросил гостя, что ему налить: мускат из Будима, вермут из Фрушкагорья или венгерский токай.

Заметив на лице монаха сомнение, священник улыбнулся и, налив два бокала муската, предложил ему выбрать любой бокал, а себе взял оставшийся. Отпив глоток, отец Ружичка вздохнул:

— Не бойтесь, Dominusvobiscum, несмотря на то что обо мне говорят, я прибыл в Сентандрею вовсе не затем, чтобы положить конец вашей жизни, мой дорогой друг и брат во Христе. Правда, не скрою, среди моих прихожан есть такие, кто после той вашей проповеди мечтает, чтобы вы оказались на дне реки, особенно если бы я закрыл на это один глаз, а Господь Бог оба. Но даже если бы я это и допустил, Бог, и мы это знаем, этому бы не попустительствовал, и ничего страшного бы не случилось. Так что у вас нет причин опасаться. Другое дело, и об этом я открыто говорю перед вами, но, правда, исключительно перед вами, что мне хотелось бы извлечь пользу из вашей смерти, когда бы и по какой бы причине она ни наступила. Правда, с этим я, заметьте, вовсе не спешу и не имею намерения что-то умышленно подстраивать или ускорять. Кстати, возможно, Бог захочет, чтобы я покинул этот мир раньше вас, Dominusvobiscum! Кто знает? Тогда вы извлечете пользу из моей смерти… Все в руках Божьих. Но я вижу, что, может быть, было бы лучше продолжить наш разговор не на немецком, а на греческом, он для вас более привычен.

И между двумя священниками завязалась беседа на греческом, которую отец Ружичка вел свободно, непринужденно складывая слова в фразы и произнося их с прекрасной дикцией. Разговор сам собой распадался на небольшие фрагменты, наподобие того, как и поданная к столу рыба, приготовленная на молочном пару, была разделана на небольшие порции.

I. Хлев для агнца Божьего

— Мне бы хотелось кое-что спросить у вас, — начал падре Ружичка. — И как у представителя восточного церковного обряда, и просто как у мыслящего человека, о чьем уме несомненно свидетельствуют его проповеди. Как, по вашему мнению, сотворен человек? Задавая вам этот вопрос, я не имею в виду то, что нам известно из Библии и святых отцов. Там написано, что человека создал Бог, и мы даже знаем, в какой день это произошло, но мой вопрос состоит в том, как именно?

Иеромонах Гавриил решил отложить в сторону все свои страхи и сомнения и, улыбаясь, показал на табернакль из Вены:

— Что отмеряют эти маленькие часики внутри больших часов? Из них постоянно слышится «тик-так»…

— Секунды, Dominusvobiscum!

— Вот именно, секунды. А теперь ответьте мне, знаете ли вы, что такое эти его «тик-так»? Что такое эти секунды?

— Простите?

— Сейчас объясню. «Тик» это прошлое, «так» будущее. И тут возникает самый главный вопрос: а что между ними? Ответ недвусмысленный — между ними настоящее, то есть наша жизнь. Можем ли мы согласиться с утверждением, что оно, это настоящее, представляет собой последовательность мгновений, которые постоянно проскальзывают между прошлым и будущим? По святому Иоанну Дамаскину, они не поддаются измерению, так же как не поддается измерению точка или число «один».

— Да, можно было бы сказать именно так, — задумчиво заметил отец Ружичка.

— Вот, понимаете, я считаю, что Господь Бог и Дух Святой могли создать человека потому, что обеспечили ему условие для жизни. Своего рода хлев для агнца Божьего. Это условие, этот хлев для агнцев Божьих и есть настоящее мгновение. Вот это, между прошлым и будущим. Между «тик» и «так». Оно дано нам Духом Святым. Иисус нам говорит: «Если кто не родился от воды и Духа Святого, не может войти в Царство Божие».

Тут иеромонах Гавриил обмакнул палец в вино и начертал на деревянном столе, за которым они сидели, Духа Святого в виде голубя и крест. И рядом с крестом, не прерывая речи, дописывал все, чего его речь касалась.

— Если предположить, — говорил монах, согнувшись над столом с рисунком, — что вечность исходит с Неба и дана Богом и Духом Святым, а время исходит от дьявола и движется слева направо, то вечность и время могут пересечься. Если это происходит, там и когда это происходит, в месте золотого сечения вечности и времени, и находится настоящее мгновение нашей жизни. Этой жизни нет ни в предыдущем, ни в последующем мгновении. Жизнь человека и всего живого существует только в тот один-единственный настоящий момент. Между «тик» и «так» ваших венских часов.

Это золотое сечение вечности и времени даровано нам великой милостью Вседержителя и Его Святого Духа, ибо следует иметь в виду, что во Вселенной должно существовать и некое время, которое не пересекается с вечностью и где отсутствует настоящее мгновение, в котором только и может существовать жизнь. Отсутствует золотое сечение. Отсутствует благословение Духа Святого. Таким образом, можно предположить, что во Вселенной существует еще и какое-то другое время, отличающееся от нашего, благословленного вечностью, то есть время бесплодное и лишенное милости Божьей, время, в котором нет Святого Духа, а поэтому нет и быть не может жизни.

— Следовательно, вы, Dominusvobiscum, считаете, а по сути дела верите в то, что во вселенной имеется много разновидностей «настоящего»?

— Да. Христос говорит: «…в доме Отца Моего обителей много». И именно через эти «обители», через эти разновидности «настоящего», Христос, словно перебираясь по камням через воду, вознесся на небо.

II. Пища для агнца Божьего

— Значит, по вашему мнению, Dominusvobiscum, существовал хлев, в который был помещен человек, agnus Dei. Но можно ли жить только за счет хлева, другими словами, за счет настоящего? Агнца до́лжно и накормить. В словах Иисуса, которые вы только что привели, говорится и о воде. О воде крещения, которая означает вхождение в Царство Божие. Вхождение в жизнь вечную. Что вы на это скажете?

— Некоторые истории о Богородице помогут нам сделать определенные предположения, отец Ружичка, — произнес монах, засмотревшись в окно, заполненное книгами, испускавшими запах переплетного клея и разноцветных чернил, которые он различал нюхом, так что ему не нужно было открывать рукопись или типографскую книгу, чтобы определить, какие цвета использовались в оформлении… — Есть одна прекрасная легенда о звездах, — продолжил монах. — Тому, кто ее внимательно выслушает, она расскажет о недоступном нашему опыту наблюдения золотом сечении, о тех самых, других, разновидностях «настоящего» во Вселенной и о каплях жидкости, которая там, в далеких пределах, обеспечивает выживание. С вашего позволения я хотел бы пересказать вам эту легенду.

Есть на небе среди звезд скопление маленьких звездочек, которые зовутся каплями или слезами из глаз Богородицы, а по-другому — слезным путем на небе. По этому слезному пути, по капающим из глаз Богородицы слезам в небо бесконечной толпой поднимаются мертвые детки и легко избегают встреч с черными князьями небесными…

Те слезы из очей Богородицы суть указатель пути умершим детям, то есть миллионам душ, которые движутся по Вселенной от золотого сечения до золотого сечения, от одного «сейчас» до следующего «сейчас»… А каждое такое «сейчас», так говорит легенда, если к ней чутко прислушаться, это капля питательной жидкости. Потому что там, где есть питательная жидкость, есть и жизнь. Давайте вспомним: «Если кто не родится водой и Духом Святым, не может войти в Царство Божие».

— Да, — заметил здесь падре Ружичка, — молитва ангелу воды Сахиелу гласит: «Ангел воды, войди в мою кровь и дай воды жизни моему телу».

— Именно так, вода жизни — это вода из Богородичного источника, который и есть источник здоровья, любви и счастья. Вселенная усеяна каплями «настоящего» и каплями воды. Усеяна хлевами и пищей для Божьих тварей. Любое «сейчас» — это временная дефиниция жидкости! Везде, где произошло золотое сечение и капнула капля слез Богородицы, то есть капля питательной жидкости, возникает жизнь.

— А как вы полагаете, Dominusvobiscum, куда и почему летят эти души?

— Святой отец Григорий Нисский говорит: «В природе существует необходимость того, чтобы бессмертная душа излечилась и очистилась, и если она не сделала этого в жизни земной, исцеление произойдет в будущем и в следующих жизнях».

III. Тело

— Что ж, Dominusvobiscum, мне ясно, как вы видите этот вопрос. А как вы тогда посмотрите на наше тело, которое создано для того, чтобы жить только в настоящий момент?

— У хазар, остатки которых все еще сохранились здесь, на Паннонской низменности, упоминается некий плод под названием «ку». В наше время он больше не существует. Так что можно считать, что из существа он превратился в несущество, в слово. Хазары уверены: это слово — единственное слово их языка, которому шайтан позволил сохраниться. Только это слово по воле шайтана осталось в воспоминаниях хазарской принцессы как зародыш. Следовательно, Он сохранил возможность снова воссоздать существо из несущества. Это путь, который, как говорит Библия, ведет к воплощению посредством Слова. Библия говорит, что «слово стало плотью», а хазары считают, что «плоть стала словом», из которого снова может родиться плоть. Хазарская легенда словно говорит нам, что и нечестивый не всевластен, что и он покоряется возможности возобновления жизни из сохранившегося зародыша, зерна, то есть слова, которое обновит жизнь. Итак, нечестивый знает, что не может или не смеет полностью положить конец жизни. Он знает, что слово может получить новое воплощение.

— Вот именно, вот именно, Dominusvobiscum! И он боится Творца! В связи с этим я бы хотел вам кое-что показать.

И отец Ружичка позвонил, потянув за позолоченный шнур, висевший возле стола. Появился огромный лакей в голубой ливрее, обшитой серебряным кантом, под париком, щедро посыпанным блестящей пудрой. На поясе у него висела короткая сабля. Хозяин указал ему на подсвечник, тот взял его и подошел к небольшой двери в стене. Ружичка подвел к ней своего гостя, за дверью виднелись ведущие в подвал каменные ступени. Впереди шел лакей со свечами, за ним Гавриил, в затылок ему дышал падре Ружичка. Они спустились на выложенный каменными плитами пол подвала и оказались перед огромным колодцем, украшенным плетеным железным орнаментом, над которым возвышался мощный ворот. Тяжелая крышка колодца была закрыта, а на его мраморном крае лежало несколько камней. Отец Ружичка мигнул лакею, и тот поднял крышку, которая жалобно скрипнула, словно ей больно. Звук пересек помещение и откликнулся эхом где-то далеко, под какими-то невидимыми сводами…

Иеромонах Гавриил вздрогнул, словно его ранили. Он вдруг почуял опасность и затрепетал, поняв, что находится в полной власти человека, на которого он, думая, что защищается, напал с амвона, оскорбил его и про которого предсказание говорило, что тот убьет его. К тому же рядом его вооруженный слуга. Тут, к ужасу монаха, Ружичка опять сделал лакею знак, и тот взял с края колодца один из камней. Гавриил замер, но лакей, вместо того чтобы наброситься на гостя, как тот ожидал, бросил камень в колодец. Трудно было понять, то ли лакей выбрал для нападения неподходящий момент, то ли планировалось что-то другое. Во всяком случае, падре прижал палец к губам и прошептал:

— Тсс! Слушайте!

Камень падал долго, наконец послышался всплеск, на что падре радостно всплеснул руками и сказал своему гостю:

— Дунай! Камень упал в Дунай, который течет под Сентандреей. Если бы камень падал три дня, вы знаете, на кого бы он упал!

После этих загадочных слов они по прогнившим деревянным ступенькам спустились еще глубже и шагнули на влажный песок. Тут лакей поднес подсвечник к сводчатому потолку, и они увидели старую каменную плиту, использованную в качестве строительного материала при сооружении здания, в котором они находились.

— Это надгробная плита одного грека, — сказал Ружичка, беря из рук слуги подсвечник и разъясняя то, что было выбито на камне. — Этот человек жил за пару веков до Христа. Вот здесь можно прочитать и как его звали.

Иеромонах Гавриил начал по буквам складывать имя покойного, и у него получилось:

Δεμοκλειδης

В свете свечей, трепещущем на плите, была хорошо видна выбитая в мраморе сцена: каменный гроб и прислонившаяся к его краю душа в виде прекрасной девушки, которая плачет над телом лежащего в гробу покойника, оставшегося без души. Гавриил понял, что хотел показать своему гостю хозяин: душа покойного, изображенная на плите, имела тело, и это тело было красивым, стройным, женским и молодым.

После того как они рассмотрели плиту, падре Ружичка снова дал знак лакею. Тот взял у него подсвечник, опустил его на стоявшую рядом скамью, из ниши в стене достал два прозрачных стеклянных бокала и подал их гостю и хозяину. Потом извлек из этой же ниши бутылку токайского и налил им. Когда они выпили, оказалось, что вино окрасило бокалы в фиолетовый цвет.

IV. Другое тело

— Что скажете на эту историю о другом, новом теле нашего Демоклеидеса? — спросил отец Ружичка, пока они поднимались по лестнице в столовую дома священника на сентандрейской Клисе.

Когда оба снова заняли свои места за столом, младший из них наконец-то с облегчением вздохнул и пробормотал:

— Разумеется, мы с вами не можем не согласиться, что духовное тело существует. Это слова святого Павла. Но еще Христос, после того как восстал из гроба, имел два тела. Может быть, мы можем назвать это «две природы». Этого мы не знаем. Одно Свое тело Он предъявил Своим последователям, чтобы те Его узнали, потому что Его другое тело они узнать не могли. Итак, Христос иногда являлся им в Своем другом теле, которое глаз человека не узнаёт.

Так каким же было то Его другое тело?

Оно, как мы видим из фрагмента о путешествии в Эммаус, на первый взгляд ничем не отличается от тела человека, но оно не похоже на первое тело Христа, которое Он имел во время своей земной жизни, именно поэтому ученики приняли Его за какого-то путника, который ближе к вечеру присоединился к ним. Когда Христос хочет убедить их в том, что Он это Он, Ему приходится показать им руки, ноги и ребра Своего первого тела (пробитые гвоздями на кресте). В Евангелии от Иоанна Иисус из Своего гроба обращается к Марии Магдалине, «но она не узнала, что это был Иисус». Судя по этому Евангелию, Мария Магдалина, увидев Иисуса, подумала, что это «садовник», то есть и здесь Его другое тело было таким же, как у людей. Только когда Иисус окликнул ее по имени, она узнала Его, узнала тогда, когда Он обратился к ней так же, как обращался в Своем первом теле. На Тивериадском море Иисус явил Себя ученикам в Своем другом теле, «и ученики не узнали, что это Иисус». Только когда Он спросил их: «Дети, есть ли у вас какая пища?» и совершил чудо, в результате чего они поймали огромное количество рыбы, Иоанн сказал Петру: «Это Господь!» То есть они узнали Его по делам и по голосу, а не по тому, каким было Его лицо и тело. И никто не решился спросить Его: «Кто ты?»

— Значит, мы можем сделать вывод, что Спаситель мог являть Себя то в одном, то в другом Своем теле, — заметил падре Ружичка и подлил вина в их бокалы. — Этим и объясняются Его слова, обращенные к апостолу Фоме: «Когда Меня увидел, уверовал, блаженны те, которые не видели и уверовали». Они относятся и к другому, и к первому телу Господа нашего Иисуса Христа. Во всяком случае, так говорится в Евангелии. Но скажите вы мне, почему ваша легенда говорит о душах усопших, которые несутся во Вселенной, как о душах детей?

— Знаете, отец Ружичка, — объяснил Гавриил, — есть свидетельства того, что не один только Христос, но и кое-кто еще имел другое тело, тело души. И именно здесь кроется ответ на ваш вопрос. В наших монастырях можно найти изображения этого «духовного тела». На некоторых фресках в Сербии и в Греции видно, как Христос в сцене Успения Богородицы несет на руках душу Своей Матери в виде ребенка, завернутого в плащ или в пелены, в то время как земное тело Богородицы покоится на одре. Так что и тут душа после смерти является в новом воплощении. Причем в виде детского тела. Это, как я думаю, и есть некое другое «сейчас» нашей жизни.

— Что вы имеете в виду, Dominusvobiscum?

— Давайте вспомним, что мы говорили сегодня о хлеве для агнца Божьего, о золотом сечении на месте встречи вечности и времени, давайте вспомним, что человек имеет и некое другое «сейчас», где-то во Вселенной, а значит, имел его и Христос. Но в случае Христа, в отличие от нашего случая, это «сейчас» было соединено с его земным «сейчас». Человек по-прежнему не может, подобно Христу, воскреснуть в своем земном теле, его душа уносит по ту сторону гроба какое-то другое его и свое тело, потому что человек еще не принял на себя миссию Христа и не соединил во времени, подобно Христу, свое земное тело и духовное тело в одном мгновении, в одном «настоящем», как Христос. Но Христос Своим примером нас учит: посмотрите, это можете и вы. Если пойдете Моим путем, вы сможете иметь оба тела в один и тот же момент времени! А это означает призыв идти не только путем духа Христа, но и путем Его тела…

Когда иеромонах сделал паузу, в столовую внесли и подали на стол пирожные, тесто которых было сделано из смолотой в муку фасоли. И какое-то красное вино. Падре Ружичка этим вином ополоснул руки над небольшой мисочкой, взял одно пирожное и положил его в рот, а потом предложил их и гостю.

— Означает ли это, Dominusvobiscum, что, по вашему мнению, духовным телом, тем самым, развитым, очистившимся, идеальным телом могло бы стать любое земное тело, если бы в достаточной мере устремилось к совершенству еще при жизни? Устремилось к очищению, к какому-то другому «золотому сечению», как вы назвали это в нашем разговоре, к какому-то другому «сейчас» за пределами нашего земного измерения? А так наше неразвитое земное тело остается после смерти просто останками на дне тела души. Земное тело, умирая, перестало ощущать свою связь с космической жизнью, поэтому оно прервало связь с «духовным телом», которое эту связь по-прежнему чувствует и хранит. Но неужели мы, Dominusvobiscum, не являемся частью изливающейся космической жизни, несмотря на все эти недостатки? Человек — это малый космос, так говорят. Если я вас правильно понимаю, вы считаете, что здоровье (разум), счастье (интеллект) и любовь (страстные желания) все же остаются в душе, ибо она несет с собой образ физического тела и этот образ и есть то самое новое, принявшее иной облик духовное тело. Другое тело. Можно сказать следующее: если человек, то есть микрокосмос, — это зеркало, отражение Вселенной, макрокосмоса, то и во Вселенной тоже отражается человеческий лик и влияет на космос. Так же как и космос на него. Каждый человек изменяет Вселенную в той же мере, в какой Вселенная изменяет его… Или я слишком далеко зашел в своем усердии?

Сказав это, Ружичка, казалось, обессилел. И отпил такой большой глоток вина, что оно как будто заполнило весь его рот до самых ушей.

V. Сладости на десерт

— Я, дорогой мой гость, — заметил падре ввиду того, что визит подходил к концу, — утомил вас своими историями и вопросами. Признаю, такой грех за мной водится. Слишком я словоохотлив usque ad vicium…[11] Но я пригласил вас, брат мой во Христе, не только для разговоров. Есть еще одна причина. Я давно наслышан, причем в самых превосходных степенях, о вашем вдохновенном мастерстве проповедника. Ваши орации, Dominusvobiscum, или, как вы называете их, — проповеди далеко разнесли слух о вас, во всяком случае по всей Паннонии, где мне довелось бывать. И я, так же как и окружающие, люблю слушать ваше слово, произнесенное с амвона, и вслушиваюсь в него с самым большим вниманием. Те, кто имел счастье слышать вас, рассказывали, что в той вашей проповеди в Вербное воскресенье вы упоминали Богородичный источник. Сколь значительны и вдохновенны были ваши слова! И именно поэтому, а точнее — еще и поэтому, мне бы хотелось, чтобы этот обед мы закончили некоторым подобием причащения. Вы, конечно, заметили, что все блюда были постными. Как и подобает нам, посвятившим себя Богу. И сегодня это связано не только с праздником святого апостола Симона Зилота, этому есть еще одна, более важная причина. Я бы сказал, превосходящая причина. Служа Господу Богу, я бывал и распространял Его Слово во многих местах, и однажды Провидение Божие и дорога привели меня в некое село на берегу моря, где ранее был большой греческий город. Там сейчас имеются источники, которые молва некогда связывала с языческой богиней Кибелой, а позже с одной из множества греческих богов и богинь Артемидой, ибо здесь находились храмы, посвященные этим идолам женской природы. Однако, как все знают, эта вода, все три источника, на самом деле является святым кладезем нашей Богоматери, Блаженной Девы Марии, о чем вы и упоминали в той вашей проповеди. Итак, этот кладезь, как вы знаете, одаривает нас из одного источника здоровьем, из второго любовью, а из третьего счастьем. Никому не известно, какой именно источник несет в себе ту или иную благодать, но я набрал воды из одного и теперь предлагаю вам разделить со мной эту святую воду и выпить ее, с благодарностью Святой Деве за те дары, которые она нам посылает, именно в той интенции, о которой вы и говорили тогда с амвона…

Тут, к изумлению своего гостя, падре Ружичка перешел с греческого языка на сербский, который капал с его губ медленно и густо, но точно:

— Душа моя как земля безводна… но толмо и едино этими слезами я утоляю свою жажду… Прошу тебя, припади к моему источнику… а ты меня, неизвестного, издалека пришедшего утомленного путника, из твоего кладезя напои…

С этими словами, которые гость тут же узнал, потому что они были цитатой из какой-то его старой проповеди, отец Ружичка извлек из стенного шкафа глиняный флакончик, перекрестился и налил из него немного воды в свой бокал, а потом в бокал гостя. Они выпили, перекрестились, некоторое время сидели молча. Словно приветствуя это действо, венские часы отзвонили полный час, напоминая, сколько времени прошло с того момента, как они встретились. Перед самым уходом гостя хозяин отпустил из столовой всю прислугу, и они закончили разговор с глазу на глаз.

Прощаясь, падре Ружичка помолчал, потом из его губ, как сбегающий суп из кастрюли, выползла какая-то особая улыбка, и он спросил своего гостя шепотом:

— Скажите, а не будет ли однажды слишком поздно для доказательств того, что переселение, о котором мы говорим, переход из одного «сейчас» в другое «сейчас», действительно существует? Я спрашиваю самого себя, сможем ли мы получить подтверждение того, что у нас в настоящее время оно уже есть и что в далеком будущем мы сможем и на земле иметь то, другое, новое тело в другом «сейчас», в другом золотом сечении, которое Христос показал и пообещал нам через Свое Воскресение? О том, другом, истинном теле человека нам с вами надо еще поговорить. Сможем ли мы продвинуться в подражании Христу?

— А вы, отец Ружичка, вы смогли придумать, каким образом получить такие доказательства существования другого тела, тела души? — спросил в ответ на это иеромонах Гавриил. — Есть ли способ познакомиться с такими свидетельствами еще в этой, земной жизни? Возможно ли еще из этого нашего тела вступить в соприкосновение с другим нашим телом?

Некоторое время эти вопросы Гавриила парили в тишине, а потом падре откликнулся:

— Может быть, лекарство, как говорили древние, in aquam, in verbis et in lapidibus? В воде, слове и камне?.. Богородицыны слезы мы выпили. Если случайно вам встретится живой перстень и если вы его наденете на палец умирающему, пусть даже по воле Господа и мне, то живой перстень покажет вам, есть у человека другое тело или его нет.

— А слова?

— Какие слова? «Улыбка Кибелы»? — спросил падре Ружичка, провожая гостя.

— Не знаю, как они называются. Магические слова! — пробормотал иеромонах словно про себя.

— Mille dugento con sessanta sei? — спросил падре.

— Подождите, подождите! Откуда я это знаю? Mille dugento con sessanta sei? А откуда их знаете вы?

— Поверьте мне, гораздо важнее, что эти слова знаете вы! А что касается меня, то вспомните, что говорят крестьяне: когда бы ты ночью ни встал, позаботиться о конях, позаботься и о своей жене… Теперь мы, Dominusvobiscum, отцы одного ребенка…

7. Беда никогда не приходит одна

В 1717 году, как только флотилия сербских шайкашей переместилась с верхнего течения Дуная под Белград, сербские церкви в Сентандрее опустели, из прихожан остались только греки, не решавшиеся в беспокойные времена передвигаться по своим торговым делам. Вода в Дунае была высокой, в мутных пятнах. Настолько высокой, что его притокам больше не удавалось впадать в него и они в изумлении остановились у устий. Иеромонах Гавриил сидел у себя на колокольне и шептал: «Мир всем! — призываю других, а в самом себе его не имею…» Его духовника Киприяна в живых больше не было, и теперь старшим над ним оказался духовник Кирилл, он и стал тем человеком, который по распоряжению митрополии решил перевести инока Гавриила в Коморан. С этого начались его бесконечные скитания.

В одной корчме в Острогоне ему подбросили в рюмку с ракией отгрызенные ногти и заявили, что таким, как он, то есть всем его соплеменникам, запрещено покупать недвижимость и продавать вино. В Коморане Гавриил не успел толком и поселиться, как сменить его приехал поп Рафаил. Иеромонаху заплатили изрядно, но, как сообщили будимскому владыке: «Все вещи его на улицу вышвырнули». Поп Рафаил после его отъезда сказал: «У него к людям подхода нет! Всегда все прямо в лоб. А к человеку надо сзади подбираться, если хочешь, чтоб толк был!»

В 1732 году, служа в приходе в Джуре, Гавриил перевел свою фамилию — Стефанович — с греческого языка и начал подписываться как Венцлович. Пока он был здесь, вышел указ о том, что ему и его землякам в Австрийской империи запрещено оставлять завещания. На следующий год, в Коморане, он начал писать книгу «Разглаголник», недоконченную, он привез ее в 1733 году опять в Джур, куда был перемещен после смерти тамошнего священника Пахомия. Прежде чем войти в дом, где ему предстояло поселиться, он отправился на кладбище, на похороны отца Пахомия, и там ужаснулся легкомыслию прихожан, которые во время погребения его предшественника «веселились как на свадьбе, не хватало только скрипачей». Вот так мало-помалу за ним закрепилась репутация «странствующего проповедника». С 1734 года он вел книгу записей крещений и отпеваний в коморанской церкви Святого Введения Богородицы во храм, и записи его рукой продолжаются до 1746 года, хотя в 1735 году он успел побывать и в Джуре, где писал свою книгу «Пресадженица», вел переписку с будимским владыкой Василие Димитриевичем и подписывался как «капеллан джурский». Декретом австрийских властей ему тогда запретили как православному священнику участвовать в похоронных процессиях и отпевать покойных на кладбище.

Здесь, в Джуре, он в задумчивости проходил иногда мимо замысловатого здания, которое на солнце походило на фруктовое пирожное, а ночью на венский торт. Он рассматривал его окна и двери, металлическое приспособление в форме серпа для очистки обуви перед входом возле лестницы и серебряную ручку звонка. В этом доме жил Ян Томка Сасский, из книги которого «Illyricum vetus et novum» он когда-то в Сентандрее по заказу падре Ружички переписывал одну главу. Иногда он думал, а не позвонить ли ему в эту дверь, но тут же взгляд его падал на собственную пыльную монашескую рясу, которая свидетельствовала о нищете. У него не было денег даже на наперсный крест. И он понимал, что дальше серпа для чистки обуви его просто не пустят.

Когда в 1737 году началась новая австрийско-турецкая война, иеромонах Гавриил бежал в Сентандрею и там впервые увидел своего ребенка. Аксиния привела показать. Мальчик, бледный и черноглазый, ударил его ногой в голень. Он был крещен сначала в сербской, а потом в Римско-католической церкви и хорошо одет. Заботился о нем падре Ружичка, в доме которого на Клисе Аксиния по-прежнему работала. В то утро разнеслась новость, что Белград эвакуирован и возвращен туркам и что в Вене, не оставив наследников мужского пола, умер австрийский император Карл IV. В проповедях Гавриил теперь поминал имя новой императрицы Марии Терезии. И в Сентандрее, и на окрестных дорогах было много беженцев, которые спасались от турок вместе с австрийской армией, а среди них оказался и патриарх сербский Арсение IV Шакабента.

Гавриил слушал, как он, бледный и усталый, чинодействует во время вечерни в сентандрейском соборе. В черном облачении с черной каймой, с наперсным крестом на пурпурной ленте, патриарх носил под подбородком бороду, напоминавшую серп. Стоя на службе, Гавриил во время пения повторял в мыслях стихи патриарха, которые теперь воплотились в жизнь:

Отверзни, город Белый, врата свои,

И вепрь сожрет детей твоих.

А вскоре и сам иеромонах оказался перед отверстыми вратами.

Его духовник, а за ним и владыка будимский начали снова уговаривать его оставить приходскую службу и проповеди в церквях и удалиться в какой-нибудь монастырь. Он тогда отправился в Коморан, и там местный молодой дьякон, столкнувшись с ним на улице, остолбенел, не веря своим глазам, а потом бросился к перу и бумаге и внес в коморанскую летопись фразу, которая пережила их обоих: «Появился у нас иеромонах Гавриил Стефанович, прославленный проповедник из Сентандреи…»

Возле села Помаз, где сваты останавливаются перед каждым домом, чтобы выпить по стакану вина, есть источник, который в народе называют Сулеймановац… Вместо того чтобы сразу идти в монастырь, Гавриил несколько ночей провел здесь, в шалашах сторожей виноградников. Отдыхал, устремив взгляд в бесконечность Вселенной, бабочки садились ему на открытую ладонь, а он думал: «Смотрю в звездное небо, как глухой слушает музыку…»

Как-то утром он неожиданно проснулся, почувствовав, что кто-то стоит у его изголовья, но не в шалаше, а снаружи. Выйдя, он увидел парня с черными глазами, выше себя ростом, с веснушками на руках и лице. При его появлении парень прошептал с каким-то присвистом:

— Падре Ружичка приветствует тебя. Спрашивает, что есть Воскресение и что такое «черные князья»? Когда сможешь, напиши ему письмо… А моя мать Аксиния послала меня, чтобы ты хоть что-нибудь уделил нам на пропитание… Она каждый день ходит сидеть под цикутой на берегу Дуная, сидит там и плачет… Теперь ты знаешь, кто я такой. А если ты нам ничего не дашь по-хорошему, я возьму силой…

Изумленный Гавриил, толком не очнувшийся ото сна, с трудом узнал парня, схватился за узел волос у себя на шее, развязал его, достал тот самый дукат, что много лет назад дал ему Ружичка за переписанную главу из книги Яна Томки Сасского, и протянул со словами:

— Когда и если разбогатеете, вернете. Это все, что у меня есть. Теперь я с пустыми карманами.

Парень ударил Гавриила ногой по лодыжке, схватил дукат и побежал вниз по дороге.

В тот день жизнь Гавриила свилась клубком, как змея вокруг посоха. Он принялся улаживать все свои дела и заботы, словно они у него последние. И решил не идти в монастырь, а вернулся в свою башню в Сентандрее. Собрался еще раз в корне изменить свою жизнь.

Сентандрея его изумила. Владыка, архиерей Будимский, Стольнобелградский, Сигетский и Мохачский, Василие Димитриевич времени не терял. Одну за другой возводил он по Сентандрее церкви. Церковь Святого Николая, которую Гавриил помнил деревянной, было не узнать. На ее месте возвышалась каменная, с новой колокольней.

Войдя в Преображенскую церковь, Гавриил залюбовался иконостасом, особенно же привлекла его внимание икона Вознесения, которую написал какой-то украинец. Звон колоколов новых церквей выманил его на улицу. Он не узнавал этого города. Не понимал, что произошло. На стене одного из новых торговых домов он увидел знак:

Он знал, что означает такой крест: якорь был символом надежды и речного могущества на Дунае, двойной крест — это христианство восточного обряда, а четверка означала фиксированную торговую прибыль в честных четыре процента… Но дом с этим торговым знаком был прекрасным, построенным по новой моде. Тут его осенило. Все это произошло благодаря четырем процентам прибыли от торговли. Прежние его прихожане теперь разбогатели, занимаясь торговлей на границе двух враждующих империй: Австрии и Турции, на границе трех религий с двух континентов. Следуя за колокольным звоном, он направился в Збег и обнаружил там новехонькую церковь Святого Духа. Все вокруг менялось к лучшему…

Он ходил смятенный и словно окосевший, потому что взгляд одного его глаза был живым, а другого мертвым. Он думал, что, может быть, тоже мог бы начать все сначала. Но прежде нужно порвать со старой, грешной жизнью. Полностью порвать. Очиститься и умом, и телесно. Еще раз. Он поднялся к себе на колокольню, посмотрел в окно и увидел, как птицы, тесно сбившись на льдинах, плывут вниз по Дунаю. Он нарисовал на стекле маленькую икону и написал два письма. Одно падре Ружичке, по-гречески, второе на сербском церковном языке тому, у кого был в подчинении, духовнику Кириллу. Оба письма были найдены в башне после смерти Гавриила неотправленными.

8. Письма того, кто больше ничего не напишет

I.

Письмо падре Ружичке (в переводе с греческого).

Получив сообщение от Вас, хотел бы пояснить то, в чем я, возможно, был недостаточно ясен.

Вы спрашиваете меня, мой брат во Христе, что такое «черные князья», о которых я упомянул Вам в тот день в легенде о Богородицыных слезах.

1. Легенда гласит: «По этому слезному пути, по капающим из глаз Богородицы слезам в небо бесконечной толпой поднимаются мертвые детки и легко избегают встреч с черными князьями небесными…» Еще тогда при встрече с Вами мы прояснили для себя, что «детки» — это души умерших людей. Итак, души умерших движутся в своих других телах по Вселенной, где их подстерегают опасности. Ибо вечность одна, а времена многочисленны и некоторые текут параллельно вечности, никогда не пересекаясь с ней. Такие опасности легенда и называет «черными князьями». В сущности, это пространства во Вселенной, где вечность и время не пересекаются, именно так образуются бесплодные времена, в которых невозможно золотое сечение вечности и времени, поэтому там не может возникнуть «настоящее», а вследствие этого и жизнь. Такие времена, как я уже сказал, текут параллельно вечности, но в отличие от вечности, которая течет в обоих направлениях, они, названные в легенде «черными князьями», текут только в одном направлении, чтобы никогда не соприкоснуться с вечностью, разве что только в бесконечности, где они, вероятно, погружаются в нее и ею уничтожаются. Если души умерших окажутся в руках таких «черных князей», то есть в потоках бесплодного времени, они не попадут в свой «хлев», то есть в свое «настоящее», и у них не будет условий для жизни. А если их время пересечется с бесплодным временем, это будет означать смерть. Избежать встречи с «черными князьями» (то есть избежать пересечения твоего времени с бесплодным временем) означает продолжить путь, продолжить жизнь в другом теле.

2. Воскресение означает синхронизацию двух различных действительностей.

Вы спрашиваете меня, как я представляю себе, что такое Воскресение? Существует одна вечность и бесчисленное множество «настоящих». Давайте подумаем, что могло бы означать «преломление хлеба». Это, как нам известно, описано в Евангелии от Луки. Там сказано: когда они сели за трапезу, Он «взял хлеб, благословил его, преломил и дал им его, тогда у них открылись глаза, и они узнали Его, но Он исчез у них на глазах». Хлеб — это тело Христово. Он говорит: «Я есмь хлеб живой, который снисходит с неба», и преломление хлеба означает, что Христос для того, чтобы ученики узнали Его, отделил Свое другое тело, тело души, от Своего земного тела. Что это значит? Вспомним, отец Ружичка, наш разговор о пересечении вечности и времени, в золотом сечении которых возникает «настоящее», то есть жизнь. Вспомним и то, что во Вселенной огромное множество таких «настоящих», которые означают жизнь и предлагают ее. На Земле находится и делает возможной наши жизни лишь одно из таких «настоящих». Другие рассыпаны по Вселенной и недоступны нам. Иисусу они были доступны, и Он через них вознесся на небо подобно тому (помните, мы говорили об этом), как по камням переходят через воду. Но еще на Земле, в качестве исходной позиции, Он привел в соответствие Свое земное «сейчас» со Своим следующим «сейчас», шагнув к Отцу Своему, синхронизировал реальность своей земной плоти и своего другого, духовного тела, которые вообще-то не обитают на одном временном уровне. А теперь вспомним, что ученики Его не узнали. Это означает, что в тот час, когда Он с ними встретился, оба Его тела, и земное и другое, духовное, были соединены. В таком состоянии Он был незнаком ученикам. Непостижим. Только после того, как Он отделил Свое земное тело от тела Своей души, от Своего небесного, духовного тела, то есть тогда, когда Он «преломил хлеб», они узнали Его, во всяком случае, узнали по крайней мере одно из Его тел. Таким образом, Он видимым и вознесся на небо. Это и есть, по моему мнению, Воскресение.

Что же касается нас, наши два тела, тело земное и тело небесное, духовное, другое тело души, не имеют для нас одного «сейчас». Для Него — имели. Он в один и тот же момент имел оба Своих тела и оба Своих «настоящих», как два глаза на лице. Он умел в одну и ту же душу вместить оба Своих «настоящих», обе Свои действительности.

К этому я хотел бы добавить еще кое-что. Душа не только помнит свое земное тело, но она, и находясь в нем, несет энергию своего будущего тела, которое она смутно, неясно видит через страстную жажду Вечности и которое будет носить ее после смерти земного тела. Здесь и кроется для нас шанс и возможность подражать Христу. Вы, отец Ружичка, называете это De imitatione Christi. Это на самом деле не два тела в истинном смысле этого слова, это одно тело, которое существует в двойственном состоянии. Наше другое тело, тело души, существует в потенциальном виде еще при нашей жизни, просто мы его не умеем развить.

Это другое тело, тело души, состоит из воспоминаний о земном теле и из надежды этого земного тела на то, что оно не умрет совсем, что оно уподобится Христу, который укрепляет в нас эту надежду своим Воскресением. Раз душа взяла с собой как воспоминание оттиск или картину своего физического тела, которое мертво и обратилось в прах, она может его снова оживотворить.

При таком понимании дела нам будет яснее, что имел в виду Христос, когда обращался к Марии Магдалине со словами, которые мы уже упоминали: «Не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не вернулся к Отцу Моему…» Это могло бы означать: Мое другое тело, в котором Я вернусь к Нему, еще не вполне подготовилось. То есть Он словно еще не привел в соответствие, не синхронизировал эти два тела. Он находился между воспоминанием о старом теле и надеждой на новое, другое тело. Оба Его тела еще не в одном и том же «сейчас». Позже, при вознесении, у Иисуса синхронно были оба Его тела. Он соединил оба Своих тела, тело земное и небесное тело души, в одном настоящем… Поэтому смог воскреснуть видимым своим ученикам, видимым человеческому глазу, хотя и был Некто, кто воскресает.

II.

Письмо главному духовнику Кириллу (в переводе со старого церковного языка на современный).

Честному отцу и главному духовнику сентандрейскому, Кириллу.

Честной отче, я в эти дни нежданно к концу жизни своей приблизился и ослабел, и глаза мои мне отказывают, плохо вижу, а живя от самой своей молодости по своей воле, невозможно мне было со многими пороками не оказаться. Коли мне теперь конец настанет, то всуе и напрасно был я иноком и приносил обеты… Давно уж одолевает меня бес, и со временем все больше и больше, так что надо бы мне искать исцеление, да вокруг меня все чужое… Горе мне. Горе мне на воде, горе мне от разбойников, горе мне от родни моей, горе мне из-за языка моего, горе мне в городе, горе мне в пустыне, горе в душе грешной, горе от братьев лукавых, горе среди людей лживых… И вдвойне горе писать все это Вам в грязной тетради, на плохой бумаге (как оно и видно!) и испорченными чернилами… Если сегодня с грехами своими распрощаюсь…

На этом месте письмо прерывалось.

Оба письма были найдены на полу в колокольне Святого Луки после смерти Гавриила. Есть две версии его смерти. По одной, более вероятной, он был найден мертвым в своей лодке. У него, говорят, отказало сердце. Пересказ второй версии потребует больше времени. По ней, мертвым иеромонаха Гавриила нашли лодочники, он лежал на берегу Дуная, возле цикуты, с ножом в руке и небольшой раной на мышце. На цикуте был обнаружен след крови. Некоторые удивились, а другие закивали головами, словно о таком слыхали и раньше. Между одной веткой и стеблем нашли кусок хлеба. Стебель был надрезан садовым ножом, словно кто-то хотел цикуту привить. Привить чем-то, чем не прививают…

Гавриила перенесли в башню; постольку поскольку духовника Кирилла в городе не было, сообщили Аксинии, она прибежала вся в слезах и увидела Гавриила в лодке, которую она помнила как его постель. Аксиния закрыла ему глаза, перекрестила и поцеловала в лоб, и тут на лестнице башни послышались чьи-то приближающиеся тяжелые шаги.

Аксинии эти шаги были хорошо знакомы, и она не обернулась, когда на чердаке башни появился падре Ружичка. Запыхавшийся и без парика, с волосами, похожими на гнилое сено, он быстро перекрестил покойника, благословил его и тут же спросил:

— Что он с собой сделал?

— Кто теперь узнает? Может быть, попытался стереть воспоминания о второй половине своей жизни, потому что она оказалась хуже первой.

— А где его перстень?

— Какой перстень? — вздрогнула Аксиния.

— Сама знаешь какой. Тот самый каменный перстень, который я послал тебе в тот день, когда умерла твоя мать, чтобы ты его надела ему на палец… Скорее ищи! Ты его получила от Гавриила во время благовещенского представления, сейчас посмотрим, вернула ли ты его. Посмотрим, солгала ты мне или нет!

Аксиния в ужасе принялась осматриваться. Окно было раскрыто, чердачное помещение башни забито какой-то рухлядью, повсюду виднелись пятна от пролитых чернил, на полу валялись книги, сброшенные ветром с деревянных балок под потолком, а под ногами каталась айва, упавшая с тех же балок. В конце концов Аксиния беспомощно развела руками.

— Нам срочно нужно найти перстень! — прокричал падре Ружичка, совершенно обезумев.

Звук его голоса ужаснул Аксинию, она выронила стакан с перьями, в который хотела заглянуть, и дрожащими руками потянулась к волосам монаха, завязанным на затылке узлом. Распустив пляшущими пальцами его волосы, она извлекла из них каменный перстень. Ружичка схватил его и торопливо надел на палец покойного.

Колокола тихо позвякивали на ветру, священник и женщина немо стояли возле лодки, в которой плыл куда-то покойный монах, и смотрели на перстень на его руке, осеняя себя крестным знамением. Она — православным, он — римско-католическим.

И тут цвет перстня начал медленно изменяться. Переливаясь и смешиваясь, сменяли друг друга цвета и оттенки желтого, красного и зеленоватого. В конце концов весь перстень стал синим. Таким он и остался, его цвет больше не менялся.

— Что это значит? — выкрикнула Аксиния изумленно, а отец Ружичка, тяжело дыша, рухнул на скамью.

— Это значит, Аксиния, что в жизни нашего Гавриила ждет любовь.

— Любовь? Да что вы такое говорите, отец Ружичка? Побойтесь Бога! В какой такой жизни? Какая любовь может быть у того, кто мертв? Вы понимаете, что говорите и что делаете, отец Ружичка? Занимаетесь колдовством, используя покойника! Разве это не грех?

На это отец Ружичка, продолжая сидеть, спокойно ответил:

— Я, дитя мое, не стал бы это так называть. Я бы назвал это опытом. Чего мы хотим? Мы хотим узнать будущее Гавриила и посмотреть, при каких обстоятельствах и как действуют Богородицына вода, драгоценный камень и волшебное слово. И с нашей точки зрения ничего противоестественного в этом нет. Неужели вода, камень и слово могут считаться колдовством? Это же совершенно обычные вещи, которых сколько хочешь и в Ватикане, и во Вселенской патриархии в Царьграде, где я тоже не одну свечу поставил…

Но Аксиния перебила Ружичку:

— А почему для своих опытов вы выбрали именно его?

— Он сам себя выбрал. И он хотел, чтобы этот опыт мы с ним довели до конца. Если бы я умер раньше него, тогда бы он надел мне на палец этот перстень и прочитал его послание…

— И что говорит вам этот перстень, отец Ружичка? Это же просто бессмыслица. Должно быть, все это означает что-то другое! Или перстень не говорит правду. Он нас обманывает, он лжет… Это всё суеверия…

— Может, и не лжет, — ответил старик, — может, и не лжет! В том-то и дело!

И, словно доведя до конца какую-то большую работу, словно сбросив с души какой-то груз и после этого узрев наконец некие новые горизонты, отец Ружичка вздохнул, перекрестился и, не сказав больше ни слова, спустился с колокольни.

Пятая часть

1. Пища другого тела и Монт-Сен-Мишель

После возвращения из Китая Лиза впервые серьезно столкнулась с моей болезнью. Она полностью изменила наше питание. Мы перешли на оливковое масло, отказались от большинства молочных жиров, на столе появилось много рыбы и овощей. Лиза постоянно держала зажженные свечи под посудинами с ароматическими маслами, покупала болгарское мыло с ароматом роз. Перенесла все зеркала в доме как можно дальше от входной двери и подвесила на них тибетские колокольчики, а в углу комнаты поставила медный котелок с несколькими монетками, чтобы деньги не убегали из дома. Постоянно приносила справочники по гомеопатии и зачитывала вслух отрывки из них. Вот, помню одно место:

ФАСОЛЬ СВЯТОГО ИГНАСИЯ

Такая фасоль, игнация, главное средство против острой тоски. Особенно хорошо помогает пожилым людям, которые жалуются на потери и утраты, она не дает им умереть от скорби. Игнация смазывает колесики механизма жалости и вызывает слезы.

Признаки и симптомы: показана людям, которые плохо реагируют на утешения, тем, кто считает, что о проблемах лучше не говорить, тем, кто тихо страдает, кто заболевает от проблем, кто постоянно вздыхает, а также тем, кто не хочет есть фрукты…

Мы много путешествовали, чтобы развеяться.

В Париже купили изумительную подушку для ванны и побывали в одной галерее, осмотр которой вызвал у нас новые размышления. Это была выставка в «Гран-Пале» под названием «Меланхолия». Она показывала историю меланхолии на Западе через произведения искусства. Лиза надолго задержалась перед греческой надгробной плитой некоего Демоклеидеса. Сопроводительная табличка сообщала, что предмет найден во время раскопок где-то в Венгрии. На каменной плите была изображена душа, которая смотрит на тело своего покойника, лежащего в каменном гробу, при этом сама душа выглядела вполне телесно, это была чувственная, красивая и свежая девушка.

— Вот так я хотела бы выглядеть вечно! — воскликнула Лиза, показывая мне это другое тело Демоклеидеса на надгробном камне. — Неужели нельзя этого добиться?

Мы с Лизой, несколько погрустневшие после выставки, присели в каком-то кафе отдохнуть. Лиза некоторое время молчала, а потом словно приняла решение. Заказывать она ничего не стала.

— Нужно быть внимательными к тому, что мы едим и пьем. Тело того грека с выставки наверняка не принимало пищу в первых попавшихся забегаловках, а следило за тем, что в себя вносит. Поэтому оно и стало таким красивым. Мы должны беречь наше земное тело, потому что другое тело сохранит в себе его образ и энергию. Следовательно, мы обязаны следить за тем, в каком состоянии передадим ему наше первое тело. Ты помнишь передачу по телевизору про пересадку органов?

— Нет, — коротко ответил я.

— Одному больному, который просто терпеть не мог арахис, пересадили печень от кого-то, кто любил арахисовое масло. Операция прошла удачно, но когда тот тип очнулся, он ужасно удивился. Оказалось, что он жить не может без арахисового масла! Значит, печень сохранила в себе воспоминание о своем бывшем теле, а ее другое тело переняло привычки первого тела. Так что мы не должны забывать о том, в каком состоянии передадим своему другому телу не только дух, но и первое, земное тело. Это часть эволюции, часть очищения, которое может продолжаться тысячелетиями, но это не важно, потому что Иисус говорит нам, что это возможно. Вечность запечатлена в нас, и мы все верим в вечную жизнь, независимо от того, набожны мы или нет. Христос постился не только затем, чтобы поддерживать хорошее состояние своего земного тела, но и затем, чтобы показать нам, как нужно себя очищать, если мы хотим быть вечными.

— Христос однажды сказал Иуде: «Ты принесешь в жертву тело человека, в котором Я нахожусь», — и потом действительно покинул «земное тело».

— Откуда это? — спросила Лиза.

— Так говорит одна апокрифическая рукопись четвертого века.

— Что это значит? Что Иисус вошел в свое «земное тело» из какого-то предыдущего тела? А потом из человеческого тела вернулся в первоначальное? А мы?

— Ты задаешь непростые вопросы. Но мне интересно, почему ты тоже уверена, что наше другое тело существует?

— Ты что, шутишь? Посмотри на себя. Разве ты, как и каждый человек, не уверен, что будешь жить вечно? Мы все рождаемся с надеждой на вечную жизнь. Кто бы стал создавать такой совершенный «софтвер» и «хардвер» для одноразового использования? И не забывай, Бог создал человека «по образу и подобию своему»!

С того дня Лиза резко сократила число наших обедов в ресторанах, где она не могла контролировать, что и как нам готовят. Мы стали часто бывать на знаменитых курортах с лечебными морскими купаниями. Французскую новую кухню она объявила самой здоровой, и теперь за обедом мы всегда выпивали по стакану красного вина; короче говоря, моя жена обращала исключительное внимание на то, благодаря чему живет наше тело. Она, казалось, находилась на каком-то перекрестке судьбы и была настолько переполнена энергией, что стоило ей дотронуться до выключателя, как лопались лампочки или перегорал микрофон, прикрепленный к ее одежде, когда она на телевидении рассказывала о раскопках, в которых участвовала. Писала она теперь без знаков препинания и заглавных букв, как в SMS-сообщениях. Регулярно посещала занятия йогой и научилась новым способам дыхания, отличным от тех, которыми мы занимались у себя на террасе. Она как-то сказала мне, что благодаря занятиям научилась дышать не только с помощью органов дыхания, но и через женский половой орган. Лиза говорила, обращаясь главным образом к самой себе:

— Человеческое существо должно бы было следить за тем, что вносит в себя с питанием. Следить за тем, что ест, столь же разборчиво, как за тем, кого принимает в своей постели. И в этом смысле не бывает бесплатных обедов! Корова превращает траву в молоко, а мы это молоко превращаем в мысль. И вовсе не безразлично, благодаря чему родилась твоя мысль. Благодаря чему поддерживается жизнь в нашем теле. То есть не безразлично, какую траву ест корова… Крайне неправильно и вредно то, как мы используем наше тело! Если бы только можно было избежать ненужных и вредных званых обедов! Не говоря уж о других вещах, которые наносят телу непоправимый вред! Никогда больше не соглашусь делать то, что не следует!..

А тут еще и я подлил масла в огонь, заявив:

— И одного только нашего самоочищения недостаточно, мы должны способствовать духовному и телесному очищению среды, в которой живем…

В тот год, когда я заболел, Лиза на Пасху поймала телевизионную трансляцию праздничной службы в величественном кафедральном соборе Монт-Сен-Мишель. Эта готическая церковь воздвигнута на полуострове, напоминающем огромную сковороду с ручкой, роль которой играет перешеек, соединяющий его с основным массивом суши. Католический священник, француз, который живет и служит в Святой земле и приехал в этот кафедральный собор из Иерусалима, чтобы прочесть пасхальную проповедь, поразил нас обоих, хотя не принадлежал ни к ее протестантской, ни к моей православной вере. Лиза смотрела в телевизор, буквально окаменев.

— Ты слышишь, что говорит этот человек? — спросила она меня, не отрывая взгляда от экрана. — Он говорит нам, что Христос воскрес в Своем теле, не в духе, а в теле. В таком же точно теле, какое имеем мы. И этим Он хочет сказать нам нечто чрезвычайно важное. Иисус сообщает нам: вы тоже можете достичь вечной жизни, причем в своем собственном теле — об этом говорит его пример, — только следуйте по моим стопам… Но что это значит? Объясни мне, что это значит?

— Это значит, — сказал я ей, — что Иисус считает, что наше тело может стать более совершенным, как и наш дух, причем до такой степени, что сможет устоять против времени.

— Меня интересует, что это значит практически? Что нам нужно есть, чтобы сделать наши тела устойчивыми к действию времени? Интересно, а Он ел после того, как встал из гроба?

— Евангелие приводит слова Христа: «Я имею пищу, чтоб есть, о которой вы не знаете». Это пища того, другого тела.

— Ладно, сейчас я не об этом. Известно ли нам, что Он ел, когда встал из гроба?

— Известно. Ел рыбу, ел мед в сотах.

— Ага, одно Его послание мы поняли. Рыба — это фосфор, а фосфор необходим для развития умственных способностей. Значит, ум нужно развивать до более высокого уровня, чем у нас. Что такое мед?

— Ни животное, ни растение.

— Мед — это красота, превращенная в энергию. Красота, сконцентрированная в пище. Мед — это и опыление, то есть распространение жизни вокруг себя воздушным путем… Насчет меда в сотах я до конца понять не могу, это слишком глубоко… Что-то от меня ускользает. Строители пирамид пользовались медом как лекарством. А ел ли Он хлеб после того, как встал из гроба?

— Да, — ответил я. — И хлеб ел. Ученики и узнали-то Его один раз после того, как Он восстал из гроба, именно по тому, что Он преломил хлеб перед ними.

— Меня не это интересует. Меня интересует, что именно Иисус нам дает понять, каково Его послание к нам. Давай подумаем. Итак, Он нам дает понять, что кроме рыбы и сотового меда нужно есть хлеб… Нет, что нужно есть нечто, что содержит в себе зерно… Что угодно. Пшеницу, ячмень, рожь, рис… Значит, это и есть путь к другому телу, к победе над временем. Знаешь что, я думаю, на земле есть люди, которые уже идут этим путем. Я имею в виду не только то, что они идут Его путем сейчас, а из поколения в поколение, во всяком случае что касается питания. И эти люди — те, кто живет в Азии, в Индии, Китае, Японии, они так питаются столетиями. Рыба, зерновые и мед. И их тела уже отличаются от наших. Они такие, я бы сказала, веретенообразные… В каком-то смысле… А как ты считаешь, уровень их сознания, если говорить о пище, выше нашего? Но что кроется на дне всего этого? Чем питается то, что Христос ел после того, как встал из гроба? Я имею в виду, чем питается зерно, цветок, рыба?

— Жидкостью. Несомненно, что Христос и пил.

— Есть одна история, связанная со свадьбой в Кане Галилейской. Там Он превращал воду в вино. А этим Он что хотел сказать? — задумалась Лиза.

— Вино, по общему убеждению христиан, это Христова кровь. То есть Он превратил воду в кровь. А кровь — это жизнь. И сделал Он это на свадьбе, то есть в ситуации, когда в новом браке будет зачата новая жизнь, плод. Кровь и есть та самая питательная жидкость, которая поддерживает жизнь тела. Превращение воды в кровь, то есть в жизнь, это акт, который показывает путь к зачатию.

— Что это значит? Что вода — это жизнь?

— Иисус нам говорит, что тот, кто не родится от воды, не может войти в Царство Божие.

— И что это за волшебная вода? Вода крещения?

— Да.

— А еще где-нибудь Он упоминает воду?

— Упоминает. Это связано с одним удивительным событием, которое произошло с Ним на Сионской горе. После Тайной вечери. Он направился с учениками на Сионскую гору и там оставил их на расстоянии брошенного камня. Он молился, и тогда это произошло.

— Что произошло? Ты лучше меня знаешь Библию.

— Он просил Бога, чтобы Его миновала предназначенная Ему горькая чаша. И тут с неба явился ангел, чтобы Его укрепить. Тогда Иисус покрылся кровавым потом.

— В медицине это называется гематидроз.

— Важно не то, как мы это называем, а в чем был смысл этого для Иисуса. На Сионской горе повторилось нечто, что Иисус делал и раньше.

— А здесь, на Сионской горе?

— Здесь это было послание о том, что возможно воскресение. Чтобы поддержать Его в трудный час, ангел принес Ему такое послание как ответ на Его молитву. Он словно дал Ему понять: ты можешь превратить неживое вещество, воду (то есть пот), в живое вещество, а именно в кровь (то есть в жизнь), а это значит, ты можешь воскреснуть из мертвых…

— Но пот не вода. Кроме того, он соленый.

— В том-то и дело. И женское молоко соленое, и мужское семя. Любая жидкость нашего тела солона: у нас соленый пот, соленые слезы. То есть та вода, которая превращается в жизнь, солона как морская вода. Существует одна старинная легенда о каплях слез Богородицы, рассеянных по Вселенной. Эти капли похожи на путеводные звезды, ориентируясь по которым умершие души, несомые своим другим, детским телом, ищут новые жизни. Они стремятся к каплям воды, чтобы, как Иисус, превратить их в кровь, в новую жизнь.

— Значит ли это, что во Вселенной есть питательная жидкость, вода, которая может превратиться в жизнь? Откуда вода на Земле? Упала с неба?

— Происхождение воды — это загадка. Верования ессеев говорят о воде жизни, которую привносит в нашу кровь ангел.

— Зачем существует вода? Почему она откликается на хорошие и плохие слова, почему умеет слушать музыку и, как говорится в одной книге, считать?

— По общепринятому мнению, она явилась из Вселенной в виде дождя. Тот небесный дождь и сегодня ежедневно выпадает на землю, но в таких небольших количествах, что на фоне обычных осадков это почти не заметно. Между тем, этот небесный дождь падает на землю уже более четырехсот миллиардов лет, так что можно представить себе, что этого оказалось достаточно, чтобы наполнить океаны, моря и реки.

— Если во Вселенной есть вода, то можно ожидать, что там есть и жизнь. Может быть, там есть и моя жизнь в каком-то другом теле, в каком-то другом «настоящем», как ты говоришь. Может быть, я могу ожидать, что где-то во Вселенной существует капля питательной жидкости и какое-то мое другое «сейчас», где я, словно пришелец в скафандре, нахожусь в своем небесном теле…

2. Сатана пьет яблочный сок

Дней через десять после нового приступа болезни мне приснилось, что я сплю в старинной деревянной кровати с четырьмя столбиками по углам. Наверху каждого столбика имелся шар. На кровать, прямо посреди моего сна, уселся дьявол со скрипкой. У него было три носа, и вид он имел ошеломляющий. Ему было не более семи-восьми лет, и он был девочкой. Прежде чем он заиграл, я успел его спросить:

— Как тебя зовут, куколка?

— Сам не видишь, я Бафомет.

И Бафомет шмыгнул одним из своих трех носиков.

— А откуда ты сюда пришла?

— Если отсюда блосис камень в глубину, он упадет после тлетего дня. Вот тепель ты, папуля, и подумай, откуда я плисла.

— С каких это пор вы, сатанята, меняете пол и становитесь девочками?

— Чтобы соответствовать лазвитию у вас. Мы стали женского пола с тех пол, как женщины у вас на Земле получили плава. Сейчас женщины у вас становятся все сильнее и влиятельнее, так что и мы плиспосабливаемся. И мы лазвиваемся в этом наплавлении. Чтобы быть à la page[12], мы моделнизилуемся, папуля! Я тоже не вечно буду такой маленькой! По меле уклепления положения женщин и я буду уклепляться… Но хватит воплосов, кончай с этим, тем более ты и сплашивать-то не умеешь. Все влемя неплавильно задаешь воплосы. Тепель послушай, что тебе я скажу…

И начала играть на скрипке. Там, во сне, я узнал и то, что именно она играет. Я слушал эти трели и чувствовал, что дьявол прячет улыбку в слезы, погружает мажор в минор, теплое в холодное, время в вечность. Закончив произведение, трехносая девочка опустила инструмент и спросила:

— Понял, что я тебе говолила?

— Да, понял. Ты стала забывчивой. Повторяешься! То же самое ты уже один раз говорила, двести лет назад, когда ты была еще мужского пола, и говорила ты это одному итальянцу по имени Тартини. И он запомнил сказанное, от первого до последнего слова. И повторил на своей скрипке, как только проснулся.

— Повтолить-то он повтолил, да только ничего не понял! Музыку, папуля, можно декодиловать словами, вот что я хочу сказать! Плевлащаешь звуки в цифлы, а цифлы в буквы и тогда понимаешь, что я говолю. Но вам, людям, одно и то же надо повтолять по многу лаз, чтобы вы один лаз все-таки услышали. Я хочу лассказать тебе, как выглядел настоящий большой взлыв, как была создана Вселенная.

— Это меня не интересует. Столько существ родилось и умерло, ничего не зная о том, как выглядел настоящий большой взрыв! Я тоже обойдусь без этого знания.

— Но, папуля, куда отплавится твое длугое тело, как не сквозь Вселенную и сквозь века? И ты будешь говолить мне, что тебя не интелесует, как возник космос и как он выглядит?

Помню, как я изумился во сне и какими-то словами, которых сейчас не помню, подтвердил, что меня это действительно не интересует, на что девочка отрезала:

— Я действительно, как ты любишь говолить, не вижу будущего, я слепа в отношении завтлашнего дня, но зато мои воспоминания глубоки как Вселенная, и я помню, как возник оклужающий нас мил… Так что я могу тебе лассказать, как плоизошел большой взлыв. Но ты и сам это знаешь. Вспомни!

— Что вспомнить? Большой взрыв?

— Могу тебе налисовать, если тебе так легче будет понять.

И девочка достала из кармана кусочек канифоли, которой смазывают смычок, и начертила на полу две скрещивающиеся черты.

— Вот это, здесь, вечность, а это влемя.

Потом бросила канифоль так, как бросают биту при игре в «классики», и движением ноги отправила ее точно в точку пересечения двух линий. И здесь раздавила своим крохотным копытцем, на котором висели колокольчики.

— Слышал? Это был большой взлыв! Так возникла Вселенная: влемя лассекло вечность на две части. Из одной вечности получилось две — плошлое и будущее.

И тут вдруг перестала коверкать слова и заговорила гладко, без ошибок:

— Итак, подведем черту: когда впервые пересеклись вечность и время, произошел большой взрыв, и в результате возникла Вселенная. Эхо большого взрыва породило бесчисленное множество малых взрывов, бесчисленное множество новых пересечений вечности и времени, в которых зародилась жизнь. Это и есть все ваши «настоящие»… Но давай пока оставим большие темы и вернемся к твоей личной маленькой теме. Ты, папуля, утверждаешь, что после смерти у тебя будет другое тело. Это не так! Если бы другое тело существовало, оно было бы и у меня! После грехопадения мы оделись в звериные шкуры, и на этом все кончилось. То, что было до этого, — было и больше не повторится.

— А Якоб Бёме?

— Ха! Он говорит, что до грехопадения у нас было стеклянное тело. Для того, чтобы были видны все, даже мельчайшие, наши помыслы. А почему потом мы облеклись в звериные шкуры? Этого твой Бёме не говорит. Да для того, чтобы не все в нас было доступно наблюдению и контролю! Потому что внутри нас, папуля, похоть, одна похоть, и ничего больше!.. Но тебя и не интересует это стеклянное тело из Рая. Тебя интересует, существует ли другое тело, то, что появляется после смерти. Неужели ты действительно веришь в эту чушь, которой морочишь голову и себе, и другим? Забудь! Даже если бы оно существовало, ты никогда не захотел бы его иметь!

— Что ты имеешь в виду?

— Я ничего в виду не имею. Не я, а ты описал другое тело, причем описал прекрасно! Вспомни!

— Где я его описал?

— Вспомни, вспомни! Не ты ли рассказывал своей жене про венецианский карнавал? Вспомни! Там один из твоих любимых писателей встретил вампира. Это другое человеческое тело было мелким, старым, грязным и лживым, оно блеяло и пожирало бабочек. И называлось — упырь! Ты сам это говорил. Тебе бы хотелось заиметь такое другое тело?.. А есть примеры и похлеще. Вспомни-ка египетские мумии! Их хранили для того, чтобы с их помощью пополнять силы другого тела египетских фараонов! Осмотри Каирский музей! Там выставлены все сохранившиеся фараоны, а точнее, их тела. Сам видел, какой силы можно ждать от этих тел! Ты бы хотел заполучить такое после смерти? Чтобы оно поддерживало твое другое тело?.. Я уверена, что нет! Так что твое уравнение не годится. Все сотри! Составляй другое! Вспомни!

— Золотце мое, не стращай меня огородным пугалом! Зря стараешься! Все знают, что к будущему ты слепа, ты не видишь его, потому что в будущем нет твоей паутины, там нет времени. Мумия действительно представляет собой отражение индивидуума, она хранит все существенные компоненты конкретного организма, его ДНК — кости, волосы, ногти и забальзамированную кожу. На основании этой биологической формулы можно воссоздать существо, то есть создать по этим образцам новое тело. Возможно, новое тело будет иметь все то же, что и это, старое тело, то есть наряду с физическим и эфирное, астральное и ментальное тела, но нам это не известно. Да это и не важно… И вампир тоже представляет собой разновидность мумии. У него только костей нет, но есть зубы, кожа, волосы и ногти…

Юной дьяволице мой рассказ явно не понравился. Она хлюпнула одним из своих трех носиков, словно собираясь заплакать, и спросила, прервав меня на полуслове:

— У тебя тут сока не найдется, попить?

— А какой бы ты хотела?

— Можно яблочный, если есть.

Я подошел к столику с напитками и увидел на нем яблочный сок. Взял стакан и налил дьяволице немного сока.

— Спасибо, — сказала «девочка» и, сделав глоток, вдруг раздвоилась. Одна продолжала сидеть на кровати со скрипкой в руках, а вторая, развалившись в моем кресле в стиле бидермайер, потягивала сок.

Тут я кстати вспомнил, что кресла этого уже давно нет, мои борзые как-то раз в приступе ярости разодрали его в клочья. И еще кое-что показалось мне странным. Ни тот, ни другой дьявол не сознавал, что их стало двое. Когда тот, что сидел в кресле, протягивал мне стакан, чтобы я подлил ему сока, то протягивал руку, правда без стакана, и тот, который был на кровати, и я наливал и ему тоже, но сок на кровать не проливался. Я не мог понять, то ли они надо мной издеваются, то ли из-за этого трюка с удвоением и сами попали в дурацкое положение.

Когда тот, на кровати, выпил второй стакан сока из чего-то, чего я видеть не мог, он пристально посмотрел на меня и спросил:

— Неужели ты меня не узнаешь? Вспомни!

И тут я увидел, что теперь на моей кровати с той же самой скрипкой сидит очень красивая женщина. На ней было платье рококо с глубоким декольте. На руке, в которой она держала смычок, был зеленый перстень.

— Вспомни меня! Я Забетта. Та самая скрипачка из Венеции. Консерватория дельи Инкурабили! Неизлечимо больная в своем первом теле, в другом теле я искала и нашла здоровье, как мне и обещал перстень, когда позеленел. Так что живой камень перстня не лгал! То мое другое, здоровое тело отправилось в бесконечную Вселенную, потому что бесконечность соответствует здоровью. К сожалению, моя вселенная оказалась ложной. Это было похоже на то, как будто чихнешь, а потом вдохнешь воздух. Та вселенная пережила большой взрыв в фиксированном времени, а затем, достигнув максимального расширения, начала сжиматься. Дело в том, что бесконечная вселенная дышит. Но тот экземпляр вселенной имеет один недостаток: он вообще не располагает вечностью… Он был создан в бесконечном пространстве, в котором расширялся все быстрее и быстрее, но в конечном времени, то есть без вечности. Так что у меня не получилось вечной погони по бесконечности за каплей питьевой воды, и, таким образом, я не смогла получить «пищу агнца Божьего», то есть слезы Богородицы. Капли воды рассыпаны по бесконечной Вселенной, и, чтобы напиться, требуются века. Так я начала страдать от жажды, или, как говорит легенда восемнадцатого века, оказалась в руках «черных князей»… А кто к ним попал, тот навсегда мертв.

Тут вдруг ко мне обратился другой дьявол, развалившийся в кресле:

— Неужели ты и меня не узнаешь? Вспомни и меня!

Оказалось, что он теперь в монашеской рясе с надрезанной прямо через грубую ткань мышцей руки. На нем был синий перстень.

— Я иеромонах Гавриил. У меня в моем первом теле не было любви, поэтому, попав в другое тело, я принялся искать ее во Вселенной, которая располагает вечностью, потому что вечность соответствует любви. Это показал мой перстень, приобретший синий цвет. Но это не помогло мне выжить. Сейчас я знаю, какая разница между Христом и нами. Разница в смерти. Это две разных смерти.

— В каком смысле? — удивился я во сне.

— Он воскрес для вечности, а мы после смерти продолжаем идти к своему будущему.

— Что это значит?

— Мы все еще не научились, как выбрать правильное направление на вертикали вечности. Как говорит Святое Писание, «имеющие глаза да видят», и мы не видим, куда нужно сворачивать. Мы еще не созрели. Наше тело, то, первое, недостаточно очистилось. И это отражается на нашем другом теле. Может быть, однажды, если мы его очистим…

— А что же произошло с тобой?

— Я забрел в пространственно конечный, но погруженный в вечность космос. Он безвременен. В нем действительно нет возможности выжить, потому что вечность там не пересекается со временем, ведь его там нет, поэтому там нет условий жизни для человека. В таком месте не найдешь того, что мы назвали «хлевом для агнца Божьего». Не стоит и пытаться, напрасный труд…

С этими словами дьявол сбросил с себя монашескую рясу и встал, чтобы что-то взять с постели. Он снова был в единственном числе, а тот, что сидел на постели, исчез. Там лежали только скрипка и смычок. Я подумал во сне: интересно, а когда я проснусь, найду я их на своей кровати?

— Теперь на очереди третий вариант, — продолжил он. — Эта модель космоса для тебя имеет особое значение. Вначале центры тяжести Вселенной были распределены равномерно, плотность материи была совсем небольшой. Однако началось сжатие, контракция, и когда эта самосгущающаяся Вселенная достигнет максимума плотности, снова начнется расширение до бесконечности. Не надо забывать, что дышит и время, а не только пространство! И время расширяется и сжимается, папуля, задумайся над этим. Время конвертируется. Оно поедает само себя. А что возникает в тот момент, когда время бесконечно расширилось и еще не начало сжиматься? Оно на мгновение становится вечностью! Таким образом, здесь мы имеем в распоряжении не только время и вечность, но и пространство. Вот тут-то и происходит настоящий большой взрыв. Это значит, что при взрыве ты, несомый своим другим телом, окажешься очень, очень далеко, но потом, коль скоро в твоем распоряжении достаточно времени, успеешь вернуться, увлекаемый сжатием пространства и вечности (которые, вспомни, дышат). И знаешь, что тогда будет?

— Что?

— Тогда к тебе вернется твое другое тело и встретится с твоим первым телом. И с этого момента ты сможешь утверждать: другое тело существует! Сможешь сказать: мое другое тело будет иметь счастье выжить только в этом третьем виде Вселенной. Но подумай, есть ли смысл в таком счастье? Во встрече с самим собой? Если это так, как оно и должно быть в такой системе, нам нет спасения. Куда деть свое другое тело так, чтобы не встретиться с ним? Если бы я нашла, куда бежать от самой себя, я бы уже давно это сделала! Это же можно сказать и про тебя!

— Боюсь, что нельзя. Если наши другие тела — это те инопланетяне, над существованием или несуществованием которых мы веками ломаем голову, если наши другие тела устремляются во Вселенную в поисках своего нового «настоящего» и капель воды, может случиться, что эта Вселенная, которая постоянно и со все возрастающей скоростью расширяется, унесет их так далеко от нас, что мы больше не сможем поддерживать взаимную связь даже с помощью мыслей, наша мысль уже никогда не успеет догнать их, и мы больше не сможем установить, имеем мы другое тело или нет, другими словами, есть ли во Вселенной инопланетяне, или их нет…

— Какая прелесть! — воскликнула «девочка». — Вот, оказывается, на что ты надеешься. У тебя движущей силой для бегства во Вселенную является страх встретиться с самим собой. Лучшего не придумаешь. Надеешься, что в другом теле тебе не придется встретиться со своим первым телом. А ты знаешь, что означала бы встреча твоего первого тела с твоим другим телом?

— Что? Интересно узнать твое мнение.

— Такую встречу в ваших священных книгах Иисус называет Страшным судом, а Будда реинкарнацией. Если исходить из этого, то я утверждаю, что ты бы хотел избежать встречи твоего другого тела с первым, не так ли? Или оттянуть эту встречу как можно дальше во времени. Правда? Ведь тебе было бы страшно. Вспомни! Разве не так? И сам Иисус с трудом справлялся с этим. Вспомни, как Он сказал Марии Магдалине: «Не прикасайся ко Мне, потому что Я еще не вернулся к Отцу Своему…» Он едва сумел обуздать два своих тела, оказавшихся в один момент вместе. Слабак!

— И что же, по-твоему, вытекает из этих рассказиков? — поинтересовался я, садясь на кровати.

— На твое счастье, ни одна из этих моделей не является настоящей. Они не соответствуют современному положению дел в космосе.

— А какая же настоящая? — спросил я, едва не проснувшись от того напряжения, с которым ждал ответа.

— Настоящая — четвертая, та, которая и не снилась твоей астрономии.

— И что там, в той настоящей?

— Этого я тебе не скажу. Мне эта настоящая вообще не интересна. Сам узнаешь.

— Когда?

— Как только умрешь, — поставила точку малышка Бафомет, снова шмыгнув одним из трех носиков, и направилась к двери. Она слегка прихрамывала. По мере ее удаления от меня смычок постепенно искривлялся и превратился в хвост, а скрипка в задницу. В дверях «дитя» обернулось и добавило:

— И имей в виду, это не я тебе снилась. Снился ты мне.

3. Глава для тех, кто не любит думать

— Не согласятся ли красавица и чудовище в ближайший вторник прийти ко мне на ужин? — спросил меня как-то в пятницу Теодор Илич Чешляр.

Когда я передал его вопрос Лизе, она сказала:

— Для меня это не самый подходящий момент, но все зависит от тебя, ты хотел бы пойти? Насколько я помню, между тобой и этим Теодором какой-то особой любви нет. Интересно, кого он хочет нам показать?

— Наверное, свою избранницу. Он собирается жениться, и это будет чем-то вроде ужина в честь обручения. Он заказал в ресторане мясо молодой акулы и какое-то особенное вино.

— А не поздновато ему венчаться?

Когда мы в назначенный день появились в белградской квартире Теодора, все было готово, стол накрыт, но особа, которая должна была стать для нас сюрпризом, еще даже не возникла на горизонте. Теодор выглядел великолепно, он был в подтяжках и курил трубку, дым которой наполнял комнату мягким запахом яблок с корицей. Он нервничал, а когда наконец раздался звонок у входной двери, ввел в комнату даму, которая вызвала шок и у Лизы, и у меня. У каждого из нас по разным причинам. На ней был длинный черный жилет из конопли поверх белого платья и чарующая улыбка с избытком сияющих зубов. Платье было подпоясано мужским галстуком в радужную полоску.

— Имею честь представить вам мадемуазель Лидию Сакач, — начал Теодор, но, к моему изумлению, Лиза прервала его, резко заявив:

— Нет необходимости. Мы знакомы.

И тут же пришлось удивиться Лизе, так как Лидия, обратившись ко мне, заявила:

— И мы знакомы. Мы учились в одной школе.

— Все трое! — добавил Теодор и тут же спросил: — А откуда знаете друг друга вы?

На что Лидия сухо пояснила, что с Лизой они встречались во время раскопок в Китае.

— Ну, знаешь, я была готова к чему угодно, но только не к тому, что сегодня вечером здесь встречусь с тобой. Я вообще считала, что ты француженка, — добавила Лиза, и взгляд ее остановился на волосах Лидии.

У гостьи моего друга в завязанные узлом волосы была воткнута необычная китайская палочка, такая, какими пользуются для еды, из красного дерева, с бабочкой, вырезанной на утолщенной верхней части.

Когда мы сели за стол, Теодор разлил нам ледяное вино фиолетового цвета с запахом розы, поднял запотевший бокал и торжественно произнес своеобразный тост:

— Сегодня вечером я хотел бы сообщить вам нечто весьма важное для меня. Я попросил мадемуазель Лидию стать моей женой, и сегодня вечером мы услышим ее ответ.

Этот ответ стал вторым шоком за время нашего визита. Последовал он далеко не сразу, а только под конец ужина, в течение которого мы не понимали ни что должно было бы происходить, ни что происходит на самом деле. В комнате воцарилось напряжение, казалось, что из вина, которое мы пили, испарялись и витали над нами энергии соли, сахара, лимона и полыни, всего того, что в сочетании может сделать вино превосходным. Правда, в тот вечер все эти энергии не вызывали в нас хорошего настроения. Паря где-то над нами, они словно не решались проявить себя, и от этого вино не бодрило. Никто не понимал, что ест. Разговор повисал на кончике ножа и вилки…

Наконец Лидия, задумчиво вертя в руках бокал, заговорила:

— Прежде чем я дам ответ, мой дорогой Теодор, мне кажется, тебе следует кое-что узнать о моей жизни, особенно о том ее периоде, когда мы потеряли друг друга из виду, когда мы годами не появлялись в этом городе и в этой стране. Возможно, ты всем нам подстроил ловушку, потому что моя исповедь прозвучит перед присутствующими здесь свидетелями, но ничего не поделаешь… Начну я с тех дивных дней, когда мы вместе ходили в школу, в одну из белградских гимназий неподалеку от Ташмайдана. И когда мы с тобой начали «развлекаться», как это тогда называлось. На катке, с обжигающими поцелуями под музыку на ледяном воздухе парка. Все начиналось прекрасно, и, как ты знаешь, гимназия запомнила нас как одну из тех идеальных пар, какие встречаются в каждом поколении лишь раз. Потом ты решил поехать в Италию, навестить свою тетю, а меня оставил здесь. Ты не лишил меня невинности только потому, что был невероятно ревнив и боялся, что без тебя я пущусь во все тяжкие. Так мы и расстались, уверенные, что это ненадолго. Помнишь, тогда повсюду звучала одна песенка, которую мы все знали:

Приходи, приходи без пяти пять,

Надо что-то важное мне тебе сказать,

Приходи, приходи без пяти пять,

В этот раз не заставлю тебя я ждать…

Я и пришла без пяти пять, а ты — нет. Ты, мой котик, опоздал примерно на четыре тысячи лет. Я не знаю и не хочу знать, что ты нашел в Италии, а потом неизвестно где, но, учитывая то, что ты попросил моей руки, считаю своим долгом сообщить тебе о том, что происходило со мной во время этой паузы в наших отношениях, которая несколько затянулась…

Над столом повисло молчание, еще более глубокое, чем наши воспоминания, только звякнул Лизин нож. Потом Лидия снова заговорила, и мы услышали нечто невероятное. Говорила она медленно, внятно, прицеливаясь в Теодора то одним, то другим глазом через зубцы вилки, которую держала перед лицом.

— Как это бывает с любой жизнью, и в мою жизнь тоже захаживали посетители. Одни более, другие менее глубоко проникали в мое тело. Все эти другие, чужие тела, как и всех посетителей, я принимала с большей или меньшей степенью радушия, всех их я в большей или меньшей степени любила. Первым, кто через мою девическую ауру внедрил в меня биение своего сердца, был преподаватель китайского языка, профессор Алексей Скобцофф, китаист парижской высшей школы, Института восточных языков и литератур на рю де Лилль. У него были глаза разного цвета и член, похожий на член его знаменитого земляка Распутина, который и по сей день хранится в банке с формалином. Он научил меня не только китайскому языку, но и тому, что будущее способно обновляться. Следующим был Ян Руисбрёк, специалист по нордической магии в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Этот был слегка косоглаз, что придавало ему особый шарм. Он целый месяц продержал меня взаперти в своей квартире на Сорок второй улице, кормил и одевал как царицу, а сам не мылся и не грязнился. Выпустил он меня через четыре недели и больше никогда не посмотрел в мою сторону. Шакик Шораварди из Института современных искусств в Лондоне обучил меня йоге и тому, как (если я захочу) правильно выговорить священный слог «ОМ», чтобы извергнуть из себя его семя. Следующим, если не ошибаюсь, стал миланский врач Эдуардо Фрутти. В молодости он был номинирован на «Оскар» за музыку к кинофильмам, а к тому моменту, когда мы встретились, у него была и одна номинация на Нобелевскую премию в области медицины. Он был богат, а зарабатывал тем, что приживлял женщинам новую плеву, используя кусочек кожи с века пациентки. Однажды он и мне предложил сделать такую операцию, причем бесплатно, но я отказалась и рассталась с ним навсегда…

— Тут, Лидия, ты была не права, по-моему, ты, как говорится, промахнулась, — вмешалась Лиза в исповедь, которую мы слушали в ледяной тишине. — Может быть, ему захотелось лишить тебя невинности во второй раз, если не он сделал это в первый, может, он пожелал твоего другого, невинного тела.

Осталось непонятно, то ли Лиза хотела повернуть разговор в другое русло, чтобы разрядить напряженность, то ли вообще обратить все в шутку. Почувствовав это, Теодор Илич Чешляр включил музыку. Зазвучал голос какого-то восточного певца, который, казалось, пел, стиснув зубами тряпку…

— Это ты хорошо сказала, — ответила Лиза сквозь звучащую мелодию, — но я прекрасно знала, что мою повторную дефлорацию он предназначал не себе. Операция должна была стать чем-то вроде его небольшого прощального подарка мне, чтобы с помощью этой повторной невинности я продалась подороже какому-нибудь Теодору или другому охотнику до поздней любви. Мне даже жалко было уходить от моего хирурга, потому что он был красив, ездил на «бугатти», великолепно играл на рояле (у него был «Стейнвей», и я мечтала, чтобы меня в нем похоронили), у него были волнистые волосы, блестящие ухоженные ногти, белые зубы, гладкая кожа, одним словом, его ДНК заслуживала использования после его смерти. Умер он три года назад где-то в Азии, от птичьего гриппа. Меня утешил один армянин, специалист по компьютерам из «Europian Educational Network», он выучил меня на порногладиатора, это такой секс, между спортом и убийством. У этого были очень сильные икры, он всегда мочился сидя и был чемпионом по гребле на какой-то лодке в каком-то колледже. Он повез меня в Константинополь, там, на Мисир-базаре, купил мне ожерелье из плетеной золотой нити (двадцать два карата, двенадцать тысяч узелков на квадратный дециметр) и навсегда исчез из моей жизни в улочках Капали-чаршии, бросившись вслед за каким-то хорошеньким мальчишкой. Он оставил меня одну в турецкой столице, а мальчишку наверняка догнал, потому что позже, насколько мне известно, оказался в госпитале для больных СПИДом во Франции.

— Да твой каталог, пожалуй, не уступит списку кораблей у Гомера! Ты что, хотела иметь детей от представителей всех рас? — воскликнула Лиза и расхохоталась, но Лидия никак не отреагировала на ее слова. Она, не сводя глаз с Чешляра, продолжила перечень. Ужин стоял нетронутым и остывал рядом с бокалами фиолетового вина, которое все непоправимее становилось теплым.

— Следующим был доктор Уинстон Хев Фицджеральд, специалист по биоинженерии из Института биохимии в Бостоне. У него были кривые волосатые ноги, которые он тайком брил, и он утверждал, что у него есть другое тело. И что он может его почесать. Я как-то поинтересовалась у него, что это значит, и получила полный курс обучения. Это была излюбленная тема его самой узкой специализации. Суть дела состояла в следующем: Церковь считает, что причиной всех болезней является грех, с их точки зрения и смерть это болезнь. Мы так не считаем. Как же нам не умирать? Клетка нашего первого, земного тела атрофируется, и поэтому мы умираем, клетка рака не умирает никогда, она вечна. Подобным же образом некая разновидность клетки, похожей на клетку рака, дает нашему другому телу возможность существовать и после смерти… На это я ему возразила, что другое тело есть и у меня, но что свою другую киску я ему не дам, а сохраню ее для кого-нибудь получше, чем он… У тебя нет причин для радости, котик, — тут Лидия обратилась к Чешляру, — свое другое тело я берегу не для тебя…

Тут Лиза опять не выдержала и сказала:

— Думаю, что насчет другого тела ты далеко не всегда отделывалась шутками.

— Давай сразу расставим точки над «i» — мой любовник из Китая, Гораций Керуак, убит вовсе не потому, на что ты сейчас намекаешь: что я ради гадания хотела заполучить перстень, который ты видела в тот день на его мертвой руке. Керуак был убит в результате противоборства спецслужб, об этом, кстати, не так уж трудно было догадаться. Обычное дело для такой профессии! Для меня это стало большой потерей. У него было совершенно безукоризненное, стремительное тело. Он хорошо понимал всю опасность своей работы и то, насколько ненадежно его положение в Китае. Он-то и был тем, кто собирался колдовать, дорогая моя Лиза, а я просто помогала ему, раздобыв для него одно заклинание, необходимое для этого колдовства. Кроме того, я думала даже во сне.

Мы с Лизой переглянулись, вспомнив, что нам рассказывал Теодор о торговле заклинаниями, и Лиза, не сдержавшись, выпалила то, которое было известно ей:

— attor uf aiv al iuq ehc eipmoc inna. Это ты для него раздобыла?

— Откуда ты это знаешь? — изумился Теодор, который до сих пор молчал, словно набрал в рот воды, а Лидия в бешенстве воскликнула:

— Рылась в моих вещах в Китае?!

— Для этого незачем было рыться. Просто меня поселили в твою комнату немного раньше, чем ты ожидала. Но дело-то не в этом, а в том, что ты с этим заклинанием сделала.

Теодор сидел так неподвижно, словно прирос к своему стулу, а Лидия запальчиво возразила:

— Вопрос сформулирован неправильно. Дело не в том, что сделала я, а в том, что сделал с ним Керуак. Он решился на это колдовство, воспользовался заклинанием, а потом не снимая носил на пальце каменный перстень, чтобы, если он погибнет, хотя бы я смогла узнать, есть у человека другое тело или нет.

— Так ты узнала? Как только мы обнаружили его в твоей кровати, ты сняла перстень с его руки. Значит, ты знаешь, ты увидела это по цвету перстня.

— Да, я все увидела и все узнала, но ничего не скажу. Могу только сообщить для твоего общего развития, что наше другое тело старше первого, что аура, то есть световая оболочка живого существа, ее еще называют мандорла, отделилась от тела Керуака, лежавшего в нашей комнате с воткнутой в нос китайской палочкой для риса, и исчезла, унося в своей памяти некоторые части его тела.

— Какие? — тихо спросила Лиза.

— Сама знаешь. Все, что женщины хранят в памяти о дорогом им мужчине. Это может быть память о его зубах, усах и бороде, память о том, какой была его кожа или ногти. Может быть, память о голосе.

— И куда это чудо исчезло?

— Может быть, ты сама мне скажешь?! Тебе никогда не приходилось раздваиваться? И видеть себя сидящей и писающей в импортный унитаз испанской или японской марки? Вот так оно и было. Та, другая женщина видела тебя из какого-то другого, своего «настоящего», из настоящего момента, который не из твоей, а из параллельной твоей реальности. Кроме того, прими во внимание, что эту женщину, которая видит, как ты сидишь на своем унитазе, ты видеть не можешь.

— Это что, какой-то вид однонаправленного взгляда, взгляда без обратной связи?

— Да, что-то в этом роде. Представь себе два ночных поезда, идущих в разных направлениях и на мгновение встречающихся в темноте. А теперь представь, что в одном из них есть освещение, а в другом нет. Пассажиры из неосвещенного поезда могут без труда увидеть все, что происходит в освещенном, при том что их самих не видно. Так и Керуак мог увидеть в нашей комнате нас с тобой и свое мертвое тело из своего нового «настоящего». Из своего другого тела. Таким образом, этот однонаправленный взгляд без обратной связи, который в честь моего покойного любовника мы можем назвать «взгляд Керуака», пересекает бесчисленное множество путей, местностей и пространств и устремляется в недостижимое, в бесконечность, в вечность, потому что мы можем представить себе, что взгляд не имеет конца…

— А что такое синхронизация? — немедленно заинтересовалась неутомимо любопытная Лиза.

— Это было доступно только Иисусу. Синхронизация — это зажечь свет и в другом поезде. Но Керуак этого не мог, и его духовное тело находилось в какой-то другой реальности, в другом поезде рядом с нами, и могло нас видеть, но мы его видеть не могли…

— Откуда ты тогда знаешь, что он мог нас видеть?

— Знаю, потому что мы договорились, что он подаст мне знак.

— Скажи, о чем с тобой говорили парни из спецслужб? И главное — он тебе подал знак?

— Подал. Но об этом я больше не скажу ни слова.

— А я тебе скажу, что у китайской палочки для риса с бабочкой на конце, как у тебя в волосах, есть пара. Такие палочки всегда парные. Их всегда две. Именно такой палочкой красного дерева убит в Китае твой любовник Гораций Керуак! Ты его убила? Ведь его нашли в нашей комнате, в твоей кровати.

— Не смеши меня. Я ношу «сестру» той палочки, которой убит мой любовник, в память о нем. Неужели ты думаешь, что его коллеги просто так отпустили бы меня, если бы что-то заподозрили? Даже тень сомнения — и ни ты, ни я не сидели бы сейчас в этой комнате.

— А при чем здесь я?

— Они попытались бы вытянуть у тебя признание о том, насколько ты была в курсе моих планов. Но еще до того, как вызвать нас на допрос, они знали, кто его убил. Допрос с их стороны был просто жестом вежливости по отношению к покойному и чисто протокольным мероприятием. Кроме того, у меня не было совершенно никаких причин убивать Керуака. В постели он был великолепен. И семя у него было горячее, чем у всех остальных. В том числе и у тебя, мой котик! — Этими словами Лидия наконец выстрелила в Теодора через вилку, которой по-прежнему прикрывала свое лицо.

— Прекрати издеваться над Теодором, — вдруг взорвалась Лиза. — По крайней мере, в нашем присутствии. Опусти эту дурацкую вилку! Почему мы должны все это терпеть? И вообще, нам лучше всего сейчас же уйти.

Сказав это, Лиза встала из-за стола. Я почувствовал себя настолько неловко, что бросил на стол салфетку и тоже встал:

— Это самое уместное, что мы можем сделать. Лучше вам остаться вдвоем и спокойно все обсудить. С глазу на глаз. Мы вам только мешаем. И отвлекаем внимание от важных для вас тем.

— Не получится! — оборвала меня Лидия и, обращаясь к Лизе, сказала:

— Твой любимый муженек тоже часть моей истории.

— Что ты имеешь в виду? — изумилась Лиза и села. Потом медленно, очень медленно повернула голову в мою сторону и посмотрела на меня.

Через этот леденящий кровь взгляд в меня впились глаза всех ее имен, чередой следовавших друг за другом из поколения в поколение: Амава, Арзуага, Эулохиа, Ихар, Свифт. А под конец меня хлестнуло взглядом и ее прозвище Имола. Этот ураганный огонь из недр истории заставил меня сидеть не шелохнувшись.

— Да, дорогая моя, твой любимый котик был одним из тех, кто не решился лишить меня невинности, хотя я предоставила ему не одну такую возможность. Я сказала: уж лучше ты, чем кто-то незнакомый…

— Пошли отсюда! — выкрикнула Лиза и снова встала, встал и я, хотя, как и все мужчины, думал, что дело все еще можно поправить, несмотря на то что все возможности для этого были уже безнадежно упущены. Мы оставили собирающуюся обручиться пару наедине с их историей…

Что было с ними потом, я никогда не спрашивал. Лиза вела себя так, словно ничего не произошло, хотя с тех пор и до конца моей жизни говорила со мной исключительно по-английски. Впрочем, длилось это недолго.

Что касается Теодора, предполагаю, что их обручение не состоялось, как она того и хотела. Во всяком случае, он больше не упоминал ни о Лидии, ни о своей женитьбе. А Лидия?

Она продолжала думать даже во сне.

4. Сны Лизы Свифт

Однажды утром Лиза снова рассказала мне свой сон:

— Мне снилось, что мы с мужем пытаемся заснуть где-то во дворе, на земле, завернувшись в нечто напоминающее одеяла. Вокруг мрачно, грязно, но сухо, мы выбрали место рядом с какой-то стеной, то ли это был загон для скота, то ли курятник, во всяком случае, он нас хоть отчасти заслонял от ветра. И мы там устроили себе подобие лежанки. Задремали, но тут же очнулись, почувствовав, что кто-то или что-то подкрадывается к нам из близкого сумрака, из окружающего нас темного пространства, которое и без того внушало страх. Это был белеющий призрак, который пытался подобраться к нам поближе. Я прикрикнула на него, он отступил немного, но в покое нас не оставил. Вскоре начал снова подкрадываться, более угрожающе, словно хотел напасть, прогнать нас с нашего места. Мы отступили вдоль стены, но он продолжал пугать нас и подбирался все ближе. Я знала, что кричу на него, а кричал ли и он, не знаю, вроде бы нет. Но рычал и подступал все ближе. Вдруг при очередном и самом решительном его наскоке у нас за спиной, в постройке, возле которой все это происходило, раздался шум, открылась дверка, и из нее появилась еще одна фигура, значительно меньшего размера, но тоже закутанная в белое. В ужасе мы не могли понять, от кого защищаться. Тут большой призрак кинулся на нас, мы отскочили в сторону и увидели, что призрак поменьше, которому мы теперь не загораживали дорогу, стремительно бросился к нему. И тут до нас дошло, что эти звери были матерью и детенышем и что все это время мать просто пыталась пробраться к нему, а мы, сами того не подозревая, ей мешали.

Проснувшись, Лиза никак не могла понять смысл своего сна, но днем позже все прояснилось само собой. Мы поняли, что ей снилась смерть. Ее дитя, дитя смерти, было в нашей власти. Не верни мы смерти это дитя, ей пришлось бы убить нас, чтобы спасти свое потомство. А коль скоро мы ей вернули младенца, то есть освободили дорогу к нему, она оставила нас жить.

— А вдруг в следующий раз у нас не хватит присутствия духа для того, чтобы просто уступить ей дорогу? — испуганно сказала Лиза, а потом спросила меня: — Что такое дитя смерти?

Я ответил без колебаний:

— Возможно, смерть совсем не такая, как мы себе ее представляем. Кто знает? Может, это что-то совсем другое? Может, и у смерти, так же как и у нас, есть другое тело? Маленькое, развивающееся? Может, у каждого из нас есть две смерти, а мы думаем, что только одна? А может, не одна, не две, а больше?..

После этого сна Лиза начала меня бояться. Тем не менее каждый вечер она мысленно рисовала окружность вокруг нашей постели, надеясь, что нас это защитит. Но нас это не защитило. Однажды ночью мы не пропустили другое тело смерти к его матери, и я умер. Нам не удалось правильно отреагировать.

Мои веки стали какими-то толстыми, изнутри хлынуло что-то черное, я услышал тот самый звук, и все кончилось. Мир превратился в воду, из которой я через семьдесят лет наконец-то вынырнул в сон, словно вышел на берег вдохнуть воздуха…

Через несколько дней после моей смерти Лизе приснилось, что она встретила меня на улице, на перекрестке перед рестораном «Лондон». Она спросила меня: «Как дела?» Я протянул ей правую руку. На ней не было кисти. Вместо кисти я предложил ей для рукопожатия рогатку, простое приспособление, с помощью которого узнают, где есть вода. Лиза проснулась ошеломленная, с вопросом, на который некому было ответить:

— Неужели он на том свете потерял руку? Когда он умер, рука у него была цела…

5. Бункер в селе Бабе

Лиза очень удивилась, увидев на моих похоронах Теодора Илича Чешляра. Одетый в полном соответствии с ситуацией, он прекрасно выглядел и был исключительно внимателен. У него была редкая особенность — такая походка и анатомическое строение ног, что брюки на нем не мялись. Он проводил Лизу с кладбища до дому, поняв, что в Белграде у нее никого нет и что, кроме него, сделать это некому. Они зашли в кофейню, посидеть и чего-нибудь выпить, и тут она расплакалась.

— Как это произошло? — спросил Теодор.

Она снова заплакала, потом встала, взяла его под руку и привела в нашу квартиру на Дорчоле.

— Что это? У вас что, ремонт? — изумился Теодор на пороге.

— Я хотела вам это показать, — сказала Лиза.

Вдоль всех стен тянулись конструкции, напоминавшие строительные леса, только маленькие, словно рассчитанные на рабочих ростом в полторы пяди. Это были пустые книжные полки. В некоторых местах они поднимались в два ряда, точнее, в два слоя. Загораживали стеклянную стену-аквариум, который теперь был безводным, как пустыня. И все эти полки были пустыми. Без единой книги.

— Ничего не понимаю, — сказал Теодор, садясь на стул. — Почему все полки пустые?

— В том-то и дело. Он все время утверждал, что со всего мира получает книги. Свои книги. Утверждал, что их посылают издатели и читатели, и то и дело заказывал мастерам все новые и новые полки, в страхе, что ему будет некуда деть эти книги и придется их выбрасывать. Каждый день он ходил на почту за бандеролями с книгами, которых на самом деле не было, но он был уверен, что получает их. Он был уверен в этом до последнего мгновения своей жизни и постоянно занимался распределением этих несуществующих книг по полкам, все время жалуясь, что не хватает места… А прошлой осенью он вдруг заявил, что все книги вылетели через окно и вместе с перелетными птицами устремились в теплые края. И побежал на улицу смотреть, как они улетают на юг. А потом рассказывал, что некоторые из них на лету запутались в электрических проводах, поранились и упали на землю. И он якобы сам видел, как один такой раненый экземпляр «Внутренней стороны ветра» валяется в луже.

* * *

Когда после поминок сорокового дня Лиза уехала в село Бабе, Теодор Илич Чешляр тоже оказался там, он прошел мимо нашего дома, помахал ей рукой и пригласил на кофе в единственную в селе корчму, она называлась «Горячий ворон». Они сели за столик под кленом, заказали «нескафе» и принялись болтать, стараясь в разговоре не коснуться меня. Было ясно, что это только разбередило бы рану. Рядом с ними в траве играла кошка, из тех, что умеют хватать добычу и задними лапами. За спиной у них, у поворота дороги, виднелось какое-то невысокое бетонное строение с куполом, обросшее кустарником и деревьями.

— Что это там такое? Какой-то бункер? — спросила Лиза, гладя кошку, которая терлась о ее ноги и о ножки стула.

— Это старый немецкий оборонительный рубеж. Немцы построили его во время Второй мировой войны и, отступая, оставили под замком. Русские, подойдя к селу в сорок четвертом году, попытались бункер уничтожить, но так как никто никакого сопротивления не оказывал, они решили не тратить на это время и поспешили дальше, на Белград. Командир вошедших в село партизан приказал сбить с бункера замок. Привели единственного в селе кузнеца, это был мой отец. Он без труда сбил висячий замок, но оказалось, что толстая стальная дверь бункера закрыта на ключ и никакая отмычка к нему не подходит. Тогда возле бункера поставили стражу и решили подождать, что будет. Прошло несколько недель, партизаны собрались и ушли, забыв про бункер. Тут им заинтересовались местные жители, наши, из Бабе. Им не давало покоя, а что там может быть внутри. Мертвые солдаты? Оружие? Золотые германские марки Третьего рейха? Строились самые невероятные предположения, но все они разбивались о сталь и бетон, которые стерегли тайну. Бункер постепенно зарос кустами и деревьями, а потом о нем все просто забыли…

Задумчиво глядя на бункер, Лиза обратилась к Теодору:

— Я часто думаю о войнах. Нам, археологам, постоянно приходится сталкиваться с ними. Без учета войн ни одно археологическое заключение не может быть точным. И в связи с этим я как раз хотела вас спросить об одной вещи. Кто такие, по вашему мнению, византийцы? В свое время они были и здесь. Некоторым образом и вы принадлежите к этому их «комонвелту»[13], как мы сейчас это называем профессионально.

— Скорее вы, ученый-археолог, изучающий древнегреческий подземный мир, могли бы ответить на этот вопрос.

— Нет, серьезно, что вы, Теодор, думаете о них? Что думал мой муж, я знаю. А вы?

— Византийцы — это греки, которые разучились плавать.

— В каком смысле?

— Византийцы забыли, что когда-то они были аргонавтами и что Греция стоит на берегу моря. Кроме того, они забыли, как строить корабли и для чего они нужны. У Византии никогда не было флота. Чтобы кормить столицу, зерно из Болгарии в Царьград перевозили наемные венецианские галеры. А самый важный район этого города, Галату, которая выходит на залив Золотой Рог, а значит, охраняет подход к Царьграду со стороны моря, построили для нужд своего торгового флота генуэзцы. Неудивительно, что прочные стены Царьграда пали под ударами тех, у кого были корабли. Под ударами двух мощных флотов — венецианского и турецкого. Но и это еще не всё. И другие страны, входившие в состав «византийского комонвелта», как вы его назвали, то есть Сербия, Болгария, Россия, тоже как первородного греха боялись соленой воды.

— А Дубровник?

— Хороший вопрос. Дубровник другое дело. В Средние века все сербские короли осаждали Дубровник, желая завладеть этой маленькой, но в дипломатическом и торговом отношении мощной римско-католической республикой на Адриатике, которая располагала надежными хранилищами золота (как в наше время Швейцария), прекрасным географическим положением и крупным торговым флотом. Однако все сербские осады Дубровника терпели крах, причем по одной и той же причине.

— А именно?

— Сербы не умели плавать.

— То есть?

— Это, разумеется, метафора. Ни один из сербских средневековых государей не имел флота, отчего бессмысленной оказывалась любая осада — граждане Дубровника морским путем получали все необходимое для того, чтобы выстоять и отразить нападение с суши. То же самое было и с Россией. Российский флот был построен только при Петре Великом, да и то строился он не на море, а далеко от него, на континенте, на речной судоверфи в Воронеже.

— Удивительно! — произнесла Лиза вставая, чтобы отправиться домой.

Тут Теодор спросил, не может ли он ей быть чем-нибудь полезен. Лиза ответила, что все дела она уже сделала, и тогда он предложил нечто иное:

— Я хотел бы вам кое-что показать. А точнее, открыть вам одну тайну. Я не рассказывал о ней даже вашему покойному супругу, хотя мы с ним были близкими друзьями.

— Что же это может быть? — заинтересовалась Лиза.

— А вон тот немецкий бункер. Приходите в бункер на обед. Я приготовлю небольшое угощение, а вам останется только прийти, постаравшись при приближении к этому бетонному чудовищу не привлечь к себе особого внимания.

— Вы приглашаете меня на обед в бункер? Это шутка? Как я туда войду? С помощью базуки?

Теодор улыбнулся и протянул ей ключ. Ключ представлял собой настоящий шедевр слесарного дела. Он был несколько длиннее обычных ключей, а его бородка была выточена в форме свастики.

— Где вы раздобыли эту диковину? — спросила его Лиза.

— Я просто догадался, как он должен выглядеть, и сам сделал его. Открывает дверь без проблем.

— И вы все это время, буквально десятилетиями, наведывались туда, пока все село ломало себе голову, как снести дверь и растащить все, что там находится?

— Ну да. Но я оттуда ничего не взял, ведь это сразу бы стало известно. Впрочем, приходите и сами увидите.

Когда в назначенное время Лиза Свифт появилась перед бункером, на ветках стоявших по соседству деревьев сидели похожие на сорок черные кошки. Ключ легко вошел в замок и легко повернулся, но открыть дверь было трудно. Когда она вошла, оказалось, что внутри полный мрак. Она машинально потянулась к тому месту возле двери, где обычно располагается выключатель, и, к своему удивлению, нашла его. Еще больше она удивилась и испугалась, когда в результате щелчка выключателя в бункере загорелся яркий свет. В первый момент она не могла понять, куда попала. Перед ней сверкал серебром и хрусталем накрытый на двоих стол. В глубине простиралась гостиная в стиле Людовика XVI с софой и письменным столом. Гостиная была буквально забита невероятным количеством бутылок и консервных банок. В глаза бросались французский коньяк «Курвуазье», шотландский виски «Джонни Уокер», американский бурбон, великолепный выбор лучших французских и итальянских вин, в основном урожая 1938, 1939 и 1940 годов. Из консервов преобладали гусиный паштет, лосось и тунец, а под окном были сложены напоминающие желтые, красные и синие кирпичи американские военные пайки в аккуратных пакетах, те самые, 1944 года, содержавшие завтрак, обед или ужин. В желтом breakfast-пакете (для завтрака) из вощеной бумаги (чтобы содержимое не промокло, ведь тогда пластмассы еще не было) находились металлическая банка с ветчиной, кофе, сахар и порошковое молоко, а также пачка сигарет «Честерфилд», жевательная резинка и печенье. В обед (lunch) кроме всего вышеперечисленного входила еще консервная банка с рыбой и сигареты «Кэмел», а ранний ужин (dinner) состоял из сыра, сливочного масла, печенья, кондома и фруктового сока в порошке. Кроме того, там был шоколадный батончик и баночка вишневого джема…

Лиза с удивлением отметила, что электрогенератор работает бесперебойно, обеспечивая, кроме света, и хорошую вентиляцию. Похоже, Теодор Илич Чешляр поддерживал все в полном порядке. На письменном столе лежали книги, на стене было что-то написано. Прочитав надпись, Лиза удивилась еще больше. Там стояло имя:

ЕВА ШЕКСПИР

Подойдя к столу, Лиза посмотрела книги. Эзра Паунд и «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда.

Неужели немецкие солдаты и офицеры читали Шекспира, Паунда и Уайльда, подумала она и снова бросила взгляд на стену, пытаясь вспомнить, кто же такая Ева Шекспир.

В этот момент у нее за спиной раздался голос:

— Это имя жены Эзры Паунда, — прокомментировал Теодор, входя в бункер.

Они на несколько секунд застыли в нерешительности. Потом он предложил ей сесть в одно из кресел и сказал, что за две минуты приготовит обед. Быстрыми и ловкими движениями вскрыл одну из консервных банок, зажег примус и поджарил яичницу с икрой. Кроме того, он подал на стол содержимое банки с надписью «Foie gras»[14], поджарил хлеб и открыл стеклянную баночку с джемом из лука. Наконец налил два бокала шампанского и пригласил Лизу к столу.

Когда они приступили к еде, Лиза Свифт спросила Теодора, чем он занимался в Париже.

— Да всем понемногу. Но больше всего я любил ходить на кладбище.

— На Пер-Лашез?

— Да.

— И что вы там делали?

— Я посещал две могилы.

— Чьи же?

— Шопена и одного вашего земляка.

— ?

— Оскара Уайльда… Знаете, и он некоторое время кормился так же, как я. Именно у него я научился тому, что стихи, да и вообще слова, могут приносить хорошие деньги.

— ?

— Он продавал идеи литературных произведений, так же как я продаю старинные заклинания. Его могила, если вы ее не видели, просто настоящий музей. А экспозиция меняется каждый день. Можно даже сказать, каждый час. Читатели постоянно приносят и оставляют там самые разные подарки. Чего я только не видел в те дни, когда туда наведывался: женская туфля на высоком каблуке; початая бутылка бордо; любовное письмо с адресом: Оскару Уайльду, Пер-Лашез; фотография обнаженной девушки с дарственной надписью; флакон духов; губная помада «Мах Factor»; стихи, написанные обгоревшей спичкой на плане метро; носовой платок, надушенный мужской туалетной водой «Givenchy»; экземпляр романа «Портрет Дориана Грея» в переводе на французский, изданный в 1936 году; отпечаток накрашенных губ; прядь волос… Я обшарил все свои карманы и не нашел ничего подходящего. Но мне не хотелось уходить, не оставив подарка, как многие другие. Наконец я достал свою трубку, набил ее и раскурил. А потом оставил горящей, полной ароматного дыма. Так я остался без трубки. Теперь курю вот эту, дешевую…

— А что вы сказали, он продавал? — спросила Лиза и вытянула под столом ноги.

С обедом было покончено, Теодор включил музыку, и я теперь ждал, что произойдет дальше, заранее уверенный, что рано или поздно это случится. Скорее всего, прямо здесь, в бункере.

— Спрашиваете, что он продавал? Это прелестная история. Как-то Оскар встретил то ли в кафе, то ли на скамейке в парке одного знакомого француза, писателя. Тот сидел, глубоко задумавшись, и даже не заметил Оскара.

«О чем ты так задумался?» — спросил его Оскар.

«Придумываю тему для новой книги».

«Зачем тебе ломать голову? У меня бездна тем, каждая из которых куда лучше всего, что ты способен придумать. Одну могу продать тебе, если хочешь».

И Оскар Уайльд продал одну из своих тем этому французскому приятелю, который превратил ее в роман и передал текст в типографию. И тут произошел настоящий скандал. В одном из театров в эти дни показывали новую пьесу прославленного французского драматурга, в которой автор романа, к своему изумлению, обнаружил ту же самую тему, которую он разрабатывал в своем романе. Вне себя от бешенства, он обрушился на драматурга с обвинениями, что тот использовал его идею, украв роман из типографии.

— И чем дело кончилось?

— Ничем. Оказалось, что Оскар Уайльд продал одну и ту же тему двум авторам.

— Значит, и вы продаете всем подряд магические заклинания из Италии?

— Нет. А точнее — да, но я выбираю, кому продавать. Ведь, в сущности, все они фальшивка.

— Фальшивка?

— Ну, вам я могу признаться, только имейте в виду, что меня ждет финансовый крах, если это просочится за стены бункера. Ни одно из этих заклинаний гроша ломаного не стоит, хотя ими торгуют уже более трехсот лет. Говорят, они написаны на языке этрусков, но это не так. Все они представляют собой части одного целого, просто для большей финансовой выгоды они расчленены на много фрагментов, каждый из которых продается и покупается отдельно. Так же как в свое время (впрочем, такое бывает иногда и сейчас) поступали с картинами великих мастеров — разрезали их на куски и так, по кускам, продавали. Эти части «волшебных» заклинаний называются по-разному. Вот одна, под названием «Слово Артемиды», звучит так.

Теодор взял клочок бумаги и написал на нем ряд букв:

atto'tseuq ehc ero uqnic ertlo uip rei

— Другое заклинание обычно называют «Улыбка Кибелы», и на первый взгляд в нем нет никакого смысла. Но оно самое дорогое, потому что имеет, как говорят, и цифровую ценность… И наконец, третье из тех, что попадали мне в руки, некоторые называют «Печать Марии», — закончил Теодор и протянул Лизе запись.

attor uf aiv al iuq ehc eipmoc inna

— Несмотря на то что люди веками расплачивались за эти магические формулы немалыми деньгами, а иногда даже и кровью, на самом деле они ничего не стоят. Это становится ясно, когда читаешь их по отражению в зеркале. Тогда они приобретают свой истинный вид, вид стихов, написанных на старинном итальянском языке, правда более молодом, чем тот, на котором писали древние сицилийские поэты, такие как, например, Компьюта. С помощью зеркала их прочитать легко, и сразу становится ясно, что они написаны некогда самой распространенной поэтической строфой, которая называется терцина.

И Теодор продекламировал стихи с красивым тосканским выговором:

Ier piu oltre cinqu'ore che quest'otta…

Anni compie che qui la via fu rotta…

— Теперь подведем итог, — сказал он. — Это строки из Данте. «Божественная комедия», двадцать первая глава «Ада». Они относятся к тому времени, когда был разрушен мост, по которому переходили через «шестой овраг». Мост разрушился при сошествии Христа в Лимб. Есть мнение, что стихи эти существовали и до того, как Данте использовал их в своем произведении, и что они служили своего рода заклинанием, с помощью которого можно было определить день, когда Христос сойдет в Ад. Не знаю, можно ли с их помощью узнать о дате Второго пришествия Христа, но знаю, что при гадании от них нет никакого толка.

— Невероятно. Но почему же никто раньше не догадался об их истинном происхождении?

— Да просто потому, что их всегда записывали в обратной последовательности, то есть справа налево. Кроме того, при гадании с использованием этих фальшивых заклинаний их всегда комбинировали с еще несколькими чудодейственными компонентами. Они якобы обретают силу исключительно в сочетании с каким-то каменным перстнем и святой водой, — только используя все три средства, можно узнать, будет ли в жизни человека счастье, или здоровье, или любовь. Ничего не могу сказать относительно воды из Богородичного источника, возможно, она действительно приносит здоровье, любовь или счастье какому-то нашему другому телу. То же касается и каменного перстня, которого я никогда в жизни не видел, — кто его знает, может, и он чему-то помогает. Одно скажу с полной уверенностью: стихи, или же заклинания, которые и я, и другие продаем в качестве средства, способствующего успешному гаданию, не стоят ровным счетом ничего. Так же как ничего не стоит и вся литература в целом.

— А то заклинание, которое вы хотели продать моему мужу? То, которое женщина должна шепнуть мужчине, от которого хочет родить ребенка? Вы называли его «Улыбка Кибелы». Мне бы вы его продали?

— Нет.

— Почему? Чтобы я не воспользовалась им, когда мы с вами будем вместе?

При этих словах Теодор Илич Чешляр улыбнулся, обнял и поцеловал Лизу Свифт.

И тут прямо в его поцелуй Лиза прошептала заклинание, от которого у него не произошел выкидыш только потому, что он был мужчиной. Лиза прошептала одно число:

— Mille dugento consessanta sei…

И повторяла его непрестанно все время, пока длилось их сношение, во время которого он прорвал ауру ее тела и внедрил в нее свою ауру.

Mille dugento consessanta sei… Mille dugento consessanta sei… Mille dugento consessanta sei…

Когда все закончилось, они почувствовали себя уничтоженными. Она лежала на пучке своих волос, он — закинув лицо вверх. Наконец Теодор разбил тишину:

— Откуда тебе известно заклинание «Улыбка Кибелы»?

— Я давно его знаю. Нашла в Эфесе. Тогда оно показалось мне просто числом. Число 1266. Но рядом с этим числом стояла запись на итальянском: «Sorriso di Kibela», которую я перевела как «Улыбка Кибелы». Тогда я перевела на итальянский и это число. И произнесла его вслух: Mille dugento consessanta sei… Эти слова как будто бы что-то напоминали мне, но я не могла понять, что именно. Когда ты сегодня произнес строки Данте из «Ада» и упомянул «Улыбку Кибелы», я тут же вспомнила, где именно я прочла эти стихи. И сразу поняла, что одна из строк, та, что в середине терцины, отсутствует. Именно эта, Mille dugento consessanta sei… Та, которую ты продаешь как «Улыбку Кибелы». Таким образом, мне сразу стало все ясно.

— Что именно? — спросил Теодор и бросил на Лизу взгляд, от которого у нее загорелись уши.

— Этот стих, который помогает зачать ребенка, ты умышленно пропустил, когда рассказывал мне об этом. Решил, что сможешь на нем заработать, продать кому-нибудь… несмотря на твою уверенность, что он ровно ничего не стоит… Может быть, именно поэтому ты и не захотел, чтобы он проник в меня.

Сказав это, Лиза приподнялась, ее все больше охватывало легкое беспокойство курильщика.

— By the way[15], здесь ведь хорошо работает вентиляция? Курить можно?

Не дожидаясь ответа, Лиза взяла свою сумочку, чтобы достать из нее сигареты, вскрикнула и выронила пачку, не отводя взгляда от того, что увидела.

— Что там, змея? — пошутил Теодор.

— Не смейся! Не смейся! Мне не до смеха! Посмотри, перстень моего покойного мужа изменил цвет!

И Лиза Свифт достала из сумочки свой носовой платок, к одному концу которого был привязан мой перстень. Она всегда носила его с собой со дня моей смерти. Действительно, впервые с того дня, как перстень достался мне, цвет его изменился. Перстень стал красным. Пока при жизни я носил его на пальце, он постоянно был черным. И это означало, что он ничего не показывает. И вот теперь вдруг приобрел красный цвет.

— И что означает изменение цвета перстня? — успокаивающим тоном спросил Теодор.

— Зависит от цвета.

— А красный цвет, как сейчас, это что значит?

— Это просто ужас! Сейчас перстень показывает, что мой муж счастлив.

— Как он может быть счастлив, если его похоронили больше сорока дней назад?

— То же самое я могу спросить и у тебя. Но перстень свидетельствует именно об этом. Жуть! Где, где он счастлив? И видит ли он нас, лежащих в обнимку?

Лиза освободилась из объятий Теодора и встала… Глаза ее были пустыми, как два бокала из-под шампанского на столе в бункере.

— Если он нас видит, как же он может быть счастлив?

— Не волнуйся, — успокаивал ее Теодор. — Все это такая же чушь, как и мои магические заклинания!

— Возможно, ты и прав, но перстень не бессмыслица. Он действительно способен менять цвет в зависимости от энергии, которую излучает тело…

— От энергии, которую излучает тело? Ты хоть понимаешь, что говоришь? — поразился Теодор.

Лиза его почти не слышала. Она всегда ненавидела вопросы, а сейчас ей даже в голову не приходило на них отвечать. Вместо этого она просто вылетела из бункера и понеслась домой, то и дело поглядывая на перстень.

6. Поцелуй в шею

Дома она рухнула в плетеное кресло на террасе. На столик перед собой положила мой перстень и смотрела на него, не отводя взгляда и с трудом узнавая из-за нового, красного цвета. Может быть, перстень действительно приобретал тот или иной цвет в зависимости от излучений моего тела. Моего другого, духовного тела. И может быть, он действительно говорил правду. Несмотря ни на что, думала Лиза, может быть, я, ее муж, сейчас и в самом деле счастлив. Но не в этом ее «настоящем», а в каком-то своем, новом «сейчас». Тут вдруг Лиза услышала ту самую звуковую нить. Она спускалась с высот прямо на нее, и Лиза подумала: «Возможно, кто-то хочет ко мне обратиться».

Тут звуковую нить пересек еще один, совсем другой звук, который входил в одно ее ухо и выходил из другого. Лизу охватила паника, и она принялась глубоко дышать. Она вдыхала и выдыхала все глубже и глубже, пока это не превратилось в дыхательное упражнение, напоминавшее те, которые мы с ней вместе когда-то выполняли на этой же террасе в селе Бабе. Сделав еще несколько вдохов-выдохов, Лиза почувствовала, что раздвоилась. Так же как когда-то. Теперь она видела себя сидящей в плетеном кресле, с курчавыми, как каракулевая шапка, волосами. Ей даже была видна за ее собственной спиной, на подоконнике, бутылка белого вина, на этикетке которой она без труда могла прочитать и его название: «Душа Дуная». Та персона, которая за ней наблюдала, ясно видела не только ее, Лизу, но и прошлое, и будущее, но между ними у этой персоны не было своего «сейчас». У нее не было «настоящего». Благодаря этому Лиза узнала того, кто за ней наблюдал. Это был я. Я смотрел на Лизу, смотрел, как она сидит в нашем плетеном кресле. И Лиза могла не только видеть то, что видел я (то есть ее самое), но и думать то же самое, что думал я. Чувствовать то же, что в этот момент чувствовал я. Как в тех наших снах, где мы с Лизой превращались друг в друга. Сейчас она как бы была мною и знала, что моя энергия продолжает существовать и после моей смерти. Теперь было ясно: перстень говорит нам о счастье, любви или здоровье какого-то другого тела, не того, в котором мы существуем сейчас и здесь. Но с энергией того, другого тела происходило нечто новое.

При жизни мое тело держало в себе свою крохотную и перепуганную душу как пленника или раба. Теперь все переменилось. Во мне, кем бы я сейчас ни был и где бы ни находился, произошел какой-то колоссальный переворот, мое время вывернулось наизнанку, словно рукав. Моя душа освободилась от тела, в котором была заключена. Благодаря чему-то похожему на большой взрыв. Моя посмертная энергия, мое крохотное другое тело сейчас радостно, молодо и счастливо неслось через свою огромную, полную звезд душу, словно через Вселенную. Оно искало там каплю времени и каплю воды. Оно стремилось к золотому сечению времени и вечности и к глотку Богородицыных слез, чтобы дать пищу своему новому «сейчас»… Значит, это и есть пятый, подлинный вариант Вселенной, подумала Лиза и вскрикнула. Мой перстень прямо у нее на глазах снова изменил цвет. Сейчас он снова стал совершенно черным. И Лизино раздвоение прекратилось. Но звуковая нить еще не разорвалась. Теряя контакт с моим другим телом, она почувствовала на шее какое-то легкое жжение. Она дотронулась до этого места и пальцами поняла, что это след от прикосновения. Жжение распространялось лучами в четырех направлениях. Оно напоминало букву Шин еврейского алфавита. А так как Лиза умела читать поцелуи, она все поняла. И читатель, конечно, все вспомнил.

В моем поцелуе Арзуага Ихар Лиза нашла послание:

— Будь счастлива так, как только можешь!

Post scriptum

Тут наступает момент, когда у читателя возникает вопрос, который не может не возникнуть в конце такой книги:

— Если вы мертвы, как утверждаете, кто тогда написал эту книгу?

Ответ прост:

— Неужели в вашей библиотеке мало книг, чьи авторы мертвы? Вам же это не мешает, а тут вдруг… кто написал, кто написал?

— Это не одно и то же, — скажете вы и будете правы. — Они писали свои книги, пока были живы, а умерли позже. А раз вы пишете романы, значит, вы не мертвы.

Как вы сказали? Я не мертв? Так именно об этом и говорит вам эта книга, вся, от начала до конца. Что я не мертв. Что есть такое «где-то», где никто из нас не может быть мертв… Но, убежденный в том, что читатель всегда прав, потому что литературу в будущее ведут не писатели, а читатели, добавлю еще одно пояснение.

Разумеется, я не мог написать эту книгу, и именно по той причине, на которую вы указали. Читатель не настолько глуп, чтобы не догадаться, кто является автором этого романа. Эту книгу после моей смерти написала на своем родном английском языке моя жена. Автор этого романа Элизабет Амава Арзуага Эулохия Ихар-Свифт. По прозвищу Имола.

Примечания

1

«Давай перейдем сразу к первому пункту…» (англ.). (Песня британской группы «Touch and Go».)

2

Schiavoni — словенец (итал.).

3

Прекрасно (греч.).

4

От итал. zanni (уменьшит, от Джованни).

5

Импровизируя (итал.).

6

Лука 24: 37–40.

7

Странствование (букв. пастырство) Иисуса Христа (англ.).

8

После смерти (лат.).

9

Некоторые фрагменты этого диалога взяты в оригинальном виде из текста Гавриила Стефановича Венцловича и относятся к первой половине XVIII века. — Примеч. автора.

10

Иллирия древняя и новая (лат.). Иллирия — старое название западной части Балканского полуострова, которую населяли иллирийцы.

11

Вплоть до противоположного (лат.).

12

Не отставать от жизни (франц.).

13

Содружество наций (от англ. commonwealth).

14

Фуа-гра (франц.) — паштет из гусиной или утиной печени.

15

Кстати, между прочим (англ.).

Content

Милорад Павич
Другое тело

Первая часть

1. Три мудрых воды из Эфеса

2. Перстень из живого камня

3. Заклинание

Вторая часть

1. Палаццо на канале Чудес

2. Мост Сисек

3. Приют неизлечимых

4. Дьявольские трели

5. Весы из Помпей

6. Зеленая кружевная перчатка

7. Звучащая нить

8. Комедия слуг

9. Платье с четырьмя нулями

Третья часть

1. Мавританский кофе с апельсиновым маслом

2. Терракотовая армия

3. Библиотека

4. Прогулка после смерти, или Где Он был?

Четвертая часть

1. Не теперь!

2. Митрополит едет

3. Улыбка Кибелы

4. Бог и Матерь Божия в сентандрейском храме Святого иконописца Луки

5. На море галеры

6. Прием

7. Беда никогда не приходит одна

8. Письма того, кто больше ничего не напишет

Пятая часть

1. Пища другого тела и Монт-Сен-Мишель

2. Сатана пьет яблочный сок

3. Глава для тех, кто не любит думать

4. Сны Лизы Свифт

5. Бункер в селе Бабе

6. Поцелуй в шею

Post scriptum

Примечания