Дин Кунц

Твое сердце принадлежит мне

Эта книга посвящается Тиму и Серене Пауэрс, по причинам, очевидным для всех, кто их знает.

…Все рушится, основа расшаталась,

Мир захлестнули волны беззаконья;

Кровавый ширится прилив и топит

Стыдливости священные обряды…

У. Б. Йейтс. Второе пришествие.

Часть I

…Жилища все исчезли под волнами,

Танцоры все исчезли под холмом…

Т. С. Элиот. Ист-Кокер

Глава 1

Райан Перри этого не знал, но что-то в нем уже сломалось.

В свои тридцать четыре он вроде бы пребывал в лучшей физической форме, чем десятью годами раньше. И почему нет? В доме отлично оборудованный тренажерный зал. Плюс личный инструктор, который приходил трижды в неделю.

В среду утром, в сентябре, поднявшись с кровати, распахнув шторы в спальне и увидев, что небо синее-синее, чистое, как вымытая тарелка, а море синевой не уступает небу, которое в нем отражалось, Райан понял, что прибой и песчаный пляж куда притягательнее завтрака.

Он вышел в Интернет, сверился с сайтом серферов, позвонил Саманте.

Она, должно быть, посмотрела на номер, с которого звонят, потому что он услышал:

– Доброе утро, Моргунчик.

Она иногда называла его Моргунчиком, потому что буквально перед самой их первой встречей, тринадцатью месяцами ранее, у него начался приступ миокимии[1], неконтролируемого подергивания века.

Если Райан очень уж увлекался разработкой компьютерных программ и не спал тридцать шесть часов кряду, нервный тик правого глаза заставлял его оторваться от клавиатуры, и выглядел он так, словно веко азбукой Морзе выбивало сигнал бедствия.

Таким его и увидела Саманта, когда вошла в кабинет Райана, чтобы взять интервью для статьи, которую ей заказали в журнале «Вэнити фэа». Она подумала, что он флиртует с ней… и флиртует неуклюже.

Райан сразу хотел пригласить девушку на свидание, но понял, что серьезность, с какой Саманта относится к порученному делу, заставит ее отказывать ему до тех пор, пока она не закончит статью. Вот почему он позвонил лишь после того, как выяснил, что статья сдана.

– А если вдруг окажется, что в статье я размазала вас по стенке? – спросила она.

– Вы не размазали.

– Откуда вам это известно?

– Я не заслуживаю того, чтобы меня размазывали, а вам свойственна справедливость.

– Для такого утверждения вы слишком плохо меня знаете.

– По вашей манере брать интервью я понял, что вы умная, ясно мыслящая женщина, над вами не тяготеют политические догмы, вам чужда зависть. С вами я могу чувствовать себя в полной безопасности.

Он не собирался ей льстить. Говорил, что думал.

Саманта тонко чувствовала ложь, поэтому у нее не было оснований сомневаться в его искренности.

Среди тех качеств, которые привлекают умную женщину к мужчине, правдивость стоит в одном ряду с добротой, храбростью и чувством юмора. Она приняла приглашение Райана пообедать с ним, и последующие месяцы стали самыми счастливыми в его жизни.

– Шестифутовые волны, – услышала она от него в то утро, – гладкие и могучие, солнечные лучи, прожигающие до костей.

– У меня предельный срок.

– Ты слишком молода, чтобы говорить о пределах.

– У тебя опять период маниакальной бессонницы?

– Спал, как младенец. Разве что не в мокром подгузнике.

– Когда у тебя бессонница, борд[2] тебе доверять нельзя.

– Я, возможно, чуть рискую, но не более того.

– Ведешь себя как безумец, достаточно вспомнить тот случай с акулой.

– Опять ты за свое. О чем тут говорить?

– Всего лишь о большой белой акуле.

– Да, конечно, эта мерзавка отхватила немалый кусок моего борда.

– И что? Ты хотел отнять у нее этот кусок?

– Меня снесло с борда, – ответил Райан. – Я оказался под волной, в мутной воде, мне не хватало воздуха, вот я и подумал, что схватился за скег[3].

На самом деле Райан схватился за спинной плавник акулы.

– И как называются камикадзе, которые седлают акул?

– Я ее не седлал. Она сама пригласила меня прокатиться на ней.

– Она вынырнула на поверхность, попыталась сбросить тебя, а ты заставил ее вновь уйти под воду.

– Боялся ее отпустить. И потом, длилось все это секунд двадцать, не больше.

– У большинства людей бессонница притупляет реакцию. У тебя – обостряет.

– Прошлой ночью я пребывал в спячке. И теперь такой же отдохнувший, как медведь – весной.

– Однажды в цирке я видела, как медведь ездил на трехколесном велосипеде.

– А это тут при чем?

– Смешнее, знаешь ли, чем смотреть на идиота, оседлавшего акулу.

– Я – плюшевый медведь. Отдохнувший и добродушный. Если акула сейчас постучится в дверь и предложит проехаться на ней, я откажусь.

– Мне снились кошмарные сны о твоей схватке с акулой.

– Никакой схватки не было. Скорее это напоминало балет. Встретимся где всегда?

– Я никогда не закончу эту книгу.

– Оставляй компьютер включенным, когда вечером ложишься спать. Эльфы закончат ее за тебя. Где всегда?

Она вздохнула с радостной покорностью.

– Через полчаса.

– Надеть красный, – высказал он последнюю просьбу и положил трубку.

Вода теплая. Воздух – еще теплее, гидрокостюм ему не требовался.

Шорты он надел с пальмами.

Мог бы надеть и с акулами, но подумал, что за них получит от нее пинка. Образно говоря.

Для вечера взял с собой более пристойную одежду и легкие кожаные туфли.

Из пяти автомобилей, что стояли в его гараже, Райан выбрал изготовленный на заказ «Форд Вуди Вэген» модели 1951 года (черный, словно антрацит, кленовые панели с рисунком «птичий глаз»), который более всего подходил для такого дня. Борд уже лежал в багажном отделении, его кормовая часть торчала наружу, скегом вверх.

В конце вымощенной каменными брусками подъездной дорожки, поворачивая налево, Райан притормозил, чтобы взглянуть на дом. Красная черепица крыши, облицованные плитами известняка стены, бронзовые оконные рамы, стеклянные панели, сверкающие на солнце, как драгоценные камни.

Горничная в накрахмаленной белой униформе открыла двери на втором этаже: проветривала большую спальню.

Садовник подрезал один из кустов жасмина, растущих у центрального входа.

Менее десяти лет понадобилось Райану, чтобы сменить крохотную квартирку в Анахайме на особняк в Ньюпорт-Коуст, высоко над Тихим океаном.

Саманта могла устроить себе выходной по собственному желанию: писатели сами определяют рабочие часы. Райан мог не работать, потому что разбогател.

Сообразительность и трудолюбие вознесли его с самого низа на вершину. Иной раз, если он вдруг вспоминал, кем был и кем стал, пройденный путь поражал его самого.

Подъезжая к воротам огороженного поселка, на территории которого находился его дом, и спускаясь с холмов к Ньюпорт-Харбор, где покачивались на сверкающей под солнцем воде тысячи яхт, Райан несколько раз позвонил по делам.

Годом раньше он ушел с поста главного исполнительного директора компании «Быть, чтобы делать», которую превратил в самую популярную социальную сеть Интернета[4]. Будучи владельцем основного пакета акций, он остался в совете директоров, но отказался занять пост председателя.

В эти дни он занимался главным образом творчеством. Создавал новые программы, с помощью которых его компания могла расширить спектр услуг, предлагаемых пользователям. И пытался убедить Саманту выйти за него замуж.

Райан знал, что она его любит, но что-то удерживало ее, не позволяло ответить согласием. Он подозревал, что гордость.

Тень его богатства накрывала очень уж плотно, и Саманта не хотела в ней раствориться. Хотя никогда об этом не говорила, он знал, что она надеялась достичь успеха в писательстве, чтобы, выходя замуж, не уступать ему по части творчества (финансовая сторона – не в счет).

Райан проявлял терпение. И настойчивость.

Покончив с телефонными звонками, он по мосту съехал с Тихоокеанской береговой автострады на полуостров Бальбоа, который отделял бухту от океана. Направляясь к дальнему краю полуострова, слушал классический «ду-воп»[5], музыку не столь старую, как «Вуди Вэген», но вошедшую в моду задолго до его рождения.

Припарковался на тенистой улице и оставшиеся до пляжа полквартала прошел пешком, с бордом в руках.

Океан ритмично молотил берег.

Саманта уже ждала его «там, где всегда». В этом месте они впервые вместе плавали на бордах, на полпути между входом в бухту и пирсом.

Ее расположенная над гаражом квартира находилась в трех минутах ходьбы. Так что пришла она с бордом, пляжным полотенцем и небольшой сумкой-холодильником.

Хотя он попросил Саманту надеть красное бикини, она остановила свой выбор на желтом. Он надеялся, что так и будет, но если бы упомянул желтое, она могла прийти в красном, синем или зеленом.

Само совершенство, прямо-таки мираж, со светлыми волосами и золотистой кожей, она напоминала желанный оазис на широкой полосе залитого солнечным светом песка.

– Что это за сандалии? – спросила Саманта.

– Стильные, правда?

– Они – из старых покрышек?

– Да. Но они высшего качества.

– Ты также купил и шляпу, изготовленную из ступицы?

– Тебе они не нравятся?

– Если один лопнет, автомобильный клуб привезет тебе замену?

Райан скинул сандалии.

– Я ими доволен.

– И как часто их нужно надувать и балансировать?

Мягкий и горячий, песок пересыпался под пальцами, но стал твердым и прохладным, едва они добрались до того места, где его укатывал прибой.

– Я выброшу сандалии, если в следующий раз ты наденешь красное бикини, – пообещал он, когда они вошли в воду.

– Ты же хотел, чтобы я пришла в желтом.

Он попытался скрыть удивление такой вот проницательностью.

– Тогда почему я попросил тебя надеть красное?

– Потому что ты только думаешь, что понимаешь меня.

– Но я – открытая книга?

– Моргунчик, в сравнении с тобой самая простенькая сказочка доктора Зюса[6] сложна, как Достоевский.

Они положили борды на воду и, улегшись на них, погребли от берега.

– Насчет Зюса – это оскорбление?! – крикнул Райан, перекрывая шум прибоя.

Ее серебристый смех напомнил Райану сказки о русалках.

– Никакое не оскорбление, сладенький. Поцелуй в тринадцать слов.

Райан не стал пересчитывать все слова, отделявшие Моргунчика от Достоевского. Саманта все замечала, ничего не забывала и могла дословно воспроизвести разговоры, которые они вели несколькими месяцами ранее.

Иногда она его пугала, не только влекла. И, наверное, жаловаться на это не следовало. Саманта не могла стать ни предсказуемой, ни скучной.

Волны следовали одна за другой на равных расстояниях, словно грузовые вагоны, по четыре-пять кряду, а потом наступало относительное затишье.

В один из таких моментов Райан и Саманта вывели борды в зону ожидания[7]. Там оседлали их, готовясь к подходу первой высокой волны.

Здесь, с гораздо более близкого расстояния, океан уже не казался Райану таким же спокойным и синим, как из окон его дома на холмах. Сменил цвет на густо-зеленый, бросал ему вызов. Приближающаяся волна напоминала спину левиафана, размером превосходящего тысячу акул, рожденного в глубинах, но теперь поднявшегося наверх, чтобы проглотить залитый солнечным светом мир.

Сэм посмотрела на Райана и улыбнулась.

Солнечные лучи нашли ее глаза и высветили в них синеву неба, зелень моря, радость от единения с миллионами тонн воды, которые гнал к берегу шторм, разыгравшийся в трех тысячах миль от Калифорнии, и с луной, которая сейчас плыла по небу на темной стороне Земли.

Сэм поймала вторую волну: на двух коленях, на одном встала на борд и уверенно и непринужденно взлетела на гребень волны, скатилась с губы[8].

Когда Саманта исчезла из виду, скользя вниз по лицу волны[9], Райан подумал, что эта волна (гораздо больше предыдущих) могла загнать Саманту в трубу[10]. Но, конечно, та выбралась бы из нее так же легко, как нефть течет по трубопроводу.

Райан перевел взгляд на океан, рассчитывая момент подхода следующей волны. Ему не терпелось подняться и заскользить.

Что-то случилось с его сердцем. Оно уже билось быстрее, предвкушая ощущение полета, но внезапно резко ускорило бег, да еще и забухало с такой силой, будто Райана ждало что-то ужасное, а не приятное развлечение.

Он почувствовал, что удары сердца отдаются в лодыжках, запястьях, горле, висках. И кровь в его артериях вроде бы устремилась навстречу накатывающей на него, уже поднимающей его волны.

Шипящий голос воды усилился, в нем появились угрожающие нотки.

Схватившись за борд, уже не думая о том, чтобы встать и помчаться по волне, Райан увидел, как дневной свет меркнет, темнеет на периферии. И небо у горизонта, оставаясь чистым, начало сереть.

Дыхание стало быстрым и поверхностным. Похоже, изменился состав атмосферы, процент кислорода заметно уменьшился, возможно, поэтому и посерело небо.

Никогда раньше Райан океана не боялся. Теперь испугался.

Вода поднималась, словно задумала что-то нехорошее. Вцепившись в борд, Райан заскользил по горбу волны в ложбину между волнами. Почему-то испугался, что ложбина станет ямой, яма – водоворотом, а уж водоворот утащит его на дно.

Борд качало, трясло, Райан чуть не свалился с него. Силы уходили. Хватка слабела, пальцы дрожали, словно у старика.

Что-то такое ощетинилось в воде, нагоняя на Райана еще больше страха.

И он совершенно не успокоился, даже когда понял, что имеет дело не со щупальцами осьминога и не с акульими плавниками, а с морскими водорослями. Если бы рядом действительно появилась акула, Райан оказался бы в ее власти, не смог бы ни уплыть от нее, ни оказать хоть какое-то сопротивление.

Глава 2

Приступ прошел так же внезапно, как начался. Мчащееся галопом сердце Райана притормозило. Синева изгнала серость с неба. Вода стала не такой темной. Сила вернулась.

Он не знал, сколь долго длился этот кошмар, но увидел, что Саманта позволила волне вынести ее к берегу и теперь, лежа на борде, гребла руками, направляясь к нему.

Когда приблизилась, на лице отражалась тревога, которая слышалась и в голосе.

– Райан?

– Наслаждаюсь покоем, – солгал он. – Поймаю следующую волну.

– С каких это пор ты стал уткой? – спросила она. Серферы называли так тех, кто весь день проводил в зоне ожидания, мок в волнах сразу за полосой прибоя и называл сие серфингом.

– Последние две волны в этом «поезде» были большими, вот я и решил дождаться следующей.

Сэм оседлала борд, посмотрела в океан, высматривая первую волну нового «поезда».

Если Райан правильно просчитал ее реакцию, она чувствовала, что он вешает ей лапшу на уши, но не понимала почему.

Поскольку сердце билось ровно, а сила вернулась, он перестал цепляться руками за борд и оседлал его, готовясь к решительным действиям.

Дожидаясь следующего «поезда» из вагонов-волн, Райан сказал себе, что случившееся с ним – не сердечный приступ, а паническая атака. Когда речь шла о самообмане, мастерством он не уступал любому другому.

Ведь для паники никаких оснований не было. Жизнь спокойная, вольготная, никаких забот – только радости.

– Моргунчик, – Саманта продолжала смотреть вдаль.

– Я вижу.

Океан поднялся к утреннему солнцу, темно-нефритовый и серебристый, огромная стена воды выросла и мягко надвигалась на зону ожидания. В нос Райану ударили запахи соли, йода, водорослей.

– Трамплин! – воскликнула Саманта.

– Монстр, – согласился Райан.

Вместо того чтобы занять исходную позицию, Саманта оставила волну ему, сидела на борде, свесив ноги в воду, приманка для акул.

К земле, громко крича, пролетела стая чаек, чтобы предупредить находящихся на берегу о приближении чудовища, которое разрушит все песочные замки и перевернет столики для пикника.

По мере того как приближался решающий момент, Райана охватывало предчувствие дурного: а вдруг, едва он взлетит на волну, у него начнется новая паническая атака.

Однако он выплыл ей навстречу, в нужный момент поднялся на ноги, раскинул руки, чтобы сохранить равновесие, с растопыренными пальцами, ладонями вниз, и легко, как по льду, заскользил по изгибающейся водяной стене.

Потом оказался в трубе, в стеклянном доме, поднимался все выше, и предчувствие дурного рассеялось, как сигаретный дым.

Наращивая скорость, он вылетел из трубы до того, как волна разбилась пенным валом, навстречу солнечному свету. И окончательно убедился, что все хорошо. «Никакого страха», – заверил он себя. Только так и можно жить.

* * *

Все утро и во второй половине дня на берег накатывали громадные волны. Дующий с суши ветер усилился, сбивал брызги с гребней волн.

Пляжное полотенце не предназначалось для того, чтобы на нем загорали. Им пользовались, чтобы растереть застывшие мышцы, прочистить носовые пазухи, залитые морской водой, избавить волосы от корки соли и клочков водорослей.

Обычно Райан, с небольшими перерывами, не вылезал из воды чуть ли не до вечера, когда дующий с суши ветер умирал, волны теряли силу, а страстное желание слиться с вечностью (в лице океана) уступало место мыслям о буррито[11] и тако[12].

Но к половине третьего, сменив борд на полотенце, он сдался приятной расслабленности, какая приходит после завершения сделанной на славу работы. Ощутил что-то восхитительно приятное в этой навалившейся на него усталости, которая убедила его закрыть глаза и позволить солнцу утопить его во сне…

И когда он дрейфовал в глубинах, подсвеченных облаками люминесцирующего планктона, женский голос вытащил его на поверхность.

– Райан?

– М-м-м-м?

– Ты спал?

Он чувствовал, что спит, и в тот момент, когда открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо неземной красоты: сверкающие глаза цвета зеленого океана под синим летним небом, золотые волосы в короне солнечного света… богиня, спустившаяся с Олимпа.

– Ты спал, – повторила Саманта, уже без вопросительных интонаций.

– Очень сильные волны. Я вымотался.

– Ты? Такое с тобой когда-нибудь случалось?

Он сел.

– Когда-то должно случиться.

– Ты действительно хочешь уйти?

– Я пропустил завтрак. И нам было не до ленча.

– В сумке-холодильнике есть шоколадно-вишневые батончики.

– Оживить меня может только кусок мяса.

Борды, полотенце и сумку-холодильник они отнесли к «Форду»-универсалу, уложили в багажное отделение.

Все еще разморенный от солнечного света и долгого пребывания в воде, Райан едва не попросил Саманту сесть за руль.

Но она не раз и не два задумчиво поглядывала на него, словно чувствовала, что короткий сон на полотенце как-то связан с утренним эпизодом, когда он, словно утка, плавал в зоне ожидания, а его сердце грозило разорваться. Райан не хотел тревожить ее.

А кроме того, не было оснований для тревоги.

Утром он имел дело с панической атакой. Скорее всего, в наши дни такое случалось с большинством людей, учитывая текущие события и мрачные прогнозы, которые обрушивали на телезрителей вечерние выпуски новостей.

И вместо того, чтобы передать ключи Сэм, Райан сел за руль и проехал два квартала до ее квартиры.

* * *

Саманта первой приняла душ, пока Райан наливал в кувшин ледяной чай и нарезал два лимона.

За единственным большим окном ее уютной кухни росло массивное калифорнийское перечное дерево. Листьями оно напоминало папоротник, со множеством блестящих листочков, заполняло собой окружающий мир, создавая иллюзию, будто квартира Сэм – шалаш на дереве.

Приятная расслабленность, которую Райан ощущал на пляже, ушла, тело вновь наполнилось энергией.

Он подумал о том, чтобы заняться с Самантой любовью. Едва возникнув, желание это тут же набрало силу.

С вытертыми полотенцем, но еще влажными волосами, она вернулась на кухню в бирюзовых слаксах, белой блузке и белых теннисных туфлях.

Если б разделяла мысли Райана, пришла бы босиком и в шелковом халате.

Половым влечением она не уступала Райану и часто хотела его. Он заметил, что влечение это особенно велико, когда она интенсивно пишет или менее всего склонна рассматривать предложение выйти за него замуж.

Внезапная сдержанность говорила о раздумьях на предмет обручального кольца, как будто перспектива принятия супружеских обетов требовала более серьезного, где-то даже сакрального отношения к сексу, и о том, чтобы просто перепихнуться, не могло быть и речи.

Такое воздержание Райан всякий раз принимал с радостью, надеясь, что уж на этот раз она сделает решительный шаг и свяжет свою жизнь с его. Ему – тридцать четыре, ей – двадцать восемь, они еще успели бы накувыркаться в постели.

Он налил Саманте стакан ледяного чая и пошел в душ, сначала встал под струю холодной воды, почти той же температуры, что и чай.

* * *

Солнце катилось к западу, и на вымощенный плитами известняка внутренний дворик ресторана падали все удлиняющиеся тени земляничных деревьев.

Райан и Саманта заказали салат «Капресе»[13], потягивали вино, еще не определившись с основным блюдом.

Гладкая кора деревьев отливала красным, особенно в лучах опускавшегося к горизонту солнца.

– Тереза любила цветы, – Сэм говорила о своей сестре.

– Какие цветы?

– Этих деревьев. Поздней весной они цветут метелками маленьких, похожих на урны цветков.

– Белыми и розовыми, – вспомнил Райан.

– Тереза говорила, что выглядят они словно каскады подвешенных феями маленьких колокольчиков, в которые звонит ветер.

Шестью годами раньше в автокатастрофе Тереза получила серьезную травму головы. И потом умерла.

Саманта редко упоминала сестру. Когда говорила о Терезе, ограничивалась несколькими словами, сразу уходила в себя, подолгу молчала.

Вот и теперь, когда она смотрела на дерево, раскинувшее крону над внутренним двориком ресторана, взгляд ее устремился далеко-далеко, совсем как в зоне ожидания, когда Саманта, оседлав борд, высматривала новую волну.

Райана такие долгие паузы не смущали. Он подозревал, что они всегда связаны с мыслями о сестре, даже если про Терезу не говорилось ни слова.

Они были однояйцевыми близнецами.

Чтобы лучше понять Сэм, Райан подобрал в Интернете информацию о близнецах, навсегда разлученных трагедией. Судя по всему, у выжившего к горю зачастую подмешивалось ничем не обоснованное чувство вины.

Некоторые авторы писали о крепкой связи между однояйцевыми близнецами, особенно сестрами, которую не могла разорвать даже смерть. Кое-кто настаивал, что близнецы все равно чувствуют присутствие друг друга, как ампутант часто ощущает фантомные боли в отрезанной конечности.

Задумчивое молчание Саманты давало Райану возможность полюбоваться молодой женщиной. И, наверное, он не позволил бы себе так откровенно ею восхищаться, если б она ощущала его взгляд.

Зрелище это зачаровывало его, он не мог поднять стакан с вином, да не очень-то и хотел, двигались только его глаза, взгляд путешествовал по контурам лица, грациозной линии шеи.

Всю жизнь он пребывал в поисках совершенства – возможно, недостижимого в этом мире.

Иногда ему казалось, что оно уже совсем рядом, когда он писал компьютерную программу. Но самое изощренное числовое творение по существу ничем не отличалось от математического уравнения. И лучшие программы говорили о точности, а не о красоте, потому что не могли вызвать сильной эмоциональной реакции.

В Саманте Рич он находил совершенство, настолько близкое к идеалу, что смог убедить себя в достижении поставленной цели.

Саманта смотрела на дерево, но мыслями находилась где-то далеко-далеко за переплетением красных ветвей.

– После автомобильной аварии она месяц пролежала в коме, – продолжила Саманта. – Когда вышла из нее… уже не была прежней.

Райан молчал, восхищаясь гладкостью ее кожи. О коме Терезы он услышал впервые. Но лицо Сэм, словно светящееся изнутри от ласки предзакатного солнца, лишило его дара речи.

– Ее по-прежнему приходилось кормить через введенную в желудок трубку.

Тень от листочков падала только на лоб и золотые волосы Саманты, словно сама природа возложила на нее лавровый венок.

– Врачи сказали, что ее состояние не изменится, разум так и не проснется.

Взгляд Саманты сместился с ветвей на световой крест, который мерцал на столе: источником служили солнечные лучи, преломляющиеся в ее стакане с вином.

– Я никогда не верила врачам. Разум Терезы оставался в ее теле, просто он попал в ловушку. Я не хотела, чтобы они вынимали трубку, по которой в ее желудок поступал питательный раствор.

– Но они вынули трубку? – спросил Райан.

– И уморили ее голодом. Они сказали, что она ничего не почувствует. Повреждения мозга, которые она получила, гарантировали, что никакой боли не будет.

– Но ты думаешь, что она страдала.

– Я знаю, что страдала. В последний день, в последнюю ночь, я сидела рядом с ней, держала ее руку и чувствовала, что она смотрит на меня, пусть ее глаза так и не открылись.

Он не знал, что на это сказать.

Саманта взяла со стола стакан, световой крест трансформировался в стрелу, наконечник которой указал на Райана.

– Я прощала матери многое, но никогда не прощу того, что она сделала с Терезой.

Саманта отпила вина.

– Но я думал… твоя мать попала в ту же аварию.

– Попала.

– Я полагал, что она погибла. Ребекка. Так ее звали?

– Она умерла. Для меня. Ребекка похоронена в своей квартире в Лас-Вегасе. Она ходит, говорит и дышит, но все равно мертва.

Отец близняшек ушел из семьи, когда им не исполнилось и двух лет. Саманта его не помнила.

Райан полагал, что Саманте следовало бы держаться за тот маленький осколок семьи, который еще оставался, он чуть не посоветовал ей дать матери шанс искупить вину. Но он промолчал, потому что сочувствовал прежде всего Сэм и думал, что понимает ее.

Его дедушки и бабушки, и ее тоже (все давно умерли), относились к поколению, победившему Гитлера и выигравшему «холодную войну». Их стойкость и выдержка если и передались последующему поколению, то сильно ослабленными.

Родители Райана, в той же степени, что и родители Сэм, являлись типичными представителями послевоенного поколения, которое отвергало любую ответственность и хотело только развлекаться. Иногда у него создавалось ощущение, что родитель – он, тогда как отец и мать – малые дети.

Какими бы ни были последствия их поведения и решений, они не испытывали потребности в искуплении. И предоставленный шанс что-то там искупить они бы восприняли как оскорбление. Вот и мать Сэм, скорее всего, отреагировала бы точно так же.

Саманта поставила стакан, но не на прежнее место, да и солнце сместилось, так что световой крест на столе не появился.

Райан вновь наполнил стаканы.

– Странно, что красота цветков земляничного дерева может разбудить такие плохие воспоминания.

– Извини.

– Да перестань.

– Такой хороший день. Я не собиралась его испортить. Ты так же голоден, как и я?

– Принесите мне целого оленя!

Но заказали они только вырезку, без рогов и копыт.

Когда же спускающееся солнце зажгло западный небосвод, цепочки белых огоньков вспыхнули в листве земляничных деревьев. На всех столах стояли свечи в граненых, стеклянных, цвета янтаря, вазочках. Официанты зажгли их.

И обычный ресторанный внутренний дворик превратился в магическое место, где не было ничего волшебнее Саманты.

К тому времени, когда подали стейки, настроение Сэм заметно улучшилось, что Райан мог только приветствовать.

Отправив в рот первый кусочек стейка, она подняла стакан с вином.

– Эй, Дотком[14], за тебя.

Иногда она называла его и Доткомом, когда хотела проехаться по его публичному образу делового гения и мага-программиста.

– Почему за меня?

– Сегодня ты наконец-то вышел из пантеона и показал, что в лучшем случае тянешь на полубога.

– Ничего такого я не делал! – в притворном негодовании воскликнул он. – Я по-прежнему вращаю колесо, которое заставляет солнце вставать по утрам, а луну – ночью.

– Ты укрощал волны, пока они не сдавались и не опадали. Сегодня ты улегся на полотенце к половине третьего.

– А ты не подумала, что причина в скуке, что я счел волны недостойными того, чтобы бросить им вызов?

– Пару секунд я рассматривала этот вариант, но ты очень уж сладко похрапывал, то есть они тебя укатали.

– Я не спал. Медитировал.

– Как и Рип ван Винкль[15]. – Они убедили подошедшего официанта, что стейки выше всяких похвал, и Саманта продолжила: – Серьезно, ты сегодня не почувствовал недомогания?

– Мне тридцать четыре, Сэм. Полагаю, я уже не всегда могу резвиться на волнах, как какой-нибудь подросток.

– Просто… ты выглядел посеревшим.

Он поднял руку к волосам.

– Ты про седину?

– Про твою симпатичную физиономию.

Он улыбнулся.

– Ты думаешь, она симпатичная?

– Ты не должен просиживать по тридцать шесть часов за клавиатурой, а потом набрасываться на океан, словно тебе любая волна по плечу.

– Я не умираю, Сэм. Неторопливо старею.

* * *

Райан проснулся в кромешной тьме, чувствуя, как под ним колышется океан. Потеряв ориентировку, решил, что лежит лицом вниз на борде, в зоне ожидания, под небом, с которого исчезли все звезды.

Учащенный, резкий стук сердца встревожил его.

Когда Райан ощупал поверхность, на которой лежал, стало ясно, что это кровать, а не борд. Колебания были вымышленные – не настоящие, голова шла кругом.

– Сэм, – позвал он и лишь тогда вспомнил, что ее с ним нет, он – дома, один в большой спальне.

Решил добраться до лампы на прикроватном столике… но не смог поднять руку.

Когда попытался сесть, в груди вспыхнула боль.

Глава 3

Райан почувствовал, будто на грудь навалили бетонные блоки.

Пусть и не очень сильная, боль испугала его. Сердце стучало так часто, что удары сливались друг с другом.

Райан приказал себе сохранять спокойствие, застыть, дать приступу пройти, как прошел другой приступ, когда он плавал на борде.

Разница между прошлым и теперешним случаями заключалась в боли. Учащенно бьющееся сердце, слабость, головокружение тревожили, как и раньше, но добавившаяся боль уже не позволяла списать происходящее на паническую атаку.

Даже в далеком детстве Райан не боялся темноты. Теперь же темнота стала той тяжестью, что давила на грудь. Черная бесконечность вселенной, густая атмосфера земной ночи, ослепляющий мрак спальни, одно наваливалось на другое, а все вместе они безжалостно сжимали грудину, и сердце уже начало молотить по ребрам, словно хотело вырваться из него в вечность.

Как же ему недоставало света!

Вновь Райан попытался сесть и не смог. Громадный вес припечатывал его к кровати.

Но он понял, что может перемещаться по матрасу, отталкиваясь локтями и пятками, и начал продвигаться к изголовью, вползать на три большие подушки, которые стали пандусом, поднимающим его голову и плечи. Наконец ударился затылком об изголовье.

Лежащий на груди груз позволял только неглубокие вдохи, а выдыхал он со скрипом, словно кто-то елозил гвоздем по грифельной доске.

Когда Райан улегся под углом, еще не сел, но приподнял верхнюю часть тела над кроватью, сила отчасти вернулась к нему. Он мог поднять руки.

Левой рукой попытался нащупать лампу. Нашел бронзовое основание, пальцы заскользили по литой бронзовой колонне вверх.

Но не успел добраться до выключателя, как боль усилилась, начала расползаться, словно пролитые чернила по промокательной бумаге, добралась до шеи.

Боль напоминала инородное тело, перекрывшее дыхательные пути. Не давала дышать, заглушила крик, превратив его в чуть слышный писк.

Райан упал с кровати. Не знал, как это случилось. Пол стал ему кроватью, но воспоминаний о падении не осталось. В какой-то момент он лежал на матрасе, а в следующий матрас сменился ковром.

В доме он жил не один, но, по большому счету, это ничего не меняло. В столь поздний час Ли и Кей Тинг, муж и жена, которые вели его домашнее хозяйство, спали в своих комнатах, на нижнем из трех этажей, тогда как спальня Райана находилась на третьем этаже и совсем в другом конце дома.

Райан осознал, что не только свалился с кровати, но еще и ползет по ковру, приподнимаясь на локтях, а ноги волочатся и подергиваются сзади, как лапки наполовину раздавленного жука.

Боль продолжала распространяться, перешла на челюсть. Словно он так сильно прикусил ноготь, что кончик отлетел и вонзился в десну между двух зубов.

Райан вдруг вспомнил, что телефон может работать и в режиме внутренней связи. Он мог вызвать Ли и Кей, трижды нажав на клавишу с цифрой «1». Они прибежали бы через минуту или две.

К сожалению, он не знал, где находится кровать, прикроватный столик, телефонный аппарат. Полностью потерял ориентировку.

Комната, конечно, была большой, но не бескрайней.

Боль не отпускала, кружилась голова, слабость нарастала, страх туманил мысли, и соображал он уже туго. Хотя кровать возвышалась над полом на каких-то два фута, Райану казалось, что рухнул он с огромной высоты, и падение это лишило его надежды на спасение.

Глаза жгли горячие слезы, горло – заброшенная из желудка желчь, челюсть горела огнем.

Темнота кружилась и раскачивалась. Он более не мог ползти, только вцепился в ковер, словно боялся, что гравитация исчезнет и его, невесомого, унесет в пустоту.

Сердце стучало так часто, что он не мог сосчитать удары, в минуту их число наверняка переваливало за двести.

От шеи щупальца боли потянулись в левую руку и к лопатке.

Интернетовский принц, банковскому счету которого могли только позавидовать многие короли, он распростерся на полу, как любой простолюдин в присутствии особы голубой крови. Боль взяла власть над телом, оттеснив разум.

Черный океан качался под ним, а он ни за что не мог зацепиться, ни за борд, ни за верхний плавник акулы. Затерялся в океанских просторах, такой крошечный, что не мог различить даже пенный гребень волны. Стена воды поднялась, он заскользил в ложбину между волнами, ложбина превратилась в пропасть, а пропасть стала водоворотом, который и проглотил его.

Глава 4

Таймер включал телевизор в семь утра. Звук не напрягал слух, поэтому Райан медленно просыпался под бормочущие голоса и мелодичную музыку.

Свет экрана не полностью разгонял тьму. При изменении яркости экрана и движении по нему фигур по спальне метались тени.

Райан лежал на полу, в позе зародыша, лицом к экрану. Уильям Холден[16], заметно состарившийся после «Бульвара Сансет», что-то эмоционально объяснял красивой молодой женщине.

Прожив тридцать четыре года, Райан только дважды страдал от похмелья, и вот теперь такое, похоже, случилось в третий раз. Головная боль. Тяжелые веки. Перед глазами плывет. Во рту сухо, мерзкий привкус.

Поначалу он ничего не мог вспомнить; ни прошлый вечер, ни цепочку событий, приведших к тому, что он улегся спать на полу.

Как ни странно, загадочность происшедшего с ним волновала Райана куда меньше, чем перипетии экранной истории: мужчина в возрасте, молодая женщина, взволнованный разговор о войне…

И вообще, восприятие заметно притупилось, мысли превратились в какой-то бесформенный поток. Даже когда из глаз ушел туман, он не смог уследить за сюжетом, понять взаимоотношения персонажей.

И однако чувствовал, что должен смотреть на экран, не отпускало ощущение, что он проснулся, чтобы увидеть этот фильм, не случайно, а по велению судьбы. С фильмом посылалось предупреждение на будущее, и Райану требовалось уловить и расшифровать это послание, если он хотел спасти собственную жизнь.

С этой экстраординарной мыслью он сумел подняться на колени. Потом на ноги. Шагнул к большому телевизору.

Вот тут волосы на затылке встали дыбом, а сердце ускорило бег. Удары в груди напомнили Райану о других ударах, которые разбудили его темной ночью, и он разом вспомнил все подробности этого жуткого приступа.

Отвернулся от телевизора, включил лампу. Посмотрел на трясущиеся руки, сжал пальцы в кулаки, разжал, ожидая, что они частично парализованы. Ошибся.

В ванной черный гранит, золотистый оникс, нержавеющая сталь отражались во множестве зеркал. Глянула на него и бесконечная череда Райанов Перри, посеревших, изможденных, охваченных ужасом.

Никогда раньше он не думал о черепе, скрытом кожей, об изгибах, впадинах, выпуклостях костей, о вечной улыбке смерти, которая пряталась за любым выражением его лица.

* * *

Побрившись, приняв душ и одевшись, Райан нашел управляющего поместьем, Ли Тинга, в гараже.

Просторное подземелье могло вместить восемнадцать автомобилей. Потолки высотой в десять футов позволяли въезжать под крышу грузовикам, привозившим все необходимое для поддержания жизнедеятельности поместья. Такой высоты хватало и для стоянки в гараже дома на колесах, если бы Райан сподобился таковой приобрести.

Пол вымостили золотистой керамической плиткой вроде той, что используется в автомобильных салонах, стены облицевали белым кафелем. В свете точечных прожекторов, направленных на «Вуди» и другие классические автомобили, ярко сверкали хромированные детали.

Райан всегда полагал, что гараж у него красивый, даже элегантный. Теперь белым кафелем он напомнил морг.

На верстаке, установленном в углу, Ли Тинг полировал рамку пластины с номерным знаком, снятую с одного из автомобилей.

Невысокого, сильного пятидесятилетнего мужчину, казалось, отлили из бронзы, но он еще не покрылся патиной. На руках от напряжения вздувались вены.

Жизнь лишила его радостей отцовства, не позволила создать большую семью. Кей Тинг дважды рожала, а потом инфекционное заболевание мочеполовых путей лишило ее возможности иметь детей. Их первенец, девочка, в два года умерла от гриппа. Второй ребенок, мальчик, тоже умер.

При виде маленьких детей губы Ли и Кей Тинг самопроизвольно растягивались в улыбке, пусть глаза и блестели от воспоминаний об утрате.

– Ли, на это утро у тебя нет неотложных дел? – спросил Райан, подойдя к управляющему. – Ни с кем не договаривался о встрече?

Ли повернулся. Его лицо осветила улыбка, глаза сверкнули, будто ничто не доставляло ему большей радости, чем возможность чем-то услужить своему работодателю.

Райан подозревал, что так оно и есть. Лишенный семьи, всю энергию и эмоции Ли вкладывал в порученное ему дело.

Он отложил рамку.

– Доброе утро, мистер Перри. На это утро у меня нет ничего такого, с чем не справилась бы Кей. Что вам будет угодно?

– Я надеялся, что ты сможешь отвезти меня к врачу.

Улыбка поблекла, в глазах появилась тревога.

– Что-то не так, сэр?

– Ничего серьезного. Мне как-то нехорошо, немного мутит, вот я и не хочу садиться за руль.

Большинство таких же богатых, как Райан, мужчин нанимали шофера. Но он слишком любил машины, чтобы пересаживаться из-за руля на заднее сиденье.

Ли Тинг понимал, что возникшая необходимость в водителе вызвана более серьезной причиной, чем тошнота. Он взял ключ из сейфа и вместе с Райаном направился к «Мерседесу S600».

Мягкость манер Ли и обида в глазах предполагали, что он воспринимал Райана не просто работодателем. В конце концов, по возрасту мог бы быть ему отцом.

«Мерседес» с двенадцатицилиндровым двигателем, казалось, плыл на воздушной подушке. Дорожный шум в салон практически не проникал. И хотя седан более всего напоминал волшебный корабль, Райан знал, что везут его не в сказку.

Глава 5

Врач Райана обслуживал триста пациентов на договорной основе. Согласно заключаемому на год контракту, он гарантировал прием пациента в день обращения, но Райана принял уже через три часа после его звонка.

Из смотрового кабинета на четырнадцатом этаже Райан мог видеть Ньюпорт-Харбор, Тихий океан, далекие корабли, уходящие к неведомым берегам.

Лечащий врач Райана, Форест Стаффорд, осмотрел его, ему уже сняли электро– и ультразвуковую кардиограмму (для этого в сопровождении медсестры он побывал на третьем этаже в лаборатории функциональной диагностики).

И теперь, стоя у окна, ждал возвращения доктора Стаффорда с расшифровкой исследований.

Армада больших белых облаков наплывала с севера, но на воду они отбрасывали черные тени, придавливая прибой.

Дверь за спиной Райана открылась. Чувствуя себя таким же невесомым, как облако, где-то боясь, что он уже не отбрасывает тени, Райан отвернулся от окна.

Если фигурой, благодаря массивным плечам и невысокому росту, Форест Стаффорд напоминал квадрат, то лицом – эллипс, сильно вытянутый гравитацией, которая воздействовала только на голову, не в силах справиться с телом.

– Как я понимаю, ты не хочешь, чтобы я ходил вокруг да около, – заговорил он, прислонившись к угловому столику.

Райан садиться не стал, остался стоять спиной к окну, за которым открывался вид на столь любимый им океан.

– Ты меня знаешь, Форри.

– Это не инфаркт.

– По-простому у нас не бывает.

– У тебя гипертрофировано сердце. Увеличено.

Райан тут же нашелся, что возразить, словно имел дело с судьей, который, при должной аргументации, мог объявить его здоровым.

– Но… я всегда поддерживал форму, правильно питался.

– Иногда к этому приводит дефицит витамина бэ-один, но в твоем случае я сомневаюсь, что причина в диете или физических упражнениях.

– Тогда в чем?

– Возможно, это врожденная патология, которая дала о себе знать только теперь. Или следствие чрезмерного потребления алкоголя, но ты не по этой части.

Температура воздуха ни в кабинете, ни за окном не упала, но тем не менее по спине Райана пробежал холодок.

А врач продолжал перечислять причины:

– Повреждения внутренней оболочки сердца, амилоидная дистрофия, отравление, анормальный клеточный обмен веществ…

– Отравление? Да кто мог меня отравить?

– Никто. Это не отравление. Но чтобы поставить правильный диагноз, я хочу, чтобы тебе сделали биопсию сердечной мышцы.

– На развлечение не похоже.

– Процедура не самая приятная, но безболезненная. Я переговорил с Самаром Гаптой, блестящим кардиологом. Он может осмотреть тебя прямо сейчас, а биопсию сделает утром.

– Не так уж много у меня времени, чтобы подумать.

– А о чем тут думать? – удивился Стаффорд.

– О жизни… смерти… не знаю.

– Мы не можем определиться с лечением, не установив точного диагноза.

Райан замялся, но потом все-таки спросил:

– Это лечится?

– Возможно, – ответил Форри.

– Я бы предпочел услышать «да».

– Поверь мне, Дотком, я бы очень хотел так и сказать.

До того, как Форест Стаффорд стал лечащим врачом Райана, они познакомились на параде классических автомобилей и подружились. Джейн Стаффорд души не чаяла в Саманте, привязалась к ней, как к дочери. С легкой руки Сэм Стаффорды и начали называть Райана Доткомом.

– Саманта, – прошептал Райан.

И только озвучив ее имя, осознал, что предварительный диагноз заставил его задуматься над тем, что раньше просто не приходило в голову: он, оказывается, смертен.

Но задерживаться на этом Райан не стал, мысли помчались дальше.

Перспектива близкой смерти – поначалу всего лишь абстракция, вызывающая озабоченность. Но потом приходит осознание конкретных потерь. Райан перечислил их для себя: Саманта, океан, сияние зари, пурпурные сумерки… и вот тут озабоченность сменилась ужасом.

Он вскинул глаза на врача.

– Саманте не говори.

– Разумеется.

– И даже Джейн. Я знаю, сама она ничего Сэм не скажет. Но Сэм может что-то почувствовать и сумеет все из нее вытащить.

Морщины на лице Форри Стаффорда чуть разгладились.

– А когда ты ей скажешь?

– После биопсии. Когда увижу полную картину.

Форри вздохнул.

– Иногда я жалею, что не пошел в дантисты.

– Кариес редко приводит к смерти.

– И даже гингивит.

Форри опустился на стул на колесиках. Обычно он сидел на нем, когда выслушивал жалобы пациента и заполнял историю болезни.

Сел и Райан, на единственный остававшийся свободным стул.

– Ты определился с кабриолетом «Меркурий» модели сорокового года? – после паузы спросил он.

– Да. Только что. Собираюсь его купить.

– С двумя карбюраторами? Так?

– Да. Послушал бы ты, как работает двигатель.

– А на чем он ездит? – спросил Райан.

– Покрышки «Империал» тысяча девятьсот шестидесятого года. Диаметром пятнадцать дюймов.

– Какой клиренс?

– Четыре дюйма.

– Наверное, выглядит агрессивно.

– Есть такое.

– Будешь его дорабатывать?

– Скорее всего.

– Я думаю, мне хотелось бы приобрести купе[17] модели тридцать второго года.

– С пятью окнами?

– Может, и с тремя.

– Я помогу тебе его найти. Заглянем на несколько выставок.

– С удовольствием.

– Я тоже.

Какое-то время они посидели в молчании.

Потолок смотрового кабинета обили белыми звукопоглощающими панелями, светло-синие стены переходили в серый винил пола.

На стене висела репродукция картины Чилда Хассама[18] «Женщина в белой плоскодонке, Глочестер», датированная 1895 годом.

На бледной воде, в белой лодке сидела светловолосая женщина. В длинной белой юбке, в плиссированной розовой блузке, в соломенной шляпке.

Утонченная, желанная, она могла стать красивой женой в те времена, когда брачные союзы длились всю жизнь. Райану вдруг захотелось познакомиться с ней, услышать ее голос, узнать вкус губ, но она уже ушла в мир иной, куда, возможно, в самом скором времени мог попасть и он сам.

– Дерьмо, – вырвалось у него.

– Это точно, – вздохнул Форри.

Глава 6

Доктор Самар Гапта, с круглым коричневым лицом и черными глазами, говорил напевно, но четко выговаривая слова. Райан обратил внимание на его ухоженные руки.

Ознакомившись с расшифровкой ультразвукового исследования сердца и осмотрев Райана, Гапта объяснил, как берется биопсия сердечной мышцы. Для этого воспользовался большим плакатом с изображением сердечнососудистой системы.

Стоя перед цветной схемой сердца, Райан ощутил, как разум пытается заместить эту схему женщиной в белой лодке, увиденной в смотровом кабинете Форри Стаффорда.

Доктор Гапта держался неестественно спокойно, бережно, экономно относился к каждому движению. Едва ли его сердце билось чаще пятидесяти ударов в минуту. Райан завидовал и его сдержанности, и его здоровью.

– Пожалуйста, подойдите к регистрационной стойке к шести утра, – попросил доктор Гапта. – И ничего не ешьте и не пейте после полуночи.

– Я не люблю успокоительные, они вызывают потерю контроля.

– Вы получите легкое седативное средство, которое вызовет расслабление, но не заснете и будете следовать инструкциям во время процедуры.

– Риск…

– Я вам уже объяснил. Но ни одна из взятых мною биопсий не приводила к… осложнениям.

– Я доверяю вашему опыту, доктор Гапта, но все равно боюсь, – слетевшие с его языка слова удивили Райана.

В бизнесе он никогда не проявлял неуверенности, не говоря уже о страхе.

– Со дня нашего рождения, Райан, мы все должны бояться, но не смерти.

* * *

По пути домой, уже расположившись на заднем сиденье «Мерседеса», Райан осознал, что не понял последнюю фразу доктора.

«Со дня нашего рождения, Райан, мы все должны бояться, но не смерти».

В кабинете Гапты слова эти казались мудрыми и уместными. Но страх Райана и стремление перебороть его привели к тому, что он воспринял слова доктора как подбадривание, и, судя по всему, напрасно.

Теперь же фраза эта казалась загадочной, несущей в себе тайный смысл, и тревожила.

Сидя за рулем седана, Ли Тинг то и дело поглядывал в зеркало заднего обзора. Райан делал вид, что не замечает озабоченности своего управляющего.

Ли не мог знать, у каких врачей, практикующих в здании, где находился кабинет доктора Стаффорда, побывал Райан, а присущая ему сдержанность не позволяла задать этот вопрос. Однако он чувствовал, что его работодатель столь задумчив не без причины.

На западе кроны пальм и крыши домов позолотило солнце. Тени деревьев, домов, фонарных столбов и пешеходов вытягивались, устремляясь к востоку, словно все побережье с нетерпением ждало прихода ночи.

В тех редких случаях, когда Ли ранее приходилось садиться за руль, автомобиль он вел очень осторожно, словно разом старел на десяток лет или участвовал в какой-то королевской процессии. На этот раз, как и остальные водители, не обращал внимания на установленные пределы скорости и проскакивал перекрестки на желтый свет.

Словно понимал, что его работодателю не терпится оказаться дома, в убежище.

Глава 7

По пути из кабинета доктора Гапты Райан позвонил Кей Тинг и попросил заказать обед в его любимом ресторане. Потом она съездила туда за выполненным заказом.

Позже Тинги на лифте привезли тележку с обедом на третий этаж и прикатили в гостиную, которая примыкала к большой спальне. Подняли откидные доски тележки, чтобы превратить ее в стол и расправили белую скатерть.

Райану предлагались три вазочки приготовленного вручную мороженого: темный шоколад, черная слива, лимон. Каждая стояла в миске, заполненной колотым льдом. Компанию мороженому составлял шоколадный, без муки, торт, лимонный торт, ореховый, клубника в сметане (к ней прилагалась розетка с тростниковым сахаром), экзотические пирожные и бутылки рутбира в серебряном ведерке со льдом.

Райан позволял себе десерт раз или два в неделю, поэтому Тинги удивлялись, что это на него нашло.

Он дал понять, что празднует завершение очень выгодной сделки, но знал, что они ему не поверили. Накрытый стол сразу вызывал мысль о том, что это последняя трапеза обреченного на смерть человека, который, несмотря на свои тридцать четыре года, так и не повзрослел.

Сидя в одиночестве за столиком на колесах, обедая, Райан переключал каналы на большом плазменном телевизоре в поисках старых комедий, но ни одна не казалась ему смешной.

Калории больше значения не имели, как и холестерин, и поначалу обжорство без сопутствующего ему чувства вины радовало душу, он наслаждался каждым отправленным в рот куском. Но сладкое, увы, быстро приелось.

Чтобы щелкнуть по носу Смерть, он съел больше, чем хотел. И вскоре рутбир уже казался сиропом.

Он выкатил тележку из гостиной, оставил в коридоре, по аппарату внутренней связи позвонил Кей, чтобы сказать, что он поел.

Еще раньше Тинги перестелили ему постель, взбили подушки.

Но, когда Райан надел пижаму и улегся, навалилась бессонница. Если страх перед смертью не помешал бы ему заснуть, то избыток сахара в крови точно не позволил сомкнуть веки.

Босиком, в надежде, что ходьба позволит избавиться от озабоченности, он закружил по дому.

За большими окнами светились огнями города округа Орандж, расположенные на равнине между холмами и океаном. Янтарного отсвета хватало, чтобы он мог перемещаться из комнаты в комнату, не зажигая ламп.

Перед самой полуночью освещенный служебный коридор привел Райана в большую кладовую, где в буфетах из красного дерева хранились фарфоровая и стеклянная посуда. Из примыкающей к кладовой кухни доносились голоса.

Днем в доме и на окружающем его участке работало много людей, но круглосуточно здесь жили только Тинги. Однако Райан не смог сразу распознать голоса Ли и Кей, потому что разговаривали они тихо, почти шепотом.

Обычно в этот час Тинги уже спали. Их рабочий день начинался в восемь утра.

Хотя Райана никогда не занимали суеверия, в тот момент ощущение сверхъестественного внезапно охватило его. Он почувствовал, что дом прячет секреты, что в этих самых комнатах идет другая, невидимая глазу жизнь, и для его же блага он должен узнать все, что сокрыто от него.

Приложив левое ухо к крошечной щели между дверным косяком и вращающейся дверью, Райан напряг слух, чтобы уловить разговор Тингов.

Просторную кухню проектировали с тем, чтобы в дни приемов приглашенные повара могли обслужить многочисленных гостей. Тихие голоса мягко отражались от широких гранитных поверхностей и многочисленных кухонных агрегатов и приспособлений из нержавеющей стали.

Рискуя выдать свое присутствие, Райан приоткрыл дверь на дюйм. Все равно не узнавал голоса, а произносимые шепотом неразборчивые звуки не складывались в слова.

Но Райан уловил позвякивание блюд и тарелок, что крайне его удивило. Ли и Кей наверняка давным-давно помыли посуду от его обеда, а если им вдруг захотелось поесть в столь поздний час, воспользовались бы кухонькой, которая примыкала к их комнаткам.

Услышал он также и какой-то хруст, тихий, ритмичный. Этот звук никак не относился к повседневным, но тем не менее показался знакомым и (Райан не мог сказать, по какой причине)… зловещим.

Но вскоре подслушивание уже казалось ему нелепицей. Зловещим в его доме, похоже, могло быть только его же воображение, которое разошлось не на шутку из-за вдруг возникших неладов со здоровьем.

Тем не менее, когда Райан уже собрался надавить на вращающуюся дверь и посмотреть, кто все-таки находится на кухне, он испытал безотчетный страх. Сердце громко застучало, словно копыта по камням, и так быстро, словно приближались четыре всадника Апокалипсиса.

Он закрыл дверь, попятился от нее.

Правую руку прижал к сердцу, левой оперся о буфет, в ожидании, что очередной приступ сшибет его с ног и оставит беспомощным на полу.

В кладовой воцарилась темнота.

В кухне, за вращающейся дверью, выключили свет. Тот же выключатель контролировал и лампы кладовой.

Погас свет и в коридоре.

В кладовой, без единого окна, стало темно, как в опущенном в могилу и засыпанном землей гробу.

Не слыша ничего, кроме ударов подведшего его сердца, Райан вдруг почувствовал, как к нему кто-то приближается, и этот кто-то видит в кромешной тьме так же хорошо, как дворовый кот, что-то высматривающий под лунным светом. Он ждал, что рука незнакомца вот-вот ляжет ему на плечо или холодные пальцы коснутся губ.

Тяжесть в области сердца требовала, чтобы он сел на пол. Колени подогнулись, он сполз по передней поверхности буфета, пересчитав спиной ручки ящиков.

Текли минуты, частота ударов сердца не увеличилась, наоборот, оно вновь забилось в нормальном, размеренном ритме.

Слабость ушла, сила вернулась, место страха занял стыд.

Хватаясь за ручки ящиков, Райан встал. На ощупь добрался до вращающейся двери.

Прислушался. Ни бормотания, ни шепота, ни звяканья посуды, ни хруста.

Он открыл дверь, переступил порог, закрыл, замер, прижимаясь к ней спиной.

По правую руку, над раковинами и примыкающими к ним столиками, окна выходили на запад. Их прямоугольники четко выделялись на фоне неба, подсвеченного городками, расположенными ближе к океану, и луной.

Собравшись с духом, Райан поднес руку к выключателю, и вспыхнувший свет убедил его, что на кухне он один.

Помимо кладовой, двери из кухни вели во внутренний дворик, в комнату для завтрака и в служебный коридор, по которому Райан и пришел.

Конечно же, голоса принадлежали Ли и Кей. Они занимались какими-то своими делами, не подозревая, что он – в кладовой.

Но почему Тинги шептались, зная, что Райан спит в спальне на третьем этаже в другом конце дома?

На одной из стен кухни, как и в других местах по всему дому, висела панель «Крестрон». Райан коснулся экрана, он осветился. Любая такая панель позволяла контролировать свет, громкую связь, систему кондиционирования и многое-многое другое.

Он вызвал на экран информацию о системе безопасности и увидел, что Тинги, следуя заведенному порядку, активировали охранную систему периметра. Ни один незваный гость не мог войти в дом незамеченным. При такой попытке взвыла бы сирена, а записанный на пленку голос сообщил бы, в каком месте нарушен периметр.

Двадцать камер наблюдения контролировали подходы к дому. Райан просмотрел все двадцать картинок. Хотя ясность изображения менялась от камеры к камере, в зависимости от освещенности, посторонних на территории поместья он не увидел. Если кто и двигался, так это мотыльки.

Райан вернулся на третий этаж, но не для того, чтобы лечь в кровать. В нише гостиной, где он обедал, стоял антикварный, 1923 года, в стиле арт деко письменный стол. За него Райан и сел, но не для того, чтобы поработать.

Ли и Кей Тинг жили в его доме уже два года. Трудолюбивые, целеустремленные, верные.

Их прошлое досконально изучил Уилсон Мотт, бывший детектив отдела расследования убийств, а теперь консультант по вопросам безопасности, к которому Райан обращался по личным делам, не связанным с компанией «Быть, чтобы делать».

В голове крутились слова Форри Стаффорда: «Повреждения внутренней оболочки сердца, амилоидная дистрофия, отравление…»

И с каждым повтором голос Форри вроде бы все сильнее нажимал на «отравление», хотя сам же врач и сказал, что к Райану это не относится.

Для мужчины, который никогда не жаловался на здоровье, более того, вел активный образ жизни, внезапное обнаружение серьезной болезни требовало объяснения, выходящего за рамки генетической предрасположенности и физических недостатков. Годы борьбы и яростной конкуренции наглядно доказали Райану, что в этом мире хватает людей, чьи мотивы вызывают подозрения, а методы безжалостны.

«Отравление».

Тихое постукивание привлекло его внимание к выходящему на запад окну. Звук прекратился, едва он повернул голову.

Стальной свет лунного серпа не позволил определить, кто бился о стекло. Скорее всего, в гости напрашивался мотылек или какое-то другое ночное насекомое.

Райан перевел взгляд на руки. Они лежали на столе, сжатые в кулаки. Ранее, во время приступа, ему казалось, что сердце сжимает чья-то жестокая рука.

Вновь за окном послышался шум, теперь более всего похожий на настойчивое постукивание костяшками пальцев, затянутых в перчатку из мягкой кожи.

Он находился на третьем этаже. Балкона под этим окном не было, только лужайка, далеко внизу. Никто не мог стоять по другую сторону окна, привлекая его внимание.

Состояние сердца оказывало влияние на разум, лишая Райана привычной уверенности в себе. Даже безвредный мотылек теперь мог нагнать на него страха.

На окно он смотреть не стал, чтобы не вызывать полчища новых страхов. Его упорство принесло плоды: постукивание слабело, слабело… и совсем стихло.

«Отравление».

Мысли вернулись от воображаемых угроз к реальным, к людям, которых он знал по бизнесу, чья алчность, зависть и честолюбие толкали их на аморальные деяния.

Райан заработал свое состояние честно, никого не хватая за горло. Тем не менее врагов он нажил. Некоторые не любили проигрывать, даже если винить за это они могли лишь себя.

После долгих раздумий он составил список из пяти фамилий.

Среди телефонных номеров, по которым он мог найти Уилсона Мотта, только на один детектив всегда отвечал сам, независимо от времени дня и ночи. Номер этот знали только двое или трое самых богатых клиентов Мотта. Райан никогда им не пользовался.

Он замялся, прежде чем набрал номер. Но интуиция подсказывала, что его оплели паутиной обмана и ему нужна не только врачебная помощь. Поэтому семь раз нажал на клавиши телефонного аппарата.

Когда Мотт ответил, голос его звучал так же бодро, как и ясным днем. Райан представился, но не назвал ни одной фамилии из списка, не попросил еще раз, более досконально, проверить прошлое Тингов, как, собственно, собирался. Он произнес фразу, столь неожиданную для самого себя, что потом на какое-то время лишился дара речи:

– Я хочу, чтобы вы нашли женщину, которую зовут Ребекка Рич.

Глава 8

Ребекка Рич. Мать Саманты.

Только вчера вечером, обедая с Сэм, Райан узнал, что ее мать жива. Больше года он полагал, что она умерла, а Сэм предпочла не прояснять ситуацию.

Нет, это несправедливо. Сэм не вводила его в заблуждение. Он предположил, что Ребекка умерла, исходя из той скудной информации, которой поделилась с ним Саманта.

Вероятно, пути матери и дочери настолько разошлись, что они не разговаривали, не общались и, судя по всему, изменений в их отношениях не предвиделось. «Она умерла. Для меня» – слова Саманты.

Он мог понять, почему: после того, как Ребекка отключила аппараты, поддерживающие жизнь Терезы, Саманта хотела отгородиться стеной от воспоминаний об умершей сестре-близняшке и от матери, которая, она чувствовала, предала их.

– Вы знаете что-то еще, кроме имени и фамилии? – спросил Мотт.

– Лас-Вегас, – ответил Райан. – Ребекка Рич вроде бы живет в квартире в Лас-Вегасе.

– Рич – с одним «и»?

– Да.

– В чем причина, мистер Перри?

– Я бы предпочел не отвечать на этот вопрос.

– Что именно вас интересует?

– Ничего конкретного. Все, что сможете раскопать. Адрес в том числе. И номер телефона.

– Как я понимаю, вы не хотите, чтобы мы обратились непосредственно к ней.

– Совершенно верно. Пожалуйста, она ничего не должна знать.

– Завтра, к пяти вечера.

– Это меня вполне устроит. Все равно я буду занят утром и сразу после полудня.

Райан положил трубку, не зная, сделал ли блестящий ход или поступил глупо. Понятия не имел, будут ли иметь добытые Моттом сведения хоть какое-то отношение к случившемуся с ним.

В одном он, правда, не сомневался: точно так же он поступал в бизнесе, следуя интуитивным догадкам, базирующимся на здравом смысле. Он сумел разбогатеть, потому что всецело доверял своей интуиции.

Если бы Саманта об этом узнала, то решила бы, что он слишком уж подозрительный и недоверчивый. Но, при удаче, инициированная им розыскная деятельность могла остаться для нее тайной.

Райан вернулся в спальню, лег в постель, включил телевизор, нашел классический фильм, «Римские каникулы», с Одри Хэпберн и Грегори Пеком в главных ролях, потом погасил лампу на прикроватном столике.

Привалившись спиной к подушкам, смотрел на экран, но фильма не видел.

Он никогда не просил Уилсона Мотта проверить прошлое Саманты. Он не брал на работу ни одного человека, предварительно не ознакомившись с его подробным досье.

Но Саманта пришла к нему по поручению одного из самых респектабельных журналов, причем статья эта была у нее далеко не первой. Он не видел оснований проверять ее, поскольку она приходила по конкретному поводу и не могла провести с ним больше нескольких часов.

За долгие годы успешной работы в бизнесе ему приходилось очень и очень часто общаться с репортерами. И вред они могли принести только один: неправильно процитировать его слова.

Однако, если проверка Ребекки Рич выявила бы что-то подозрительное, Мотт мог более плотно заняться прошлым Саманты.

Райан разочаровался – не в Сэм, пока у него не было оснований менять отношение к ней, но в себе. Ему нравилось быть с ней. Он ее полюбил. И не хотелось верить, что он допустил ошибку в оценке Саманты, не понял, что она совсем не такая, какой он ее видел.

Более того, он пришел в ужас от скорости, с какой страх заставил его засомневаться в Саманте. До этого времени кризисные ситуации возникали у него только в бизнесе: нехватка оборотного капитала, задержки с поставками, попытки враждебного поглощения. Теперь же возникла угроза самому его существованию, и вполне понятный страх перед потерей трудоспособности и даже смертью трансформировался в паранойю: за болезнью ему виделись происки врагов, а не слабость собственного тела.

Сердясь на себя (это ж надо, до такой степени поддаться страху), Райан уже собрался еще раз позвонить Уилсону Мотту и отменить поиски Ребекки Рич и проверку ее прошлого.

Но Форри Стаффорд упомянул отравление. И раз уж нынешнее состояние Райана, в принципе, могло вызываться этой причиной, благоразумие требовало рассмотреть и такой вариант.

Телефонной трубки Райан не коснулся.

Через какое-то время выключил телевизор.

Спать не мог. Через несколько часов кардиолог, Самар Гапта, намеревался вырвать три крошечных кусочка ткани из сердца Райана. Его жизнь зависела от результатов анализа этих кусочков. И если ему выставили бы диагноз-приговор, времени на сон хватило бы с лихвой – целая вечность.

Из темноты и давящей тишины донеслось едва слышное постукивание по одному из окон, скрытых шторами, какому именно, Райан определить не мог.

Едва он поднял голову, чтобы прислушаться, мотылек, или летающий жук, или рука в перчатке из мягкой кожи постукивать перестала.

Но всякий раз, когда голова возвращалась на подушку, тишина рано или поздно вновь обрывалась стуком: бам, бам, бам-бам-бам, приглушенным, тупым, монотонным.

Он мог бы подойти к окнам, отдернуть шторы, поймать нарушителя тишины. Вместо этого сказал себе, что приглушенный стук – плод его воображения, и перестал о нем думать, вслушался в удары сердца, которое могло доставить ему куда больше хлопот.

Он признавал, что такое решение отдает трусостью. Чувствовал, что на каком-то уровне сознания знает, кто стучался в окно, привлекая его внимание, и понимал: если отдернет шторы и встретится лицом к лицу с этой гостьей, ему конец.

Глава 9

Луна зашла, но небо в то пятничное утро еще оставалось темным, когда Райан поехал в больницу. Свет городов гасил звезды, на западе берег и океан сливались в бескрайней черноте.

Отдавая себе отчет в том, что очередной приступ может случиться с ним за рулем, Райан тем не менее решился поехать один. Не хотел, чтобы Ли Тинг узнал, что у его работодателя брали биопсию сердечной мышцы.

Он говорил себе, что тем самым пытается уберечь от лишних волнений людей, которые у него работают или к нему близки. Но на самом деле не хотел, чтобы его враг, если таковой существует, узнал, что он дал слабину и стал более уязвимым.

Когда Райан шагал по подземному гаражу больницы, где неприятный желтый свет превращал корпуса автомобилей в многоцветные панцири жуков, у него возникло странное ощущение, что он дома и спит, а это место и предстоящая процедура – фрагменты сна во сне.

От регистрационной стойки санитар довел его до кардиологической лаборатории.

Старшая кардиологическая сестра, Кайра Уипсет, питалась, похоже, только сельдереем и каждый день пробегала половину марафонской дистанции. Подкожная жировая прослойка на ее теле отсутствовала полностью, и даже в самой соленой морской воде она бы камнем пошла ко дну.

Удостоверившись, что Райан ничего не ел после полуночи, медсестра Уипсет выдала ему таблетку успокоительного и воду в маленьком стаканчике из вощеной бумаги.

– В сон лекарство вас не вгонит, – предупредила она. – Но вы расслабитесь.

Райан сразу обратил внимание на глаза второй медсестры (старше возрастом, чернокожей, в теле), похожие на причудливо ограненные изумруды. Такие глаза выделялись бы на любом лице, но, наверное, именно контраст с темной гладкой кожей особо подчеркивал их красоту.

И пока медсестра Уипсет вносила запись в карту Райана, Исмей Клемм наблюдала, как тот кладет в рот таблетку и запивает водой.

– Ты в порядке, дитя?

– Не совсем, – ответил он, смяв бумажный стаканчик в кулаке.

– Волноваться не о чем, – заверила она Райана, когда тот бросил стаканчик в корзинку для мусора. – Я здесь. Пригляжу за тобой. Все будет хорошо.

Если болезненная худоба медсестры Уипсет отталкивала, то приятная полнота Исмей, в сочетании с мелодичным голосом, действительно успокаивала Райана.

– Они возьмут три куска моего сердца, – пожаловался он.

– Совсем крохотные кусочки. Подозреваю, ты забирал куда более крупные куски из нежных сердец девушек. И они по-прежнему живы, не так ли?

В соседней комнате Райан разделся до трусов, сунул ноги в одноразовые шлепанцы, надел тонкий светло-зеленый халат, без воротника и с короткими рукавами.

В лабораторию уже пришел доктор Гапта, как и рентгенолог.

Стол для взятия биопсии оказался более удобным, чем ожидал Райан. Самар Гапта объяснил, что удобство это – необходимое условие, потому что пациент должен лежать на спине, практически неподвижно, как минимум час, а в некоторых случаях два и дольше.

Подвешенный над столом флюороскоп при работе мгновенно проецировал на экран изображение сосудов и движущихся по ним предметов.

Пока кардиолог, которому помогала медсестра Уипсет, готовил все необходимое для проведения биопсии, Исмей Клемм контролировала пульс Райана.

– Все у тебя в норме, дитя.

Таблетка начала действовать, он чувствовал себя спокойнее, хотя не испытывал никакой сонливости.

Кайра Уипсет протерла участок шеи Райана, намазала йодом.

Доктор сначала побрызгал на этот же участок анестезирующим препаратом поверхностного действия, чтобы укол не вызывал боли, потом шприцем сделал инъекцию другого препарата, обеспечивающего местный наркоз.

И вскоре, как показала проверка, шея Райана в этом месте полностью утратила чувствительность.

Он закрыл глаза, когда онемевшую кожу протерли какой-то жидкостью с резким запахом.

Объясняя вслух свои действия, доктор Гапта сделал маленький надрез яремной вены Райана и ввел в нее тонкий, гибкий катетер.

Райан открыл глаза и увидел, как флюороскоп следует за медленным движением катетера. Кончик его осторожно приближался к сердцу. Кардиолог постоянно сверялся с экраном.

Райан задался вопросом, а что произойдет, если во время процедуры у него разовьется такой же приступ, как на борде, его сердце начнет биться со скоростью двести, а то и триста ударов в минуту. Решил не спрашивать.

– Как вы? – спросил доктор Гапта.

– Хорошо. Ничего не чувствую.

– Просто расслабьтесь. Все у нас идет как положено, и даже лучше.

Тут Райан обратил внимание на то, что Исмей Клемм постоянно докладывает о сердечном ритме, который стал более нестабильным после введения катетера.

Может, так бывало всегда, может – нет, но нестабильность ушла.

А сердце продолжало биться.

Как только катетер занял нужное положение, доктор Гапта ввел в него второй, биотом, с миниатюрными кусачками на конце.

Райан потерял чувство времени. Возможно, провел на столе лишь несколько минут, а может – целый час.

Ноги болели. Несмотря на таблетку успокоительного, мышцы бедер затекли. Правая рука сжалась в кулак. Он разжал пальцы, словно надеясь, что кто-то возьмет его за руку, успокоит.

Он лежал и лежал, гадая, что к чему, боясь.

Биотом куснул.

Всасывая воздух сквозь стиснутые зубы, Райан подумал, что он не вообразил этот болезненный щипок. Но, возможно, отреагировал на трепыхнувшееся на экране сердце.

Доктор Гапта уже выводил через катетер-проводник первый кусочек сердечной мышцы Райана.

– Не задерживай дыхание, милый, – обратилась к нему медсестра Клемм.

Выдыхая, Райан осознал, что боялся умереть во время этой процедуры.

Глава 10

Взятие биопсии завершилось наложением швов на надрез. Райан поднялся со стола через семьдесят минут после того, как лег на него.

Успокоительное по-прежнему действовало в полную силу, а поскольку Райан провел бессонную ночь, эффект лекарства еще усилился. Доктор Гапта порекомендовал Райану прилечь на узкую койку, которая стояла в комнате, примыкающей к лаборатории, и отдохнуть пару часов, чтобы не садиться за руль, пока действие препарата не закончится.

Комната без единого окна освещалась только маленькой лампочкой над раковиной: флуоресцентные лампы под потолком не горели.

Темный потолок и укрытые тенями стены вызывали клаустрофобию. В голове начали роиться мысли о гробах и червях, но быстро исчезли.

Облегчение (процедура прошла хорошо) и усталость действовали расслабляющее. Спать Райан не собирался, но уснул.

Он шел по дороге, проложенной по дну ущелья, ко дворцу, высящемуся вдалеке на склоне. В светящихся красным окнах мельтешили какие-то тени. Сердце его застучало, заколотилось, но видение исчезло, перешло в другое.

Небольшое озеро окружали черные скалы и высокие сосны, прекрасные в своем одиночестве. Потом чернильная вода пошла волнами, которые принялись выплескиваться на берег у самых его ног, и он знал, что озеро это заполнено ядом. Глубины озера могли стать его могилой.

Между этими короткими снами и другими он наполовину просыпался и всегда находил Исмей Клемм у своей койки в этой тускло освещенной комнате. Один раз она считала его пульс, другой – стояла, положив руку на лоб, иногда просто наблюдала за ним, а на темном лице ярко сияли глаза-изумруды.

Случалось, заговаривала с ним.

– Ты слышишь его, не так ли, дитя? – пробормотала, когда он проснулся в первый раз.

Райану не хватило сил, чтобы спросить, о ком она говорит.

Но медсестра ответила на свой вопрос сама: «Да, ты его слышишь».

Потом, между снов, наказала: «Ты не должен его слушать, дитя».

А позже шепнула: «Если услышишь железные колокола, приходи ко мне».

Проснувшись окончательно, через час с небольшим, Райан увидел, что в комнате он один.

В тусклом свете лампочки комната эта, окутанная множеством теней, показалась ему менее реальной, чем дворец, окна которого светились красным, или черное озеро, или другие места, где он побывал во снах.

Чтобы убедиться, что он не спит, а воспоминания о биопсии реальны, Райан поднял руку к маленькой нашлепке на шее, под которой скрывался и разрез, и швы.

Потом встал, снял халат, оделся.

Выйдя в кардиологическую лабораторию, Исмей Клемм там не увидел. Ушли доктор Гапта и рентгенолог.

Медсестра Уипсет поинтересовалась его самочувствием.

Ему казалось, что он стал невесомым и дрейфует по воздуху, словно призрак, которого она приняла за человека из плоти и крови.

Разумеется, она спрашивала не о его эмоциональном состоянии, только о том, перестала ли действовать таблетка. Он ответил утвердительно.

Медсестра Уипсет сообщила ему, что исследование взятых образцов сердечной мышцы займет достаточно продолжительное время. Чтобы обеспечить точность диагноза и собрать максимум информации, доктор Гапта распорядился провести множество анализов и ждет результаты только ко вторнику.

Поначалу Райан собирался спросить, где он сможет найти Исмей Клемм. Ему хотелось узнать, что означали те странные фразы, которые она произнесла, когда он наполовину пробуждался и мог слышать и видеть ее.

Но теперь, в стерильной чистоте и яркости кардиологической лаборатории, засомневался, а говорила ли Исмей с ним. С тем же успехом она могла ему и присниться.

Он спустился в гараж, сел в «Мерседес», поехал домой.

Птиц в ясном небе прибавилось, встречались они вроде бы чаще, чем обычно. Стаи образовывали странные фигуры, их значение мог бы истолковать только тот, кто знал язык птиц.

Остановившись на красный свет, Райан повернул голову. В соседнем ряду стоял серебристый «Лексус», водитель которого смотрел на него: мужчина за сорок, с закаменевшим, бесстрастным лицом. Их взгляды встретились, и Райан первым отвел глаза.

Через два квартала, снова на красном свете, молодой человек, сидевший за рулем «Форда»-пикапа, говорил по мобильнику «без рук». Закрепленный на ухе молодого человека мобильник напомнил Райану старый научно-фантастический фильм: вылитый инопланетный паразит, вселившийся в человека и контролирующий его тело.

Водитель пикапа коротко глянул на Райана, отвернулся, тут же посмотрел вновь. Губы зашевелились быстрее. Словно речь теперь шла о Райане.

Проехав не одну милю, свернув с Тихоокеанской береговой автострады на Ньюпорт-Коуст-роуд, Райан снова и снова поглядывал в зеркало заднего обзора, высматривая серебристый «Лексус» или «Форд»-пикап.

Дома, на лестницах, в коридорах, комнатах, Райан не встретил ни Ли и Кей Тинг, ни Донни, помощника Ли, ни Ренату, помощницу Кей.

Он услышал затихающие шаги по плитам известняка, дверь, закрывающуюся в другой комнате. Далекий голос и чей-то ответ. Слов не разобрал.

На кухне быстренько соорудил себе ленч. Никаких свежих продуктов, ничего из уже початых контейнеров. Сам открывал банки, бутылки, упаковки.

Приготовил салат из грибов, артишоков, желтой свеклы, фасоли и спаржи с итальянским соусом и тертым пармезаном. Поставил на поднос вакуумную упаковку с импортным кексом с цукатами и столовые приборы. После некоторого раздумья добавил стакан для вина и маленькую бутылку[19] «Шардоне».

Пока нес поднос в свой кабинет в западном крыле, никого не увидел, хотя и услышал, как в одной из комнат, где-то далеко, загудел пылесос.

В комнатах камер наблюдения не было, а вот в коридорах они стояли. Все автоматически записывалось на ди-ви-ди и просматривалось лишь в том случае, если в дом проникали грабители. В режиме реального времени картинку никто не контролировал. Тем не менее Райан чувствовал, что за ним наблюдают.

Глава 11

В кабинете Райан поел, сидя за письменным столом, глядя из окна на бассейн и на далекий океан.

Зазвонил телефон, по личной линии, этот номер знало лишь несколько человек. На дисплее высветился номер Саманты.

– Привет, Моргунчик. По-прежнему неторопливо стареешь?

– Знаешь, волосы в ушах еще не выросли.

– Это хороший знак.

– И мужская грудь не появилась.

– Перед тобой просто нельзя устоять. Слушай, я сожалею, что в среду вечером все так вышло.

– А что вышло в среду вечером?

– Я испортила вечер разговорами о Терезе, о трубке для питательного раствора, о том, как мою сестру уморили голодом.

– Ты не можешь испортить мне вечер, Сэм.

– Какой ты милый. Но я хочу загладить свою вину. Приходи сегодня на обед. Я приготовлю шницель из телятины по-римски.

– Мне нравится твой шницель из телятины.

– И кукурузную кашу.

– Это ж сколько работы.

– А начнем мы с капонаты[20].

Не доверять ей у него оснований не было.

– Почему бы нам не пообедать в ресторане? – предложил он. – Тогда не придется мыть посуду.

– Я помою посуду.

Он ее любил. Она любила его. И отлично готовила. Он поддался безотчетному страху.

– Слишком много работы. Я тут узнал об одном отличном новом ресторане.

– И как он называется?

Насчет ресторана он солгал. Но он знал, что без труда такой найдет.

– Хочу тебя удивить.

– Что-то не так?

– Просто есть желание выйти в свет. И узнать, так ли хорош этот ресторан.

Они поговорили о том, что ей надеть, в какое время ему заехать за ней.

– Люблю тебя, – услышал он на прощание.

Ответил: «Люблю тебя» – и положил трубку.

К этому времени съел только треть ленча, но напрочь лишился аппетита.

Со стаканом вина вышел из дома, пересек внутренний дворик, подошел к бассейну, посмотрел, как солнечный свет, преломившись в воде, играет на итальянских синих кафельных плитках.

Вдруг понял, что водит пальцами по нашлепке из пластыря.

Цыгане предсказывали будущее по ладоням и чайной заварке, какой-то шаман проанализирует кусочки его сердечной мышцы и скажет, что с ним будет.

Возникший перед мысленным взором образ цыганки, гадающей при свечах, напомнил ему истории о том, как волос человека использовался черным магом для того, чтобы навести на него порчу.

Вудуист, заполучив эти три кусочка сердца (куда более ценный исходный материал, чем три волоска), мог наслать на него страшную беду.

Когда по спине побежал холодок, сердце учащенно забилось, а на лбу выступил пот, Райан резко одернул себя за такие мысли. Беспочвенные подозрения относительно Сэм материализовались в суеверную чушь.

Он вернулся в кабинет, позвонил Саманте.

– Знаешь, я, пожалуй, отдам предпочтение твоему шницелю из телятины.

– С чего такая перемена?

– Не хочу делить тебя с толпой завистливых мужчин.

– Толпой?

– Метрдотель, бармен, официант, все мужчины в ресторане, которым посчастливиться увидеть тебя.

– Иногда, Моргунчик, ты переходишь тонкую грань, отделяющую истинного романтика от подхалима.

– Я говорю от чистого сердца.

– Свежо предание, но верится с трудом.

И она положила трубку. Но перед щелчком отбоя Райан вроде бы услышал смешок.

Хотя Сэм отключила связь, гудков Райан не услышал. В трубке лишь потрескивали помехи, словно линия оставалась открытой.

– Кто здесь? – спросил он.

Ему не ответили.

В телефонном аппарате было десять линий выхода в город, одна – внутренней связи, еще к одной подключался дверной звонок. В настоящий момент все линии оставались свободными. С других телефонных аппаратов подслушать его никто не мог.

Райан ждал, в надежде услышать сдерживаемое дыхание или какой-то шум в комнате, где находился человек, подключившийся к этой линии. Напрасно. У него только создалось впечатление, что кто-то его слушает, а слушает или нет, наверняка он знать не мог.

И ему не осталось ничего другого, как вернуть трубку на рычаг.

* * *

Около четырех часов, даже раньше, чем обещал, Уилсон Мотт прислал электронное письмо с подробной информацией о матери Саманты.

Распечатав письмо, Райан отправил его в «корзину» и тут же стер, чтобы больше никто не мог до него добраться. Потом уселся на шезлонг у бассейна и принялся за чтение.

Ребекка Лоррейн Рич, пятидесяти шести лет, жила в отдельной квартире жилого комплекса «Оазис». Работала дилером блэкджека в одном из известных казино.

Каким-то образом, наверняка незаконно, Мотт добыл теперешнюю фотографию Ребекки из ее досье, которое хранилось в Комиссии по контролю азартных игр штата Невада. Выглядела она не старше сорока и была очень похожа на Саманту.

Ездила на внедорожнике «Форд Эксплорер». Правила дорожного движения не нарушала.

Никогда не принимала участия в чем-то криминальном, не боролась за гражданские права. Кредитная история однозначно указывала, что она – надежный заемщик.

По словам соседки, Эми Крокер, Ребекка крайне редко общалась с другими жильцами «Оазиса», ни во что не вмешивалась, никогда не говорила о дочерях, ни о живой, ни о мертвой, поддерживала романтические отношения с мужчиной, которого звали Спенсер Баргхест.

Мотт сообщал, что Баргхеста дважды судили по обвинению в убийстве, в Техасе, и оба раза присяжные признавали его невиновным. Известный борец за право умереть, он свыше десяти раз помогал самоубийцам уйти из жизни. Имелись веские основания полагать, что некоторые из этих самоубийц не страдали не только смертельными, но даже хроническими заболеваниями, а их подписи на записках, где выражалось желание избавиться от страданий, подделали.

Райан представить себе не мог, как именно оказывается помощь самоубийце. Может, Баргхест приносил пузырек с таблетками снотворного, которое выполняло роль безболезненного яда, но все равно яда!

Мотт прислал и фотографию Спенсера Баргхеста. Идеальное лицо комика: приятные и очень подвижные черты, хитрая, но располагающая улыбка, короткий ежик седых волос, не самая подходящая прическа для мужчины за пятьдесят.

Райан мог оказаться в числе смертельно больных людей, поэтому и обеспокоился из-за того, что очень уж близко (Саманта, ее мать, вот и все) оказался человек, который с радостью даровал вечный покой другим, хотели они того или нет.

Однако он не нашел подтверждений тому, что мать Саманты (и, возможно, сама Саманта) как-то связана с внезапно возникшими у него проблемами со здоровьем.

В жизни частенько случаются некие события, несущие в себе что-то важное. Но совпадения остаются совпадениями.

Баргхест мог быть отвратительным типом, но его отношения с Ребеккой не таили в себе ничего зловещего, никоим образом не касались Райана.

С учетом его текущего состояния ему, прежде всего, не следовало скатываться в паранойю. Именно шаг в этом направлении побудил его заказать Мотту проверку прошлого и настоящего матери Саманты.

Вот он и выяснил, что Ребекка – заурядная личность, ведущая ничем не примечательное существование. Подозрения Райана не выдерживали критики.

И присутствие Спенсера Баргхеста в жизни Ребекки Рич не являлось чем-то удивительным. Оно не тянуло даже на совпадение, тем более подозрительное.

Шестью годами раньше Ребекка приняла трудное решение, удалила из желудка дочери, получившей фатальную травму мозга, трубку, по которой поступал питательный раствор. Она могла испытывать чувство вины… тем более что Саманта не согласилась с ее решением.

Чтобы унять угрызения совести, Ребекка, в поисках философского оправдания своего поступка, возможно, начала штудировать литературу, обосновывающую право человека на смерть. Могла даже присоединиться к какой-нибудь общественной организации, борющейся за это право, и на одном из собраний этой организации встретиться со Спенсером Баргхестом.

Поскольку Саманта не общалась с матерью после смерти Терезы, она, вероятнее всего, и не знала о том, что у Ребекки и Баргхеста роман.

Устыдившись за сомнения по отношению к Саманте, Райан поднялся с шезлонга, вернулся в кабинет.

Сел за стол, включил шредер[21]. Долго слушал, как гудит электромотор и щелкают ножницы.

Наконец выключил шредер, так и не пропустив через него распечатку. Положил ее в сейф, который стоял в нише за сдвижной панелью.

Страх пустил в нем слишком глубокие корни. И Райан никак не мог от него избавиться.

Глава 12

За долгие годы перечное дерево охватило балкон квартиры над гаражом с трех сторон и сверху. И ощущение, что это шалаш на дереве, в сравнении со взглядом из окна, только усиливалось.

Столик Саманта накрыла клетчатой, красно-черной скатертью, поставила на него белые тарелки, красную вазу с белыми розами, положила столовые приборы.

Просачивающийся сквозь листву солнечный свет осыпал Саманту дождем золотых монет, когда она наливала Райану «Каберне совиньон», слишком дорогое для ее бюджета вино, а он лгал ей насчет причины, вызвавшей появление нашлепки у него на шее.

Когда алый закат сменили пурпурные сумерки, Саманта зажгла красные свечи и подала обед одновременно с появлением на небе первых звезд, предварительно поставив на проигрыватель компакт-диск с кельтской музыкой Конни Довер[22].

Райан предполагал, что ему будет неловко в компании Сэм, раз уж он позволил страху вызвать у него сомнения в ее отношении к нему. В каком-то смысле он предал доверие Саманты, распорядившись проверить прошлое и настоящее ее матери.

Но с первой же минуты почувствовал себя с ней в полной гармонии. Ее удивительная красота улучшила ему настроение без всякого вина, а безупречно приготовленный обед насыщал меньше, чем золотистая гладкость кожи.

– Пойдем в кровать, Моргунчик, – предложила она после того, как все было съедено, они сложили грязную посуду в раковину и допили вино.

Внезапно Райан встревожился: а вдруг один из симптомов его болезни – импотенция? Как выяснилось, напрасно.

В кровати, в движении, он в какой-то момент задался вопросом, а не перегрузят ли занятия любовью сердце, не вызовут ли очередной приступ? Все обошлось.

Потом они какое-то время наслаждались тишиной и покоем. Райан обнимал Саманту, а ее голова лежала у него на груди.

– Я такой идиот, – прошептал Райан.

Она вздохнула.

– Конечно же, ты не мог осознать это только что.

– Нет. Такая мысль приходила мне в голову и прежде.

– И что же напомнило тебе об этом?

Признавшись в абсурдных подозрениях, ему пришлось бы рассказать о проблемах со здоровьем. Он не хотел волновать Сэм, не получив диагноз доктора Гапты и не зная серьезности своего состояния.

– Я выбросил те сандалии.

– Которые изготовили из старых покрышек?

– Я купился на название компании-изготовителя – «Грин футвеэ»[23].

– Ты – прелесть, Дотком, но все равно дурачок.

Довольно долго они говорили о пустяках. Иногда это лучшая тема для разговора.

Саманта заснула первой, золотое видение в свете ночника, а вскоре Райан поменял ее успокаивающий образ на сны.

Один плавно перетекал в другой, пока он не оказался в городе, построенном в океанских глубинах. Храмы, дворцы и башни подсвечивались странным светом, струившимся вверх по куполам, шпилям, циклопическим стенам. Он плыл по залитым водой улицам, тонул в глубоководной тишине… пока не услышал ритмичное басовитое гудение, в котором чувствовалась угроза. И даже зная источник этого звука, он не решался назвать его, ибо назвать означало принять.

Он проснулся в тускло освещенной спальне. Ужас, навалившийся на него, вызывала не непосредственная угроза, но опасность, затаившаяся в будущем, отделенная от него неделями и месяцами, и речь шла не о болезни, а о чем-то более страшном и пока ему неведомом. Сердце не разогналось, но каждый его удар гулко разносился по всему телу.

Хотя простыни благоухали ароматом Саманты, она сама поднялась с кровати, пока Райан спал. В комнате он остался один.

Электронные часы на прикроватном столике показывали 23:24. Проспал он менее часа.

Свет, попадавший в спальню через полуоткрытую дверь, напомнил странное сияние из его сна о городе на дне океана.

Он надел брюки и босиком отправился на поиски Сэм.

В соседней комнате, объединенной столовой и гостиной, рядом с креслом горел бронзовый торшер с абажуром из стеклянных шариков цвета бренди. Пол усыпали шарики-тени.

В кухне, примыкавшей к комнате, Райан увидел открытую дверь. Она выводила на балкон, где они обедали.

Свечи давно уже догорели. Только лунный свет с трудом просачивался сквозь листву, и в густом сумраке ветви старого дерева казались щупальцами.

Запах близкого океана едва улавливался, заглушенный ароматом цветущего в ночи жасмина.

Не нашел он Саманту и на балконе. Лестница с него вела во двор между гаражом и домом.

Доносящиеся снизу приглушенные голоса заставили Райана переместиться от лестницы к ограждению. Посмотрев вниз, он увидел Саманту, потому что лунный свет, падая на нее, обесценил волосы Сэм, превратив их из золота в серебро, и ласкал перламутровый шелковый халат.

Человек, с которым она говорила, стоял в тени, но по тембру Райан понял, что это мужчина.

Слов он разобрать не мог, тональность не позволяла определить характер разговора.

Как и прошлым вечером, когда, стоя в кладовой, он безуспешно пытался подслушать разговор на кухне, Райану стало не по себе. И все то, что казалось простым и ясным, внезапно обернулось таинственным, непонятным, зловещим.

Изменившаяся тональность подсказала Райану, что разговор подошел к концу. И действительно, мужчина отвернулся от Саманты.

Когда незнакомец двинулся с места, тени поначалу прилипли к нему, но потом отпустили. Лунный свет, туманный и загадочный, упал на него, открывая лишь часть того, что хотел бы увидеть Райан.

Высокий, худощавый, с пружинистой походкой, мужчина пересек лужайку, направляясь к проулку, который проходил за гаражом, его седые, подстриженные ежиком волосы напоминали корону из льда.

Спенсера Баргхеста, любовника Ребекки Рич, сострадательного и всегда готового помочь гида самоубийц, Райан видел лишь короткое мгновение. Тени вновь поглотили его, на пару с мешавшей обзору листвой и ветками перечного дерева.

Саманта направилась к лестнице.

Глава 13

Райан попятился с балкона. Переступив порог, повернулся, торопливо пересек кухню и гостиную.

В спальне скинул брюки, вернул их на спинку стула, где они и висели, лег в кровать.

Уже под простыней понял (о чем и не подумал во время отступления), что интуитивно отказался от конфронтации. И теперь засомневался, что принял правильное решение.

Притворяясь спящим, услышал, как Саманта вошла в спальню, потом зашуршал шелк сбрасываемого с плеч халата.

Нырнув под простыню, она прошептала: «Райан?» Не услышав ответа, позвала вновь.

Если б она заподозрила, что он не спит, то поняла бы, что он видел ее встречу с незнакомцем под перечным деревом. Поэтому Райан сонно ответил: «М-м-м-м?»

Она прижалась к нему и ухватилась за что хотела.

Учитывая ситуацию, он бы никогда не поверил, что сможет отреагировать должным образом. И изумился, даже пришел в смятение, когда выяснилось, что падающие на Саманту подозрения в обмане страсти не помеха.

Более всего он ценил в женщине интеллект, остроумие, любовь и нежность. Сэм обладала всеми четырьмя достоинствами и не имитировала первые два, хотя теперь Райан тревожился, что интеллект этот использовался для того, чтобы обманывать людей и манипулировать ими. Он уже гадал, любит ли она его, желает ли добра или всего лишь лицемерит.

Никогда раньше он не занимался любовью, когда в его сердце боролись столь противоречивые чувства, а физическое желание отделилось от эмоций. Собственно, любовь не имела к этому действу никакого отношения.

Потом Саманта поцеловала его в лоб, подбородок, шею. Прошептала: «Спокойной ночи, Моргунчик» – и легла на бок, повернувшись к нему спиной.

Вскоре ее ровное дыхание указало, что она спит. Или притворяется, что спит.

Райан прижал два пальца к шее, чтобы посчитать пульс. Удивился, как медленно бьется сердце, что являлось еще одним обманом, причем обманывал его не другой человек, а собственное тело: делало вид, что оно в полном здравии, хотя могло подвести в любой момент.

Чуть ли не час он смотрел в потолок, но на самом деле прокручивал в голове год, проведенный с Самантой. Пытался вспомнить хоть одно событие, предполагающее, что она лелеяла какие-то темные замыслы, ранее полностью от него сокрытые.

Ему-то казалось, что никакие ее действия не таили в себе обмана. Но теперь, при возвращении к ним, тени ложились там, где их не было и в помине, и каждое воспоминание несло в себе отпечаток скрытых мотивов и тайных намерений.

Райана всегда тревожила паранойяльная подозрительность, которая пронизывала современное общество. Он стыдился того, что и сам, похоже, ничем не отличается от других. Да, он располагал некоторыми фактами, которые вызывали его недоумение, а теперь пытался пристегнуть к ним другие, рожденные распаленным воображением.

Райан тихонько поднялся с кровати. Саманта не шевельнулась.

Лунный свет едва проникал в окно, так что он наверняка наткнулся бы на мебель, если б не знал, где что стоит.

Скорее на ощупь, чем зряче, он нашел одежду, оделся и осторожно покинул спальню. Бесшумно закрыл за собой дверь.

Привыкшие к темноте глаза и знакомство с обстановкой позволили ему добраться до кухни, ничего не свалив на пол. Он включил свет над раковиной.

В блокноте у телефонного аппарата оставил записку: «Сэм, опять напала маниакальная бессонница. Не мог лежать на месте. Позвоню завтра. Люблю, Моргунчик».

Поехал домой, где собрал чемодан.

Тишина в большом доме стояла такая же, как бывает в межпланетном пространстве. Вот Райану и казалось, что каждый шорох гремит словно гром.

Он поехал в отель, где его не стали бы искать ни слуги, ни друзья и знакомые.

В номере, на очень уж мягкой кровати, проспал шесть часов, так крепко, что не видел снов. В субботу утром проснулся в позе зародыша, в каковой и заснул.

Руки болели. Вероятно, он спал, сжав пальцы в кулаки.

Прежде чем заказать завтрак в номер, Райан дважды позвонил. Сначала Уилсону Мотту, детективу. Потом в компанию «Быть, чтобы делать»: он собрался в Лас-Вегас, и ему требовался один из корпоративных самолетов.

Глава 14

Солнце пустыни прожигало до костей, мерцающий от жары воздух над аэродромным полем был сухим, как дыхание мертвого моря.

Экипаж «Лирджета» получил указание задержаться на сутки в аэропорту и завтрашним утром доставить Райана в Южную Калифорнию.

Черный «Мерседес»-седан с шофером ожидали его у терминала для частных самолетов. Шофер представился как Джордж Зейн, сотрудник охранной фирмы Уилсона Мотта.

В черном костюме, белой рубашке, черном галстуке. Только вместо ботинок надел сапоги. Их тупые мыски выглядели так, словно под кожей прятались стальные пластины.

На чисто выбритой голове чуть повыше лба белели два шрама. Высокий, мускулистый, с толстой шеей, широкими ноздрями и фиолетово-черными, будто кожура сливы, глазами, взгляд которых, похоже, просвечивал человека, как рентген, Зейн чем-то напоминал быка, а шрамы на черепе могли остаться после ампутации рогов.

На Зейна возлагался широкий круг обязанностей, не только шофера и телохранителя. После того как Зейн положил чемодан в багажник, он открыл дверцу заднего сиденья и вручил Райану одноразовый мобильный телефон.

– Пока вы здесь, звоните только с него. Вычислить вас не смогут.

Как и в лимузине, в этом изготовленном на заказ седане между передним и задним сиденьями поднималась перегородка.

Через тонированные стекла Райан смотрел на далекие горы, пока силуэты отелей и казино не заслонили природный ландшафт.

У отеля, где предстояло остановиться Райану, Зейн заехал в зону для ОВП[24]. Пока пассажир оставался в салоне, отнес чемодан в отель.

Когда вернулся, открыл дверцу заднего сиденья и протянул Райану магнитную карточку-ключ.

– Ваш номер одиннадцать два нуля. Двухкомнатный «люкс». Зарегистрирован на меня. Ваше имя нигде не появится, сэр.

Едва они отъехали от отеля, зазвонил одноразовый мобильник.

– Алло? – ответил Райан.

– Вы готовы осмотреть квартиру Ребекки? – спросил женский голос.

Ребекка Рич. Мать Саманты.

– Да, – ответил Райан.

– Номер тридцать четыре, на втором этаже. Я уже там.

И женщина оборвала связь.

Если не считать знаменитой Стрип, Лас-Вегас – это разбросанные по пустыне микрорайоны. Белые оштукатуренные дома, отражающие лучи яростного солнца Мохаве, сменялись каменистыми участками, выпирающими из земли скалами, кактусами.

Листья пальм выглядели сухими и ломкими, оливковые деревья – скорее серыми, чем зелеными.

В горячем воздухе, поднимающемся от огромных автостоянок, торговые центры меняли очертания, словно здания в подводном городе, который приснился Райану.

Песок, сухая трава и мусор покрывали акры невозделанной земли.

* * *

Бирюзовая крыша «Оазиса», двухэтажного жилого комплекса, издалека бросалась в глаза. Большой двор огораживала стена, которую украшал караван керамических верблюдов, того же цвета, что и крыша.

Позади находились гаражи и гостевая автостоянка, укрытая от солнца крышей-решеткой, по которой вились бугенвиллеи с пурпурными цветами.

Зейн опустил перегородку и стекла в передних дверцах, прежде чем выключить двигатель.

– Вам лучше пойти одному. Держитесь непринужденно.

Выйдя из автомобиля, Райан подумал о том, чтобы тут же вернуться в него и отменить эту сомнительную операцию.

Но вспомнил Спенсера Баргхеста, стоящего под перечным деревом рядом с Самантой, ежик волос, в лунном свете ставших белее белого. Как ни крути, он приехал сюда не просто так, а за интересующими его сведениями.

За калиткой в стене начиналась крытая дорожка, которая вела во двор, но ключ полагался только жителям «Оазиса». Поэтому Райану пришлось обходить комплекс, чтобы войти через центральный вход.

Прутья кованых ворот напоминали пальмы. В центре двора находился бассейн, от которого тянуло хлоркой, стояли зонтики и шезлонги.

Несколько человек, уже дочерна загорелые, лежали на шезлонгах, торопя встречу с меланомой[25]. Никто на Райана и не посмотрел.

Просторные балконы квартир второго этажа образовывали крышу веранды для квартир первого. Во дворе росли пальмы, разделявшие три крыла корпуса.

Райан поднялся на второй этаж, нашел нужную ему квартиру. Приоткрытая дверь с табличкой «34» распахнулась полностью, когда он приблизился к ней. В прихожей его ждала симпатичная брюнетка, рот которой обещал радости медового месяца, а вот от серых, как надгробный гранит, глаз веяло могильным холодом.

Она работала у Уилсона Мотта. Как женщина, несомненно, привлекала мужчин, но чувствовалось, что она может защитить добродетель, еще оставшуюся у нее, и посягнувший на ее честь горько об этом пожалеет, поскольку она как минимум пройдется каблучками по его физиономии.

– Ребекка работает в дневной смене, – пояснила женщина, закрыв за Райаном дверь. – Она будет в казино еще не один час.

– Нашли что-нибудь необычное?

– Я не смотрела, сэр. И не знаю, что вас интересует. Я здесь для того, чтобы охранять дверь и, в случае опасности, быстро вывести вас отсюда.

– Как вас зовут?

– Если я и скажу, это будет неправдой.

– Почему?

– То, что мы здесь делаем, незаконно. Я предпочитаю анонимность.

Судя по тону, она не одобряла его поведение. Само собой, опасность грозила не ей – ему.

Кондиционер работал и в отсутствие Ребекки Рич, температура воздуха составляла двадцать один градус, то есть на электричестве Ребекка не экономила.

Райан начал обыск с кухни, возможно, ожидал найти в кладовой отдельную полочку с ядами.

Глава 15

Поначалу, обследуя квартиру Ребекки, Райан чувствовал себя домушником, хотя и не собирался ничего красть. Лицо пылало, чувство вины ускорило биение сердца.

Но к тому времени, когда закончил с кухней, столовой и гостиной, решил, что чувство стыда или какие-то другие эмоции для него – непозволительная роскошь, поскольку могут спровоцировать очередной приступ. И после этого руководствовался только рассудком.

Судя по квартире, Ребекка не стремилась свить уютное гнездышко. Минимум мебели, обивка бежевая или серая. Только одна картина, что-то абстрактное, в гостиной, ни одной – в столовой.

Отсутствие безделушек и сувениров указывало, что она – не сентиментальная женщина.

Чистота, расставленные в алфавитном порядке баночки со специями на кухне, симметричное расположение подушек на диване убедили Райана в том, что Ребекка ценит аккуратность и порядок. Серьезная женщина с холодным сердцем.

Когда Райан вошел в кабинет, зазвенел одноразовый мобильник. Номер звонившего на дисплее не высветился.

На первое его «алло» никто не ответил, после второго женский голос начал что-то напевать. Мелодию он не узнал, но голос был нежный и мягкий.

– Кто вы? – спросил Райан.

Голос стал еще нежнее, начал таять, таять, таять, пока не растворился в тишине.

Свободной рукой Райан коснулся нашлепки из пластыря, где находился надрез, через который днем раньше в его яремную вену вводили катетер.

Хотя певица не произнесла ни слова, Райан, возможно подсознательно, узнал голос (или вообразил, что узнал), потому что перед его мысленным взором возникли изумрудные глаза и темное лицо Исмей Клемм, медицинской сестры из кардиологической лаборатории больницы.

Подождав минуту, в надежде что голос певицы вернется, он отключил связь и убрал мобильник в брючный карман.

Вспомнил, что говорила ему Исмей, когда он то приходил в себя, то вновь засыпал под действием таблетки: «Ты слышишь его, не так ли, дитя? Да, ты слышишь его. Ты не должен слушать, дитя».

Предчувствие дурного охватило Райана, и он чуть не выбежал из квартиры. Не имел никакого права здесь находиться.

Глубоко вдохнул, медленно выдохнул, успокаивая нервы.

Он прилетел в Лас-Вегас, чтобы разобраться, нависла ли над ним угроза, понять, то ли собственное воображение нагнало на него страха, то ли заговорщики оплели его сетью. Его выживание целиком и полностью зависело от результатов проводимого расследования.

Кабинет Ребекки минимумом обстановки и безликостью не отличался от других комнат. Поверхность письменного стола пустовала. На полках стояла сотня книг в переплетах. Никакой беллетристики, только рекомендации по самосовершенствованию и инвестициям.

Заглянув в книги, Райан убедился, что ни одна из них не предлагает серьезной программы по повышению самооценки или эффективному вложению капитала. Речь шла о магической силе позитивного мышления, о том, как желание добиться успеха дает нужный результат, о секретах, гарантирующих деньги и радости жизни.

То есть в книгах рассказывалось, как разбогатеть быстро при минимуме усилий.

Наличие на полках такого количества схожих книг указывало, что Ребекку долгие годы обуревали мечты о богатстве. И теперь, в пятьдесят шесть лет, разочарование и раздражение могли ее ожесточить. Она могла потерять терпение.

Ни одна из книг, впрочем, не предлагала выдать дочь за богатого человека, а потом отравить его, чтобы обрести контроль над оставшимся состоянием. Любой неграмотный мог придумать такой план, без книжных подсказок.

Райан тут же пожалел, что пришел к такому выводу. Подозревая Ребекку в злодействе, он косвенно обвинял и Саманту.

Прошел не один месяц с того дня, как он предложил ей выйти за него. Если б она имела отношение к такому плану (убить его и завладеть деньгами), то сразу ответила бы согласием. И они уже давно были бы мужем и женой.

В одном из ящиков стола Райан нашел восемь журналов. Верхним лежал номер «Вэнити фэа» со статьей Саманты о нем.

В каждом из остальных семи журналов, вышедших в течение двух лет, также была статья Саманты.

Сэм, возможно, не общалась с матерью, но Ребекка, похоже, с интересом следила за успехами дочери.

Он пролистал журналы в поисках письма, записки, приклеенного листочка, свидетельства того, что Сэм посылала журналы матери. Поиск результата не принес.

Ни в оборудованной всем необходимым ванной, ни в большой спальне Райан ничего интересного не нашел. Никаких подозрений Ребекка на себя не навлекла.

Безымянная сотрудница Уилсона Мотта дожидалась Райана в прихожей. Райан вышел в коридор первым, она – за ним, заперла дверь.

Потом удивила Райана, взяв за руку и улыбнувшись, будто они – любовники, идущие на ленч. Возможно, для того, чтобы никто ничего не заподозрил, если б они привлекли к себе внимание, начала щебетать о фильме, который недавно видела.

Пока они шли по коридору и спускались по лестнице на первый этаж, Райан дважды что-то ответил, и каждый раз его слова вызывали взрыв смеха, словно он блистал остроумием.

И говорила, и смеялась она очень мелодично, а глаза так и сверкали весельем.

Но едва они вышли за ворота на тротуар перед «Оазисом» и повернули к автостоянке, мелодичность напрочь исчезла из ее голоса. Губы сжались, а глаза вновь превратились в надгробный гранит.

Она отпустила его руку, вытерла ладонь о юбку.

Райан смутился, осознав, что его рука влажная от пота.

– Я припарковалась в следующем квартале, – нарушила женщина паузу. – Джордж отвезет вас в отель.

– А как насчет Спенсера Баргхеста?

– Сейчас он дома. Но мы уверены, что вечером он уйдет. Тогда и отвезем вас в его дом.

Райан наблюдал, как женщина уходит, гадая, а чем она занимается, когда не работает на Уилсона Мотта, что в ней истинное – холодный серый взгляд или мелодичный смех и бьющее из глаз веселье?

Он уже сомневался, что может правильно оценивать людей.

Вернулся к «Мерседесу», за рулем которого его дожидался Джордж Зейн.

По пути к отелю мир, который видел Райан через тонированные стекла, медленно, но неуклонно изменялся: тени прибавляли черноты, освещенные солнцем поверхности – яркости, все углы заострялись. И вскоре у него возникло ощущение, что это не та земля, на которой он родился.

Глава 16

Из отеля, уже по своему мобильнику, а не полученному от Зейна, Райан Перри позвонил Саманте, потому что обещал позвонить в нескольких строчках, написанных в блокноте на кухне прошлой ночью.

Облегченно вздохнул, когда отозвался автоответчик. Сообщил, что ему пришлось неожиданно вылететь в Денвер по делам и он вернется во вторник.

Также сказал, что любит ее, и не кривил душой.

Хотя Райан редко пил до обеда, на этот раз заказал в номер вместе с ленчем маленькую бутылку «Каберне совиньон».

Он собирался заглянуть в казино, где за столом для блэкджека работала Ребекка Рич. Хотел посмотреть на нее вживую.

И пусть садиться за ее стол в его планы не входило, теперь получалось, что он не мог взглянуть на нее даже издалека. Если она прочитала статью дочери в «Вэнити фэа», то видела его фотографии.

Возможно, Ребекка поддерживала контакты с дочерью, хотя Саманта утверждала противоположное. Райан не имел права попадаться на глаза матери, сообщив Саманте, что улетел в Денвер.

После ленча он повесил на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Вино помогло Райану расслабиться, и, не раздеваясь, он вытянулся на кровати.

Яркий свет пустыни прорывался по краям задернутых штор, но в комнате царили тень и прохлада.

Ему приснился город на дне океана. Мертвенно-бледный свет разливался по глубинам, бросая тени на храмы, башни, дворцы, высеченные из камня ивы и цветы.

Продвигаясь по этим так необычно освещенным, но все равно темным улицам, он напоминал скорее призрака, чем пловца. Скоро понял, что преследует какую-то светящуюся белую фигуру, кого-то или что-то.

Но тут фигура оглянулась, и он увидел, что это Исмей Клемм, в белой униформе медсестры. Райану не терпелось задать ей вопрос, хотя он не мог вспомнить, какой именно. Но во сне он не смог подойти к Исмей достаточно близко, чтобы на этих затопленных улицах она услышала бы его голос.

Когда он проснулся, за окном начало смеркаться. В озере темноты мебель спальни выделялась серыми островками.

Разбудило Райана тихое настойчивое постукивание или нет, но теперь он точно его слышал. Дезориентация, вызванная переходом от сна к бодрствованию, медленно уходила, и он определил, что источник звука находится в соседней комнате.

В гостиной включил лампу, и постукивание привело его к двери. Наклонившись к широкоугольному глазку, он увидел немалую часть коридора, но никто там не стоял.

Теперь Райан уже проснулся полностью, и постукивание вроде бы переместилось к окну гостиной, из которого открывался прекрасный вид на лас-вегасскую Стрип.

На горизонте кровавое солнце надавливало на иззубренные горы, раздувалось, взрывалось, растекалось красным по западному небосводу.

Здесь, на одиннадцатом этаже, до окон могли добраться только всполохи гигантских неоновых вывесок казино, которые своей яркостью и многоцветьем заманивали уличные толпы.

Отвернувшись от окна, Райан понял, что стучит совсем в другом месте. Направился к двери ванной, которую оставил закрытой.

Дверь запиралась на задвижку только изнутри. Никто не мог стучаться, чтобы его выпустили из заточения.

Осторожно, ощущая все нарастающее чувство опасности, Райан вошел в ванную, включил свет, моргнул, когда в глаза ударили яркие отражения.

Звук изменился, вроде бы доносился из сливной трубы. Райан открыл дверцу душевой, заглянул в обе раковины, но так и не смог определиться с источником звука.

Вернулся в спальню, подумав, что звук идет из плазменного телевизора, хотя он его не включал.

«Ты не должен слушать, дитя».

Внезапное ухудшение здоровья пробило брешь в его эмоциональной броне. И Райан начал задумываться, а все ли у него в порядке с головой.

Зазвонил лежащий на прикроватном столике одноразовый мобильник.

Включив его, Райан услышал голос Джорджа Зейна: «Для вашего второго визита путь открыт. Через полчаса буду ждать вас перед отелем».

Райан прервал связь, положил мобильник на прикроватный столик, подождал, когда вновь начнется постукивание.

Тишина не вернула ему спокойствия. Он никого не впускал в «люкс», но тем не менее чувствовал, что он не один.

Подавляя иррациональное желание обыскать все углы и стенные шкафы, Райан быстро принял душ. Когда конденсат затуманил стенку душевой, стер его, чтобы видеть ванную.

Одевшись, готовый к выходу, он не чувствовал себя отдохнувшим, по-прежнему тревожился, что в «люксе» кто-то есть. Уступив паранойе, обыскал стенные шкафы, заглянул за мебель.

Попытался открыть сдвижную дверь на балкон. Заперта. Да и на балконе все равно никого не было.

В просторной прихожей посмотрел в зеркало. Ожидал, что из двери в гостиную следом за ним выйдет кто-то еще, но никто не вышел.

Глава 17

Спенсер Баргхест, дважды обвинявшийся в убийстве в Техасе и дважды оправданный, жил в одноэтажном доме, в районе, облюбованном представителями среднего класса.

Джордж Зейн проехал мимо нужного им адреса и остановился в половине квартала от него, на другой стороне улицы. К дому Райан вернулся пешком.

Из-за сухости теплый ночной воздух не разносил ароматы деревьев и цветущих кустов, только солончаковый запах пустыни, у которой город отхватил изрядный кусок, но поработить полностью так и не смог.

Садовые фонарики, подвешенные на чайных деревьях, отбрасывали тени листков на дорожку, ведущую к дому, такие резкие, что оставалось удивляться, как это они не хрустят под ногами.

За занавешенными окнами горел свет, и безымянная брюнетка с чувственным ртом и каменными глазами открыла Райану дверь до того, как он нажал на кнопку звонка.

И закрыла, едва Райан переступил порог.

– Сколько у меня времени? – спросил он.

– Как минимум три или четыре часа. Он обедает с Ребеккой Рич.

– Они так долго будут обедать?

– Сначала обед, потом горизонтальные танцы в ее квартире. Согласно нашим источникам, Баргхест – виагровый ковбой. Едва ли не каждый день он принимает дозу и отправляется на скачки.

– Доктор Смерть – Дон Жуан?

– Вы слишком высокого о нем мнения. Он – проститут.

– А если они вернутся сюда?

– Не вернутся. Может, некоторые чокнутые женщины и найдут эту обстановку возбуждающей, но только не Ребекка.

В гостиной она показала ему, о чем речь. Компанию привычной мебели составляли трупы, двое мертвых мужчин, одна мертвая женщина, все голые.

Прочитав в газете статью о выставках трупного искусства, проходящих в известных музеях, галереях и университетах по всему миру, Райан сразу понял, что это не скульптуры и не просто мертвяки. Он видел перед собой трупы, на сохранение которых затрачено немало усилий.

Этих покойников обработали антибактериальными растворами, высушивающими веществами, различными консервантами. После чего окунули в полиуретан, который герметично отгородил их от окружающего мира, препятствуя разложению, и специальной арматурой придали определенную позу.

Один из мужчин, похоже, умер после болезни, вызывающей истощение: кожа обтягивала кости. Узкие губы плотно сжаты, один глаз закрыт, второй остался открытым. Мужчине словно недоставало храбрости посмотреть на приближающуюся Смерть двумя глазами.

Второй мужчина выглядел здоровым. Определить причину смерти не представлялось возможным. Если бы не полиуретан, благодаря которому мужчина блестел, как зажаренная в духовке рождественская индейка, он вполне мог сойти за живого.

Женщина средних лет, вероятно, умерла вскоре после ампутации одной груди, потому что шрамы еще не полностью зажили. Ее голову, как и у мужчин, побрили наголо.

Синие глаза женщины смотрели на Райана с печалью и ужасом, словно она знала, сколь отвратительно поступят с ее телом после того, как сама она уйдет из этого мира.

– Властям об этом известно? – спросил Райан после того, как к нему вернулся дар речи.

– Каждый… человек в этой коллекции или сам отдал свое тело Баргхесту… или это сделала его семья. Он частенько их выставляет.

– Не опасно для здоровья живых?

– Эксперты говорят, что нет.

– Но определенно опасно для психического здоровья если не всех, то некоторых.

– Иски подавались, решения выносились. Суды полагают, что это разновидность искусства, политическое заявление, культурологическая антропология, элемент образования, крутая фишка, развлекуха.

Райан отвернулся от мертвяков. Не потому, что его мутило от их соседства. Просто он считал, что такое использование трупов – оскорбление человеческого достоинства.

– Когда мы начнем скармливать христиан львам? – задал он риторический вопрос.

– Билеты начнут продаваться со следующей среды.

Женщина вернулась в прихожую, чтобы не мешать Райану самому обследовать дом.

Коридор привел его к четвертому блестящему трупу, который стоял в дальнем конце, под лучом направленного на него прожектора.

Этот мужчина умер или в результате несчастного случая, или после жестокого избиения. Левый глаз полностью заплыл, правый покраснел от крови. Сломанная скула. Проломленный череп.

Райан задался вопросом, остался ли мозг в черепе, или его удалили? И что сделали с внутренними органами? Он не знал все этапы процесса консервации.

Он уже начал привыкать к этому варварскому «искусству». По-прежнему находил его отвратительным, но любопытство и удивление (да кому такое могло прийти в голову?) в какой-то степени сдерживали ярость.

Он сказал себе, что его реакция на эти гнусности – не безразличие, а необходимый стоицизм. Если он не подавит в себе сочувствие к этим мужчинам и женщинам и отвращение к тому, как поступили с их останками, то не сможет провести столь важные для него поиски.

В спальне арматура поддерживала женщину в сидячем положении. Ее поза и мертвый взгляд так подействовали на Райана, что он ограничился лишь поверхностным осмотром комнаты и примыкающей к ней гардеробной.

В кабинете Баргхеста поиски Райана наконец-то увенчались хотя бы относительным успехом. На книжной полке, среди обычных альбомов, лежали две папки с пластиковыми карманами. В каждом кармане находилась высококачественная цветная фотография. Размером восемь на десять дюймов. Лица.

Бесстрастные лица, ни одна пара глаз не смотрела в объектив или куда-то еще. Лица мертвецов.

Карманы маркировались наклейками с порядковым номером. Райан предположил, что эти люди (или родственники этих людей) попросили Баргхеста присутствовать при их уходе из этого мира, когда они налагали на себя руки, или, в случае психического нездоровья, дать им какую-то смертельную субстанцию, выявить которую в организме покойного не представлялось возможным.

Отсутствие имен, фамилий и дат смерти указывало, что Баргхест считал фотографии некой инкриминирующей уликой, несмотря на то что современное общество терпимо относилось к состраданию, которое он предлагал жаждущим.

Довольный тем, что в кабинете Баргхест трупов не держал, Райан сел за стол, положив перед собой обе папки. Он не знал, что заставляет его просматривать лица трупов, но интуиция подсказывала: время и нервы будут потрачены не зря.

Трофеи Баргхеста включали в себя мужчин и женщин, молодых и старых, без дискриминации по цвету кожи. Почему Райан решил, что это охотничьи трофеи, он сказать не мог, но, просмотрев с десяток фотографий, подумал, что более подходящего определения и не найти.

На некоторых фотографиях глаза застывали открытыми в момент смерти. Иногда маленькие полоски скотча крепили верхние веки ко лбу.

Райан старался не думать о том, почему открытые глаза имели для Баргхеста столь важное значение. Но в какой-то момент его вдруг осенило: этот активный сторонник эвтаназии наслаждался каждым мертвым взглядом, точно так же, как насильник заставляет своих жертв смотреть на него, и фотографии эти делались с квазипорнографической целью.

Папка, которую Райан держал в руках, вдруг стала грязной, он положил ее на стол.

Откатился на стуле на колесах, наклонился вперед, опустил голову. Дыша через рот, боролся с подкатывающей тошнотой.

Сердце не ускорило бег, но каждый удар напоминал высокую волну, разбивающуюся о грудную клетку. Пол поднимался и опадал, как при качке, появился какой-то резкий звук, напоминающий доносящийся издалека крик чаек, и только какое-то время спустя он понял, что слышит собственное свистящее дыхание.

Внутренние волны накатывали группами, как в настоящем океане, некоторые выше других, после пяти-шести наступала пауза. Райан знал, что неровность силы ударов и потеря ритма – прелюдия к инфаркту.

Приложил руку к груди, будто внешнее давление могло успокоить сердце.

Если бы он умер в этом доме, агенты Уилсона Мотта, скорее оставили бы его здесь, чтобы им не пришлось объяснять, кто они и как сюда попали. Найденный доктором Смерть, он, скорее всего, превратился бы в еще один экспонат этой трупной галереи. Голый, накачанный консервантами, закатанный в прозрачную пленку, украшал бы собой доселе пустующий угол, еще один самоубийца в множащейся коллекции Спенсера Баргхеста.

Глава 18

То ли потому, что очень хотел этого, то ли благодаря благосклонности судьбы, но Райан пережил этот неприятный момент: пару минут спустя сердце вновь билось ровно и размеренно.

В сухом воздухе дома Баргхеста отсутствовали какие-либо запахи, чувствовался лишь металлический привкус. Приказав себе не думать о причине появления этого привкуса, Райан перестал дышать через рот.

Выпрямился на стуле, подкатился к столу. После короткой паузы открыл папку на той фотографии, которую рассматривал, когда накатила тошнота.

По-прежнему руководствуясь интуицией, продолжил просмотр первой папки. Но его упорство было вознаграждено, лишь когда он добрался до третьей фотографии во второй папке.

Саманта. Широко открытые глаза с прихваченными ко лбу веками, чуть разошедшиеся губы, словно она удовлетворенно выдохнула в тот момент, когда щелкнул затвор фотокамеры.

Не Саманта, разумеется, а Тереза, ее сестра-близнец. Перед смертью, получив в автомобильной аварии тяжелейшие травмы мозга, она не один месяц провела в кровати, и это не могло не сказаться на ее красоте. Но, даже побледнев, Тереза оставалась прекрасной, более того, светилась изнутри, излучала внеземную красоту мученицы, поднимающейся в небо на картине кого-то из великих художников далекого прошлого.

Получалось, что шестью годами раньше Баргхест уже знал Ребекку. Присутствовал при смерти Терезы.

Саманта, по ее словам, тоже находилась рядом с сестрой в эти последние часы. Однако она никогда не упоминала Баргхеста.

Вообще редко говорила об умершей сестре-близняшке. Он это понимал и не находил подозрительным. Конечно же, рана продолжала болеть.

Более-менее подробно она рассказала о смерти Терезы лишь несколькими днями раньше, под земляничными деревьями. До этого у Райана создалось впечатление, что Тереза погибла в автомобильной аварии или умерла чуть позже.

На фотографии голова мертвой женщины лежала на подушке. Ее золотые волосы, аккуратно, с любовью и заботой расчесанные, обрамляли лицо.

А вот полоски липкой ленты, прихватывающие верхние веки ко лбу, выглядели надругательством над покойницей.

Если раньше сердце Райана билось громко и неритмично, то теперь устойчиво и спокойно, и в доме тоже воцарилось спокойствие, и в ночи вокруг дома, словно все люди в Лас-Вегасе в этот самый момент заснули или рассыпались пылью, все колеса перестали вращаться, двигатели заглохли, птицы не могли ни махать крыльями, ни петь, ползающих тварей парализовало, воздух застыл, а время остановилось, оборвав тиканье часов.

Реальным был этот миг абсолютной тишины или воображаемым, но Райану захотелось заорать во весь голос и разорвать тишину, прежде чем она навсегда поглотит мир.

Он, конечно, не закричал, потому что почувствовал скрытый смысл этого мгновения: истина требовала, чтобы до нее докопались.

Тишина, похоже, изливалась с фотографии, которая лежала на столе перед Райаном, изливалась и заполняла мир, словно лицо мертвой Терезы могло заглушить все звуки, чтобы привлечь внимание Райана. Его подсознание командовало: «Наблюдай, замечай, раскрывай». Этот образ таил в себе что-то очень важное для него, шокирующее откровение, которое он до сих пор упускал из виду, хотя именно оно, возможно, могло его спасти.

Райан всматривался в ее мертвый взгляд, гадая, а не смогут ли переплетения света и тени, отраженные в ее глазах, показать комнату, в которой она умирала, людей, которые присутствовали при ее кончине, а возможно, и что-то еще, объясняющее его нынешнее, чреватое смертью состояние.

Отражения были очень уж крошечные. И Райан ничего не мог в них различить, как ни щурился.

Его взгляд прошелся по щекам Терезы, впадинам и изгибам носа, по идеальной формы губам.

С них более не срывалось дыхание, только тишина, но он надеялся услышать, мысленным ухом, несколько слов, которые объяснили бы, почему у него гипертрофическое сердце, и открыли будущее.

Какое-то движение, уловленное периферийным зрением, заставило Райана вздрогнуть.

Он поднял голову, ожидая, что один из покрытых пленкой трупов вырвался из удерживающей его арматуры и пришел за ним.

Но в кабинет из коридора вошла безымянная брюнетка, и ее голос разрушил чары тишины.

– Я далеко не впечатлительна, но от этого дома мурашки бегут по коже.

– У меня тоже, – ответил Райан.

Вытащил фотографию Терезы из пластикового конверта, отложил в сторону, закрыл папку.

– Он ее хватится, – предупредила брюнетка.

– Возможно, и хватится. Мне без разницы. Пусть гадает, куда она подевалась.

Райан положил обе папки на книжную полку, откуда их и брал.

Брюнетка стояла в дверном проеме, привалившись к косяку, сложив руки на груди.

– Мы за ними следим. Они уже пообедали и уехали к ней на квартиру.

Райан решил, что брюнетке лет тридцать, от силы тридцать пять, но вела она себя так, будто прожила на свете лет на десять больше. Излучала уверенность в себе, которая основывалась скорее на мудрости, чем на гордости.

– Вы бы ему позволили? – спросил Райан.

– Позволила что?

– Прикоснуться к вам.

Ее глаза напоминали уже не надгробные камни, а стены замка, и только идиот мог решиться пойти на их штурм.

– Я бы отстрелила ему крантик.

– Я верю, что отстрелили бы.

– И оказала бы немалую услугу человечеству.

– Почему Ребекка позволяет? – задал он еще один вопрос.

– Что-то с нею не так.

– Что?

– И не только с нею. Половина мира влюблена в смерть.

– Только не я.

Брюнетка обвиняюще глянула на фотографию Терезы, которая осталась на столе.

– Это всего лишь доказательство, – пояснил Райан.

– Чего?

– Пока не знаю.

Ранее он обыскал стол. Теперь открыл ящик, где лежали канцелярские принадлежности, достал конверт девять на двенадцать дюймов, сунул в него фотографию.

– Здесь мне больше нечего делать, – подвел он итог.

Они вместе обошли дом, погасили в комнатах свет, притворяясь, будто не прислушиваются к шагам трупов, идущих следом.

В вестибюле брюнетка остановилась у пульта охранной сигнализации.

– Уходя, он поставил дом на охрану. Я должна сделать то же самое.

Когда она набирала код, который каким-то образом узнала, Райан спросил: «Как вы смогли отключить охранную систему?»

– Нужные инструменты и годы практики.

Вероятно, инструменты были миниатюрными, потому что умещались в обычной женской сумочке.

– Держитесь рядом со мной, – предупредила брюнетка, когда они проходили по дорожке между чайными деревьями. На тротуаре повернули на юг. – Я припарковалась в полутора кварталах отсюда.

Райан знал, что он нужен ей не для защиты. Она могла постоять за себя не хуже Джорджа Зейна.

В отсутствие уличных фонарей и при крошечном серпике луны теней они не отбрасывали.

Здесь, в милях от сверкания казино, в небе светили звезды.

Как и все поселения в Мохаве, этот микрорайон Лас-Вегаса казался временным. Океан отступил из этих мест в стародавние времена, оставив море песка, и если пустыня была не более вечной, чем океан, то уж построенные в ней города казались просто эфемерными.

– Если в вашей жизни что-то не складывается, меня это не касается, – продолжила брюнетка, и Райан целиком и полностью с ней согласился.

– Уилсон Мотт так строит свою работу, что меня уволят, если скажу хоть слово, помимо уже сказанного.

– У меня нет причин передавать ему ваши слова, – заверил ее Райан, заинтригованный последней фразой брюнетки.

– Вы одержимы.

– Я не верю ни в дьявола, ни в призраков.

– Меня это не удивляет.

На другой стороне улицы Зейн сидел за рулем «Мерседеса». Они прошли мимо.

– Призраки тут ни при чем. Вы одержимы собственной смертью.

– И что это означает?

– Это означает, что вы ждете, когда упадет топор.

– Будь я параноиком, я бы задался вопросом, а не собирал ли Уилсон Мотт досье и на меня.

– Просто я хорошо разбираюсь в людях.

Над их головами что-то пролетело. Увидев широкие светлые крылья, Райан решил, что сова.

– И судя по всему, вы не можете понять, кто?

– Кто что?

– Кто собирается вас убить.

Монотонный стрекот цикад напоминал скрежет бритвенных лезвий по бритвенным лезвиям.

– И пока вы будете пытаться понять, кто… вы должны помнить о причинах насилия, – добавила брюнетка.

Райан задался вопросом, а не служила ли она в полиции до того, как начала работать у Мотта.

– Их всего пять: похоть, зависть, злость, алчность и месть.

– Вы хотите сказать, мотивов.

Они подошли к ее машине.

– Лучше воспринимать их как человеческие недостатки, а не мотивы.

К ним приближался автомобиль, они видели включенные подфарники, слышали шум двигателя.

– Но, кроме обычных причин, есть еще и главная, более важная.

Она открыла водительскую дверцу «Хонды», повернулась, пристально посмотрела на Райана.

– Эта главная причина – всегда истинный мотив убийцы.

– И какова же главная причина насилия? – спросил Райан.

– Ненависть к правде.

Как выяснилось, к ним приближался «Мерседес»-седан. Джордж Зейн остановил автомобиль посреди мостовой, чуть дальше «Хонды», оставив Райана и женщину в свете лунного серпа и звезд.

– Если вы захотите поговорить, я… Кэти Сайна.

– Утром вы ясно дали понять, что никогда не скажете мне свое настоящее имя.

– В этом я ошиблась. И вот что еще, мистер Перри…

Он ждал.

– Ненависть к правде – это грех. Из него произрастает гордыня и стремление к хаосу.

Слабый лунный свет превратил ее глаза в серебряные монетки.

– Мы только-только покинули дом человека, который всеми силами стремится к хаосу. Будьте осторожны. Это заразно.

Потянувшись к его руке, Кэти не пожала ее, а взяла в свои, прощаясь с ним как друг, а не деловой партнер.

Прежде чем он нашелся с ответом, скользнула за руль, закрыла дверцу, завела двигатель.

Райан стоял на мостовой, наблюдая за уезжающим автомобилем. Потом занял заднее сиденье «Мерседеса».

– Возвращаемся в отель, сэр? – спросил Зейн.

– Да, пожалуйста.

В руках Райан держал конверт из плотной бумаги с фотографией умершей Терезы Рич. Надеялся, что эта фотография поможет ему спастись от неминуемой смерти.

Для дальнейшего ее изучения требовался сканер с высоким разрешением и лучшее программное обеспечение для исследования изображений. Так что сегодня фотография ничем помочь ему не могла.

По пути в отель Райан мысленно то и дело возвращался к Кэти Сайна, спрашивал себя, насколько искренне она говорила?

В свете недавних событий не мог не задаться вопросом, дала бы она ему дельный совет и предложила бы помощь, не будь он богатым человеком?

Глава 19

С заднего сиденья «Мерседеса» Райан несколько раз позвонил. И когда они добрались до отеля, без опаски вручил конверт с фотографией Джорджу Зейну.

Хотя основные отделения компании Уилсона Мотта находились в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и Сиэтле, он поддерживал тесные партнерские отношения с другими охранными фирмами, в том числе и в Лас-Вегасе. Поэтому быстро договорился об оцифровке фотографии Терезы и приобретении необходимой аппаратуры и программного обеспечения, которое позволило бы Райану всесторонне изучить фотографию.

В половине седьмого утра, когда корпоративный «Лирджет» с Райаном на борту оторвался от взлетной полосы аэродрома в Лас-Вегасе, люди Мотта уже доставили все необходимое в номер отеля в Денвере, где намеревался остановиться Райан.

Написав Саманте, что едет в Денвер по делам, он решил там побывать. Сам не знал почему.

Эта поездка не была искуплением за ложь, да и ложь от этого не перестала быть ложью. Пока он не собирался рассказывать Саманте о своем расследовании, связанном с ее матерью и Спенсером Баргхестом, которое тянуло на предательство.

Не хотелось ему возвращаться в Ньюпорт-Коуст до встречи с доктором Самаром Гаптой, назначенной на вторник. После того как Райан застал Ли и Кей шепчущимися на кухне, он почувствовал (и полагал, что почувствует после возвращения), что за ним наблюдают в его собственном доме.

Лас-Вегас не предлагал ему ничего, кроме азартных игр. Но он уже участвовал в игре с максимально высокой ставкой, поэтому ни кости, ни блэкджек, ни баккара не могли отвлечь его от осознания того, что на кон поставлена его жизнь.

Короче, ранним утром Райан решил лететь в Денвер.

Ленч заказал в номер, обед тоже. Аппетита не было никакого, но он поел.

Неудивительно, что ночью ему снились сны. Он мог рассчитывать на встречу с трупами, законсервированными или нет, однако они в его сны не заглянули.

В своих снах он не видел людей, не видел монстров, лишь ландшафты и здания, причем не только подводный город.

Он шел по проложенной в долине дороге ко дворцу на склоне. Когда-то зеленой долине, но теперь трава засохла, цветы завяли, на деревьях у реки не осталось ни листочка, вода же поднялась, черная, несущая пепел и мусор. Окна дворца, которые прежде заполнял золотой свет, стали красными, в них метались тени, и чем ближе он подходил к открытой двери, тем сильнее нарастал его страх: он боялся тех существ, которые могли выбежать из дворца и наброситься на него.

В следующем сне он очутился на берегу озера. Вокруг выпирали из земли черные скалы, росли высокие деревья. Ухмыляющаяся луна плыла по черному небу, скалящаяся луна смотрела на него из черной воды. Отравленные волны выплескивались на камни, на которых он стоял, что-то поднялось из воды в центре озера, что-то огромное, с боков стекала черная вода, вместе с ней сползала луна…

Утром, пока Райан принимал душ, завтракал и летел в Денвер на корпоративном реактивном самолете, образы из кошмаров часто возникали в голове. По ощущениям, в этих местах он когда-то бывал, не во сне, а наяву, слишком они были реальными для элементов сна, четкими, ясными, живыми.

Вновь Райан подумал, что подводит его не только тело, но и голова. Возможно, нарушения в работе сердца приводили к ухудшению циркуляции крови, вот мозг и давал сбои, не получая необходимого количества питательных веществ.

Глава 20

Поселился Райан в пятизвездочном отеле. Окна президентского «люкса» (единственного свободного на момент заказа) выходили на небоскребы из стекла и стали.

На западе заросшие лесом горы тянулись к громадным облакам: на выстроенных из них Андах высились серо-черные Гималаи, и все это небесное сооружение выглядело достаточно тяжелым, чтобы при падении раздавить лежащую внизу землю.

В уютной библиотеке президентского «люкса» Райана дожидался компьютер и все периферийное оборудование, необходимое для детального изучения фотографии мертвой Терезы. Около клавиатуры стояла коробка с пирожками из лучшей пекарни Денвера. Уилсон Мотт всегда выполнял полученный заказ.

Программное обеспечение включало и подробную инструкцию. Хотя Райан заработал состояние на Интернете и сам написал множество программ, он экспериментировал все утро, пока не разобрался во всех тонкостях анализа фотографий.

К полудню понял, что надо прерваться. После пирожков есть не хотелось. Но он решил, что автомобильная прогулка будет очень даже кстати. Пожалел, что под рукой нет «Форда Вуди Вэгена» или какого-нибудь другого принадлежащего ему раритетного автомобиля.

Возможно, заболевание сердца требовало, чтобы за руль сел нанятый водитель, но ему хотелось поездить одному. Во время полета из Лас-Вегаса пилот связался с отелем, и Райану зарезервировали внедорожник. Он мог взять его в любое время дня и ночи.

Черный «Кадиллак Эскалада» устроил его по всем параметрам. Райан мог ездить по городу, не опасаясь заблудиться: возникни у него желание вернуться в отель, навигационная система автомобиля подсказала бы дорогу.

Ранее он побывал в Денвере дважды, но тогда знакомство с городом ограничилось лишь Конгресс-центром и прилегающими кварталами. Теперь ему хотелось побывать и в других местах.

Улицы, по случаю воскресенья, практически пустовали. Не прошло и получаса, как он подъехал к небольшому парку, площадью в два, максимум в три акра, который примыкал к старой кирпичной церкви.

Что заставило Райана припарковать «Эскаладу» у тротуара и пойти в парк на своих двоих, так это осины… во всяком случае, он так думал. В осеннем наряде они сверкали золотом, выделяясь ярким пятном под нависшим серым небом.

В парке он не нашел ни детской площадки, ни военного мемориала, только вымощенные кирпичом тропинки, которые вились среди упавшей листвы, да редкие скамейки. Сев на любую из них, человек мог полюбоваться красотой осенней природы.

Первый снегопад отстоял от этого достаточно теплого дня на многие недели.

И хотя галеоны облаков на большой высоте держали путь на восток, у земли атмосфера пребывала в покое. Но даже при отсутствии ветерка осины дрожали, как, впрочем, и всегда.

Шагая по дорожке, Райан частенько останавливался, чтобы послушать шелест деревьев, звук этот всегда ему нравился. Осины так чутко откликаются на любое движение воздуха только потому, что черешок листа у них очень тонкий и гибкий, тогда как сам лист достаточно широкий, с большой парусностью.

Присев отдохнуть на скамью, Райан вдруг понял, что никогда не слышал шепота осин и вроде бы нигде не читал об особенностях осиновых листьев.

Парк этот понравился ему с первого взгляда. Прогулявшись среди осин, он ощутил к ним теплые чувства, словно к давним знакомцам.

А уж на скамейке, под пологом блестящих желтых листьев, теплые чувства переросли во что-то еще более сильное, в сердечное томление, щедро сдобренное ностальгией. Странное дело, впервые заглянув в этот парк, он вдруг почувствовал, что много раз сидел под этими деревьями, во все времена года, при любой погоде.

Пеночки-трещотки, готовясь к отлету на юг, пели в шепчущейся листве, громко и пронзительно: сви-сви-сви-ти-ти-ти-сви.

Райан понятия не имел, откуда он знает, что птички эти – пеночки-трещотки, но внезапно их пение превратило ностальгию в полновесное дежавю. В этот парк он точно попал далеко не в первый раз.

Уверенность, что он здесь бывал, причем не единожды, а часто, пробила его, как электрический разряд, и подняла со скамьи. Ощущение, будто он прикоснулся к сверхъестественному, было таким сильным, что волосы встали дыбом, а холодок пробежал по спине, словно указкой пересчитав каждый позвонок.

Хотя ранее церковь интересовала его только как фон, Райан повернулся к ней, точно зная, что по какому-то поводу, теперь позабытому, уже заглядывал в нее. Гуляя по парку, он не подходил к церкви достаточно близко, чтобы прочитать ее название, но каким-то образом знал, что молятся здесь католики.

День оставался теплым, а вот Райан вдруг замерз. Сунул руки в карманы пиджака, направляясь к церкви.

К утренним службам лестницу церкви Святой Джеммы подмели, так что на ступенях желтели лишь редкие осиновые листочки. Но последнюю мессу уже отслужили, поэтому церковь стояла тихая и пустынная.

Стоя у лестницы, Райан уже не сомневался, что распятие над алтарем вырезано из дерева, а терновый венок на голове Христа позолочен, как и головки гвоздей, вбитых в его руки и ноги. А над крестом – позолоченный овал. И от овала отходят позолоченные лучи святого света.

Райан поднялся по ступеням.

У двери едва не повернул назад.

Тени заполняли нартекс, но чуть рассеивались в нефе, благодаря свечам на алтаре и дневному свету, проникающему через цветное стекло витражей.

Внушительных размеров распятие до мельчайших деталей соответствовало тому, что возникло перед его мысленным взором, когда он еще не поднялся по ступеням.

В полном одиночестве Райан стоял в центральном проходе, дрожа, словно осиновые листья в парке.

Он по-прежнему мог поклясться, что прежде здесь не бывал, он не был католиком, и при этом ему стало легко и привольно, как бывает только в самых любимых и дорогих сердцу местах.

Ощущение легкости и приволья, однако, не согрело его и не успокоило, наоборот, заставило поспешно ретироваться.

Снаружи, у лестницы, ему понадобилась минута, чтобы успокоить дыхание.

Вернувшись в парк, с трудом доковыляв до ближайшей скамьи (ноги не держали), на своем мобильнике он набрал самый личный номер Уилсона Мотта.

Поговорив с ним, собирался еще какое-то время посидеть на скамье – еще недостаточно успокоился, чтобы вести автомобиль. Но яркий наряд осин, черные чугунные фонарные столбы, металл скамеек, выкрашенных черной краской, кирпичи дорожки, выложенные «елочкой», наполняли Райана очень уж сильной тоской по прошлому, которого он не мог вспомнить, прошлому, которого он не прожил.

От всех этих странностей ему стало невмоготу, и он покинул парк, скорее убежал, чем ушел.

После того как Райан ввел название отеля в навигатор «Эскалады», сладкозвучный голос терпеливой молодой женщины помог ему добраться до цели, пусть несколько раз он и проскакивал мимо нужного поворота.

Глава 21

В библиотеке президентского «люкса» высоко над Денвером, Райан Перри работал с оцифрованной фотографией мертвой Терезы.

Программное обеспечение анализа фотографий предоставляло разнообразные возможности для увеличения глаз, повышения четкости отражений от этих остекленевших поверхностей. Некоторые методики могли использоваться одновременно. Если увеличение приводило к потере четкости, компьютер сам вносил надлежащие поправки, восстанавливая плотность и резкость изображения.

Тем не менее и вечером в воскресенье, когда в самом начале восьмого в «люкс» прибыл сотрудник Уилсона Мотта, Райан не смог отыскать что-то важное в переплетениях света и тени на этих оптических отражениях.

Ранее, аккурат перед тем, как покинуть парк, он позвонил Мотту и попросил найти ему надежного и не задающего лишних вопросов специалиста по забору крови. Получил ответ, что лучше всего с этой работой справится Джордж Зейн, который, правда, еще не вернулся в Лос-Анджелес из Лас-Вегаса. До того как поступить на работу к Мотту, он был армейским медиком, оказывал первую помощь солдатам и офицерам на полях сражений Ирака.

Теперь Райан вытянулся на кровати в спальне, с подложенным под руку полотенцем, тогда как Зейн забрал из вены сорок миллилитров крови и разливал ее по восьми пробиркам по пять миллилитров в каждую.

– Я хочу, чтобы кровь проверили на все возможные яды, – попросил Райан.

– Да, сэр.

– Не только на те, которые могут вызывать гипертрофию сердца.

– Мы нашли соответствующую лабораторию прямо здесь, в Денвере, и двое гематологов будут работать всю ночь. Не стану говорить вам, сколько они за это получат.

– Их вознаграждение меня не волнует, – заверил его Райан.

В этом и заключалось одно из преимуществ действительно богатых людей: если у тебя есть человек, который знает, как и что нужно сделать, такой как Уилсон Мотт, любое твое желание будет выполнено, причем в назначенное тобой время. И каким бы эксцентричным оно ни было, ни у кого не изогнется бровь и все будут относиться к тебе с максимальным уважением, во всяком случае, перед тобой.

– Я хочу, чтобы кровь проверили и на лекарственные препараты. В том числе… нет, прежде всего, на галлюциногены и на препараты, побочным эффектом которых могут быть галлюцинации.

– Да, сэр, – Зейн закончил с четвертой пробиркой. – Мистер Мотт мне все это говорил.

Со шрамами на чисто выбритой голове, с фиолетово-черными глазами, с ноздрями, которые раздувались еще шире, словно запах крови возбуждал его, Зейн мог нагнать страху. Вместо этого его присутствие Райана успокаивало.

– Иглой вы владеете мастерски, Джордж.

– Благодарю вас, сэр.

– Укола я даже не почувствовал. И вы знаете, как вести себя у кровати больного.

– Армейская выучка, сэр.

– Я не знал, что этому учат в армии.

– Этому учит поле боя. Страдания, которые вы там видите. Поневоле становишься мягким и отзывчивым.

– Я никогда не служил в армии.

– В армии или нет, мы на войне каждый день. Еще две пробирки, сэр.

– Вы, вероятно, думаете, что я параноик, – вырвалось у Райана, когда Зейн заткнул пробкой полную пробирку и начал наполнять следующую.

– Нет, сэр. В мире есть зло, все так. И признавая его присутствие, вы – реалист, а не параноик.

– Сама идея, что кто-то пытается отравить меня или пичкает препаратами…

– Вы не будете первым. Враг не всегда смотрит через прицел винтовки или бомбометателя. Иногда он очень близко. Иногда он выглядит как мы, то есть становится практически невидимым, и тогда это самый опасный враг.

* * *

Райан также попросил Уилсона Мотта раздобыть рецепт на снотворное и прислать лекарство с Зейном. Ему требовался сильный препарат, не только прогоняющий бессонницу, из-за которой он едва не попытался оседлать акулу, но дающий возможность спать крепко, без сновидений.

После того как Зейн отбыл с его кровью, Райан заказал в номер обед, достаточно плотный, чтобы вогнать его в сон без коктейля барбитуратов.

После обеда ознакомился с инструкцией снотворного и принял две капсулы вместо рекомендованной одной, запив их стаканом молока.

Улегшись в кровать, воспользовался пультом дистанционного управления, чтобы, словно серфер, прокатиться по каналам кабельного телевидения. Наконец, на канале «Классическое кино», нашел фильм о женщинах в тюрьме, настолько занудный, что мог бы обойтись без снотворного.

Райан заснул.

* * *

Сначала он ощущал только темноту, потом смятую простыню, мерные внутренние звуки: биение сердца и бег крови, черной, как безлунное озеро или крылья ворона. Темнота по-прежнему окружала его, темнота и больше ничего, только она и ничего кроме…

А потом появился мерцающий сон, очерченный темнотой прямоугольник.

Мужчина и женщина разговаривали, голос мужчины он узнал, звучала музыка, слышалась стрельба.

Сон мерцал, потому что Райан то открывал, то закрывал глаза, а находился он в прямоугольнике, потому что видел не сон и не фильм о женщинах в тюрьме, но фильм, который для этого часа счел классическим канал «Классическое кино».

Электронные часы на прикроватном столике показывали 2:36. Он проспал четыре часа, может быть, пять.

Он хотел спать и дальше, ему требовалось спать и дальше, он поискал рукой пульт дистанционного управления, нащупал, погасил прямоугольник цветных образов, заглушил стрельбу, заглушил музыку, женщину, Уильяма Холдена.

Когда пульт выскользнул из его расслабившейся руки, когда он проваливался в глубины забвения, до него вдруг дошло, что это тот самый фильм, который показывали по телевизору, когда он пришел в себя в четверг утром, после ужасного приступа, случившегося в среду вечером, того самого приступа, который погнал его к своему врачу, Форри Стаффорду.

Проснувшись в четверг утром на полу собственной спальни, свернувшимся в позу зародыша, с закрытыми глазами, с пересохшим ртом, он понял, что этот фильм (названия он не знал) с Уильямом Холденом несет ему специальное послание, и послание это необходимо расшифровать, поскольку в нем таится предупреждение о будущем.

Но мысль эта ускользнула, едва он полностью пришел в себя и вспомнил и сам приступ, и острую боль в груди, едва не отправившую его в мир иной.

А теперь, по прошествии почти четырех суток, вернулось ощущение, что посмотреть фильм для него жизненно важно, и Райан подумал, что должен побороть силу, которая утягивала его в сон, включить телевизор, найти фильм и попытаться понять, какой знак свыше посылается ему в эпизодах этого фильма.

Плотный обед, сильное снотворное, усталость, да еще и трусость объединились против него и затянули туманом сна еще остающиеся островки бодрствования в сознании Райана.

* * *

Он спал более десяти часов и проснулся в понедельник утром с головной болью, какая бывает у пьяницы после трехдневного запоя.

В душе каждая капля воды падала на голову, как жернов. Каждый лучик света впивался в глаза, каждый запах вызывал тошноту.

С похмельем он боролся кофе. Первый кофейник выпил черным. Второй – с молоком, но без сахара.

Позже заказал гренок без масла. Потом – сдобу с маслом. Во второй половине дня попросил прислать контейнер ванильного мороженого.

В бюро обслуживания скрупулезно выполняли все его заказы, приносили одно, другое, третье, словно капризному ребенку, который сам не знает, чего хочет.

Без перерыва он работал на компьютере, пытаясь разобраться в отражениях глаз Терезы, найти тот тайный смысл, которым, по его убеждению, они могли с ним поделиться. Но, даже все более убеждаясь, что ничего тайного в этих глазах нет, продолжал их исследовать.

Если бы не компьютер, он мог позвонить на регистрационную стойку, попросить подготовить ему «Эскаладу» и поехать в парк с золотыми осинами. А попав туда, не устоял бы перед церковью Святой Джеммы. Но Райан боялся, что повторный визит туда не приблизит его к разгадке этой тайны, не поможет разобраться, что к чему, наоборот, только еще сильнее запутает.

Многочисленные странности последних дней сначала вели к недоумению, которое только разжигало любопытство. Но недоумение сменилось замешательством, а замешательство, туманя голову, могло подточить эмоциональное и психическое здоровье.

Во второй половине понедельника Райан окончательно признал, что глаза Терезы не помогут ему ни установить личности людей, которые плели против него заговор, ни узнать их мотивы.

Тем не менее он по-прежнему чувствовал, что фотография очень важна. Не сомневался, что фотографировал Спенсер Баргхест, то есть именно Баргхест присоветовал Ребекке Рич оборвать жизнь Терезы.

Саманта заявляла, что порвала с матерью.

«Она умерла. Для меня. Ребекка похоронена в своей квартире в Лас-Вегасе. Она ходит, говорит и дышит, но все равно мертва».

Однако в пятницу вечером, практически через сорок восемь часов после этого сердитого заявления, она выскользнула из своей квартиры, оставив Райана спать, чтобы встретиться с Баргхестом под освещенным луной перечным деревом.

Спенсер Баргхест как-то во всем этом участвовал, а поскольку наличие отклонений в психике Баргхеста не вызывало сомнений, едва ли его заботило благополучие Райана. Баргхест отправил на тот свет Терезу и, возможно, вынашивал планы отправить туда же Райана, вот почему интуитивную реакцию последнего на фотографию (она может послужить ключом к разгадке) не следовало отметать в сторону.

Если ответ крылся не в глазах, он мог найтись в другой части той же фотографии.

Внимание Райана приковал рот, полные губы. Они приоткрылись, словно их развел последний выдох Терезы.

Темнота за ее губами, в полости рта, не выглядела однородной, как ему показалось с первого взгляда. Теперь он видел, что во рту у Терезы, возможно, что-то лежит, какой-то предмет, сразу за зубами, и четкая геометрическая форма указывает, что это не язык.

Он увеличил губы, которые заполнили весь экран. Добился максимальной четкости изображения.

Рот мертвой женщины, казалось, что-то ему кричал, но ни один звук не нарушил тишину, и застывшие губы не могли подсказать, что именно услышал от нее Баргхест перед тем, как покончил с ней. Если, конечно, услышал.

И Райан принялся исследовать рот Терезы с тем же энтузиазмом, с каким ранее исследовал глаза.

* * *

В 20.40, когда Райан ел сэндвич с сыром «Стилтон» и корнишонами, продолжая работать на компьютере, позвонил Джордж Зейн, чтобы сообщить результаты анализа крови.

Оба гематолога и их лаборанты не обнаружили никаких признаков ядов, наркотиков, лекарств или других сторонних субстанций в сорока миллилитрах крови, взятых Зейном из вены Райана, хотя провели доскональное исследование.

– Они могли что-то пропустить, – пожал плечами Райан. – Людям свойственно ошибаться.

– Вы хотите, чтобы я вновь взял у вас кровь, – спросил Зейн, – и отдал ее на анализ кому-то еще?

– Нет. Если яд и есть, обычными анализами его не найти. Вы можете выцедить из меня всю кровь, нанять тысячу гематологов, но я узнаю не больше, чем мне известно уже теперь.

* * *

Райан спустил оставшиеся капсулы снотворного в унитаз, позвонил в бюро обслуживания и заказал полный кофейник.

Чувствовал, что время уходит, и, наверное, в этом не ошибался, потому что до встречи с доктором Самаром Гаптой, который сообщил бы ему результаты биопсии, оставалось менее восемнадцати часов.

Вечер подтянулся к полуночи, перевалил за нее, а контуры губ, зубы и полость рта Терезы Рич оставались на экране и не отпускали его, так притягивали, что он даже не лег в кровать, а заснул на стуле, перед компьютером, в начале четвертого утра. Поиск правды результата так и не принес.

* * *

Во время полета из Денвера в аэропорт Джона Уэйна в округе Орандж, Калифорния, Райан, сидя в удобном кресле в салоне корпоративного «Лирджета», время от времени поглядывал на фотографию, уже обычную, не увеличенную компьютером, и гадал: а может, ответ спрятан в волосах Терезы, раковине ее уха, даже в складках подушки, видимой с одной стороны лица…

Самолет приземлился и подкатил к терминалу менее чем за час до времени, назначенного кардиологом.

Чтобы не делиться своими секретами с Ли Тингом, Райан не стал просить его приехать в аэропорт, а договорился с компанией, сдающей в аренду лимузины. Они прислали длиннющий белый «Кадиллак» и вежливого водителя, который, однако, не считал, что дружеская болтовня с клиентом входит в его обязанности.

И по пути к доктору Гапте Райан неотрывно смотрел на фотографию Терезы.

Он впал в совершенно нехарактерное для него состояние. В полете из Денвера замешательство, которое он испытывал ранее, усугубилось, и теперь он чувствовал, что поставлен в тупик всем тем, что узнал, что испытал, и не может дать объяснение, что же это было.

Впервые в жизни он не находил в себе силы искать выход из этого тупика, душа его сдалась, он смирился с тем, что потерпел поражение, но от этого ему становилось только муторнее: ранее он представить себе не мог, что способен проиграть.

Эгоизм его родителей, безразличие, с которым они к нему относились, только вдохновляли Райана на новые достижения. Еще ребенком он дал себе слово, что никогда не станет таким, какими были они.

В бизнесе каждую неудачу он рассматривал как трамплин к будущим успехам, каждый триумф считал ступенькой к еще более впечатляющим достижениям. Никогда не сдавался, не капитулировал, а если порою и соглашался на тактическое отступление, то лишь с тем, чтобы получить преимущество в чем-то более важном.

Ему хотелось бы думать, что это растущее смирение – проявление стойкости духа, призванное побороть отчаяние. Но стойкость требовала мужества, а Райан чувствовал, что с каждым поворотом колес лимузина мужества у него остается все меньше и меньше.

Он задался вопросом: а может быть, все его поведение в последние пять дней (полет в Лас-Вегас, незаконное проникновение в квартиру Ребекки Рич и дом Спенсера Баргхеста, и прочее, и прочее…) – всего лишь отчаянная попытка отвлечься от мыслей о диагнозе, который он услышит от своего кардиолога в этот день? Страшась приговора к смерти, изменить который не в его силах, он искал злодея, с которым мог бы сразиться.

Когда они подъехали к зданию, в котором находился кабинет доктора Гапты, лимузин остановился у тротуара под знаком «Остановка запрещена».

Райан сунул фотографию Терезы в конверт из плотной бумаги.

Водитель вышел из кабины и направился вокруг лимузина, чтобы открыть Райану дверцу.

Не зная, что и делать, Райан взял фотографию умершей женщины с собой, но не для того, чтобы показать кардиологу. Хотел держать ее при себе, как талисман, сила которого не позволит ему сделать последний шаг от смирения к отчаянию.

Глава 22

– Кардиомиопатия, – объявил доктор Гапта.

Он пригласил Райана в свой кабинет, словно хотел поделиться трагической новостью в менее формальной обстановке.

На полочке за столом стояли фотографии семьи врача. В серебряных рамках. Очаровательная жена. Две дочери и сын, симпатичные дети, и золотистый ретривер.

С фотографиями членов семьи соседствовала модель яхты и еще две фотографии, уже всей семьи, включая ретривера, на борту этой самой яхты.

Выслушивая диагноз, Райан Перри завидовал кардиологу: у него и семья, и полнокровная жизнь, что, похоже, куда лучше огромных богатств.

– Болезнь сердечной мышцы, – продолжил Гапта. – Она приводит к уменьшению силы сокращений и, следовательно, к ухудшению циркуляции крови.

Райан хотел спросить о причине, возможности отравления, упомянутой Форри Стаффордом, но решил не торопить события.

Доктор Гапта, как и прежде, четко выговаривал слова, но в мелодичность его голоса вкралось сострадание.

– Кардиомиопатии делятся на три основные группы – рестиктивная, дилатационная и гипертрофическая.

– Гипертрофическая, – кивнул Райан. – Та, что у меня.

– Да. Анормальность волокон сердечной мышцы. Клетки сердца не функционируют, как должно.

– А причина?

– Обычно это наследственное.

– У моих родителей ничего такого не было.

– Возможно, у их родителей. Иногда симптомов нет, просто внезапная смерть, и обычно она списывается на инфаркт.

Дедушка Райана со стороны отца умер от внезапного инфаркта в сорок шесть лет.

– Какое лечение?

Кардиолог смутился.

– Эта болезнь неизлечима, – по тону чувствовалось: тот факт, что медицинская наука еще не нашла способа лечения этой болезни, он воспринимает как личную неудачу.

Райан сосредоточил взгляд на золотистом ретривере, запечатленном на семейной фотографии. Он давно хотел завести собаку. Но не мог выкроить для нее место в своей и без того загруженной жизни. Ему всегда казалось, что еще успеет, времени хватит.

– Мы можем только использовать мочегонные препараты с тем, чтобы контролировать сердечную недостаточность, и антиаритмические, чтобы обеспечивать равномерность сердцебиения.

– Я – серфер. Веду достаточно активную жизнь. Какие придется вводить ограничения? Что изменится?

Замешательство в глазах кардиолога заставило Райана оторвать взгляд от золотистого ретривера.

– Дело не в характере ограничений… а в том, сколько вы проживете.

И в добрых глазах врача, как в хрустальном шаре предсказательницы судьбы, Райан увидел свое будущее.

– Ваше состояние не останется стабильным, Райан. Симптомы… в чем-то мы сможем помочь, но с самой болезнью ничего поделать нельзя. Сердце будет функционировать все хуже.

– Как долго?

Доктор Гапта перевел взгляд с Райана на еще одну семейную фотографию, которая стояла у него на столе.

– Я думаю… не больше года.

В ту ночь со среды на четверг, корчась от боли на полу спальни, Райан ожидал, что сейчас и умрет. В последующие дни опасался, что может умереть в любой момент.

И целый год, казалось бы, следовало воспринимать как нежданный подарок, но вместо этого прогноз кардиолога обрушился на Райана, будто нож гильотины, вызвав столь сильную душевную боль, что он не мог произнести ни слова.

– Я мог бы рассказать вам о прогрессе в исследованиях стволовых клеток, – продолжил доктор Гапта, – но в ближайшие год-два прорыва ждать не приходится, а вы не тот человек, которому будет приятно думать, что в отдаленном будущем ваша болезнь более не станет представлять опасности. Поэтому остается только трансплантация.

Райан оторвал глаза от конверта с фотографией Терезы, который сжимал обеими руками, словно спасательный круг, удерживающий его на плаву.

– Трансплантация сердца?

– Мы немедленно занесем вас в списки ЮНОС[26].

– ЮНОС?

– Объединенная сеть донорских органов. Они обеспечивают равноправный доступ к донорским органам.

– Тогда… есть шанс.

– Обычно трансплантация сердца приносит очень хорошие результаты. Одна моя пациентка уже пятнадцать лет живет с новым сердцем и по-прежнему полна сил.

Шанс избежать смерти, получив новое сердце, не успокоил Райана, наоборот, еще больше разволновал.

Ему не хотелось расплакаться перед доктором Гаптой, он лихорадочно искал что сказать, чтобы сдержать слезы, вот и вернулся к вопросу, который мучил его в последние дни.

– Меня не могли отравить?

Доктор Гапта нахмурился.

– Определенно нет.

– Доктор Стаффорд упоминал отравление среди причин, вызывающих увеличение размеров сердца. Хотя тоже… отмел эту причину.

– Но я изучал образчики вашей сердечной мышцы. И я практически уверен, что это семейное.

– Семейное?

– Наследственное. Характеристики клеток однозначно указывают, что болезнь носит наследственный характер.

– Вы практически уверены, но не на все сто процентов?

– Возможно, мы ни о чем не можем говорить со стопроцентной уверенностью.

Успешно подавив желание расплакаться, Райан сухо улыбнулся.

– За исключением смерти и налогов.

Улыбка Райана бальзамом пролилась на душу доктора Гапты, он тоже улыбнулся.

– Но департамент налогов и сборов дает нам возможность избежать своей участи в суде.

Глава 23

В первые дни после встречи с доктором Гаптой Райан изо всех сил пытался опровергнуть вынесенный ему приговор. Проводя долгие часы в Интернете, прочесывал медицинские сайты, знакомясь с последними достижениями в лечении кардиомиопатии.

Не найдя научных новостей, достаточно радостных, чтобы поднять ему настроение, он переключился на сайты альтернативной медицины. С энтузиазмом набрасывался на истории пациентов, излечившихся корой экзотического бразильского дерева или отваром из листьев растения, которое встречалось только в джунглях Таиланда.

Вновь и вновь перечитывал подборку материалов о пересадке сердца, врученных ему доктором Гаптой. И всякий раз к восхищению мастерством современных хирургов примешивалось раздражение от избытка пациентов, которые нуждались в пересадке сердца, и от недостатка донорских органов. Совершенно не нравилась ему и система, придуманная бюрократами от здравоохранения для разрешения проблем, вызванных вышеуказанным несоответствием.

При этом он пытался приспособиться к своему кардинально изменившемуся будущему (или к его отсутствию). Райан избегал встреч с Самантой под предлогом, что он еще в Денвере.

Прежде чем повидаться с ней, он хотел прожить с выставленным ему диагнозом достаточно долго, чтобы хотя бы начать его принимать. Ему хотелось полностью держать себя в руках в тот момент, когда он будет сообщать ей подобную новость. Что бы ни произошло между ними, этот момент мог стать самым важным в его жизни. В этом разговоре имело значение каждое ее слово, интонация, жест, выражение лица, и он надеялся ничего не упустить.

Фотография Терезы продолжала интриговать Райана.

Он увез из Колорадо прибор для исследования фотографий, который по его заказу люди Уилсона Мотта установили в президентском «люксе» денверского отеля. И теперь он стоял на столе в нише, примыкающей к большой спальне.

Убедившись, что инородного предмета во рту Терезы нет, Райан разделил фотографию на восемьдесят квадратов площадью в один дюйм, начал поочередно их увеличивать и всесторонне исследовать. Что-то могло открыться ему в роскошных золотых волосах или складках подушки. А может, что-то в ее лице могло послужить связующим звеном между смертью Терезы и нынешним состоянием Райана.

Потратив два дня на изучение двадцати квадратиков, он начал понимать, что поиски его, скорее всего, результата не принесут, а фотография так зацепила его по одной простой причине: Тереза была близняшкой Саманты, и, увидев ее мертвой, он словно представил себе мертвую Саманту, что, конечно же, потрясло его до глубины души.

В итоге он выключил компьютер с твердым намерением отказаться от дальнейшего анализа портрета покойницы.

И хотя оцифрованная фотография на экране более не зачаровывала его, он от нее просто устал; оригинальная, размером восемь на десять дюймов, по-прежнему оказала на него магическое воздействие, когда он достал фотографию из конверта. Вновь, как и в кабинете Спенсера Баргхеста, возникло ощущение, что благодаря этой фотографии он стоит на пороге открытия, которое не только объяснит все странности последнего времени, но и в прямом смысле спасет его.

В бизнесе он убедился, что ни одну интуитивную догадку нельзя оставлять без внимания. Но вдруг развившуюся у него подозрительность, возможно, следовало воспринимать как результат ухудшения работы сердца и уменьшения поступающего в кровь кислорода. В этом случае интуиции более доверять не стоило. Пропала уверенность и в том, что мысли у него такие же ясные, как прежде.

Ни секунды Райан не размышлял над тем, как это несправедливо – смертный приговор в тридцать четыре года. С учетом столь крутого поворота его жизни он мог или скулить, или действовать. Но только действия оставляли надежду.

В отличие от бизнеса, где выбор курса в критической ситуации определялся только остротой ума и готовностью работать засучив рукава, когда дело касалось здоровья, с вариантами было не густо. Но Райан отказывался становиться покорной жертвой. Если существовал выход из сложившейся ситуации, он собирался его найти и им воспользоваться.

Привыкая к новому состоянию и быстрыми темпами повышая свое образование по части процедур, связанных с поставками донорских органов, и хирургических методик трансплантации, Райан ожидал, что у него вот-вот начнется очередной приступ, но пронесло. Впрочем, доктор Гапта прописал ему три препарата, на какое-то время подавившие симптомы, которые его беспокоили.

Весь четверг он оставался в своих апартаментах на третьем этаже, не появлялся в других частях дома. Никого не хотел видеть, боялся, что во время самого невинного разговора обмолвится (или его кто-то спросит) о серьезных проблемах со здоровьем. Он не хотел, чтобы до Саманты дошли слухи о случившемся с ним до того, как сам сообщит ей новости.

На голосовую почту мобильника Кей Тинг он наговорил меню завтрака, ленча и обеда, назвал время приема пищи и попросил оставлять тележку с едой в нише у лифта.

Раньше случалось, что Райан, увлекшись написанием сложной программы, по нескольку дней не покидал свои апартаменты, жил как отшельник, ходил в пижаме, брился, лишь когда кожа под щетиной начинала зудеть. Поэтому такое его поведение не стало сюрпризом для Тингов.

Его не тревожило, что в еду или питье могли подмешать яд или галлюциногены. Поскольку возникшие подозрения привели его к Ребекке Рич, Спенсеру Баргхесту, а потом в дом с современными мумиями, Тинги и остальные слуги, судя по всему, ни в каких заговорах не участвовали.

А кроме того, его сердцу уже нанесли урон. И отравитель, если он и существовал, ничего бы не добился, вновь потчуя Райана своим снадобьем, только рисковал выдать себя.

Сны о городах на морском дне, черных озерах и дворцах, населенных нежитью, больше не тревожили Райана. Не слышал он и необъяснимого постукивания, мотылек, птица или рука в перчатке не прикасались к его окну, стене, двери.

Возможно, точный диагноз и неблагоприятный прогноз заставили его сосредоточиться на реальной угрозе и у рассудка отпала необходимость тратить нервную энергию на угрозы воображаемые. Собственно, он просто не мог себе такое позволить, если хотел дожить до того момента, когда появится донорское сердце, чтобы забиться уже в его груди.

К пятнице он счел, что готов поделиться своими скорбными новостями с Самантой. Позвонил ей, чтобы сказать, что вернулся из Денвера и надеется увидеть ее за обедом.

– Давай поедем в тот новый ресторан, куда ты так хотел попасть на прошлой неделе, – предложила Саманта.

– Последние дни выдались у меня тяжелыми, Сэм, так что я мечтаю о спокойном вечере, только ты и я. Как насчет твоей квартиры?

– С готовкой я на сегодня покончила, Дотком. Если привезешь еду, я согласна.

– Буду у тебя в половине шестого, – и он положил трубку.

Подумал, что неплохо взять с собой и фотографию Терезы, на случай, если дело дойдет до жестких вопросов и неприятных ответов.

Но, еще раз взглянув на портрет мертвой женщины, решил, что брать фотографию не будет: даже если появятся веские основания не доверять Саманте, у него не поднялась бы рука использовать ее с тем, чтобы уличить Саманту во лжи.

Он убрал фотографию в конверт, который сунул в ящик стола.

Глава 24

В шелковых шлепанцах и сине-золотом кимоно Саманта выглядела еще более прекрасной, чем Райан ее помнил. Подозрения тут же забылись, его охватила страсть.

Он провел столько времени, глядя на ее близняшку, которая выглядела усохшей от страданий, что воспоминания об удивительной красоте Саманты затуманились.

Как только Райан поставил пакеты с едой на столик в кухне, Саманта пришла к нему в объятья. И поцелуями увела бы его в спальню, если б он позволил.

В голове Райана вдруг зазвучал голос молодой женщины из навигатора «Кадиллака Эскалады», направляющей его из парка с осинами к денверскому отелю. Эта странная ассоциация притушила огонь страсти, и он взял себя в руки.

– Умираю от голода, – признался он Саманте.

– Ты шутишь.

– Практически умираю.

– Похоже на то.

– Посмотри, сэндвичи с копченым мясом.

– Я думала, что в этом кимоно выгляжу сексапильной.

– С сыром, который ты любишь, и горчицей.

– В следующий раз оденусь в копченое мясо и сыр.

– И горчицу, – добавил он.

– С огурчиками вместо сережек.

– Рисковая мода. Шинкованный перец, картофельный салат, салат с сельдереем.

– Шинкованного перца хватило бы. А это что – пирожные с заварным кремом?

– Да, еще и булочки.

– Ты хочешь, чтобы я растолстела.

– Просто не мог остановиться, попав в эту кулинарию. Не следовало отпускать меня туда одного.

Они переложили содержимое пакетов и контейнеров на блюда и в миски, потом отнесли еду на стол на балконе.

– Я удивлен, что ты не принес бочонок пива, – заметила Саманта.

– Ты же не пьешь пива.

– Я не ем за один раз и восемь фунтов еды из кулинарии, но тебя это не остановило.

– Я принес вино, – он указал на бутылку, которую оставил на столе, прежде чем пройти с пакетами на кухню. – Превосходное «Меритейдж»[27].

– Я принесу стаканы.

Он разлил вино, прежде чем сесть за стол, они чокнулись, и нежные звуки, словно звон серебряного колокольчика, поплыли сквозь листву перечного дерева.

Они пригубили вино, поцеловались, сели, и Райан уже чувствовал, что ее компания ему так же приятна, как и раньше. Независимо от того, лгала ему Сэм или нет, он ее любил и знал, что будет любить и дальше, даже если существует другая Сэм, коварная стерва.

– Прошла целая неделя, – указала Саманта.

На этой неделе выяснилось, что у него больное сердце, в этот вечер ему стало ясно, что он влюблен в мисс Джекиль, несмотря на наличие мисс Хайд[28], получалось, что упомянутая неделя, возможно, стала самой богатой на события в его жизни.

Тени и свет заходящего солнца, похоже, не накладывались друг на друга, а переплетались, образуя полотно света и тени, знакомое и незнакомое, некую загадочную основу, на которой могло сформироваться их будущее.

– Как мы позволили целой неделе пройти мимо? – спросила Саманта.

– Роман продвигается успешно? – поинтересовался он.

– Вполне. Несколько дней подряд печатала, не разгибаясь. Как ты узнал?

Райан не собирался говорить ей, что захваченная романом, она меньше думала о предложении стать его женой, а когда не заморачивалась мыслями о замужестве, ее в большей степени тянуло на секс.

– Твои глаза сверкают, а голос звенит от радости.

– Может, причина в том, что ты здесь?

– Нет. Если бы ты радовалась моему приходу, то оделась бы в копченое мясо и сыр.

– Ладно, с книгой действительно все хорошо. Это трудно объяснить, текст и подтекст слились воедино, как я и представить себе не могла.

– Это возбуждает.

– Меня – да.

– А как дела с деепричастиями?

– Держу под контролем.

– Так же, как точки с запятой и местоимения?

– Не будь вино таким хорошим, я бы вылила его тебе на голову.

– Вот почему я всегда покупаю самое лучшее. Самозащита.

С лестницы донеслись быстро приближающиеся шаги.

Райан повернулся, чтобы увидеть ежик седых волос, по которому неделей раньше установил, что во дворе под лунным светом с Самантой беседовал Спенсер Баргхест.

Но теперь, при свете дня, понял, что ошибся. Мужчина телосложением напоминал Баргхеста, но был лет на десять моложе, чем доктор Смерть, да и лицом очень уж от него отличался, не походил на комика.

– Ох, – вырвалось у него, когда он увидел сидящую за столом парочку. Он остановился на ступеньку ниже балкона. – Извините. Не хотел мешать.

– Кевин, пожалуйста, составь нам компанию, – предложила Саманта. – Я принесу еще один стакан.

– Нет-нет, я на минутку. Тороплюсь в больницу.

Когда Райан поднялся из-за стола, Саманта спросила: «Вы знакомы?»

Райан ответил, что, к сожалению, нет, и Саманта тут же представила ему Кевина Спарлока, сына Мириам Спарлок, которой принадлежал дом и гараж. Она и сдавала Саманте квартиру над гаражом.

– Как твоя мама? – спросила Саманта.

– Лучше, – ответил Кевин. – Гораздо лучше.

Саманта повернулась к Райану:

– Неделей раньше у Мириам был очень сильный приступ стенокардии… Собственно, в прошлую пятницу.

– В ресторане, – пояснил Кевин. – «Скорая» увезла ее в больницу. Мама очень переживает, что такое произошло с ней в публичном месте. Считает, что опозорилась.

– Инфаркт? – спросил Райан.

– Слава богу, нет. Но у нее выявили сужение артерий.

– Критически опасное сужение, – уточнила Саманта. – Поэтому наутро ей сделали коронарное шунтирование.

– Ей понравились твои цветы, – улыбнулся Кевин. – Она очень любит каллы.

– Я уставлю ими ее спальню, когда она вернется домой.

После ухода Кевина Саманта рассказала несколько историй о Мириам, одну из которых Райан слышал прежде. Хозяйка отличалась эксцентричностью, но была доброй и милой женщиной.

Неделей раньше Райан решил, что застукал Саманту, когда та строила какие-то козни со Спенсером Баргхестом. Теперь же не вызывало сомнений, что в ту ночь она получила известие о госпитализации Мириам.

Увидев свет в ее квартире, Кевин, скорее всего, поднялся по лестнице и постучал. Стук этот не вырвал Райана из посткоитусного сна. А Саманта спустилась вниз, чтобы поговорить с сыном хозяйки.

Параноидальное толкование этого невинного свидания побудило Райана на следующее утро лететь в Лас-Вегас, в поисках доказательств несуществующего заговора.

И теперь книги Ребекки Рич о том, как быстро разбогатеть, представлялись всего лишь свидетельством ее доверчивости и самообмана.

А коллекция журналов со статьями Сэм говорила о том, что Ребекка, пусть и не общалась с дочерью, не переставала ею гордиться.

Спенсер Баргхест мог быть извращенцем, даже чокнутым, Ребекка, возможно, совершенно не разбиралась в мужчинах, но ни она, ни ее обожающий трупы любовник не строили коварных планов в отношении Райана.

Да, Саманта никогда не упоминала о том, что встречалась с Баргхестом, не говорила, что он находился у кровати сестры, когда ту вытолкали из этого мира.

Но ее молчание на сей предмет, возможно, свидетельствовало о стыде. Не хотелось Сэм признаваться в том, что ее мать спит с мерзким нигилистом, который живет в компании трупов, заявляя, что они – произведения искусства.

После эпизода на борде, а потом ужаснувшего его приступа в спальне вечером того же дня, заставившего наутро броситься к Форри Стаффорду, Райан целиком и полностью сосредоточился на одном слове, произнесенном врачом: «Отравление», – скорее всего, с тем, чтобы не смотреть в глаза правде: его подвело собственное тело. Вместо этого ему требовалось идентифицировать внешнего врага, победа над которым далась бы ему легче, чем над наследственным заболеванием.

В отчаянии, он отбросил логику, которую ранее всегда задействовал при решении любой проблемы, что в бизнесе, что в жизни. Отказался от логики ради безрассудства.

Визит Кевина Спарлока заставил Райана признать свои слабости и ошибки. Его переполнял стыд. В надежде, что вино подсластит горькую пилюлю, он налил второй стакан.

Его лишь радовало, что слабеющий свет, проникающий сквозь листву перечного дерева, и сгущающиеся тени хоть частично прикрывали его. Он надеялся, что на этот раз Сэм не сможет с легкостью узнать обо всем по его лицу.

Рассказав третью историю о Мириам, Саманта принесла из кухни четыре свечки. Расставила по столу.

И когда в ее глазах отразился огонек зажигалки, путешествующей от фитиля к фитилю, Райан сказал: «Я тебя люблю». Чувствуя себя негодяем, но негодяем, ступившим на путь исправления.

Глава 25

Когда луна уже появилась над восточным горизонтом, но только собралась забраться выше, и листва перечного дерева отсекала от них большую часть еще ярких звезд, пришла пора поговорить о смерти.

После обеда, когда на столе остались только свечи и вино, Райан сжал левую руку Саманты своей.

– Я наслаждался каждым мгновением, которое мы провели вместе.

– Легко представить, что должно за этим последовать, но эти шлепанцы – не та обувь, в которой можно дать хорошего пинка.

Он не собирался рассказывать о дурацкой поездке в Лас-Вегас, о подозрениях, что его отравили. Если бы он умер в течение года, ему хотелось остаться в памяти Саманты хорошим человеком, пусть на самом деле он им и не был.

К жизни Саманта относилась точно так же, как и к океану, когда вставала на борд, – не подстраивалась под него, но относилась с уважением к его непредсказуемой натуре. Вот и Райан объяснил сложившуюся ситуацию коротко и прямо. Не окрасил новость в трагические цвета, не стал подливать излишнего оптимизма, надежды на неминуемо благополучный исход.

Ее рука напряглась, обхватила его, словно она удерживала Райана в этом мире. Глаза наполнились слезами, Саманта пыталась их сдержать, вот они и мерцали в свете свечей, как грани хрустальных бокалов.

Она понимала, что для него сообщать эту новость так же тяжело, как для нее – выслушивать ее. Ранее их восхищало друг в друге одно и то же: независимость и согласие с тем, что жизнь – это борьба, требующая оптимизма и уверенности в себе.

Радуясь, что Саманта удержалась и не расплакалась, довольный тем, что она внимательно слушала, вместо того чтобы прерывать его вопросами, Райан, конечно же, отдал должное усилиям Саманты, затраченным на подавление слез.

Известие ее потрясло, Райан видел, с какой частотой пульсировала вздувшаяся жилка на ее грациозной шее. И кимоно не скрывало дрожь тела Саманты. Даже в свете свечей колокольчики, вышитые на рукавах, каждая складка блестящего шелка подчеркивали эту дрожь.

Когда Райан закончил, Саманта шумно вдохнула, перевела взгляд с его глаз на их переплетенные руки и задала, наверное, главный вопрос:

– Какова вероятность того, что ты получишь новое сердце?

– Ежегодно в трансплантации сердца нуждаются четыре тысячи американцев. Им могут предложить около двух тысяч донорских сердец.

– Пятьдесят процентов, – кивнула Саманта.

– Меньше. Необходима совместимость донорского сердца с моей иммунной системой, чтобы свести к минимуму возможность отторжения.

– И какое сердце может тебе подойти?

– У меня самая распространенная группа крови. Это хорошо. Но есть и другие критерии. Однако, даже если все они совпадут, сердце может уйти тому, кто стоит в списке выше меня, если подойдет по тем же параметрам.

– Ты уже в списке?

– На временной основе. На следующей неделе я должен пройти психологическое тестирование. Все будет зависеть от этого.

– Почему?

– Они попытаются определить социальные и поведенческие факторы, которые могут помешать выздоровлению.

– Ты хочешь сказать… вроде алкоголизма?

– Алкоголизм, курение, эмоциональные проблемы, из-за которых я буду отказываться от приема необходимых лекарств и изменений повседневной жизни.

Оторвав взгляд от их рук, избегая его глаз, Саманта смотрела на четыре свечи, словно по их огонькам могла предсказать будущее.

– Должно быть, они ищут интеллект. Лучше иметь дело с умным пациентом.

– Возможно.

– Для тебя это плюс. Что еще? Что на светлой стороне?

– Я молод и, если не считать сердца, совершенно здоров. Будь у меня заболевания других внутренних органов или диабет, я не мог бы считаться идеальным пациентом.

Пододвинув к себе одну свечу, Саманта чуть подула на нее, чтобы огонек вырос, потом загасила его.

– Что еще? Хочется побольше светлого.

– Мне не нужно одобрения страховой компании. Я могу заплатить за операцию из собственного кармана.

Бледная ленточка дыма поднималась от черного фитиля. Саманта взяла вторую свечу, загасила и ее.

– Иногда возникает проблема расстояния. Как только у донора зарегистрирована смерть мозга и хирурги удалили сердце, его можно держать охлажденным, при температуре около пяти градусов, в соляном растворе… но только шесть часов.

– Так хирурги… что?.. Ищут пациента на определенном расстоянии?

– В моем случае им не придется везти сердце ко мне. Я могу прилететь к ним на «Лирджете», пока они будут искусственно поддерживать пациенту жизнь.

Саманта опустила в стакан с остатками вина подушечки большого и указательного пальцев, загасила третью свечу.

– Процент людей, проживших пять лет с пересаженными сердцами, медленно, но уверенно приближается к семидесяти.

Не смочив пальцы вновь, Саманта загасила и четвертую свечу, зашипела от боли, почувствовав ее жар, но вроде бы и хотела почувствовать эту боль.

При закрытой двери на кухню свет на балкон попадал только через занавешенное окно.

– Если я проживу пять лет, тогда мои шансы прожить еще пять только возрастут. Медицинская наука многого добивается. Каждый год. Очень многого.

Ночь не могла скрыть лица Саманты. Она дала волю горю. На щеках заблестели слезы.

Отодвинув стул, она встала, не выпуская его руки.

– Пойдем в постель. Полежишь со мной.

Поднялся и он.

– Просто полежишь и обнимешь меня.

Глава 26

На кровати они легли одетыми на покрывало, Саманта положила голову на грудь Райана, прижалась к нему, а он обнял ее правой рукой.

Усталость буквально обездвижила его. Он не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой.

Начинался новый этап их взаимоотношений. Приходило осознание того, что, пусть они и молоды, Смерть уже присутствует при их танце, их совместной жизни отмерили срок.

Как и ему, ей, вероятно, хотелось много чего сказать, но в тот момент не хватало ни сил, ни слов, чтобы выразить свои чувства.

Они дремали, но заснуть крепко не получалось, двигались, поворачивались, однако по-прежнему прижимались друг к другу.

– Я боюсь, – первой заговорила Саманта, и ее голосу не хватало привычной жизнерадостности.

– Я тоже. Все нормально. Они подберут мне донора. Я получу новое сердце.

– Я знаю, что получишь.

– Получу.

– Если кто-то получит, так это ты. Но ты должен быть осторожен, Райан.

– Я сделаю все, что скажут врачи.

– Ты особенно. Ты, будучи таким, как ты есть, должен быть особенно осторожен.

– Я не собираюсь кататься верхом на акулах.

– Ты не должен вмешиваться в то, что происходит.

– Все произойдет, как должно быть.

– Я боюсь.

– Я не растаю, как лед на солнце. Это не по мне. Ты знаешь, это не по мне.

– Я боюсь за тебя.

– Я решу этот вопрос, Сэм.

– Ничего не решай. Пусть все идет как идет.

– Не волнуйся обо мне. Я не боюсь.

– Иногда нужно бояться. Тогда ты готов ко всему.

* * *

– Выходи за меня замуж, – предложил он гораздо позже. Она не ответила, но он не сомневался, что Саманта не спит. – Я знаю, что ты здесь.

– Да, я здесь.

– Так выходи за меня.

– И как это будет выглядеть? Я вышла за тебя, потому что ты умираешь.

– Я не собираюсь умирать.

– Все будут думать, что я стала твоей женой ради денег.

– Мне без разницы, кто что думает. Так было всегда. Чего мне меняться?

– Я тебя люблю. Останусь с тобой, если ты позволишь всему идти своим чередом. Это долгий путь, но ты должен делать все, что говорит доктор Гапта.

– Он – мой лечащий врач. Разумеется, я сделаю все, что он скажет.

– Я тебя знаю. Знаю тебя очень хорошо. Я так хочу, чтобы ты все делал правильно… до самого конца.

– Тогда выходи за меня.

– Я выйду за тебя, когда все закончится, когда все будет хорошо.

– Ты выйдешь за меня после того, как мне пересадят сердце?

– Если ты расслабишься. Просто расслабишься и ни во что не будешь вмешиваться.

– Тогда ты будешь моей наградой.

– Я говорила не об этом.

– Кроме тебя, мне никого не нужно, Сэм.

– Все должно быть правильно.

– Если мы поженимся, это будет правильно. Нам хорошо вместе.

– Хорошо, действительно хорошо, изо дня в день, – согласилась она.

– Так ты согласна?

– Да, если ты позволишь всему идти своим путем, расслабишься и ни во что не будешь вмешиваться. Тогда я пойму, что нам будет хорошо не только изо дня в день, но из года в год.

– Ладно. Я могу не дергаться. Ты этого хочешь?

– Ты должен быть осторожным, Дотком.

– Увидишь, дергаться я не буду.

– Очень осторожным. Я все время буду рядом, но ты должен слушать меня.

– Да, дорогая.

– Я серьезно. Ты должен меня слушать.

– Я буду.

– Ты должен меня слушать.

– Уже слушаю.

Саманта крепко прижалась к нему.

– Господи, как же я боюсь.

* * *

Засыпая, они отодвигались. Разделяясь – просыпались. Проснувшись – прижимались друг к другу. Так и прошла ночь.

На заре она вновь проснулась одна, поискала его, нашла, ощутила радость: боялась, а вдруг он ушел, как неделей раньше. Проснувшись от прикосновений Саманты, он прижал ее к себе, но на этот раз одной лишь близости им не хватило.

Их любовные ласки теперь были не такими, как прежде, насыщенными желанием, но без сладострастия, каждый отдавал, ничего не беря взамен, получал, не прося. Нежные, бескорыстные, можно сказать, целомудренные, ласки эти являли собой празднование жизни, более чем празднование, знаменовали собой все то, что они значили друг для друга в эти мгновения, поворотный момент, круто меняющий их жизни, ласками они давали обещание стать единым целым, и оставаться им до конца.

Даже после того, как кардиолог, по существу, вынес Райану смертный приговор, ласки показывали, что ему по-прежнему доступны радость и счастье, и это не только дало ему надежду, но укрепило стремление жить.

Это совокупление на заре стало для него высоким приливом, лучшей волной, которую ему удалось покорить, и, такой уж у Райана был характер, он, конечно же, представлял себе, что в новой жизни с новым сердцем его ждет то же самое, а не кошмар, ужас, душевная боль и утрата.

Шторм.

Глава 27

Райан прошел психологический тест, и его фамилию добавили в основной список Объединенной сети использования органов.

После получения точного диагноза – кардиомиопатия – и разговора начистоту с Самантой Райан перестал видеть сны, которые мучили его ранее. Город на морском дне, озеро с черной водой, дворец с нежитью более ему не снились.

Не видел он и других снов. Спал хорошо каждую ночь, просыпался отдохнувшим или достаточно отдохнувшим.

Если находился один, более не слышал постукивания в окна, двери, доносившегося из сливных труб в ванной, из плазменного телевизора… требующего его внимания.

Ощущение, что за ним следят, что вокруг него плетется паутина заговора, улетучилось вместе с фантомным постукиванием. Свежий воздух ворвался в его жизнь, очистил голову от миазмов безрассудства. Он словно излечился от аллергии на пыльцу какого-то цветущего растения.

И дежавю Райан уже не испытывал. Чего там, подозревал, что, возвратись он в Денвер и найди тот маленький парк, примыкающая церковь не произвела бы на него никакого впечатления.

Что же касается распятия над алтарем церкви Святой Джеммы, которое оказалось точно таким, как Райан себе его и представлял…

За свою сознательную жизнь ему доводилось бывать в католических церквях, на свадьбах и похоронах. Он не помнил ни один из алтарей, но полагал, что распятие в одной католической церкви очень уж похоже на распятие в другой. Единообразие могло даже являться необходимым условием. Вот он и знал, что увидит в церкви Святой Джеммы, по очень простой причине: видел такое же распятие (или очень похожее) то ли на свадьбе, то ли на похоронах.

Райан полагал, что спокойствием и ясностью ума, которые изгнали его паранойю, он обязан прописанным доктором Гаптой лекарствам, включая мочегонное, предотвращающее развитие сердечной недостаточности, и антиаритмический препарат, обеспечивающий равномерность сердцебиения. Теперь его кровь лучше насыщалась кислородом, а токсины, которые ранее накапливались, более эффективно выводились из организма.

Вопреки здравому смыслу, он боялся, что коварный отравитель, современный Медичи, находится среди слуг. Но, ирония судьбы, единственным отравителем было его собственное сердце, сбои в работе которого туманили мозг и приводили к безрассудным поступкам.

В октябре и ноябре выяснилось, что главный враг Райана – нетерпение. По мере того как другие получали сердца для трансплантации или умирали, он продвигался вверх по списку, но недостаточно быстро.

Ни на секунду не забывал, что Самар Гапта отвел ему максимум год. И шестая часть этого года уже миновала.

Слыша в новостях истории об автомобильных авариях, Райан гадал, а подписали ли жертвы разрешение на использование их органов, когда получали водительские удостоверения. И зная, как много людей такого разрешения не подписывало, не раз и не два разражался злобной тирадой. Причем злился он на них совершенно напрасно: все годы, прожитые в добром здравии, у него не возникало и мысли подписать подобное разрешение.

Зато теперь он образумился, и через адвоката оформил разрешение на использование всех органов, которые врачи сочтут здоровыми, если он не дождется донорского сердца или умрет при его пересадке.

* * *

К декабрю доктор Гапта скорректировал дозу назначенных Райану лекарств и добавил два препарата, препятствующих возвращению страхов и компенсирующих упадок сил.

Кардиолог использовал заумные медицинские термины, чтобы не произносить такие слова, как ухудшение. Но Райан не сомневался, что его состояние ухудшается.

Правда, самочувствие его, по сравнению с сентябрем, практически оставалось прежним, разве что он быстрее уставал и спал дольше, чем раньше.

Глядя в зеркало, он замечал только мелкие изменения. Скажем, легкую одутловатость. Иногда на щеках загорался нездоровый румянец. Или под глазами кожа становилась бледной, с сероватым отливом.

Райана нервировало не только медленное продвижение к вершине списка, но и Саманта. Иногда она испытывала его терпение.

Прежде всего, он полагал, что она слишком уж доверяет организации, которая вела список и выбирала получателей донорских органов.

Если бы Райан строил бизнес на таких вот произвольных допущениях и терпел бюрократическую инерцию, какой отличалась эта медицинская организация, он бы никогда не разбогател. Поскольку речь шла о человеческих жизнях, он полагал, что эти «привратники» должны работать с большей эффективностью, чем работал он, строя свою социальную сеть в Интернете.

Саманта достаточно быстро обрывала его жалобы напоминанием, что он обещал расслабиться на весь период ожидания. Дал слово не пытаться взять под контроль то, что контролировать не мог, позволить всему идти своим чередом.

– Дотком, ты меня тревожишь, – теперь говорила она ему. – Эта возбужденность, эти вспышки злости. Пользы от этого никакой. Ты только накручиваешь себя.

* * *

Неделю за неделей Райан разрабатывал экзотические стратегии выживания, выискивал способы лечения, которые могла предложить ему альтернативная медицина, заменяя традиционные кардиологические методы, от редких субстанций, получаемых из спор папоротников тропических лесов, до экстрасенсорики.

С сочувствием, здравомыслием, юмором Саманта давала оценку каждому из способов лечения, которые вызывали его особенный интерес. И хотя он признавал правоту Саманты, ее суховатый юмор иной раз воспринимался им как холодный сарказм, здравомыслие – пессимизм, а сочувствие он находил неискренним.

Райан заподозрил, что его плохое настроение и приступы вспыльчивости вызваны лекарствами. Обзор побочных эффектов каждого препарата подтвердил его догадку.

– Извини, Саманта, – частенько говорил он. – Это все чертовы снадобья. Я от них сам не свой. Скоро у меня вырастут волосы на ладонях и я начну выть на луну.

Он знал, что ей с ним тяжело, а работа над романом практически остановилась. Принял меры к тому, чтобы она могла больше времени уделять себе, хотя она протестовала, говоря, что будет с ним целыми днями, каждый день, пока он полностью не восстановится, получив новое сердце.

* * *

12 декабря они обедали в ресторане, где белые скатерти, лиможский фарфор, хрусталь и официанты в белых смокингах создавали атмосферу чинности и благолепия.

Ресторан выгодно отличался от других дорогих заведений Ньюпорт-Бич, где вроде бы заботились о стиле, но обслуживали по большей части одиночек, которые находили себе пару в баре. Здесь основу клиентуры составляли пары, постарше возрастом, более спокойные, которые уже родились богатыми, вот и держались и одевались в соответствии со своим статусом.

Между закусками и основным блюдом Райан рассказал Саманте о докторе Дугале Хоббе, известном кардиологе и кардиохирурге, который практиковал в Беверли-Хиллс.

– Думаю, мне стоит перейти к нему.

– А что не так с доктором Гаптой? – в удивлении спросила Саманта.

– Ничего. Прекрасный врач. Никаких претензий. Но у доктора Хобба гораздо более высокая репутация. Он действительно один из лучших в своей профессии.

– Смена врача как-то повлияет на твою позицию в листе ожидания?

– Нет. Совершенно не повлияет.

– А что скажет Форри Стаффорд?

– Я с ним об этом не говорил.

– Почему? Он же порекомендовал доктора Гапту.

В любом ресторане Райан и Саманта предпочитали угловой столик, им нравилось пусть относительное, но уединение, но на этот раз их посадили в самой середине. Элегантно обставленный зал сверкал, радуя глаз, окружая со всех сторон.

– Я позвоню Форри, – пообещал Райан. – Еще не успел.

– Дотком, это всего лишь перемена ради перемены, еще одно свидетельство нервозности?

– Нет. Я долго об этом думал.

Сопровождаемый помощником, подошел официант с главными блюдами, поставил на стол, подробно описав достоинства каждого, подтвердив тем самым высочайший уровень обслуживания.

Когда они принялись за еду, Райан сменил тему:

– Ты сегодня очаровательна. Все только и смотрят на тебя, ты – центр внимания.

– Как ты можешь заметить, мы сегодня сидим в центре зала. И я подозреваю, что большинство людей знают тебя, поэтому моя роль – второго плана.

Какое-то время она поддерживала разговор ни о чем, но потом вернулась к Хоббу.

– Прежде чем ты уйдешь от доктора Гапты, поговори с Форри.

– Поговорю. Но лучше Дугала Хобба просто не найти. Я даже провел его всестороннюю проверку.

– Проверку?

– Через очень надежную охранную фирму. Чтобы узнать, не подавали ли на него в суд за врачебные ошибки, нет ли у него каких-то проблем личного характера.

Ее сине-зеленые глаза не потемнели, но настроение определенно изменилось к худшему.

– Ты нанял частного детектива, чтобы он собрал на него досье?

– На кону моя жизнь, Сэм. Я хочу убедиться, что попаду в самые лучшие руки.

– Форри – твой друг. Он направил тебя к лучшему специалисту. Он хочет тебе только добра.

– На доктора Хобба никто и никогда не жаловался, не говоря уж о подаче иска.

– А на доктора Гапту жаловались? – спросила Саманта.

– Не знаю.

– Я уверена, что не жаловались.

– Не знаю. Но послушай, личная жизнь доктора Хобба тоже безупречна, его финансы в полном порядке, он давно и счастливо женат, его…

Саманта положила на стол нож и вилку.

– Ты меня пугаешь.

Он вскинул брови.

– Почему?

– Ты себя не слышишь? Ты собираешься взять управление на себя, принимать решения, хотя в этих вопросах ты никак не можешь рулить.

На ее озабоченность он ответил робкой улыбкой.

– «Быть, чтобы делать». Это не только название компании. Это жизненная философия. Держать все под контролем – привычка, от которой трудно отказаться.

– А доверять людям – привычка, которую трудно приобрести, Райан, особенно таким, как мы, учитывая, откуда мы пришли.

– Ты права. Конечно. Я знаю.

– Мы можем воздействовать на наши судьбы, но нам не дано их контролировать. Нам неподвластна смерть. Здесь мы должны работать в команде. Принимать такие решения только после консультаций.

– Вот я и консультируюсь с тобой.

Она не отвела глаз, но и не ответила.

– Ладно, ты права. Я ничего не стану предпринимать, не поговорив с Форри и доктором Гаптой. И с тобой.

Саманта выпила вина. Поставила стакан. Оглядела зал, принуждая других обедающих отводить от нее взгляды. Вновь посмотрела на Райана.

– Дорогой, доверяй людям, которым ты небезразличен. Особенно доверяй мне, потому что я так хорошо понимаю тебя, очень хорошо, полностью… и я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, – ответил он, тронутый ее словами.

– Если бы ты знал, до какой степени я тебя понимаю, ты бы, возможно, меня и не любил.

– Невозможно. Что ты такое говоришь?

– Нет, это правда. Человеческие существа – такие сложные, такие непредсказуемые… это редкий случай, когда ты можешь полностью понимать человека, до самых дальних уголков, и по-прежнему его любить. Или ее. Я не хочу десерт. А ты?

Саманта очень его удивила, и он не сразу понял, что она сменила тему. Смотрел на нее, словно с английского она вдруг перешла на мало кому известный русский диалект. Так что ответил после долгой паузы:

– Нет, нет. Я тоже не хочу десерт.

– Может, после вина двойной экспрессо?

– Звучит неплохо.

Саманта больше ничего не сказала о докторе Хоббе или о сложной, непредсказуемой природе человеческих существ, переключилась на более веселые темы.

За кофе она одарила Райана ослепительной улыбкой, от которой у него зашлось сердце, ее глаза ярко сверкнули в свете хрустальных люстр.

– Видишь ли, Моргунчик, ты мог бы увести меня в самый дальний уголок этого зала, но даже там, в уединении, я бы не сняла с тебя скальп и даже не надрала бы тебе уши.

* * *

Буквально через день, 14 декабря, дома, в одиночестве, ожидая прихода сна, который несколько часов избегал его, при свете лампы на прикроватной тумбочке, которую в последние дни он не любил выключать, Райан внезапно начал задыхаться.

Вдохи не приносили облегчения, словно воздух поступал куда угодно, но только не в легкие, хотя, возможно, ему лишь казалось, что он набирает полную грудь воздуха. Паника охватила его, он жадно хватал ртом воздух, но ничего не менялось.

Когда же Райан сел, отчаянно закружилась голова, будто кровать превратилась в карусель, и он тут же упал на подушки, покрывшись горячим потом.

В этот момент расстояние между ним и прикроватной тумбочкой, на которой стоял телефон, увеличилось до светового года. Он видел и тумбочку, и телефонный аппарат, но знаний физики Эйнштейна не хватало для того, чтобы совершить такой вояж.

Приступ удушья продлился лишь минуту-другую. Когда же он вновь обрел возможность нормально дышать, воздух показался ему удивительно сладким. Райан наконец-то сел, перекинул ноги на пол, встал и увидел, что ноги в лодыжках сильно распухли.

Хотя он принимал лекарства в срок и в прописанной дозе, вода задерживалась в организме.

Стоя у кровати, впервые за несколько месяцев он услышал постукивание, мерное постукивание, то ли в окно, то ли в дверь.

Паника ушла, но страх остался. Покрывавший его пот застыл ледяной коркой.

Поворачиваясь вокруг своей оси, он искал источник звука, склоняя голову в ту сторону, откуда доносилось это мерное постукивание. Сделал несколько шагов к двери, прислушался, потом приблизился к окну.

Вышел из спальни в примыкающую к ней гостиную, вернулся в спальню, прошел к черному граниту, золотистому ониксу, нержавеющей стали и зеркальным стенам ванной. Среди лабиринта отражений постукивание продолжалось, такое же громкое, как в других комнатах.

На мгновение Райан решил, что звуки доносятся из-под ног и их характер (одинаковая громкость и одинаковые промежутки между ударами) указывает на то, что их источник – под половицами и, это ж надо, движется, следуя за ним.

Но потом Райан вспомнил, что под полом – вспененный бетон, помимо прочего обеспечивающий звукоизоляцию. Так что полости, по которым мог бы передвигаться источник звука, у него под ногами отсутствовали.

Райан посмотрел на потолок, еще одну поверхность, объединявшую эти комнаты третьего этажа. Подумал о чердаке. Представил себе, как незваный гость, фантом, покинувший подвалы оперного театра, определяет позицию Райана в режиме реального времени, используя показания датчиков движения, чтобы мучить его этим постукиванием, мягким постукиванием, только им и ничем больше.

Эта абсурдная мысль в голове задержалась ненадолго, потому что внезапно Райан осознал, что звук этот идет изнутри. И хотя он не в полной мере ассоциировался с работой кровяного насоса, стало понятно, что ритм тот же. Постукивало сердце, все хуже справляющееся со своими обязанностями, а не чья-то рука в перчатке, не толстый мотылек, бьющийся о стекло. То был звук, рожденный кровью и сердечной мышцей, и если бы это постукивание не прекратилось, как раньше, а продолжалось бы достаточно долго, то не осталось бы без ответа. Только отозвался бы на него не Райан, а Смерть.

Он принял душ, пустил очень горячую воду, какую только мог выдержать, чтобы изгнать холод из костей. Постукивание уходило и возвращалось, уходило и возвращалось вновь, но Райан не стирал конденсат со стеклянной двери душевой кабинки, более не опасался увидеть усмехающееся лицо незваной гостьи.

В гардеробной, большой, как комната, когда он одевался, постукивание могло раздаться из-за любой двери, из любого ящика, но необходимость искать источник у Райана отпала.

* * *

Длиннющий лимузин прибыл в восемь утра. Водитель представился как Нарака, но Райан не понял, имя это или фамилия.

После того как машина отъехала от дома, постукивание прекратилось и не давало о себе знать всю дорогу от Ньюпорт-Коуст до Беверли-Хиллс.

Двумя днями раньше, еще до обеда с Самантой, Райан записался на прием к доктору Дугалу Хоббу. Поскольку Саманта отнеслась к смене кардиолога крайне отрицательно, думал о том, чтобы позвонить и предупредить, что он не приедет, но отложил окончательное решение на это утро.

Теперь же, учитывая приступ удушья, случившийся с ним этой ночью, и осознав, что источник постукивания находится в его груди, он пришел к выводу, что встреча с Хоббом очень даже желательна.

Райан не сообщил о своем решении ни доктору Гапте, ни Форри Стаффорду. Не поставил в известность и Саманту.

Посоветовался только со своим инстинктом самосохранения, который заявил, что встреча с Хоббом не просто желательна, а крайне необходима для выживания, точно так же, как человеку, отрезанному от земли пожаром в высотном здании, необходима лестница, свободная от огня.

* * *

Кабинет доктора Дугала Хобба находился не в одном из сверкающих небоскребов, которые выстроились вдоль Уилширского бульвара, где практиковали многие из его коллег. Для своей клиники он приспособил трехэтажный дом на тихой улице у самой границы делового района Беверли-Хиллс.

Элегантное здание, построенное в неоклассическом стиле, с белыми стенами и черной крышей, окруженное величественными магнолиями, более походило на частный жилой дом, чем на лечебное заведение. У двери к стене крепилась бронзовая табличка с надписью «ДОКТОР Д. ХОББ».

В прихожей Райана встретили три двери, на правой он прочитал: «ПРИЕМНЫЙ ПОКОЙ».

За дверью его ждала уютная комната с паркетным полом, на котором лежал старинный персидский ковер, светящийся изнутри, словно сотканный из золота. Удобные кресла, красивые журнальные столики подсказывали, что в пациентах здесь прежде всего видят гостей.

Райан не мог определить, какое именно классическое произведение звучало из динамиков, но музыка успокаивала.

Регистратор, красивая женщина лет за сорок, сидела за столом не в белом халате или деловом костюме, какие нынче в моде в лечебных заведениях, но в вязаном бежевом платье, определенно от известного дизайнера.

И регистратора, и медсестру Лауру, которая записала все данные Райана в историю болезни в примыкающей к приемной комнате для совещаний, отличали профессионализм, учтивость, обходительность.

Райан чувствовал, что вырвался из шторма и попал в залитую солнцем бухту.

У Лауры, молодой женщины лет двадцати с небольшим, на шее висел кулон, на золотой цепочке с хитрым плетением. На покрытой эмалью лицевой поверхности кулона красно-золотая птица поднималась в небо, расправив крылья.

Когда Райан отметил красоту кулона, Лаура ответила:

– Это птица феникс. Начало девятнадцатого столетия. Доктор Хобб подарил мне кулон на нашу третью годовщину. – Заметив удивление в глазах Райана, она чуть покраснела и поспешила все разъяснить: – Доктор – мой свекор. Андреа… миссис Барнетт, регистратор… его сестра.

– Впервые слышу, чтобы врач строил медицинскую практику как семейный бизнес, – пожал плечами Райан.

– У них замечательная семья, и такая дружная! Блейк, мой муж, закончил Гарвардскую медицинскую школу.

– Кардиолог?

– Хирург-кардиолог. Когда закончит резидентуру[29], присоединится к Дугалу… мистеру Хоббу… в его, как вы говорите, семейном бизнесе.

Учитывая полнейшее безразличие обоих родителей Райана к институту семьи и ее традициям, ему оставалось только позавидовать клану Хобба.

Вместо того чтобы отвести Райана в лабораторию, Лаура поначалу пригласила его в личный кабинет Дугала Хобба.

– Он подойдет буквально через минуту, мистер Перри.

Вновь он почувствовал, что попал в частный дом, а не в медицинское учреждение, пусть даже одну стену занимали дипломы и различные почетные грамоты.

Поскольку Уилсон Мотт представил Райану подробное досье, на дипломы он даже не взглянул.

И когда вошел доктор Хобб, разглядывал антикварный письменный стол в стиле «биденмейер» со вставками из черного дерева.

Ростом чуть ниже шести футов, плотный, но не толстый, в черных туфлях из мягкой кожи, серых брюках, красном кардигане и белой рубашке без галстука, Хобб не старался демонстрировать свою харизму, но у Райана сложилось впечатление, что в кабинет ворвалась природная сила.

И говорил Хобб мягко, с чуть заметным, необычным выговором, возможно каролинским. Его густые волосы только тронула седина, карие глаза смотрели прямо, но взгляд не пронзал насквозь, лицо было скорее располагающим, но не красивым. И при этом он словно заполнял собой все помещение.

Они сели в кресла друг напротив друга, перед «биденмейером», чтобы, как заявил доктор Хобб, «получше узнать друг друга».

Уже через несколько минут Райан понял, почему доктор Хобб производит столь сильное впечатление. Держался он сдержанно, даже скромно, хотя блестящее мастерство и достигнутые успехи позволяли ему раздуваться от гордости, с пренебрежением смотреть на тех, кто нуждался в его помощи. Но он, похоже, относился к пациентам с искренним сочувствием, действительно хотел сделать для них все, что только мог.

– Эти последние месяцы стали самыми пугающими и обескураживающими в моей жизни, – рассказывал Райан, – но дело не только в страхе и депрессии, выходить из которой мне все труднее. В эти месяцы меня не покидало ощущение, что с моей жизнью творится что-то странное, и я говорю не о болезни. Я думал о том, что мною кто-то манипулирует, что я больше не контролирую свою жизнь, не получаю того лечения, на которое могу рассчитывать. Я понимаю, человеку моего возраста легко впасть в паранойю, когда тебе ставят такой диагноз, потому что все это очень уж неожиданно. Я хочу сказать, мне лишь тридцать четыре года и у меня не выходит из головы мысль, что я могу умереть.

– Мы этого не допустим, – доктор Хобб наклонился вперед. – Просто не допустим.

Учитывая сложившуюся ситуацию, Райан не думал, что должен воспринимать всерьез столь уверенное заявление доктора Хобба, но воспринял. Поверил, что доктор Хобб не даст ему умереть, и до такой степени преисполнился благодарности, что глаза затуманились от слез и несколько мгновений он не мог произнести ни слова.

Глава 28

В тот день, практически полностью уделив свое время Райану, доктор Хобб провел многочисленные анализы и исследования, но обошелся без еще одной биопсии сердечной мышцы. Исходил из того, что в лаборатории должным образом исследовали образцы, представленные доктором Гаптой.

Впрочем, для проверки он распорядился провести недавно разработанный анализ крови на ключевые гены, ответственные за анормальное строение сердечной мышцы, обусловленное наследственной кардиомиопатией. Анализ показал наличие этих генов.

Райан не думал, что диагноз доктора Гапты будет оспорен. Что ему требовалось от доктора Хобба, так это надежда, осознание того, что он попал в руки блестящего врача, который энергично развивает свою практику, точно так же, как Райан энергично создавал и расширял «Быть, чтобы делать».

Доктор Хобб прописал Райану два препарата из тех четырех, что он принимал, два других снял, добавил три новых.

В семь вечера, вновь в своем кабинете, перед тем как отправить Райана в Ньюпорт-Коуст, хирург вручил ему мобильник особой конструкции. Дважды нажав на одну-единственную кнопку, Райан мог связаться через спутник со службой экстренной медицинской помощи.

– Постоянно держите его при себе, – инструктировал Райана Хобб. – Каждый вечер заряжайте на прикроватной тумбочке. Но отсоединяйте от зарядного устройства и берите с собой, если идете в ванную. Вдруг там с вами случится что-то непредвиденное.

Хобб дал Райану список случаев, вроде приступа удушья, когда тот должен незамедлительно воспользоваться телефоном и звонить в службу экстренной помощи.

– Если меня известят, что ваше ожидание закончено и подходящее донорское сердце найдено, – добавил доктор Хобб, – я свяжусь с вами через эту же службу. В таких делах время дорого. Я не доверяю обычным телефонам. Пациенты их выключают, переводят звонки на автоответчик. Если этот телефон заряжен, он всегда в рабочем состоянии. Кнопки выключения просто нет. Потому заряжайте его и держите при себе. Донорское сердце обязательно появится.

* * *

Обратный путь, в компании молчаливого и серьезного Нараки, занял два часа.

В клинике доктора Хобба Райана угостили легким ленчем, но не обедом. Он открыл холодильник, достал еду.

Для Ли и Кей Тинг рабочий день уже закончился, они находились у себя… чем там занимались, Райана не волновало. Он больше не числил их в заговорщиках.

Если все-таки подозревал, то чуть-чуть. Больше не тревожился из-за того, что они могут причинить ему вред. Он взял в свои руки контроль над собственной судьбой, и никто из его ближайшего окружения не имел об этом ни малейшего понятия.

Хотя доктор Хобб мог подумать, что его новый пациент – человек эксцентричный, а то и хуже, он согласился с его просьбой не сообщать доктору Гапте, что теперь Райана курирует другой кардиолог.

Семь последних лет Райан страховал себя сам, потому что терпеть не мог бюрократические процедуры страховых компаний с их ворохом бумаг. Поэтому чек в сто тысяч долларов, выписанный доктору Хоббу в качестве аванса, позволял исключить возможные трения между врачами.

Он собирался по-прежнему периодически бывать у доктора Гапты, но не следовать его советам и не принимать прописанные им лекарства.

Хотя Гапта вызывал у Райана не больше подозрений, чем Ли и Кей Тинг, он, узнав об участии Хобба, мог сообщить новости Форри Стаффорду, а Форри (или его жена Джейн) поставили бы в известность Сэм.

Он верил, что Форри – его друг. Но дружба постоянно давала сбои. Брат поднимал руку на брата со времен Каина и Авеля, а в этом варварском веке такое случалось и чаще, и с большей жестокостью.

Его сердце на сто процентов верило, что Саманта ему верна и никогда не предаст, и рассудок в значительной степени соглашался с сердцем, но он хорошо помнил ее слова за их недавним обедом.

«Если бы ты знал, до какой степени я тебя понимаю, ты бы, возможно, меня и не любил».

Он любил ее, как никого другого, доверял ей, как не позволял себе доверять никому. Но, таков уж этот мир, те, кого любят и кому доверяют, наиболее ранимы.

«Человеческие существа – такие сложные, такие непредсказуемые… это редкий случай, когда ты можешь полностью понимать человека, до самых дальних уголков, и по-прежнему его любить».

Возможно, это была самая честная, самая откровенная, идущая от любящего сердца фраза, которую ему когда-либо говорили.

Но в его нынешнем тревожном состоянии, которое так легко могло смениться отчаянием, он не мог полностью отрицать и такой вариант: ее слова были предназначены для того, чтобы манипулировать им.

Таким, как сейчас, он себе не очень-то нравился. И понимал, что еще долго не будет нравиться. Но тем не менее он достаточно любил себя, чтобы не воспринимать жизнь обузой.

Сидя на высоком стуле у одного из двух центральных островков на кухне, предпочитая обедать при свете лампочки вытяжки над плитой, он поел халлоуми[30], крекеров, черных оливок, несколько ломтиков суджука. Закончил грушей и пригоршней чищеных фисташек.

Подумал о том, что в грядущие недели и месяцы ему придется есть одному чаще, чем хотелось бы.

Ознакомившись с инструкциями каждого из пяти препаратов, полученных от доктора Хобба, принял все положенные таблетки.

Позже, наверху в спальне, вставил мобильник экстренной связи в зарядное устройство, а его поставил на прикроватную тумбочку, у самой кровати, чтобы дотянуться до него в любом состоянии.

Как и во все последние ночи, не стал гасить лампу на прикроватной тумбочке, потому что, просыпаясь в темноте, он теперь чувствовал, будто приходит в себя в гробу, после того как его похоронили живым и воздуха оставалось совсем на чуть-чуть.

Лежа в кровати, под старый вестерн («Искатели» с Джоном Уэйном), Райан анализировал решения, принятые в этот день, и чувствовал, что все сделал правильно.

Он очень верил в своего нового кардиолога, хотя даже Хобб не смог объяснить причину мягкого, но настойчивого постукивания, которое время от времени возникало в теле Райана. Впрочем, врач решительно отмел предположение, что постукивание как-то связано с протоком крови через сердечную мышцу, измененную кардиомиопатией.

Хобб высказался в том смысле, что это постукивание может свидетельствовать о какой-то ушной болезни. Райан заверил доктора, что обязательно обратится к отоларингологу, но остался при своем мнении: источник постукивания находился не в ушах, одном или втором, а в груди.

Он не очень-то следил за приключениями Джона Уэйна, оказавшегося на Западе после окончания Гражданской войны, потому что лежал и ждал, когда же вновь начнется постукивание.

Время шло, фильм подошел к концу, волны усталости подталкивали Райана ко сну, и мелькнула мысль, что постукивания больше не будет: он уже ответил на него, открыл дверь.

Он не знал, что хотел этим сказать. Мысль эта с трудом пробила себе дорогу, потому что мозг наполовину погрузился в реку сна.

И Райан заснул.

* * *

Во сне вокруг него материализовался знакомый ландшафт, впервые за несколько месяцев. Сон вернул его в одно из тех мест, которые регулярно снились ему в сентябре.

Вначале он ощутил только пустоту. Бездонную, ужасающую.

Потом пустота сменилась водой, невидимой без света, бесшумной, не теплой и не холодной. Он ее скорее предугадывал, чем чувствовал.

Поднялся ветер, таинственный ветер, что-то бормочущий, в ветре возник свет (бледное марево луны сквозь насыщенный пылью воздух), под которым поблескивала рябь, но само озеро оставалось черным.

Ветер, так и на набравший силу, стих окончательно. Земля сформировала периметр озера, не плодородная почва, а черные скалы, из скал росли худосочные, бесцветные, как тени, деревья.

Как и прежде, он стоял на этих скалах, но в одном сон изменился: у него появилась компания.

На дальнем берегу Райан разглядел человеческую фигуру. Темную, но выделяющуюся на черном фоне у нее за спиной.

Фигура медленно двинулась по берегу, огибая озеро. Райан предполагал, что это, должно быть, Саманта, хотя с такого расстояния совсем не видел лица, а тело скрывал длинный плащ.

Она бы позвала его, как и он – ее. Но в этом месте воздух не разносил голосов.

Он направился ей навстречу, но сделал лишь несколько шагов по скользящим под ногами камням, прежде чем ему на плечо легла рука, останавливая его. Даже в сумраке он узнал стоящего рядом Уильяма Холдена.

– Это не она, приятель, – услышал Райан голос так давно умершего актера, звезды «Сабрины», «Моста через реку Квай» и многих других фильмов, обладателя премии «Оскар» за роль в фильме «Концлагерь-17».

Райана не удивило, что Холден, в отличие от него, может говорить в этом мире. Правила, по которым живут обыкновенные люди, не распространяются на кинозвезд.

Страдание отражалось на красивом лице актера, словно он играл в фильмах «Дикая банда» и «Телесеть».

– Послушай, приятель, я любил выпить. Однажды в Европе сел за руль нетрезвым, убил пешехода.

Даже если бы Райан мог говорить, едва ли он нашелся бы с ответом на признание актера.

Женщина находилась еще далеко, медленно сокращала разделявшее их расстояние.

– Не дури, Дотком. Это не она. Ты пойдешь со мной.

И Райан последовал за Холденом, уходя от приближающейся фигуры. Всю долгую ночь они шли вокруг озера, точно так же, как в кино могли бы уходить от индийских повстанцев или немецких солдат, и Райан подумал, что ему надо бы похвалить актера за блестящую игру в фильме «Бульвар Сансет» или попросить автограф, но ничего не смог сказать, да и Холден более не произнес ни слова.

Глава 29

С приближением рождественских каникул и во время них Райан находил все новые причины, чтобы снизить до минимума число вечеров, которые делил с Самантой. Проводил в ее компании ровно столько времени, чтобы у Саманты не зародилось подозрение, будто он старается ее избегать.

Любил ее еще более страстно, чем прежде, ему хотелось быть с ней. Но она так хорошо его знала, вот он и боялся, что совершенно невинная фраза или выражение лица подскажет ей, что он тайком поменял кардиолога, ушел от Гапты к Хоббу.

Он не хотел с ней спорить, но еще больше, чем спор, его страшила реакция Саманты. Узнав, что он сделал, она бы осудила его. А ему, как розе – дождя, требовалось ее одобрение.

Райан отказывался от предыдущих договоренностей, ссылаясь не только на свою болезнь, но и на побочные эффекты лекарств, которые принимал: тошноту, головокружение, бессонницу, резкие перемены настроения. Иной раз так оно и было.

А когда они все-таки встречались, он старался очаровать, ублажить, развлечь ее, старался, чтобы она видела в нем скорее Доткома, чем Моргунчика, без малейшего намека на то, что он прилагает хоть какие-то усилия, чтобы так себя вести. С нею притворство давалось ему легче, чем с кем бы то ни было, потому что он всегда стремился показать себя с самой лучшей стороны, доставить ей радость, то есть и до того, как появились у него тайны.

После того как в сентябре Райану выставили диагноз, его болезнь ударила и по Саманте. Конечно, в психологическом плане ей пришлось заплатить меньшую цену, чем ему, но все же достаточно серьезную, потому что его болезнь отнимала у нее время и эмоции, необходимые для писательства. Ее роман забуксовал. Нет, она вроде бы продолжала работу, но словно стояла на высоком обрыве и никак не могла добраться до протекающего внизу творческого ручейка.

Теперь, когда Райан бывал с ней все реже, она могла в большей степени сосредоточиться на своей работе. Роман все сильнее затягивал Саманту, и ее увлеченность играла на руку Райану. Когда работа шла споро, Саманта не так остро воспринимала разлуку.

Каждую неделю или раз в десять дней Райан ездил в лимузине в Беверли-Хиллс, где его осматривал доктор Хобб, который настаивал на необходимости постоянного контроля его сердца. И каждый визит все больше убеждал Райана в том, что он принял правильное решение, отдав себя в руки столь увлеченного своей работой человека.

Некоторые побочные действия препаратов доставляли Райану определенные неудобства, но приступов острых болей в области сердца, аритмии или удушья больше не случалось. Все это говорило о том, что доктору Хоббу удалось подобрать правильное медикаментозное лечение, и доказывало правоту Райана, который решился вмешаться в лечебный процесс и посрамил тех, кто, возможно, тайно хотел видеть его больным.

Четырнадцатого января, в пять утра, зазвонил телефон экстренной связи. Райану подобрали донорское сердце.

Из всех списков, где появлялась его фамилия (сто человек, заработавших самые большие деньги в Интернете, журнала «Форбс», двадцать самых творческих программистов Интернета журнала «Уайред», сто самых желанных холостяков журнала «Пипл»), он поднялся на вершину наиболее важного для себя.

После того как врачи зафиксировали смерть мозга донора, жизнедеятельность тела поддерживали машинами до прибытия Райана в больницу и его подготовки к операции. Если сердце не хранили несколько часов в охлажденном солевом растворе, если его не приходилось транспортировать, если его забирала у донора и тут же пересаживала пациенту одна и та же бригада хирургов, шансы на успех значительно возрастали.

Что-то все равно могло пойти не так. В зависимости от травм или болезней, приведших к смерти мозга, донор мог перенести инфаркт, серьезно повредить сердечную мышцу, и, таким образом, его сердце уже не годилось бы для трансплантации. Не выявленное ранее заболевание почек, печени или другого внутреннего органа, не являющееся причиной смерти донора, а потому оставленное без внимания, могло привести к токсемии, септическому шоку, повреждению тканей. Могло подвести медицинское оборудование. Больница могла остаться без электроэнергии из-за аварии.

Райан предпочел не думать о том, что могло пойти не так. Разволновавшись, он только ухудшил бы свое и без того тяжелое состояние. Он прожил почти треть года, отпущенного ему доктором Гаптой, но полный год ему никто не гарантировал, речь шла только о прогнозе. Сердце могло подвести его в любой момент, и тогда уже не он ждал бы донора, а его легкие, печень, почки вырезали бы с тем, чтобы они послужили другим людям.

Сразу после звонка по телефону экстренной связи Райан позвонил Саманте, моля Бога, чтобы она не взяла трубку. Он не хотел говорить с ней напрямую, отвечать на вопросы, слышать нотки разочарования или страх за его судьбу.

Заканчивая роман, Саманта часто допоздна засиживалась за компьютером и ложилась спать уже после полуночи. Вот Райан и надеялся, что она переключила телефон на автоответчик… так оно и вышло.

Даже ее бесстрастное: «Извините, сейчас я не могу ответить вам» разволновало Райана. Он задался вопросом, а услышит ли он снова голос Саманты, увидит ли ее?

– Сэм, я тебя люблю, люблю сильнее, чем могу выразить словами. Послушай, мне позвонили. Сердце есть. Я вылетаю. Договорился об операции с доктором Хоббом и его бригадой. Не говорил тебе, потому что ты приняла бы меня за параноика, но я себя таковым не считаю, Сэм, я думаю, что поступил правильно. Может, на меня так подействовал диагноз, может, я немного тронулся умом, может, паранойя – побочный эффект прописанных мне таблеток, но я так не думаю. В любом случае я все еще раз проанализирую, когда вернусь, если выживу. Сэм, Сэм, Господи, Сэм, я хочу, чтобы ты поехала со мной, хочу, чтобы находилась рядом, но только в том случае, если я не умру, а я могу, нельзя исключать такую возможность. Но я хочу, чтобы ты, что бы ни случилось, закончила этот роман, и с ним к тебе пришел огромный успех, и чтобы ты всегда была счастлива, ты этого заслуживаешь. Возможно, ты даже посвятишь свою книгу мне. Нет, об этом забудь. Но, если это книга о любви, Сэм, а зная тебя, я думаю, что так оно и есть, если она о любви, может, ты сумеешь сказать читателям, что кое-чему по этому предмету ты научилась от меня. Я-то научился от тебя всему. Скоро я тебе позвоню. Скоро увидимся. Сэм. Дорогая моя Сэм.

Глава 30

Чемодан стоял запакованным много недель. В 5.45 Райан, держа его в руке, спустился на лифте вниз и прошел по пустынным комнатам к парадной двери.

Это был его дом-мечта. Он отдал много времени и мыслей как его проектированию, так и строительству. Он любил этот дом. Но не попрощался с ним, не задержался и на секунду, чтобы восхититься им в последний раз. В конце концов, дом не имел никакого значения.

В этот час, конечно же, никого из обслуживающего персонала не было ни в самом доме, ни на участке. Округа замерла в предрассветной тишине, нарушаемой только уханьем совы да тихим урчанием работающего на холостых оборотах двигателя «Скорой помощи», стоявшей на подъездной дорожке.

Доктор Хобб прислал микроавтобус. Позвонил охраннику у ворот, назвал пароль Райана, и «Скорую помощь» пропустили на территорию поселка.

Один из санитаров ждал у парадной двери. Настоял на том, что чемодан понесет он.

Помог Райану подняться в салон, поставил туда чемодан и спросил:

– Мне поехать с вами или в кабине с напарником?

– Я доеду один, – заверил его Райан. – Состояние у меня не критическое.

И всю дорогу до аэропорта пролежал на спине на носилках.

Смотрел на шкафчики, портативный дефибриллятор, аппарат «искусственные легкие», два кислородных баллона, другое оборудование, напоминающее о том, что при необходимости «Скорую помощь» можно превратить в реанимационное отделение на колесах.

Оставалось совсем немного времени до того момента, как доктор Хобб вскроет ему грудную клетку, вытащит больное сердце, пока машины будут обеспечивать снабжение кровью остальных органов, и поставит взамен сердце незнакомца, который захотел, чтобы после его смерти оставшиеся здоровыми органы послужили людям.

Вместо того чтобы нарастать, страх Райана сошел на нет. Так долго он чувствовал себя совершенно беспомощным, отданным во власть судьбы. Теперь все могло поменяться в лучшую сторону. Мы рождаемся не для того, чтобы ждать. Мы рождаемся, чтобы действовать.

Водитель включил мигалки, чтобы другие автомобили уступали дорогу. В такое время пробок быть не могло, так что сирена не требовалась.

Сидя за рулем, Райан любил придавить педаль газа, но пассажиром он никогда не ездил так быстро, тем более лежа на спине. Ему нравилось шуршание шин, напоминающее шум прибоя, и посвист ветра, который «Скорая помощь» сама же и создавала, прорезая раннее утро. Посвист этот не казался ему ни криком баньши, ни трезвоном охранной сигнализации. Он звучал чуть ли не колыбельной.

Они приближались к аэропорту, когда Райан вспомнил, что не позвонил ни отцу, ни матери. Хотя без особой охоты, но собирался позвонить.

Он не говорил им про поставленный ему диагноз. Да и в столь ранний час не хотелось нарушать привычный им образ жизни. Занимались они только собой, и едва ли у них возникло бы желание переключиться на его проблемы.

Да и потом, они не могли дать ему ничего такого, в чем он нуждался, и много – совершенно ему ненужного.

Если бы произошло худшее, в завещании он о них позаботился. Они смогли бы до конца жизни кружить по свету, ни в чем себе не отказывая.

Он не чувствовал к ним злобы. Они никогда не любили его, но зато и не били. Неспособные на любовь, ударить-то они могли, вот и заслужили уважение за то, что по этой части сдерживали себя. И себе они причинили гораздо больше вреда, чем ему.

Если бы он хотел потратить время на прощание, от прощания с родителями он получил бы куда меньше эмоциональной удовлетворенности, чем от прощания с домом.

* * *

Ехали они в аэропорт Лонг-Бич. На организацию срочного вылета из международного аэропорта Лос-Анджелеса ушло бы слишком много времени и нервов.

Стоявший на летном поле «Медиджет» размерами заметно превосходил корпоративный «Лирджет», которым собирался воспользоваться Райан. Доктор Хобб предпочитал арендовать этот самолет, чтобы в нем хватило места и медперсоналу, и друзьям, и родственникам пациента. В данном случае друзья и родственники ограничились образом Саманты, который Райан постоянно видел внутренним взором. Образ этот его поддерживал.

Благодаря своим размерам «Медиджет» уровнем оборудования не уступал самой современной больнице, обеспечивая все необходимые условия для любого пациента.

Около «Медиджета» стояли три «Скорые помощи», доставившие сотрудников доктора Хобба из различных частей Лос-Анджелеса. Их чемоданы и другой багаж как раз загружали в самолет.

Пока санитар передавал его чемодан стюарду «Медиджета», Райан стоял, повернувшись на восток, наслаждаясь видом порозовевшего горизонта.

А потом поднялся на борт самолета, чтобы улететь навстречу возрождению или смерти.

Глава 31

Райан шагал в желтом сиянии, желтизна хрустела у него под ногами, тающее тепло осеннего солнца растекалось по его коже.

В желтой дали кто-то позвал его по имени, и голос, едва слышный, показался ему знакомым. Он не мог точно сказать, кто это, но от самого звука этого голоса ему стало хорошо.

Он долго шагал из желтого в желтое, его не тревожило ни однообразие, ни отсутствие конкретной цели, а когда он улегся спиной на черную скамью, то не почувствовал никаких неудобств, хотя и лежал на железе. Над головой висел желтый полог, вокруг расстилался желтый ковер.

Вдыхая, он чувствовал, каково это желтое на вкус, а выдыхая, сожалел, что расстается с желтым, которое ранее вдохнул.

Наконец он осознал, что кто-то стоит над ним, держит за правое запястье, считает пульс.

Ослепительно-желтое солнце в тысячах мест прорывало завесу из желтых осиновых листьев, желтое придавало желтому дополнительные яркость и интенсивность, светило на стоящего рядом с ним человека со спины, окружало желтым ореолом. Человек этот на желтом фоне казался черным пятном, черты лица Райан разглядеть не мог.

Он предположил, что считает ему пульс обладатель голоса, который чуть раньше звал его из яркой желтизны, и какое-то время по-прежнему оставался счастлив, зная, что человек этот его любит.

Потом, попытавшись выразить благодарность, Райан обнаружил, что он онемел, и неспособность произнести хоть слово напомнила ему встречу с Уильямом Холденом на берегу черного озера, когда он тоже лишился дара речи.

И внезапно человек, который считал ему пульс, уже не сиял желтой аурой. Нет, он прятался в желтом сиянии, хитрый и расчетливый, и совсем его не любил, наоборот, Райан видел рядом с собой ту самую темную фигуру, которая шла по берегу озера, и к ней он уже направился, когда его остановил мистер Холден.

Большой и два других пальца, охватывающие запястье, холодили, хотя раньше не казались холодными. Теперь же обратились в лед и сжимали запястье сильнее, сжимали до боли, и сквозь желтое сияние к нему приблизилась голова, лицо, но все лицо занимала широко раскрытая, голодная пасть…

Со сдавленным криком, схватившись за ограждающий поручень, Райан сел на больничной койке, в тускло освещенной комнате, где сильно пахло сосновой отдушкой дезинфицирующего раствора.

От простыней шел запах отбеливателя. При прикосновении они потрескивали, как накрахмаленные.

В освещенном лампой углу мужчина в белой рубашке и брюках отложил книгу, которую читал, и поднялся с кресла.

Основание лампы и абажур поблескивали, то ли изготовленные из нержавеющей стали, то ли никелированные. Виниловая обивка кресла тоже блестела, напоминая свежий плод авокадо, опрыснутый оливковым маслом.

Все предметы в комнате то ли смочили водой, то ли покрыли слоем лака. Поблескивало все: и пол, выложенный белыми плитками, и синее изголовье, и краска стен.

Даже тени чуть блестели, будто подсвеченное матовое стекло, и Райан понял, что всеобщий блеск – результат воздействия принятого им успокоительного.

Он чувствовал, что полностью проснулся, голова работала, как часы, органы чувств даже обострились, но вот этот дьявольский блеск однозначно указывал, что лекарство по-прежнему действует. И он провалится в сон, едва голова коснется подушки.

Он чувствовал себя совершенно беспомощным, ему грозила опасность.

На окна давила мутная, неприятная, желтая темнота ночного мегаполиса.

– Плохой сон? – спросил медбрат.

Уолли. Уолли Даннаман. Входящий в семерку доктора Хобба. Ранее он побрил грудь и живот Райана.

– У меня пересохло в горле, – пожаловался Райан.

– Доктор не хочет, чтобы вы много пили перед утренней операцией. Но я могу дать вам несколько кусочков льда, чтобы они растаяли у вас во рту.

– Хорошо.

Уолли снял крышку с термоса. Ложкой с длинной ручкой (такой сверкающей ложкой) достал кусочек льда (блестящего льда) и положил Райану в рот.

После третьего кусочка закрыл термос и убрал ложку.

Глядя на часы, Уолли Даннаман посчитал Райану пульс.

– Вам нужно поспать, – мягко произнес он, отпуская руку пациента.

Райан не мог этого объяснить, но реальность сна не уступала реальности больничной палаты. Обе реальности существовали на равных правах. И глубоко в душе Райан знал, что это правда, пусть и не понимал, как такое может быть.

– А теперь поспите, – настоятельно добавил Уолли.

Если сон – это маленькая смерть, как когда-то сказал поэт, то для Райана в этом сне смерти было куда больше, чем в любом другом. Он знал, что не должен засыпать.

Но едва опустил голову на подушку, более поднять ее не смог.

Беспомощность и опасность.

Он допустил ошибку. Не знал, в чем именно ошибся, но чувствовал тяжесть этой ошибки, придавливающую его к кровати.

Он еще пытался не закрывать глаз, но все поверхности заблестели еще сильнее, просто засияли, грозя ослепить его.

* * *

«Колокола. Предсказанные колокола и теперь колокола».

Удары, удары, удары, удары, удары, суровый бой колоколов вырвал Райана из сна.

Поначалу он подумал, что колокольный звон ему приснился, но нет, удары не прекратились и когда он попытался сесть, обеими руками схватившись за ограждающий кровать поручень.

Темнота все еще царствовала в мире за окном, и медбрат стоял по эту сторону окна, выглядывал из него, смотрел куда-то вниз, на накатывающие волны звука.

Огромные, тяжелые колокола сотрясали ночь, словно хотели обрушить ее, в их тональности слышалась угроза.

Райан обратился к Уолли Даннаману не один раз, прежде чем тот услышал и ответил, не отходя от окна.

– На другой стороне улицы церковь.

Впервые попав в эту комнату, Райан, выглянув из окна, увидел храм, расположенный в соседнем квартале. Колокольня поднималась выше четвертого этажа, где находилась его палата.

– Им не положено звонить в такой час, – продолжил Уолли. – И это еще не все. В церкви не горит ни огонька.

Странные поблескивающие тени, похоже, подрагивали в ритме ударов колокола, в которых слышались заунывные стоны.

Дребезжание стекол, тряска стен, вибрация костей напугали Райана, сердце застучало, как паровой молот. Раздувшееся сердце, пока еще его собственное, такое слабое и больное, и он подумал, что оно просто разорвется, не выдержит такой нагрузки.

Он вспомнил мысль, мелькнувшую при просыпании: «Колокола. Предсказанные колокола и теперь колокола».

Предсказанные когда, кем и что означало это предсказание?

Если бы успокоительное, замутившее кровь, не туманило рассудок, он бы, наверное, смог ответить на этот вопрос, если не полностью, то на две трети.

Но лекарство не только отлакировало каждую поверхность в палате, не только подсветило каждую тень, но и одарило его синестизеей[31], поэтому он и слышал звуки, и обонял их. Палату заполняли запахи гидроокиси железа, окиси железа. Короче, ржавчины.

Непрерывный звон (колокола, колокола и снова колокола) лишил Райана чувства времени, и ему казалось, что еще немного, и эти удары полностью отшибут ему разум.

– К церкви подъехала патрульная машина! – крикнул Уолли Даннаман, перекрывая колокольный звон. – Ага, еще одна.

Под мощью колокольных ударов Райан повалился на спину, голова опять легла на подушку.

Он совершенно беспомощен, и ему грозит опасность, опасность, опасность.

В отчаянии он попытался сосредоточиться, собрать воедино отрывочные мысли, склеить их, словно осколки разбитой тарелки. Случилось что-то очень плохое, но у него еще оставалось время, чтобы все исправить, если бы только он смог понять, что именно нужно исправлять.

Колокола теперь звонили менее агрессивно, их ярость сменилась злобой, злоба – раздражением, раздражение – последним стоном, будто тяжелая металлическая дверь закрылась, повернувшись на ржавых петлях.

В молчании колоколов принятое успокоительное начало медленно погружать его в сон, но Райан успел почувствовать слезы на щеках и слизнул что-то соленое с уголка рта. Ему не хватало сил, чтобы поднять руку и вытереть лицо, вот он и плакал, пока не заснул. Слезы не смущали его, и он не задавался вопросом, с чего они потекли.

* * *

Уже рассвело, когда Райана переложили на каталку и повезли в операционную. Он проснулся, боялся, но не собирался отступать от задуманного.

Операционную – белый кафель и нержавеющая сталь – заливал яркий свет.

Из предоперационной прибыл доктор Хобб со своей бригадой. Отсутствовал только Уолли Даннаман, который непосредственно в операции участия не принимал. Компанию Дугалу Хоббу составляли анестезиолог, три медицинских сестры, хирург-ассистент и еще двое, специализацию и обязанности которых Райан не мог вспомнить.

Со всеми Райан познакомился в «Медиджете», все они ему понравились, насколько могут понравиться люди, которым в самом скором времени предстояло участвовать во вскрытии твоей грудной клетки. Конечно, сохранялась некая дистанция между теми, кто режет, и кого режут.

За исключением Хобба, Райан не мог определить, кто есть кто, со всеми этими шапочками, масками и зелеными хирургическими костюмами. Они могли быть совсем не теми людьми, которые летели в самолете, бригадой Б, заменившей бригаду А, услуги которой он оплатил.

Анестезиолог нашел вену в правой руке Райана и ввел катетер, доктор Хобб сообщил ему, что сердце донора успешно извлекли и теперь оно ждет в охлажденном соляном растворе.

Еще в «Медиджете» Райан узнал, что ему пересадят женское сердце, и поначалу удивился. Женщине, школьной учительнице, было двадцать шесть лет, в автомобильной аварии она получила травму головы, несовместимую с жизнью.

Ее сердце вполне подходило Райану. И критерии, по части иммунной системы, совпадали, что увеличивало шансы избежать отторжения нового органа после успешной операции.

Тем не менее, чтобы избежать и отторжения, и других осложнений, Райану, получившему новое сердце, предстояло в течение длительного времени принимать двадцать восемь препаратов, а некоторые – до конца жизни.

Пока Райана готовили к операции, доктор Хобб объяснял предназначение каждой процедуры, но успокаивать пациента и не требовалось. Райан не собирался поворачивать назад. Необходимое ему сердце освободилось, донор умерла, так перед ним лежала только одна дорога – в будущее.

Он закрыл глаза, отвернулся от что-то бормочущих членов хирургической бригады, вызвал образ Саманты Рич. В юношестве и во взрослой жизни он искал защиты и нашел только однажды – в ней.

Он надеялся, что она сможет его простить, хотя знал, что уже пора готовить начальную фразу их первого послеоперационного телефонного разговора.

Лежа с закрытыми глазами, Райан видел ее на берегу, с золотыми волосами и загорелым телом, в сиянии света, – влекущий оазис в море песка.

И когда пришел сон, он прямиком нырнул в воду, где темнота сразу потемнела, превратившись в нечто более темное, чем темнота.

Часть II

Теперь грядет вечер разума,

И светляки мерцают в крови.

Вечер разума. Дональд Джастис[32].

Глава 32

Райан Перри не собирался праздновать годовщину трансплантации сердца. Радовался уже тому, что жив.

Утром он поработал в гараже, провел техобслуживание сверкающего пятиоконного купе модели 1932 года, купленного на аукционе.

Во второй половине дня продолжил чтение первой книги Саманты в меньшей из двух гостиных, устроившись в кресле и положив ноги на скамеечку.

Обставленная как солярий, комната создавала атмосферу, соответствующую роману. Высокие окна открывали нависшее над землей небо, облака напоминали подушки, набитые мягкими, мокрыми перьями серой утки. Иголки дождя сшивали воедино полотна легкого тумана, которые тут же рвали деревья и кусты.

Пальмы и папоротники отбрасывали узорчатые тени на выложенный плитами известняка пол. Воздух приятно пах зеленью и землей, хотя время от времени до ноздрей долетала слабая вонь – где-то разлагался мох или гнил корень, причем, что любопытно, подобное случалось именно в те моменты, когда он читал наиболее волнующие страницы.

Саманта наполнила роман спокойным юмором, и одной из главных тем стала любовь, как он и предсказал, наговаривая длинное сообщение на автоответчик перед отъездом на операцию. Однако в ткань повествования вплетались и серьезные нити, грустные нити, так что в целом полотно получилось более мрачным, чем его составляющие.

История зачаровывала, и, хотя читался роман очень легко, Райан сопротивлялся желанию проглатывать страницу за страницей, вместо этого наслаждался каждой фразой. За четыре дня он уже второй раз перечитывал роман.

Уинстон Эмори подкатил к креслу Райана сервировочный столик, на котором стоял серебряный кофейник с нагревателем, чтобы содержимое не остывало, и тарелка с миндальными пирожными.

– Сэр, я позволил себе предположить, что вы предпочтете пить кофе не из чашки, а из кружки, раз уж не садитесь к столу.

– Идеально, Уинстон. Благодарю вас.

Наполнив кружку кофе, Уинстон положил на столик у кресла круглую подставку, а уже на нее поставил кружку.

– Пенелопа интересуется, будете ли вы обедать в семь, как обычно.

Он говорил про свою жену.

– Сегодня чуть позже. В восемь – идеальный вариант.

– Тогда в восемь, сэр, – он единожды кивнул, как и всегда, чуть поклонился и вышел, с прямой спиной, расправив плечи.

Хотя Райан не мог отказать Уинстону в эффективности и профессионализме, с которыми тот вел все дела и руководил обслуживающим персоналом, он полагал, что они с Пенелопой переигрывают, демонстрируя свое англичанство, начиная с выговора и манер и заканчивая маниакальной приверженностью к заведенному порядку, потому что на собственном опыте, работая в других домах, уяснили, что американцев-работодателей такое завораживает. Его же эта игра на публику иной раз раздражала, чаще веселила, и в итоге он пришел к выводу, что сможет и потерпеть, поскольку дело свое они знали превосходно и пользовались его полным доверием.

Получив новое сердце, прежде чем вернуться домой после восстановительного периода, он уволил Ли и Кей Тинг, а также их помощников. Каждый получил выходное пособие в размере двухгодичного жалованья, так что поводов для жалоб не возникало, плюс хвалебные рекомендательные письма, но не объяснение.

Доказательствами, что Тинги его предали, он не располагал, но не мог и полностью оправдать их, а ему хотелось вернуться домой с ощущением безопасности и покоя.

Уилсон Мотт представил ему настолько подробное досье об Уинстоне и Пенелопе Эмори (и других новых работниках), что у Райана сложилось ощущение, будто он знает их всех, как самого себя. Он никого из них не подозревал, и они не давали повода усомниться в их верности. Так что год прошел без единого инцидента.

И теперь, с кофе и пирожными под рукой, Райан вновь так углубился в роман Саманты, что потерял счет времени. Поднял голову, дочитав очередную главу, и увидел, что зимние сумерки начали отхватывать у дня те остатки света, которые еще не вобрали в себя дождь и туман.

Если бы он оторвался от книги на несколько минут позже, то не увидел бы одинокую фигуру на южной лужайке.

Поначалу подумал, что этот гость – тень, созданная туманом и сумерками, потому что фигурой он напоминал монаха в длинной рясе с капюшоном на голове, которого каким-то ветром занесло далеко-далеко от любого монастыря.

Но, присмотревшись, понял, что принял за рясу черный дождевик. А капюшон в тающем свете практически полностью скрывал лицо. Черты Райан различить не смог – только бледное пятно.

Гость (точнее, незваный гость) вроде бы смотрел на высокое, от пола до потолка окно, за которым в кресле и сидел Райан.

Когда он отложил книгу, поднялся, чтобы шагнуть к окну, фигура сдвинулась с места. И когда Райан добрался до окна, незваный гость уже исчез.

На южной лужайке под моросящим дождем перекатывались только волны тумана.

После целого года, в течение которого у него ни разу не появлялось повода для тревоги, Райан уже решил списать увиденное на игру света.

Но человек в дождевике появился вновь между трех гималайских кедров, которые напоминали гигантских монахов, участвующих в какой-то важной церемонии. Незваный гость вышел из-под деревьев и остановился, вновь глядя на высокое окно солярия.

За прошедшие минуту-другую свет еще заметнее померк, и лица незнакомца Райан не увидел вовсе, хотя тот и подошел на десять футов ближе.

Именно в тот момент, когда Райан осознал, что подвергает себя опасности, вот так стоя у окна, незнакомец развернулся и двинулся прочь от дома, очень плавно, словно не шагал, а скользил по траве, сотканный из того же тумана, только более темного.

Сумерки, поддерживаемые дождем и туманом, быстро перешли в ночь. Незваный гость более не появился.

Садовники получали полное жалованье и за дождливые дни, пусть на работу не выходили. За исключением Генри Сорна, старшего садовника. Тот мог и прийти, чтобы проверить дренажную систему лужаек. В некоторых местах ее, случалось, забивали листья, и там лужайки подтапливались.

Но Райан определенно видел не Генри Сорна. Судя по грациозности, с какой перемещался незваный гость, плавности его движений, у Райана сложилось ощущение, что это женщина.

У него работали две женщины, Пенелопа Эмори и ее помощница, Джордана. Ни у одной не было причин появляться на лужайке, а насчет того, чтобы погулять в дождливый день… такая мысль просто не могла прийти в голову ни Пенелопе, ни Джордане.

Территорию окружала стена. Бронзовые ворота закрывались автоматически, как только их миновал автомобиль, и никак не могли остаться открытыми. Чтобы перелезть через стены или ворота, требовалось приложить немало усилий.

Электронные замки двух калиток открывались только из дома и с наружного пульта. Ворота на подъездной дорожке открывались еще и с помощью пульта дистанционного управления. За исключением сотрудников, Райан отдал такой пульт только одному человеку.

Стоя у окна солярия, не видя ничего, кроме своего отражения на зачерненном ночью стекле, Райан прошептал: «Саманта?»

* * *

После обеда Райан унес роман Сэм наверх, с намерением прочитать еще главу или две, прежде чем лечь спать, хотя сомневался, что даже при втором прочтении ее слова смогут убаюкать его.

Как обычно, Пенелопа ранее убрала покрывало и откинула одеяло в сторону. На прикроватной тумбочке горела лампа, и ему это нравилось.

На взбитых подушках лежал целлофановый мешочек, с горловиной, перевязанной красной ленточкой. Пенелопа не могла оставить вечернюю конфетку, а в мешочке лежали именно конфетки.

Не традиционные мятные леденцы или шоколадные конфеты «Годива», какие часто оставляли горничные на подушках в номере отеля. В мешочке лежали миниатюрные белые сердечки, с надписью красным на одной стороне, какие обычно продаются только перед Днем святого Валентина, до которого оставалось чуть меньше месяца.

В некотором недоумении Райан повертел хрустящий мешочек в руке. Заметил, что все конфетки одинаковые, и надпись на них одна и та же: «БУДЬ МОИМ».

Насколько он помнил, в мешочке обычно лежали конфетки с разными надписями: «ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», «МОЙ СЛАДКИЙ», «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ» и другими.

Чтобы собрать в один мешочек одинаковые конфетки, требовалось купить несколько, выбрать из них конфетки с нужной надписью и сложить в один.

В ванной, сев перед зеркалом, он развязал ленточку, высыпал конфетки на черный гранит. На тех, что легли вверх лицевой стороной, увидел одну и ту же надпись.

Перевернул остальные, надпись не изменилась: «БУДЬ МОИМ».

Глядя на сердечки, числом больше сотни, Райан решил, что пробовать их не следует.

Ссыпал все конфетки в мешочек, скрутил горловину, перевязал ленточкой.

Этот подарок он мог получить по случаю первой годовщины пересадки сердца, но не сумел истолковать смысл этого послания из двух слов. Возможно, конфетки подарили ему от души.

Оторвав взгляд от мешочка, Райан посмотрел на свое отражение в зеркале. И не смог понять выражение собственного лица.

Глава 33

Он сидел в кровати, читал и читал, пока не закончил роман, уже в начале третьего утра, хотя и не собирался так долго бодрствовать.

Несколько минут смотрел на фотографию Саманты на задней стороне суперобложки. Конечно же, в жизни она была красивее.

Отложив книгу в сторону, Райан привалился спиной к подушкам.

В первые три месяца после операции побочные эффекты двадцати восьми препаратов доставляли ему определенные неудобства, а в двух или трех случаях серьезно обеспокоили. Но дозировку скорректировали, несколько препаратов заменили другими, и после этого процесс восстановления пошел так хорошо, что доктор Хобб называл Райана «моим суперпациентом».

По прошествии года никаких признаков отторжения не проявлялось: ни необъяснимой слабости, ни усталости, ни повышенной температуры, ни озноба или головокружения, ни поноса или рвоты.

Биопсия сердечной мышцы оставалась золотым стандартом при определении отторжения. Дважды за прошедший год Райан проходил эту процедуру. Оба раза патолог не нашел в представленных образцах никаких отклонений от нормы.

Для поддержания физической формы Райан много ходил, отмеривая милю за милей. В последние месяцы начал пользоваться велосипедным тренажером и поднимать тяжести.

Мышцы подтянулись, он чувствовал, что находится в неплохой форме.

Судя по достигнутым результатам, он относился к тому удачливому меньшинству, у кого при пересадке чужого сердца возникало не больше проблем, чем при переливании крови. Единственной серьезной медицинской проблемой оставалась повышенная восприимчивость к инфекционным болезням: в число принимаемых препаратов входили и те, что ослабляли иммунную систему.

Однако он ждал, что ситуация изменится, на место света придет тьма. Поскольку события, которые привели к трансплантации сердца, так и остались без концовки.

И вот теперь появились конфетки в виде сердца с одинаковыми надписями, которые несли в себе какое-то тайное послание. Плюс фигура на южной лужайке. Под дождем.

Он притушил настольную лампу. Даже после года относительно нормальной жизни предпочитал не спать в абсолютной темноте.

Из его апартаментов на балкон вели две двери. Обе толщиной в три дюйма, со стальной рамой, каждая с двумя врезными замками. Если включалась охранная сигнализация, то при открытии любой начинала выть сирена.

Со второго этажа на третий, где находились его апартаменты, вела лестница. На площадку, которой она заканчивалась, открывались и двери лифта. Со стороны апартаментов дверь на ту же площадку закрывалась врезным замком без сквозной замочной скважины. С площадки открыть этот замок не представлялось возможным.

Следовательно, если бы незваные гости и проникли в дом после включения охранной сигнализации, в его апартаменты они бы все равно не смогли попасть.

В сейфе, спрятанном в гардеробной, Райан хранил пистолет калибра 9 мм и коробку патронов. В этот вечер, перед тем как лечь в кровать, он зарядил пистолет. И теперь оружие лежало в наполовину выдвинутом ящике прикроватной тумбочки.

Райан хорошо помнил свои страхи перед плетущимся против него заговором, которые испытывал в предшествующие операции месяцы. И склонялся к тому, что их причину следовало искать не в ухудшении циркуляции крови и не в побочном эффекте прописанных ему лекарств, а в свойственной ему подозрительности. Если еще в раннем детстве ты узнаешь, что родителям доверять нельзя, недоверие становится ключевым элементом твоей жизненной философии.

Если и теперь причиной волнений являлась та самая подозрительность, ему требовалось приложить определенные усилия, чтобы не скатиться в паранойю. Возможно, первый шаг в правильном направлении он мог сделать, вернув пистолет в сейф прямо сейчас, а не утром.

Но Райан оставил пистолет в ящике прикроватной тумбочки.

Так и необъясненное постукивание не появилось. Лежа на правом боку, ухом на подушке, Райан слушал ровные удары своего сердца.

Со временем заснул, ничего ему не приснилось.

* * *

Проснулся он поздним утром и по аппарату внутренней связи попросил миссис Эмори подать ленч в час дня в солярий.

Приняв душ, побрился, оделся, положил пистолет и мешочек с конфетками в сейф.

Дождь закончился еще прошлым вечером, но с северо-запада подходил новый облачный фронт, так что во второй половине дня вновь обещали осадки.

Когда Пенелопа поставила ленч на стол в солярии, Райан спросил, не оставляла ли она конфеты на его подушке прошлым вечером, не упомянув, что они в форме сердечка.

Несмотря на виртуозное мастерство в демонстрации своего англичанства, умение никогда не выходить из роли, она определенно не относилась к тем женщинам, которые лгут в глаза, ничем не выдавая себя. Вопрос Райана определенно ее смутил, потом поставил в тупик, словно Райан мог подумать, что в собственном доме к нему кто-то мог отнестись как к гостиничному постояльцу. Ответила она, само собой, отрицательно.

Вернувшись, чтобы убрать тарелки со стола, она сообщила, что спросила насчет конфет у Джорданы и Уинстона и уверена, что они не имеют никакого отношения к этому происшествию, хотя, возможно, кто-то это сделал с добрыми намерениями. С помощником Уинстона Рикардо она не разговаривала, потому что вчера он не работал и, следовательно, никак не мог оставить конфеты.

Механик, присланный компанией, которая обслуживала тепловые сети дома, вчера заменял фильтры на третьем этаже. Вчера же другой механик регулировал холодильник под стойкой бара в гостиной, примыкающей к большой спальне. Миссис Эмори хотела узнать, нужно ли ей связаться с ними и убедиться, что ни один из них тут ни при чем.

Пристальный взгляд серых глаз и закаменевший рот предполагали, что она воспринимает этот инцидент как вызов ее профессионализму и личное оскорбление и готова преследовать нарушителя до ворот ада, если понадобится, где и задать ему такую трепку, что пытки, вроде поджаривания на медленном огне, ожидавшие его за воротами, покажутся сущей ерундой.

– Вы показываете себя с лучшей стороны, пытаясь найти объяснение, но все это не так и важно, Пенелопа, – Райан попытался притушить ее пыл. – Давайте не будем выносить сор из дома. Кто-то счел это хорошей шуткой, вот и все.

– Будьте уверены, когда эти господа появятся в доме в следующий раз, я не спущу с них глаз.

– Я в этом не сомневаюсь. Совершенно не сомневаюсь.

Оставшись в солярии один, Райан вернулся к своему любимому креслу и открыл книгу Саманты, чтобы перечитать ее в третий раз.

* * *

Дождь пошел в четверть третьего. Как и днем раньше, природа пребывала в добродушном настроении, так что для начала ограничилась моросью.

Время от времени Райан прерывал чтение и оглядывал южную лужайку.

Но отрывался от книги реже, чем намеревался. Если женщина в плаще с капюшоном вернулась, она могла бы наблюдать за ним по полчаса, а то и больше, тогда как он не подозревал бы о ее присутствии.

Сюжет, характеры, стиль повествования по-прежнему зачаровывали его, но в третьем прочтении он стремился получить нечто большее, чем могло дать ему любое литературное произведение. Погрузившись в прозу, он находился рядом с Самантой. Слышал ее голос, как радостный, так и грустный.

Он также надеялся понять, почему их отношения сложились таким вот образом. Закончив книгу в тот самый день, когда она узнала о его пересадке сердца, Сэм не могла вписать в нее ни строчки, объясняя их разлуку, да и вообще, люди не пишут друг другу целые романы, заменяя ими письмо или телефонный разговор. Однако еще при первом прочтении, в трех начальных главах, Райан почувствовал, что найдет в книге объяснение их текущих взаимоотношений.

Хотя книга пела голосом Саманты, светилась ее благородством, отражала ее чувственность, в романе нашлось много сцен, которые, по мнению Райана, она никак не могла написать. Нет, по всему чувствовалось, что писала Саманта… но Саманта, не испытавшая многое из того, что определило ее жизнь.

Вот и получалось, что целиком и полностью он ее не знал. А если хотел, чтобы их отношения наладились, прежде всего представлялось необходимым полностью понимать Саманту, и первая книга могла ему в этом помочь, позволить заглянуть в ее сердце.

Уже в сумерки Райан отложил книгу, чтобы оглядеть лужайку, деревья, южную часть стены, окружающей участок, по которой расползлась бугенвиллея. Ее шипы могли заметно снизить скорость незваного гостя, пожелавшего бы уйти этим путем. Но никто не наблюдал за ним из промокшего сада.

Райан поднялся с кресла, оставив торшер включенным, показывая тем самым, что отлучился только на минуту.

Встал у окна в углу комнаты между двух королевских пальм, пышная крона которых закрывала от него верхний свет, присмотрелся.

Кем бы ни была эта женщина, Райан сомневался, что она вернется так скоро. Она же знала, что ее первый визит не остался незамеченным. Однако в этом мире хватало странностей.

За дождем, под облаками, мягкая рука сумерек затемняла небо, ночь грозила отключить свет в самое ближайшее время. Фигура в дождевике с капюшоном так и не появилась.

* * *

После обеда, поднявшись на третий этаж, Райан запер дверь на врезной замок, который не представлялось возможным открыть снаружи по причине отсутствия замочной скважины.

Из прихожей своих апартаментов, пусть и не без тревоги, сразу прошел в спальню.

Покрывало сняли, одеяло откинули, как и вчера, но на подушке на этот раз ничего не лежало.

Каким бы странным ни казался этот конфетный подарок, Райан подумал, что сглупил, решив, будто появление этих конфеток – первое из череды загадочных происшествий, которые утянут его в водоворот безрассудства, как это случилось годом раньше. Тогда выяснилось, что те странности ничего из себя не представляли, а на него произвели столь сильное впечатление только потому, что голова работала плохо (в мозг поступала кровь, в недостаточной степени обогащенная кислородом) и давало о себе знать побочное действие лекарств.

Он проверил обе двери на балкон. Каждая закрывалась на стандартный врезной замок, который изнутри открывался барашком, а снаружи – ключом, вставленным в замочную скважину, и на второй, уже только с барашком внутри, незаметным снаружи. Райан убедился, что закрыты все четыре замка.

Почистив зубы, справив нужду и переодевшись в пижаму, Райан задался вопросом, а не достать ли пистолет из сейфа. Решил, что негоже давать волю воображению в ущерб здравомыслию, и прошел в спальню.

На подушке лежала драгоценная вещица: золотая подвеска-сердечко на золотой цепочке.

Глава 34

В гардеробной Райан нажал на секретную кнопку, и стенная панель отошла в сторону, открыв стальную, восемнадцать на восемнадцать дюймов, дверцу стенного сейфа.

На подсвеченной клавиатуре торопливо набрал код. Когда на жидкокристаллическом дисплее появились слова «ДОСТУП РАЗРЕШЕН», открыл сейф, схватил пистолет калибра 9 мм, закрыл дверцу, на какие-то мгновения застыл, задумавшись, держа пистолет обеими руками, нацелившись в потолок.

Насечка рукоятки впивалась в ладонь и пальцы. Для орудия убийства пистолет казался слишком уж легким.

Он никого не хотел убивать, но и на выживание положил слишком много сил, чтобы запросто умереть.

Босиком, в пижаме, Райан вышел из гардеробной, пересек спальню, переступил порог гостиной. Локтем включил свет. Антикварный письменный стол в нише. Полки с книгами. Музыкальный центр. Маленький бар с холодильником под стойкой.

Подойдя к двери первого балкона, обнаружил, что она по-прежнему заперта на оба замка. Никто через нее не выходил.

На балкон выходили и два окна. Он раздвинул шторы одного, потом второго, наполовину ожидая, что с балкона на него из-под капюшона глянет бледное лицо с глазами-бельмами и злобной ухмылкой, та самая женщина, кем бы она ни была, которая шла к нему по берегу черного озера. Но, разумеется, на балконе он никого не обнаружил. И оба окна заперты изнутри.

Рядом с нишей находилась туалетная комната, без окон. Никого он там не нашел. Глянул на свое отражение в зеркале. Рот, сжавшийся в тонкую полоску, дикие глаза, огромный пистолет.

Вернувшись в спальню, к двери второго балкона, он обнаружил, что она заперта на оба замка. Никто не выходил из его апартаментов и через эту дверь.

Три окна, одно не открывающееся. Два других надежно заперты. Порыв ветра швырнул дождем в стекло, у Райана бухнуло сердце.

Спрятаться негде, только под кроватью. Но щель так мала, что в нее не проскользнула бы и модель-анорексичка. Тем не менее Райан опустился на колени. Не нашел под кроватью даже катышка пыли: уборка в доме соответствовала высшим стандартам.

Прихожая. Входная дверь. Заперта на врезной замок, к которому снаружи не подобраться.

Ванная комната. Большое открытое пространство. Мраморный пол, холодящий босые ноги. Ничего движущегося, кроме отражений Райана. Дверь, ведущая в чулан с сантехническим оборудованием. Дверь в шкаф с постельным бельем. За обеими – никого.

В его гардеробной открытые полки отсутствовали, для складываемых вещей предназначались ящики. Другие вещи висели на плечиках в десятке шкафов. Взрослый человек мог спрятаться в глубине каждого. Райан открыл все, но ни в одном не обнаружил незваного гостя.

Подвеска появилась на подушке уже после того, как Райан заперся в своих апартаментах, то есть этот человек находился здесь. Однако, Райан его не нашел, и никто из апартаментов не выходил.

Он вернулся к кровати, держа пистолет в опущенной правой руке. Постоял, глядя на подвеску-сердечко.

Наверху что-то зашуршало, будто крысы на чердаке. Райан поднял голову. Никаких крыс, дождь по крыше.

Если бы кто-то вошел в комнаты с балкона, через дверь или окно, на ковре остались бы пятна воды. Райан почувствовал бы влагу босыми ногами.

Никого здесь не было. Кто-то здесь побывал. Абсурд.

Райан не сразу решился взять подвеску. Вдруг она заколдована и прикосновение к ней наложит на него заклятье? Но любопытство возобладало.

Сердечко лежало на подушке обратной стороной вверх. Когда же Райан взял подвеску в руки, ему открылась и лицевая сторона, с выгравированной надписью. Два слова: «БУДЬ МОИМ».

Райан убедился, что это действительно подвеска, а не медальон. Облегченно выдохнул. Будь это медальон, внутри, возможно, лежало бы что-то такое, чего ему увидеть не захотелось бы.

«БУДЬ МОИМ».

Конечно же, ему тут же вспомнились маленькие конфеты-сердечки, а потом мелькнула тревожная мысль: когда он открыл дверцу стенного сейфа… Райан вскинул пистолет, оглядел спальню.

Память услужливо подсказала, что именно он увидел в сейфе. Райан застыл, прислушиваясь к дождевым крысам, чувствуя, как Судьба гложет его кости.

Если память его не подвела, спокойствие прошедшего года – всего лишь дверца ловушки, удерживаемая проржавевшей пружиной. И вот теперь пружина лопнула.

Более не доверяя памяти, бросив подвеску на прикроватную тумбочку, сжимая в руках пистолет, Райан вернулся в гардеробную, не бегом – неспешно, как идут от камеры смертников к электрическому стулу.

Сдвижная панель на место не вернулась, оставив дверцу сейфа на всеобщее обозрение. Когда, схватив пистолет, Райан захлопнул дверцу, замок сработал автоматически, поэтому на дисплее горело слово: «ЗАПЕРТО».

После того как Райан набрал на подсвеченной клавиатуре нужный код, на дисплее появилась надпись «ДОСТУП РАЗРЕШЕН». После короткого колебания, Райан открыл дверцу.

В сейфе лежали четыреста тысяч долларов наличными, на всякий пожарный случай, двое дорогих часов, бриллиантовые запонки, которые он ни разу не надевал. Все оставалось на своих местах.

Еще он держал в сейфе бархатную коробочку с обручальным кольцом стоимостью в восемьдесят пять тысяч долларов, уже подогнанным под соответствующий палец Саманты. Пока ему не удалось убедить ее принять это кольцо. Коробочку тоже не тронули: когда Райан открыл ее, блеснуло кольцо.

Прошлой ночью он также положил в сейф мешочек с конфетами. И сам целлофановый мешочек, с горловиной, перевязанной ленточкой, и его содержимое исчезли.

Все это он уже видел, но не отреагировал сразу, несколькими минутами раньше, когда думал только о том, как бы поскорее добраться до пистолета.

А вот чего он не заметил ранее и осознал только сейчас, так это отсутствия коробки с патронами калибра 9 мм. Ему не требовалось перерывать содержимое маленького сейфа. Коробка под другими вещицами, которые лежали в сейфе, спрятаться не могла. Патроны, большие и массивные, несущие смерть, превосходили размером остальные безделушки.

Поначалу Райан не понял, почему незваный гость, найдя сейф, взял коробку с патронами, но не пистолет, оставив ему десять патронов для самообороны.

Да. Само собой. Конечно.

Он вытащил обойму из рукоятки. Никаких патронов.

Уверенный в необходимости действовать, Райан бросился на поиски незваного гостя, переходя из комнаты в комнату, распахивая двери, вооруженный бесполезным пистолетом, чтобы обнаружить, что стрелять-то не в кого. А теперь еще незваный гость выставил его на посмешище, унизил в собственных глазах.

Глава 35

Семизначный код, открывающий сейфовый замок, Райан придумал сам. Теперь убрал прежний, ввел новый, основанный на дате, важной для него, но бессмысленной для кого-то другого.

Он подозревал, что напрасно тратит время. Прежний код знал только он, но кто-то сумел открыть сейф.

Для того чтобы сдвинуть панель, за которой находился сейф, он использовал потайную кнопку, встроенную в реостат, контролирующий освещенность гардеробной.

При движении рычажка вверх свет становился ярче, вниз – тускнел. В самом верхнем положении рычажок еще и уходил в глубину, надавливая на датчик. Чтобы привести в движение сдвижную панель, требовалось надавить на рычажок три раза, а после секундной паузы – еще три. После этого панель уходила в сторону, открывая сейф.

Рычажок требовалось придавливать с силой, то есть горничная, которая прибиралась в стенном шкафу, не могла случайным движением привести в действие сдвижную панель.

Местная компания, специализирующаяся на охранных услугах и рекомендованная Уилсоном Моттом, установила в доме и этот маленький сейф, и большой, на первом этаже. С компанией Мотта они сотрудничали много лет, и Райан сомневался в том, что один из их сотрудников таким вот образом изводил его.

А его изводили, в том смысле, что не хотели причинить вред прямо сейчас. Иначе он бы уже умер.

К нему определенно применялась форма насилия, и тот, кто это проделывал, полагал, что психологические терзания по эффективности не уступают физическому воздействию.

Райан положил уже бесполезный пистолет в сейф. Незваный гость не только забрал патроны, но и мог повредить пистолет. Райан не слишком хорошо разбирался в оружии, чтобы обнаружить какой-нибудь скрытый дефект в этом пистолете.

Прежде чем покупать еще одну коробку патронов, перезаряжать и проверять пистолет, следовало отдать его специалисту, чтобы тот установил, что оружие можно использовать по назначению. Как знать, а вдруг поврежденный пистолет взорвется у него в руке? Райану не хотелось экспериментировать на себе.

Конечно, он мог приобрести другой пистолет. Но закон устанавливал период ожидания между оплатой покупки и получением оружия, и Райан подозревал, что мучитель действует согласно заранее разработанному плану и их решающая конфронтация произойдет до истечения периода ожидания.

Закрыв сейф и наблюдая, как встает на место сдвижная панель, Райан вдруг подумал: если незваному гостю известно о стенном сейфе, то он знает и о другом секрете этого дома.

Вернувшись в спальню, он достал электронный ключ из ящика прикроватной тумбочки. Подошел к картине шесть на шесть футов, которая висела на южной стене, приложил тупой конец ключа к одному из глаз тигра, изображенного на картине. Расположенный под глазом датчик, считав код, привел в действие механизм, удерживающий на месте часть стены с картиной.

В большинстве домов такого размера имелась комната безопасности, в которой хозяева могли укрыться в момент ограбления или в другой чрезвычайной ситуации. В доме Райана размеры такой комнаты составляли двенадцать на шестнадцать футов.

Часть стены с картиной являла собой дверь, которая открывалась внутрь. Райан переступил через высокий порожек и оказался в комнате с огнеупорными железобетонными стенами, полом и потолком. Изнутри их облицевали сначала стальными панелями толщиной в четверть дюйма, а потом звукоизоляционными. Комната безопасности имела автономные линии связи и подачи электроэнергии, собственную вентиляционную систему. Грабители могли обесточить весь дом, отключить все системы жизнеобеспечения (или, в случае осады, их могли отключить правоохранительные органы), но в комнате безопасности ничего бы не изменилось. Консервы, бутылки воды, биотуалет и многое другое помогли бы продержаться несколько дней тому или тем, кто бы здесь укрылся. Обстановку составляли стол, два стула и кровать.

На кровати лежал целлофановый мешочек с конфетами-сердечками.

Глава 36

В шлепанцах, в халате, надетом поверх пижамы, везде включая свет, Райан спустился в подвальный этаж, направился в служебный коридор, в конце которого находилась прачечная. Одна из кладовок, двери которых выходили в этот коридор, та самая, что сейчас интересовала его, всегда оставалась закрытой, а ключ Райан держал при себе. В углу кладовки стоял широкий и высокий черный металлический шкаф, также запертый, но открывался он, для удобства, тем же ключом, что и дверь кладовки.

В шкафу находились видеомагнитофоны, которые записывали на магнитные диски картинки, передаваемые камерами наблюдения. Двадцать камер контролировали участок и дом снаружи. Семь других – коридоры и лестничную площадку на верхнем этаже, где находились апартаменты Райана. В комнатах камеры отсутствовали.

Райан включил монитор, и на нем высветилось меню. Вход в него осуществлялся пультом дистанционного наблюдения. Райана интересовали записи камеры, которая стояла на лестничной площадке последнего этажа, потому что именно она фиксировала, кто поднимался туда, по лестнице или на лифте, и входил в его апартаменты.

После того как он определился с камерой, меню предложило указать день, час и минуту записи. Он выбрал этот день, этот час, но тридцатью минутами раньше.

На экране появилась лестничная площадка, площадью двадцать на четырнадцать футов. Дата показывалась в нижнем левом углу. В нижнем правом высвечивались час, минуты, секунды. Последние непрерывно менялись.

Всматриваясь в экран, Райан отодвинул время просмотра еще на пятнадцать минут.

Чуть ли не сразу увидел себя, поднимающегося по ступеням и проходящего в дверь, с книгой Саманты в руке. Он шел спать.

Для экономии места на магнитном диске камера работала не в режиме видеозаписи, но каждые полсекунды снимала по кадру. Поэтому и двигался Райана рывками: его как бы фотографировали через равные промежутки времени.

А потом, минута за минутой, камера показывала лишь пустую лестничную площадку. Следом за Райаном никто в его апартаменты не заходил.

Ранее, войдя в спальню, он первым делом проверил кровать, чтобы убедиться, что ему не оставили второго подарка. Ничего не найдя на подушке, какое-то время провел в ванной, чистил зубы, готовился к отходу ко сну.

Теперь камера минуту за минутой показывала, что в его запертые апартаменты никто после него не заходил.

То есть он получил убедительное доказательство, что незваный гость вошел в его апартаменты первым, а потом где-то прятался.

И пока Райан находился в ванной, этот неизвестный (но вскоре ему предстояло появиться на экране) оставил подвеску на подушке и ушел, каким-то образом закрыв за собой врезной замок входной двери.

Но видеозапись эту версию не подтвердила. Никто не выходил из двери, пока этого не сделал сам Райан, в халате поверх пижамы, спеша в ту самую комнату, где сейчас и просматривал видеозапись.

Но свои апартаменты после обнаружения подвески он обыскал тщательно. Не пропустил ни одного укромного уголка, ни одной ниши, даже такой маленькой, что спрятаться в ней мог только ребенок.

Райан вызвал на экран запись камеры, которая контролировала балкон гостиной, просмотрел тот же временной интервал. Света от горевшего на балконе фонаря вполне хватало, чтобы камера ночного видения давала яркую картинку. Никто не выходил на балкон через дверь и не вылезал через окно.

Просмотр видеозаписи камеры балкона спальни принес точно такой же результат. Дверь и окна оставались закрытыми, на балконе никто не появлялся.

Никто не покидал апартаменты, но никого там и не было, когда он обыскивал каждый уголок и нишу.

Судя по имеющимся уликам, золотая подвеска вместе с цепочкой волшебным образом материализовались на подушке.

Но кажущееся волшебным обычно на деле оказывалось очень даже естественным событием, загадочность которого определялась исключительно отсутствием в умозаключениях критически важного звена.

Райан лихорадочно рылся в памяти, пытаясь найти это самое звено, но и логика, и воображение на этот раз его подвели.

В раздражении, он уже собрался выключить монитор, но напоследок решил просмотреть запись двух камер, контролирующих южную лужайку, сделанную уже в сумерках предыдущим днем, когда он читал в солярии и обнаружил, что за ним следят.

Объем магнитных дисков позволял хранить записи тридцатидневного периода. Потом они автоматически стирались, если не поступала другая команда.

Первая камера, смонтированная на доме, видела практически то же самое, что и Райан со своего кресла: небо цвета мокрых перьев серой утки, моросящий дождь, застывшие деревья, полотна тумана, пропитанная водой лужайка, по которой скользил незваный гость, точнее, гостья, в дождевике с капюшоном.

Он чуть сдвинул время, чтобы поймать приход сумерек, и наблюдал, как постепенно гаснет день. Наступила ночь, но фигура в дождевике на экране так и не появилась.

Не веря своим глазам, Райан перемотал в ускоренном режиме запись назад, просмотрел вновь. Небо, дождь, деревья, туман, уходящий свет, сменяющийся темнотой… но никаких незваных гостей, мужского или женского пола.

Вторую камеру установили на ветви дерева, поэтому ту же лужайку она показывала под другим углом. Три гималайских кедра, из-под крон которых вышла фигура в капюшоне, когда он увидел ее во второй раз, находились по центру этой картинки.

И опять в сгущающихся сумерках камера не показала незваную гостью, выходящую на лужайку.

Прошлым вечером, черт побери, он что-то видел! Эта фигура не могла быть галлюцинацией. Или игрой света, дождя и тумана. Или отражением пальмы или папоротника от стекла. Он видел кого-то в дождевике с капюшоном, скорее всего, женщину, движущуюся, мокрую и настоящую.

Фигура под дождем реальностью не уступала ни конфетам-сердечкам, ни золотой подвеске, которая сейчас лежала…

Где?

На прикроватной тумбочке. Да. Подняв за цепочку и прочитав выгравированную надпись, он положил ее на прикроватную тумбочку. Позднее, найдя целлофановый мешочек с конфетами в комнате безопасности, тоже положил его на тумбочку.

Райан выключил монитор, запер шкаф, вышел из кладовки, запер дверь, вернулся на третий этаж, уже предполагая, что его там ждет.

На прикроватной тумбочке стояли только лампа и часы. Мешочек с конфетами и подвеска исчезли.

Лихорадочные, но тщательные поиски показали, что ни мешочка, ни подвески в его апартаментах больше нет.

А когда наконец он открыл сейф новым, только-только установленным кодом, не нашел мешочка с конфетами и подвески и в нем. И, как чуть раньше коробку с патронами, из сейфа забрали пистолет.

Глава 37

Райан более не мог полагать свои апартаменты надежным убежищем, то есть, уснув, мог оказаться во власти незваного гостя.

Подумал о том, чтобы провести ночь в одной из гостевых спален или в совершенно неподходящем для этого месте, скажем, в прачечной. Но если уж верхний этаж не гарантировал ему безопасность, тогда в этих стенах он нигде не мог обрести покоя.

Прикинул, не перебраться ли в отель, но негодование, вызванное таким вот бесцеремонным вторжением в его личную жизнь, плавно переросло в правомерную злость. Он пережил трансплантацию сердца не для того, чтобы превратиться в испуганного ребенка и убегать от неведомого мучителя, выходки которого изощренны по исполнению, но очень уж бессодержательны, из разряда низкопробных психологических триллеров, которые заставляют девочек-подростков кричать от ужаса и радости.

Лишенный пистолета, Райан решил воспользоваться ножом.

В холодильнике под стойкой бара, помимо прохладительных напитков, лежала и кое-какая еда: несколько сортов сыра, свежие фрукты. А в одном из ящиков бара – вилки, ложки, ножи: с коротким лезвием, чтобы чистить фрукты, стандартный кухонный нож с длиной лезвия в восемь дюймов и более заостренный, с зазубренной кромкой.

Райан выбрал кухонный нож и вернулся в спальню. Положил его под соседнюю подушку, которой давно уже не касалась голова Саманты.

Привалившись спиной к горке своих подушек, включил телевизор, но заглушил звук. Показывали комедийный сериал, который в немом варианте, по сравнению со звуковым, не стал веселее.

В голове крутилась тревожная мысль. Если какие-то люди плели заговор, чтобы помучить его и, возможно, причинить вред, тогда заговор, о существовании которого он подозревал до трансплантации, но со временем отмел, посчитав плодом своего воображения, на самом деле имел место быть.

В рамках того заговора он рассматривал отравление возможной причиной возникновения у него кардиомиопатии. А если его отравили тогда, ему следовало опасаться, что могут отравить и теперь, уничтожив новое сердце, как и предыдущее, родное.

Будь это правдой, его бы уже отравили. Доверяя своим новым работникам, он ел и пил все то, что они ему готовили.

Райан задался вопросом: а сколько должно пройти времени, прежде чем яд скажется на работе сердечной мышцы?

Разумеется, его работники могли не иметь к отравлению никакого отношения. Если какой-то незнакомец проникал в дом, когда ему вздумается, никем не замеченным, яд мог попадать в приготовленные Райану блюда без ведома четы Эмори и их помощников.

Конечно же, следовало всесторонне обдумать и альтернативную версию. Если заговор и отравление до трансплантации он все-таки выдумал, тогда за нынешние инциденты несло ответственность его богатое воображение.

И действительно, никакими уликами он не располагал… ни дождевиком, ни изображением на видео фигуры с капюшоном, ни подвеской, ни конфетами… и не мог доказать, что все это действительно случилось.

До трансплантации он принимал четыре препарата, прописанных доктором Гаптой, потом пять – доктором Хоббом. После операции их число возросло до двадцати восьми. Если лекарство (или сочетание лекарств) могло, в качестве побочного эффекта, стимулировать параноидальные тенденции и вызывать галлюцинации, в настоящий момент он подвергался существенно большему риску, чем годом раньше.

Но он знал, что это не галлюцинации. Точно знал.

Обуреваемый злостью, а не страхом, преисполненный решимости стать охотником, а не дичью, Райан вновь и вновь обдумывал последние события, ища хоть одну зацепку, хоть одну ниточку, потянув за которую он смог бы размотать весь этот таинственный клубок и докопаться до правды.

Ничего путного его раздумья не приносили, раздражение только нарастало, и вскоре ему уже хотелось кричать от распиравшей его злости. Вместо этого он взял книгу Саманты, чтобы отвлечься.

Ранее, перечитывая роман в третий раз, он добрался до двадцать седьмой из шестидесяти шести глав. И теперь одним-единственным абзацем проза Саманты вновь поставила его в тупик.

Однажды, еще работая над книгой, она высказалась на предмет подтекста. Он знал, что это такое: скрытый смысл истории, который автор никогда не выражает прямо. Существовал подтекст не во всех литературных произведениях. Возможно, в большинстве отсутствовал напрочь.

Саманта говорила, что читателю не обязательно осознавать наличие подтекста, чтобы в полной мере наслаждаться историей. Если она рассказана хорошо, то читатели подсознательно впитывают в себя скрытый смысл. Более того, эмоциональное воздействие подтекста зачастую более сильное, если читатель не может облечь его в слова, и когда подтекст обрушивается на читателя, он не понимает, что же на него обрушилось.

Подтекст может быть многослойным, говорила Саманта, с различными значениями, прикрывающими друг друга, как слои «Наполеона».

Райан полагал, что понимает главный подтекст романа. Но он ощущал и другие слои, которые ему пока не открылись.

А что более важно, эти слои приобретали для него особое значение, потому что он чувствовал: где-то там его ждет откровение, которое объяснит, почему они в разлуке, хотя любят друг друга. Почему она не приняла предложения стать его женой. И почему, возможно, могла не принять никогда.

Откровение это, однако, ускользало от него, он напоминал себе рыбака, который, забрасывая в воду леску без крючка и наживки, ловит рыбку, без которой вполне может обойтись.

В какой-то момент Райан отложил книгу в сторону, посмотрел на молчаливый экран: телевизор он так и не выключил. Всадники мчались по пустынной равнине, по пурпурному шалфею, мимо красных скал, под бездонным небом, отчаянно палили из револьверов и винтовок, но без грохота копыт и треска выстрелов, без единого человеческого вопля.

Он прислушался к дому, ловя шум шагов, шелест одежды, щелчок передергиваемого затвора (того самого пистолета, что у него украли), произнесенное шепотом собственное имя. Он бы не узнал голос, но для его сердца обладатель этого голоса незнакомцем бы не был.

Он слишком долго жил со страхом смерти, чтобы один этот страх помешал бы ему уснуть. Вот он и уснул.

Надеялся увидеть сны. Не видел их больше года. А теперь не возражал бы и против кошмара, потому что мог хоть таким образом уйти от действительности.

Глава 38

На плакате в витрине книжного магазина красовалась фотография Саманты и суперобложка ее романа. Заголовок гласил, что в этот самый день, с двенадцати до двух часов дня она проводит встречу с читателями и подписывает экземпляры своей книги.

Райан заметил этот плакат давным-давно. Увидев впервые, подумал, что не следует ему идти на эту встречу, но знал, что придет.

С собой он принес экземпляр, который купил в тот день, когда книга впервые появилась на прилавке магазина. Только хотел получить нечто большее, чем автограф.

С тех пор, как он побывал здесь в последний раз, к первому плакату добавился второй, поменьше, с надписью: «БЕСТСЕЛЛЕР «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС»!»

Он не знал, что книга пользовалась у читателей таким спросом.

Внезапно в нем поднялась буря эмоций, все они сразу взметнулись, как большая волна. Он гордился Самантой, так гордился, что ему хотелось останавливать каждого встречного и рассказывать, какая она уникальная, какая добрая и как достойна успеха. Но при этом сожалел, что не был с ней, когда она узнала об одобрении рукописи издательством, когда получила первую положительную рецензию. Его не отпускало чувство вины, но при этом давно уже он не ощущал себя таким счастливым.

Под надписью «БЕСТСЕЛЛЕР «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС!» к плакату приклеили вырезку из последнего воскресного номера «Нью-Йорк таймс бук ревью» со списком бестселлеров в разделе «Книги в переплете». В колонке из пятнадцати произведений цифру «9» обвели красным кружком. С дебютной книгой Сэм сразу попала в первую десятку.

– Ну ты и даешь, – губы его разошлись в широченной улыбке. – Ну ты и даешь, такой успех!

Райан заволновался, пытаясь придумать способ (наилучший способ) запомнить этот знаменательный момент, этот триумф. Но потом осознал, что для Сэм публикация списка бестселлеров не такая новость, как для него, этот успех она уже отпраздновала, как, без сомнения, и другие.

Пришел он за десять минут до запланированного завершения встречи с читателями. Но через витрину магазина увидел длинную очередь людей к столику, за которым сидела Саманта, и понял, что она задержится, встанет из-за столика, лишь подписав все книги.

Даже с такого расстояния его новое сердце реагировало на Саманту точно так же, как прежнее.

Внезапно он подумал, что она поднимет голову и увидит его, прижавшегося лицом к стеклу, испугался, что будет выглядеть очень уж жалким, и отвернулся от витрины.

Собрался вернуться к своему автомобилю, оставленному на стоянке торгового центра и подойти к книжному магазину через полчаса, но ему не хотелось разминуться с ней.

Вдоль аллеи поставили скамейки, на которых уставшие покупатели могли отдохнуть по пути из одного магазина в другой. С обеих сторон скамейки, на которую присел Райан, стояли большие терракотовые кадки с красной геранью.

Попытался почитать книгу Саманты, но учитывая скорую встречу с авторшей, слишком нервничал, чтобы сосредоточиться на словах. А он слишком уважал ее труд, чтобы даже при третьем прочтении (именно потому, что книга заслуживала третьего прочтения) на что-то отвлекаться.

Четырехмесячный калифорнийский сезон дождей был в самом разгаре, ночью обещали прохождение очередного грозового фронта, но в этот день погода выдалась отменной. Прозрачное небо, чистое и гладкое, как вымытое стекло, яркий солнечный свет, заливающий побережье.

Райан наблюдал, как маленькие птички деловито обследуют внутренний дворик ресторана в поисках крошек, как собаки самых различных пород гуляют на поводках, радостно улыбаясь каждому кусту, дереву, запаху. Молодая мама прошла мимо скамейки с двойной коляской, в которой сидели розовощекие близнецы в желтых шапочках, сине-желтых костюмчиках и желтых сапожках с синими помпонами.

Отвлекшись от волнений двух последних дней, Райан радовался кипящей вокруг жизни и старался не думать о том, сколь долго ему еще удастся прожить на этом свете.

В два сорок Саманта вышла из магазина в сопровождении радостно улыбающейся женщины в красных туфлях, платье из шотландки, с копной вьющихся светло-каштановых волос. Женщина так энергично размахивала руками, что издалека казалось, будто она декламирует Шекспира.

Решимости у Райана сразу поубавилось. Не хотелось ему подходить к Сэм, если ей составляла компанию рекламный агент или представительница издательства. Но, судя во всему, жестикулирующая женщина заведовала этим книжным магазином или работала там продавщицей, потому что, пожав руку Саманты и дважды хлопнув ее по плечу, она вернулась в магазин.

По-прежнему не замечая Райана, Саманта двинулась по направлению к нему, роясь в сумочке, возможно, искала ключи от автомобиля.

На встречу с читателями она пришла в дорогом, сшитом на заказ черном брючном костюме и белой блузе в узкую черную полоску. Элегантная, гибкая, модная, шагала она, как обычно, энергично и уверенно, и он узнал бы ее по походке, даже случайно увидев вдалеке на улице.

Приближаясь к ней, он совершенно забыл вступительную фразу, которую не единожды репетировал, и смог только вымолвить: «Сэм».

Она подняла голову, и правая рука показалась из сумочки, вместе с позвякивающими ключами.

Райан не знал, какую ему ждать реакцию, готовился к натянутой улыбке, а то и гримасе, нескольким резким словам и торопливому прощанию.

Но увиденное в ее глазах причинило ему большую боль, чем злость и презрение. Посмотрела она на него почти с жалостью.

Но улыбнулась, чем сразу подняла ему настроение. Улыбка осталась такой же очаровательной, но в ней определенно появились меланхолические нотки.

– Райан.

– Привет, Сэм.

– Дай я на тебя посмотрю. Как поживаешь?

– Нормально. Чувствую себя хорошо.

– И выглядишь, как всегда.

– Ты бы так не сказала, если бы увидела шрам, – заверил он ее, похлопав себя по груди. Сразу понял, что сказал не то, что следовало, быстро добавил: – Поздравляю с книгой.

Она вдруг засмущалась.

– Пока я лишь доказала, что способна на одну хорошую книгу.

– Только не ты. Для тебя это всего лишь начало, Сэм. Ты работаешь над второй, не так ли?

– Да. Конечно, – она пожала плечами. – Но заранее не скажешь, какой будет результат.

– Слушай, ты ведь на девятой строчке в списке бестселлеров.

– Нам сообщили, что на следующей неделе роман поднимется на седьмую.

– Это прекрасно. Ты взойдешь на вершину.

Она покачала головой:

– Джону Гришэму беспокоиться не о чем.

Райан указал на экземпляр, который держал в руке:

– Я прочитал роман дважды. Сейчас перечитываю в третий раз. Я знал, что он будет хороший, Саманта, но чтобы настолько…

Добравшись до похвал, он вдруг понял, что ему не хватает слов, чтобы выразить свое восхищение.

– Он потрясающе хорош. Когда его читаешь, возникает ощущение, будто взбираешься на громадную приливную волну, и конца подъему не видно.

Меланхолия, проступавшая в улыбке, осталась и в ее смехе.

– Думаю, твои слова стоит процитировать на обложке.

И пускай ему очень хотелось обнять Саманту, он сдержался, опасался ощутить, что она застынет в его объятиях, а то и отпрянет.

Вместо этого указал на скамью между кадками с красной геранью:

– Можем мы присесть на несколько минут? Я хочу поговорить с тобой о романе.

Он ожидал, что она сошлется на срочную встречу, но ошибся.

– Конечно. Солнце такое теплое.

На скамью они сели, чуть повернувшись друг к другу.

– Ты ничего мне не показывала, когда работала над романом, – он пролистывал страницы, – вот я и не ожидал…

– Я не делюсь ни с кем и ничем, когда работаю. Хотелось бы, но… Одиночества тут не избежать.

– Я думал насчет подтекста.

– Слишком много думать не нужно. Магия уходит.

– Этот роман – многослойный торт.

– Ты так думаешь?

– Абсолютно. Скрытые значения. Всех мне не разглядеть.

– Иногда достаточно и почувствовать.

– Забудь про многослойный торт.

– Уместная аналогия.

– Скорее роман похож на море. Температура воды с уходом в глубину меняется. Наверху – рыбы, греющиеся у поверхности, под ними – облака светящегося планктона, ниже – криль и так далее, и так далее. Свет еще проникает, но тени сгущаются. А где-то еще глубже – ты, загадочная другая ты. Я хочу сказать… другая твоя сторона, особенность характера, которую я так и не узнал.

Сразу она не ответила, и Райан уже подумал, что чем-то обидел ее или сморозил глупость, чего она от него никак не ожидала. Но Саманта спросила:

– Какая сторона?

– Не знаю. До конца еще не разобрался. Но у меня есть предчувствие, что когда разберусь, когда пойму эту твою сторону… тогда мне станет ясно, почему ты отказалась стать моей женой.

Она посмотрела на него с такой нежностью, что он чуть не заплакал.

– Сэм, – продолжил он, – возможно ли то, что я чувствую? Скажет ли мне книга, что нет во мне чего-то такого, что тебе нужно больше всего?

– Полагаю, что да. Скажет. Хотя я написала ее не для того, чтобы просветить тебя.

– Понимаю.

– Но, и это неизбежно, в книге я вся. И та часть, что находится под светящимся планктоном.

Меланхолии в ее улыбке добавилось.

Райан огляделся, гадая, а осознают ли прохожие драму, которая разворачивалась у них на глазах. Сэм уже стала литературной знаменитостью, и он не хотел дискредитировать ее, устраивая сцену.

Но приехавшие в торговый центр за покупками проходили мимо, не удостаивая и взглядом сидящую на скамье парочку, подростки смеялись чему-то своему, влюбленные плыли, держась за руки, занятые друг другом, и только ирландский сеттер, которого вели на поводке, пристально глянул на них, словно учуял запах печали, но его уже утягивал за собой мужчина в шортах цвета хаки и биркенштоках[33].

– Сэм, знаешь, я бы хотел, чтобы ты просто сказала, чего ты во мне не нашла.

– Я пыталась, все время, когда мы были вместе.

Райан нахмурился.

– Я был таким тупым?

Когда Саманта заговорила, в голосе звучало сожаление:

– Такое не обсуждают, как неприятный запах изо рта или застольные манеры, Райан. И разом обрести не удастся, узнав, что я без этого не могу. А самое ужасное – имитировать, будто это у тебя есть. Потому что я так захотела.

– Так как же мне узнать, что это, чего мне не хватает… из подтекста?

– Да. Из подтекста, который говорит о том, как я жила, что чувствовала, что считала для себя важным.

– Сэм, я заблудился.

В ее голосе послышалась уже не меланхолия, а боль.

– Милый, я знаю. Знаю, что заблудился, знаю, и от этого у меня рвется сердце.

Он рискнул потянуться к ней, и она взяла его руку. От чувства благодарности у Райана перехватило дыхание.

– Сэм, если я вчитаюсь в книгу и все-таки пойму, что тебе необходимо, чего у меня нет, и попытаюсь измениться в нужную сторону, пусть я не знаю, в какую, сможем мы предпринять вторую попытку?

Она крепко сжала его руку, будто хотела держаться за него до скончания веков.

– Слишком поздно, Райан. Я бы хотела сказать другое, но… слишком поздно.

– У тебя… кто-то есть?

– Нет. И не было, за целый год ни разу не ходила даже на свидание. Мне хорошо одной, я больше ничего не хочу. Может, когда-нибудь кто-то и появится. Не знаю.

– Но ты любила меня. Я уверен, что любила. Нельзя же любить от одного дня и до другого.

– Я и не переставала.

Эти три слова не вызвали у него восторга, пусть несли в себе столь радостную весть, но безмерно опечалили: ее голос переполняло горе, душевная боль, с какой жены говорят об их безвременно ушедших мужьях, любовь к которым теперь так и останется невостребованной.

– Я тебя люблю, – добавила Саманта, – но больше не смогу влюбиться в тебя.

– Ты противоречишь себе, – в его голос прорвалось раздражение.

– Нет. Есть разница.

– Не такая, чтобы иметь хоть какое-то значение.

– Все имеет значение, Райан. Все.

– Пожалуйста, скажи мне, что я сделал не так?

Ее лицо перекосило от ужаса.

– Нет, Господи, нет!

Такая реакция совершенно не соответствовала его вопросу. В конце концов, он всего лишь другими словами хотел спросить, чего в нем ей не хватало.

Резкость ответа показала ему, что они находятся в поворотной точке их отношений, и отношения эти могут развернуться как к свету, так и к темноте, обрести надежду или лишиться ее навсегда.

Создавая программное обеспечение, занимаясь бизнесом, он научился распознавать такие моменты, которые могли сбросить его в пропасть или вознести на вершину.

– Пожалуйста, скажи мне, – настаивал Райан. – Скажи мне, что я сделал.

Ее пальцы до боли сжали его руку, ногти впились в кожу, едва не раздирая ее до крови.

– Любить тебя и говорить об этом? Лицом к лицу? Невозможно.

– Но если ты меня любишь, ты хочешь пройти через это так же, как и я.

– Пройти через это нельзя.

– Мы сможем, – настаивал Райан.

– Я не хочу все уничтожить.

– Уничтожить что? Что остается, если мы не предпримем вторую попытку?

– Год, проведенный нами вместе, когда все было так хорошо.

– Этого не уничтожить, Сэм.

– Можно. Разговором о том самом.

– Но если мы просто…

– Теперь в этом нет смысла. Только слова на правильный путь нас не выведут. Ничего не предотвратят.

Он уже открыл рот, но она остановила его, прежде чем с его губ сорвалась очередная мольба.

– Нет. Позволь мне и дальше любить тебя. И позволь помнить то время, когда я была в тебя влюблена. Пусть оно останется со мной навсегда.

Потрясенный чистотой ее страсти, осознав, что она действительно любила его душой и сердцем, по-прежнему не понимая, чего же все-таки ему не хватало, какую он допустил ошибку, Райан мог ответить только двумя словами.

Но опять она остановила его, прежде чем он заговорил:

– Не говори, что ты заблудился. Не повторяй вновь. – Ее глаза переполняло горе, голос дрожал. – Это правда. Я принимаю эту правду, вот почему и не хочу услышать ее вновь. Я этого не вынесу, Моргунчик.

Она убрала руку, не сердито, скорее в отчаянии, поднялась, вроде бы запнулась, словно могла передумать и снова сесть, потом повернулась и зашагала прочь.

Райан с трудом подавил желание броситься следом, остался на скамейке, между двух кустов герани, ярких, словно абажуры ламп «Тиффани». Витрины магазинов слепили. Водяные арки в фонтане сверкали, как хрусталь, а потом рассыпались, ударяясь о поверхность бассейна.

В какой-то момент он заметил молодую женщину-азиатку, которая стояла в двадцати футах от него, перед книжным магазином. Похоже, наблюдала за ним и, должно быть, видела, что он говорил с Самантой.

Перед собой обеими руками она держала букет из полудюжины бледно-розовых лилий, завернутых в целлофан и перевязанных синей ленточкой.

Предположив, что она – поклонница таланта Саманты и, заинтригованная его разговором с ней, может подойти, чтобы обсудить роман, Райан поднялся со скамьи. Он мог лишь сказать женщине, что заблудился, а она, к сожалению, ничем не могла ему помочь.

Глава 39

Последние пять зим числились среди самых холодных в истории Калифорнии, хотя температуры, которые заставлялись калифорнийцев тянуться за свитером, вызвали бы у жителей Мэна или Мичигана желание отправиться на пикник. Но этот день выдался теплым, так что люди с удовольствием гуляли среди корпусов торгового центра, подставляя лица солнцу, и не очень-то стремились заходить в магазины.

Когда-то Райану нравилось находиться в толпе, и он с удовольствием продолжил бы прогулку. Теперь большое количество людей его нервировало.

Выздоровление после операции требовало тишины и покоя. А потом он избегал скоплений людей: принимал, среди прочих, препараты, подавляющие иммунную систему, и опасался инфекций, которые передавались воздушно-капельным путем. Дома он теперь проводил много времени, и не потому, что выполнял рекомендации врачей. Просто предпочитал одиночество.

В этой толпе никто никуда не спешил, не расталкивал других. Люди неторопливо прогуливались по дорожкам и аллеям. Но при этом их было очень уж много, Райану они напоминали гудящий рой инопланетных существ, грозящий утащить его в свой улей, откуда он бы уже не вырвался. Направляясь к автомобильной стоянке, он изо всех сил сопротивлялся наваливающейся на него панике. Если бы сдался, то сорвался бы с места и бежал, бежал, бежал, пока рядом не осталось бы ни одного человека.

На огромной, заставленной автомобилями стоянке царила тишина. Все, кто хотел, уже приехали в торговый центр и оставшиеся до сумерек пару часов намеревались провести, гуляя и разглядывая витрины. Так что уезжали лишь единицы.

Найдя ряд, в котором припарковался, Райан направился в дальний его конец, где стоял его купе, размышляя о взгляде Саманты. Ранее он подумал, что она жалела его, но теперь заподозрил, что в этом взгляде читалась не жалость, а что-то куда более худшее.

Жалость – это боль, которую чувствует человек, видя беду других, в сочетании с желанием помочь. Но Саманта не могла ему помочь. Она ясно дала понять, что не может. То есть в ее глазах он увидел скорее соболезнование, которое может быть нежным, как жалость, но это и сочувствие к тем несчастным, помочь и спасти которых уже нет никакой возможности.

Солнце давило на него, отраженные от ветровых стекол лучи слепили, от автомобилей шел жар, от асфальта поднимался запах гудрона, ему хотелось вернуться домой, в прохладу солярия.

– Привет, – раздался за его спиной голос. – Привет. Привет.

Он повернулся и увидел ту самую азиатку с букетом светло-розовых лилий. Лет двадцати пяти, миниатюрную, удивительно красивую, с длинными, блестящими черными волосами, скорее даже евразийку[34], с серовато-зелеными глазами.

– Вы ее знаете, вы знаете женщину, которая написала эту книгу? – на английском она говорила без малейшего акцента.

Если бы он отшил ее, его грубость бросила бы тень на Сэм.

– Да, – кивнул Райан. – Я знаю ее. Раньше знал.

– Она – очень хорошая писательница, такая талантливая.

– Это точно. Хотелось бы мне обладать ее талантом.

– И такая сострадательная, – незнакомка подошла ближе, выразительно посмотрела на книгу, которую Райан держал в руке.

– Очень сожалею, но, боюсь, мне пора ехать. Опаздываю.

– Замечательная книга, пронизанная таким тонким пониманием жизни.

– Да, конечно, но я опаздываю.

Держа лилии обеими руками, она протянула их ему.

– Вот. Я видела, что между вами возникло недопонимание, вам они нужны больше, чем мне.

– Нет, нет, – в удивлении ответил он. – Я не могу их взять.

– Пожалуйста, возьмите. Вы должны, – она буквально ткнула букет ему в грудь, с такой силой, что один бутон отломился от стебля и упал на асфальт.

– Нет, – промямлил ошеломленный Райан, резкий аромат лилий защекотал ноздри. – Видите ли, там, куда я еду, мне не удастся поставить их в воду.

– Нет, нет, вы должны, – настаивала она, и если бы он не подхватил целлофановый конус свободной рукой, цветы упали бы на землю.

Взяв лилии, он тут же попытался вернуть их.

И вдруг почувствовал, что его обожгло, полоса огня вспыхнула на левом боку. Мгновением позже ожог сменился резкой болью. И вот тогда он увидел выкидной нож.

Лилии и книга выпали у него из рук.

– Я могу убить тебя, когда захочу, – процедила женщина.

Потрясенный, зажимая рану рукой, Райан привалился к «Форду Эксплореру».

Женщина повернулась и зашагала к параллельному ряду автомобилей. Не побежала.

Лезвие, очень уж острое, прорезало рубашку, не выдергивая нитей, так же чисто, как бритва режет газету.

Правой рукой, запачканной кровью, Райан ощупал рану. Не рваная, скорее надрез, длиной в четыре дюйма, поверхностная, не требующая швов, не смертельная, рана-предупреждение, но достаточно глубокая, чтобы края разошлись.

Он поднял голову и увидел, что миниатюрная женщина исчезла среди автомобилей, возможно, уже села в один из них, чтобы уехать.

Шок лишил его дара речи. И теперь, когда он подумал о том, чтобы позвать на помощь, с губ срывался только хрип.

Райан оглядел стоянку, заставленную автомобилями. Вдали две машины медленным ходом направлялись к выезду. Увидел он и трех человек, но все находились довольно далеко.

Женщина с ножом давно исчезла, превратившись в отблеск солнечных лучей от ветровых стекол, в мерцание горячего воздуха, поднимающегося от асфальта.

Райан вновь обрел голос, но лишь для того, чтобы тихонько выругаться. Решил никого не звать, не привлекать к себе излишнего внимания. Все равно женщина ушла, и ее уже не найти.

Раздавив несколько лилий (так уж получилось – не намеренно), когда двинулся к лежащей на асфальте книге, Райан поднял ее левой, не запачканной в крови рукой.

Когда подошел к своему «Форду»-купе модели 1932 года, капли пота падали на багажник, пока он рылся в кармане, доставая ключи. И пот, который его прошиб, не имел никакого отношения к теплому дню.

В багажнике, среди прочего, он держал инструменты, которые могли понадобиться для мелкого ремонта на дороге, одеяло, несколько кусков чистой замши, рулон бумажных полотенец, бутылку воды.

Кусок замши просунул в разрез рубашки, прижал к ране, придавил локтем, чтобы замша не сдвигалась с места.

После этого смыл кровь с правой руки водой из бутылки, расстелил одеяло на водительском сиденье.

«Шеви Тахо» медленно проезжал мимо, но Райан не остановил водителя. Ему хотелось как можно быстрее уехать отсюда и добраться до дома.

Ее голос по-прежнему звучал в голове: «Я могу убить тебя, когда захочу».

Возбужденная видом его крови, она могла решить, что надо бы вернуться и добить жертву.

Мощный двигатель «Форда» проектировался для гонок, так что сотрясал автомобиль на холостых оборотах. И коробка передач позволяла быстро набирать скорость.

Когда он выехал с автостоянки, Райану захотелось промчаться по улицам, как по гоночной трассе, но он сдерживал себя, не нарушал скоростного режима. Общение с полицией в его планы не входило.

Автомобиль изготовили по старым чертежам, но начинили многими техническими новинками, в том числе и устройством «без рук» для мобильного телефона. И когда раздался звонок, Райан, занятый своими мыслями, ответил автоматически:

– Алло?

– Болит? – спросила женщина, которая порезала его.

– Что вам нужно?

– Ты никогда не слушаешь?

– Что вам нужно?

– Разве я выразилась недостаточно ясно?

– Кто вы?

– Я – голос лилий.

– Давайте ближе к делу, – раздраженно бросил он.

– Не трудятся они, не прядут[35].

– А если конкретнее, без галиматьи? Дело в Ли? В Кей?

– Тинги? – Она мягко рассмеялась. – Думаешь, причина в них?

– Вы их знаете? Да, знаете.

– Я знаю о тебе все, кого ты уволил и кто на тебя работает.

– Они получили двухгодичное жалованье. Я хорошо к ним относился.

– Ты думаешь, все это связано с Тингами, потому что у меня такие же раскосые глаза, как и у них? Они тут совершенно ни при чем.

– Тогда скажите мне, с чем все это связано?

– Ты знаешь, с чем связано. Ты знаешь.

– Если бы знал, вы бы не подобрались ко мне достаточно близко, чтобы ударить ножом.

Красный свет заставил его остановиться. Автомобиль покачивался, ноющая рана под куском замши пульсировала в такт работающему на холостых оборотах двигателю.

– Ты действительно так глуп? – спросила она.

– Я имею право знать.

– Ты имеешь право умереть.

Он подумал о Спенсере Баргхесте из Лас-Вегаса и его коллекции законсервированных трупов. Но он так и не нашел связи между доктором Смерть и событиями последних шестнадцати месяцев.

– Я не глуп, – ответил он. – Я знаю, вам что-то нужно. Всем что-то нужно. У меня есть деньги, много денег. Я могу дать вам все, что вы пожелаете.

– Если ты не глуп, то ничего не понимаешь. В лучшем случае совершенно ничего не понимаешь.

– Скажите мне, что вам нужно, – настаивал он.

– Твое сердце принадлежит мне. Я хочу его вернуть.

На столь лишенное здравого смысла требование у Райана просто не нашлось ответа.

– Твое сердце. Твое сердце принадлежит мне, – повторила женщина и заплакала.

Слушая ее плач, Райан подумал, что здравомыслие от нее не спасет, что она безумна и одержима навязчивой идеей, которую ему никогда не понять.

– Твое сердце принадлежит мне.

– Хорошо, – мягко ответил он, чтобы ее успокоить.

– Мне, мне. Это мое сердце, мое драгоценное сердце, и я хочу его вернуть.

Она оборвала связь.

Позади нажали на клаксон. Красный свет сменился зеленым.

Вместо того чтобы надавить на педаль газа, Райан съехал на обочину, перевел ручку коробки скоростей на нейтралку.

Воспользовавшись функцией «*69», попытался перезвонить плачущей женщине. Услышал только записанный на пленку голос, предлагающий отключить связь или набрать номер.

Дождавшись разрыва в транспортном потоке, Райан вписался в него.

Чистое небо висело над головой, словно огромная перевернутая чаша, но синоптики обещали дождь, с воскресного утра до второй половины понедельника. И Райан знал: когда чаша наполнится водой и начнет изливаться вниз, женщина придет. В темноте и дожде, под капюшоном, она придет, и, как призрака, замки ее не остановят.

Глава 40

Райан припарковал купе и вышел из машины, с облегчением обнаружив, что в гараже ни души. Стоя у распахнутой дверцы, достал из рубашки окровавленную замшу, бросил на одеяло, которое предохраняло от крови водительское сиденье, приложил к ране чистый кусок замши.

Быстро скатал одеяло, зажал под левой рукой, вошел в дом, на лифте поднялся на третий этаж, укрылся в своих апартаментах, ни с кем не встретившись.

Положил одеяло на стол, с намерением сунуть в мешок и выбросить.

В ванной промыл рану медицинским спиртом, потом намазал йодом.

Щипало ужасно, что его только порадовало. Боль прочистила туман в голове.

Рана была неглубокая, и кровеостанавливающий крем быстро справился со своей задачей. Через какое-то время Райан осторожно вытер марлевой салфеткой избыток крема и нанес слой неоспорина[36].

Обрабатывая рану, мысленно Райан сосредоточился на грозящей ему опасности, думал о том, что может произойти в будущем.

На неоспорин он положил марлевые салфетки и закрепил их полосками пластыря, расположенными поперек раны, чтобы получше стянуть кромки разреза. Потом длинными продольными полосками зафиксировал короткие.

Боль уже практически не чувствовалась, чуть пульсировала.

Райан переоделся в черные джинсы и черный свитер-рубашку с отложным воротником.

В баре стояло несколько бутылок вина. Райан открыл «Опус один»[37] десятилетней выдержки и наполнил бокал от «Риделя»[38] чуть ли не до самого края.

По аппарату внутренней связи сообщил миссис Эмори, что сам расстелет кровать и обедать будет у себя. Заказал стейк и попросил оставить тележку на колесиках у лифта на лестничной площадке третьего этажа в семь часов вечера.

Без четверти пять Райан позвонил доктору Дугалу Хоббу в Беверли-Хиллс. Ожидал, что услышит голос телефонистки службы ответов, и так оно и вышло. Он оставил свою фамилию, номер, подчеркнул, что у него пересажено сердце и он попал в чрезвычайную ситуацию.

Сев на диван, включил плазменный телевизор, заглушил звук и какое-то время смотрел, как гангстеры 1930-х годов бесшумно стреляют по черным автомобилям, которые огибали углы без скрипа тормозов и визга шин.

Выпив треть бокала, он вытянул перед собой правую руку. Она практически не дрожала.

Переключил канал, понаблюдал, как непривычно молчаливый Рассел Кроу бесшумно ведет парусник сквозь бушующий, но не издающий ни звука шторм.

Через одиннадцать минут после разговора со службой ответов ему позвонил доктор Хобб.

– Извините, что потревожил вас, доктор. Со здоровьем проблем у меня нет. Но, тем не менее, мне необходима ваша помощь.

Заботливый, как и всегда, доктор Хобб никоим образом не выразил недовольства.

– Я всегда на связи, Райан. Если я вам потребовался, звоните без малейшего колебания. Как я и говорил вам, независимо от того, сколь хорошо идет выздоровление, всегда возможно появление эмоциональных проблем.

– Если бы все было так просто.

– Телефонные номера психотерапевтов, которые я дал вам годом раньше, не изменились, но, если вы их затеряли…

– Это не эмоциональная проблема, доктор. Это… даже не знаю, как ее назвать.

– Тогда объясните, в чем дело.

– Сейчас мне бы не хотелось. Но… я должен знать, кто был донором.

– Но вы же знаете, Райан. Учительница, которая в автомобильной аварии получила травму головы, несовместимую с жизнью.

– Да, это я знаю. Двадцати шести лет, сейчас уже двадцати семи, скоро ей бы исполнилось двадцать восемь. Но мне нужна ее хорошая фотография.

На какие-то мгновения Хобб замолчал, а на экране парусник Рассела Кроу так трепало волнами и ветром, что матросам пришлось привязаться к мачтам, чтобы их не смыло за борт.

– Райан, – наконец послышался в трубке голос Хобба, – лучший специалист в списке психотерапевтов – Сидни…

– Не психотерапевт, доктор Хобб. Фотография.

– Но действительно…

– Фотография и имя, доктор Хобб. Пожалуйста. Это очень важно.

– Райан, некоторые семьи согласны с тем, что получатели органов дорогих им людей знали, кому они обязаны жизнью.

– Это все, что мне нужно.

– Но многие другие семьи хотят, чтобы донор остался анонимным. Им не нужна благодарность, они предпочитают скорбеть об утрате без посторонних.

– Я понимаю, доктор. В большинстве случаев я бы с уважением отнесся к такой позиции. Но это экстраординарная ситуация.

– При всем должном уважении, это неразумно…

– Я в таком положении, что ответ «нет» устроить меня не может. Ни в какой степени. Совершенно не может.

– Райан, я – хирург, который вынул ее сердце и пересадил вам, но даже я не знаю имени донора. Семья так решила.

– Кто-то в медицинской системе, ведающей обменом органов, знает ее имя и может найти ближайших родственников. Я хочу попросить семью изменить свою точку зрения.

– Возможно, донор поставила такое условие: ее имя не должно быть открыто. Родственники, скорее всего, не сочтут себя вправе переступить через волю усопшей.

Райан глубоко вдохнул.

– Не сочтите за грубость, доктор, но, с учетом аренды самолетов и медицинских расходов, я потратил миллион шестьсот тысяч, и до конца жизни здоровье будет обходиться мне недешево.

– Райан, мне, право, неловко. И все это так не похоже на вас.

– Нет, подождите. Каждый цент потрачен по делу, лишних денег с меня ни за что не брали. Я, в конце концов, жив. Я просто хочу перевести разговор в эту плоскость. При всех моих расходах я бы хотел предложить пятьсот тысяч долларов ее семье, если они пришлют мне фотографию и назовут имя.

– Господи, – выдохнул Хобб.

– Возможно, они оскорбятся. Я думаю, вы оскорбились. Возможно, они пошлют меня к чертовой матери. Или вы пошлете. И дело не в том, будто я думаю, что могу купить всех и вся. Просто… меня загнали в угол. И я буду благодарен любому, кто сможет мне помочь, кому достанет порядочности и милосердия, чтобы помочь.

Дугал Хобб, парусник, оказавшийся во власти волн, и Райан разделили долгое молчание. Хирург, похоже, мысленно вскрывал ситуацию, чтобы определиться с дальнейшими действиями.

– Я попытаюсь помочь вам, Райан. Но я не могу действовать вслепую. Если бы хоть что-то знал о вашей проблеме…

Райан лихорадочно пытался найти объяснение, которое врач мог бы не одобрить, но счел достаточно весомым, чтобы передать просьбу Райана семье донора.

– Назовите это духовным кризисом, доктор. Она умерла, а я жив, хотя она, несомненно, была более достойным человеком, чем я. Я достаточно хорошо себя знаю, чтобы в этом не сомневаться. И меня это гнетет. Я не могу спать. Я вымотался донельзя. И мне нужно… как-то почтить ее память.

Вновь пауза.

– Вы не собираетесь сообщать об этом публично?

– Нет, сэр. Пресса понятия не имеет о моей болезни, о пересадке сердца. Я не хочу, чтобы мои проблемы со здоровьем стали достоянием общественности.

– То есть вы хотите почтить ее память… как католик чтит чью-то память, заказывая мессу?

– Да. Именно об этом я и говорю.

– Вы – католик, Райан?

– Нет, доктор. Но я говорю именно об этом.

– Я могу обратиться к одному человеку, – признал Хобб. – У него есть вся информация о доноре. И он может передать им вашу просьбу. Семье.

– Я буду вам очень признателен. Вы и представить не можете, как я вам буду признателен.

– Они, возможно, согласятся предоставить фотографию. Даже имя. Но если семья не захочет сообщать вам фамилию и контактную информацию о себе, вас это устроит?

– Фотография в огромной степени… утешит меня. Все, что они смогут сделать. Я буду им очень благодарен.

– Это необычная просьба. Но, должен отметить, такое уже случалось. И тогда разрешилось ко всеобщему удовольствию. Все будет зависеть от семьи.

Женщина с лилиями хотела помучить Райана, изорвать его нервы в клочья, а уж потом вонзить нож в сердце. Но прежде чем перейти к дальнейшим действиям, она наверняка дала бы ему сутки, чтобы обдумать рану в боку, представить себе, что его ждет в самом ближайшем будущем.

Ночь и дождь были ее союзниками. Еще двадцать четыре часа она могла рассчитывать на их помощь.

– И вот что еще, доктор. Фотография и все остальное, чем согласится поделиться семья… они мне нужны как можно быстрее. В идеале через двенадцать часов или раньше.

Если Дугал Хобб и взялся при этих словах за скальпель, он решил не пускать инструмент в ход. Ответил только после паузы: «Духовные кризисы часто длятся годами, бывает, и всю жизнь. Обычно с ними ничего срочного не возникает».

– Мой кризис – не такой, как все. Спасибо, что вошли в мое положение, доктор.

Глава 41

Стейк резался, как масло.

За едой Райан думал о том, как мастерски женщина владела ножом. Отвлекла его внимание лилиями и нанесла именно такую рану, как и хотела.

Если бы нож проник глубже, ему пришлось бы обращаться в больницу. Она же лишь взрезала кожу, дав понять, что с обработкой раны он справится сам, и, вероятно, ожидала, что он так и поступит.

Хотя со временем она могла показать себя киллером, пока вела некую игру. И хотела ее продолжить, стремилась максимально запугать его, прежде чем нанести смертельный удар ножом… если в ее планы входил такой удар.

Уверенность и ловкость владения ножом она могла обрести и на улице, но Райан подозревал, что эта молодая женщина не имела никакого отношения к подростковым бандам. Кровавая драма, разыгранная на автомобильной стоянке торгового центра, тянула на балет с ножом, а не на разделывание туши в лавке мясника.

И пусть эта стычка не доставила ему радости, он, тем не менее, остался в живых.

Не далее как прошлым вечером он сказал себе, что все эти новые происшествия (фигура в дождевике с капюшоном, которую не засекли камеры наблюдения, конфеты-сердечки, подвеска в виде сердца с выгравированной надписью, которые исчезли) – плод его воображения, как и странные события, случившиеся до операции, и причину следует искать в двадцати восьми препаратах, которые он теперь принимал.

Он еще тогда отверг эту версию, решил, что очень уж далека она от реальности. И теперь рана в боку наглядно доказала, что на воображение случившееся не списать.

После обеда он отвез тележку с грязной посудой к лифту и позвонил миссис Эмери, чтобы та ее забрала.

Чуть ли не час пил второй бокал «Опус один» и листал роман Саманты, перечитывал некоторые абзацы, как другие мужчины, попавшие в сложное положение, наугад открывают Библию и читают ее в надежде, что Бог укажет им путь.

В десять вечера подошел к панели «Крестрон», встроенной в стене прихожей его апартаментов, и вывел на экран меню системы наблюдения. Просмотрел картинки камер, установленных в коридорах. Убедившись, что нигде не горит свет, предположил, что Эмери ушли к себе, закончив рабочий день.

В подвале, в служебном коридоре, который вел к прачечной, он отомкнул замок двери кладовки, где побывал прошлым вечером, вошел, тихонько закрыл за собой дверь. Открыл высокий металлический шкаф, в котором стояли видеомагнитофоны, на магнитные диски которых записывалось все, что фиксировали камеры, включил монитор.

Прошлым вечером, когда он просматривал запись камеры, которая должна была увидеть фигуру в капюшоне, отсутствие фантома потрясло его. На тот момент, само собой, он еще не встречался лицом к лицу с дивой, виртуозно владеющей ножом, и мог задаваться вопросом, а не подействовали ли на его зрение лекарственные препараты, которые он принимал в огромном количестве.

Тогда он и не собирался проводить анализ записи. Искал то, чего камера не зафиксировала, а следовало изучать совсем другое, попавшее на магнитный диск.

Теперь он начал с первой записи, сделанной камерой, установленной на доме, в сумерках, более сорока восьми часов тому назад. Наблюдал в режиме реального времени, потому что при ускоренном просмотре многие детали оставались незамеченными.

Вновь смотрел на дождь, клубящийся туман, угасающий свет, на фоне которых так и не появилась фигура в дождевике с капюшоном, хотя Райан в тот вечер видел ее дважды.

Что-то в ленивых клубах тумана заинтересовало его. И когда он прокрутил пленку назад, чтобы посмотреть, как день будет переходить в сумерки, в какой-то момент туман дернулся. А после этого стал клубиться точно так же, как клубился ранее.

Райан опять ушел назад и окончательно убедился, что часть записи скопировали, чтобы заменить ею стертый кусок. Та же история повторилась еще раз, когда незваная гостья выходила из-под крон гималайских кедров.

В нижнем углу экрана, где указывалось время съемки, секунды менялись, как и положено, хотя демонстрировалась часть записи, уже прошедшая ранее. Хакер, который это проделал, знал эту систему как свои пять пальцев и не упускал никаких мелочей.

Какое-то время Райан просматривал повторяющиеся куски (первый продолжительностью сорок девять секунд, второй – тридцать одну), раздумывая, какой же вывод следует из этой находки.

Первый раз он сел к монитору через сутки после того, как заметил незваную гостью в дождевике с капюшоном. За это время кто-то мог подправить те записи.

Но прошлым вечером, прежде чем посмотреть на заснятые камерами наблюдения сумерки, он прибежал сюда в пижаме и халате, чтобы посмотреть, кто мог входить и выходить из его апартаментов, чтобы положить подвеску-сердечко ему на подушку. На лестничной площадке видеозапись никого не показала. Исходя из того, что женщина постоянно входила и выходила из его апартаментов, ее помощник, подключив компьютер к охранной системе (скорее всего, он тоже находился в доме), убирал ее изображение с видеозаписи, как только она оказывалась вне пределов видимости той или другой камеры наблюдения.

То есть действовала она не одна. Версия заговора, ранее чисто умозрительная, внезапно нашла подтверждение.

Что более важно, возможности тех, кто ему противостоял, впечатляли. И многое говорило за то, что действовали они по тщательно продуманному плану.

Наконец-то он располагал вещественными уликами. Без них не мог доказать, что удар ножом в бок не являлся случайностью. Подмена записи камер наблюдения на случайность уже не тянула.

Разумеется, на полицию такие улики особого впечатления произвести не могли. Но он и не собирался обращаться в полицию, не выяснив мотивы заговорщиков… может, не обратился бы и выяснив эти мотивы.

Женщина с ножом заявила, что хочет его убить, и он поверил, что таковы ее намерения. Но вот мотив оставался тайной.

Сотрудница Уилсона Мотта, Кэти Сайна, перечислила пять причин насилия: похоть, зависть, злость, алчность и месть. Но отметила, что это скорее человеческие недостатки, чем мотивы, хотя и могли сойти за мотивы. А тот, кто нацелился на убийство, мог действовать, исходя не из одной, а из нескольких причин.

Райан уже собирался выключить монитор, когда изображение на экране мигнуло и изменилось. Вместо картинки одной из камер наблюдения экран заполнила какая-то поблескивающая, вязкая масса, красная, с синими венами, пульсирующая, как нечто жуткое, обнаруженное внутри треснувшего метеорита в каком-то старом научно-фантастическом фильме.

Сначала Райан не понял, что видит перед собой, но потом до него дошло, что это видеозапись человеческого сердца, бьющегося во вскрытой грудной клетке.

И хотя он не касался пульта дистанционного управления, экран разделился на четыре части (словно на него одновременно выводились картинки с четырех камер наблюдения), и перед Райаном уже бились четыре сердца. Мгновением позже сердец стало восемь, двенадцать, шестнадцать…

Все это не имело никакого отношения к режиму реального времени, в котором работали камеры наблюдения: ни на территории участка, ни в доме никто сердца не дробил. На экран вывели учебный фильм об операции на открытом сердце. В кадре появились руки хирурга, камера тут же отдалилась, чтобы показать всю работающую бригаду.

Потом скорость показа начала ускоряться, кадры сливались, изображение плыло, экран погас.

Из шкафа, где стояли видеомагнитофоны, донеслись предсмертные скрипы электроники. Потом наступила тишина… и везде погасли индикаторные лампочки.

Райан и без специалистов мог понять, что система видеонаблюдения целиком и полностью выведена из строя, все записи за предыдущие тридцать дней стерты и доказательств, что с ними манипулировали, у него больше нет.

Глава 42

В нише, примыкающей к гостиной, Райан выдвинул ящик стола, нашел файл с фотографией Терезы Рич, которую позаимствовал из папки Спенсера Баргхеста в его кабинете.

Перед тем как шестнадцатью месяцами раньше доктор Гапта выставил ему диагноз – кардиомиопатия, он не сомневался, что именно эта фотография позволит ему найти объяснение странных событий, которые происходили в то время.

Но в конечном итоге анализ фотографии ничего полезного не принес. Райан решил, что заговора нет, его никто не травил, все это ничего не значащие совпадения, которые казались таинственными и полными скрытого смысла в силу присущей ему подозрительности и нездоровья, влияющего на ясность мыслей.

Возможно, пришло время вновь взглянуть на фотографию Терезы.

Но он более не располагал техническими средствами, предоставленными Моттом для увеличения и анализа фотографии. Мог полагаться только на свои глаза.

В этот момент зазвонил телефон. По тому номеру, который знали единицы. А вот вместо номера звонившего на дисплее телефонного аппарата высветились черточки.

Сняв трубку, он услышал голос женщины с лилиями:

– Проверь свой банковский счет. Узнаешь, что пожертвовал сто тысяч долларов на кардиологические исследования. Как я понимаю, финансовые потери для тебя более болезненны, чем ножевая рана.

Райан не стал поддерживать ее игру.

– На кого работаешь ты и твои сообщники?

– Нет у меня сообщников. Я одна.

– Врешь. Слишком большие у вас возможности. И сильная поддержка.

– На кого бы я ни работала, ты – покойник.

– Еще нет. – И он положил трубку.

* * *

Быть, чтобы делать. Нет, быть, чтобы сделать. Не упускай момент. Действуй – не реагируй на действие. Поймай волну, поднимись на нее, оседлай, пригвозди, не дай ей пригвоздить тебя, существуй, чтобы жить, никогда не существуй, чтобы существовать. Существование – вход, а не выход. Быть или не быть – это не вопрос.

Райан устроил себе экскурсию по особняку, включал свет в комнатах, в которые заходил, выключал, уходя, но не видел сами комнаты, перед глазами стояло то место, из которого пришел: ползающие по полу тараканы, окурки сигарет с марихуаной, вдавленные в пепельницу, плакаты с видами Катманду и Хартума, куда его отец так и не попал, потому что на ежедневные «путешествия» в более экзотические места уходили деньги, предназначенные на поездки и даже на оплату квартиры. Поэтому Райану если и случалось ездить, то в Лас-Вегас, в микроавтобусе, с матерью и мужчиной, тем самым, кто в тот конкретный момент являлся для нее эталоном мужчины, каким не мог стать его отец. На восток мать и мужчина всегда ехали в приподнятом настроении, под жарким солнцем пустыни говорили о больших деньгах, системах ставок и пересчета карт, прикладывались к пиву, чтобы скоротать мили, лапали друг друга на переднем сиденье, тогда как сзади Райану приходилось притворяться, что он глухой, что он спит, что он умер или даже не родился. Бывало, его оставляли на ночь на автомобильной стоянке у казино, и тогда приходилось прятаться в глубине микроавтобуса, потому что, если сидеть впереди, в стекло стучали странные люди и сладкими голосами (он полагал этих людей вампирами) убеждали открыть дверцу. Потом они отправлялись в дешевый мотель, всегда в один и тот же дешевый мотель, и Райан опять оставался в микроавтобусе, пока мать и мужчина «хорошо проводили время». Через день или два они ехали на запад, обычно без цента в кармане, обвиняя друг друга в неудаче, ругаясь. Однажды на стоянке один из мужчин ударил ее, она – его, Райан попытался вмешаться, но он был маленький и слабый, а потом мужчина начал с ней что-то такое делать, уже не в отеле, а прямо в кабине, и Райану пришлось уйти, по обочине, уйти домой, потому что он не мог на это смотреть. Но он не мог пройти сотни миль, поэтому, когда они остановили микроавтобус, он залез в салон, а они смеялись на переднем сиденье, будто ничего не случилось. И они поехали домой, по пустыне, лишенной всякой красоты, по Мохаве, напоминающей огромную грязную пепельницу. Мать и мужчина говорили о следующем разе, о том, что уж в следующий раз они точно выиграют, улучшат систему, потренируются в пересчете карт, говорили всю дорогу, которая вела к отцу, Катманду, Хартуму, тараканам, «косякам» и мужчине очередного конкретного момента.

Обойдя дом дважды, Райан вернулся в свои апартаменты. Дверь запирать не стал.

Уверенный в том, что женщина продолжит психологическую пытку, прежде чем нанести новый удар, даже не положил нож под подушку.

Доктор Хобб рекомендовал по возможности воздерживаться от спиртного, потому что алкоголь ухудшал всасывание и уменьшал эффективность некоторых из двадцати восьми лекарственных препаратов, но Райан налил себе третий бокал «Опус один».

Сел на кровать с книгой Саманты. Заснул, читая, и ему снились события романа, ключевые моменты сюжета.

Странные это были сны, потому что он в них участия не принимал и всю ночь ждал, что сон задрожит, как изображение на воде, по которой пошла рябь, а сама вода раздастся в стороны, а из глубин появится подтекст и уставится на него суровым и безжалостным взглядом.

* * *

В 8.14 Райана разбудил звонок доктора Хобба. Хирург по электронной почте уже получил от родителей фотографию их дочери, чье сердце билось теперь в груди Райана.

– Как я и предполагал, они готовы назвать вам ее имя, но не фамилию, – продолжил Хобб. – А после того, как я объяснил причины, которые побудили вас обратиться с такой просьбой, рассказал о вашем духовном кризисе, они отказались от компенсации.

– Это… неожиданно, – ответил Райан. – Я им благодарен.

– Они – хорошие люди, Райан. Хорошие, достойные люди. Вот почему вы должны мне поклясться, что не будете ни говорить, ни писать об этой бедной женщине, не воспользуетесь для этих целей ни именем, ни фотографией. При всех их достоинствах, я, скорее всего, не удивлюсь… и не буду их винить… если, в случае нарушения этого условия, они подадут на вас в суд, обвинив во вмешательстве в их личную жизнь.

– Фотография, имя – это все, что мне нужно, – заверил его Райан.

– Пока мы говорим, я отправляю вам все по электронной почте.

– И, доктор… спасибо, что так чутко отреагировали на мою просьбу и быстро все сделали.

Вместо того чтобы спуститься в кабинет на втором этаже, Райан воспользовался ноутбуком и переносным принтером, которые держал в своих апартаментах, чтобы открыть присланный доктором Хоббом файл и напечатать фотографию.

Если не считать прически, донор и женщина с ножом были похожи как две капли воды.

Ее звали Лили[39].

Глава 43

Вскинутый подбородок, сжатые губы, прямой взгляд предполагали не просто уверенность в себе, но, пожалуй, и решимость добиваться своего.

Сидя за антикварным письменным столом в нише, примыкающей к гостиной, всматриваясь в лицо Лили, Райан точно знал, что она и женщина, напавшая на него, – однояйцевые близнецы.

«Я – голос лилий».

Он положил фотографию Лили Х. рядом с фотографией Терезы Рич. Черноволосая евразийская красавица, золотоволосая красавица, первую сфотографировали живой, но она уже умерла, вторую – мертвой, обе жертвы автомобильных аварий, у обеих зафиксировали смерть мозга, одной помог умереть Спенсер Баргхест, второй – доктор Хобб, вырезав сердце, у каждой осталась в живых сестра-близняшка.

Чем дольше рассматривал Райан фотографии, тем сильнее росла его тревога. Он чувствовал, что ему должна открыться ужасная правда, которая пока ускользала от него, и когда это случится, в самый неожиданный для него момент, откровение ударит по нему, подобно цунами.

Вскоре после первой встречи с Самантой он перечитал массу литературы об однояйцевых близнецах. И помнил, что в случае смерти одного из них выживший близнец зачастую не только горюет, но и ощущает ничем не обусловленное чувство вины.

Он задался вопросом: а может, сестра Лили сидела за рулем автомобиля, когда произошла та страшная авария? Тогда она могла чувствовать за собой вину, да и горе, конечно, никуда бы не делось.

Чем дольше Райан рассматривал фотографии, тем с большей ясностью вспоминал свою уверенность (шестнадцатью месяцами раньше) в том, что в образе Терезы кроется ответ на все загадки, которые окружали его. По спине Райана пробежал холодок. Интуиция подсказывала, что фотография – ключ не только к тому, что случилось шестнадцатью месяцами раньше, но и к происходящему сейчас.

Но Райан очень уж тщательно изучил фотографию Терезы и не нашел ничего, что могло рассматриваться как ключ. Он понимал, что повторение процесса не заставит его крикнуть: «Эврика!»

Возможно, откровение не следовало искать в самой фотографии. Возможно, ее важность заключалась в том, кто фотографировал Терезу и где он, Райан, нашел эту фотографию, или в том, каким образом Терезе помогли уйти из жизни, какими средствами и при каких обстоятельствах… подробности, вероятно, следовало искать в письменных отчетах Баргхеста, если он их составлял, о самоубийствах, к которым он приложил руку.

В 9.45 Райан позвонил Уилсону Мотту, который, как обычно, обрадовался, услышав его голос.

– Во второй половине дня я лечу в Лас-Вегас, – сообщил Райан. – Люди, которые работали со мной в прошлом году… Джордж Зейн и Кэти Сайна… я могу рассчитывать на их помощь?

– Да, конечно. Но в Неваду они приезжали на задание. Их основное место работы – Лос-Анджелес.

– Они могут лететь со мной, – предложил Райан.

– Думаю, им нет нужды пользоваться вашим «Лирджетом». У нас есть свой транспорт. А кроме того, поскольку они должны провести подготовку вашего визита, будет лучше, если они прилетят на несколько часов раньше.

– Да, конечно. Хорошо. Как вы помните, в прошлый раз я побывал в двух местах.

– Файл передо мной, – ответил Мотт. – Вас интересовали два человека, живущих в разных местах.

– Мне нужно побывать в гостях у господина. Дело довольно срочное.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – заверил его Мотт.

Райан положил трубку.

Сунул фотографии обеих мертвых женщин в конверт из плотной бумаги.

Перед его мысленным взором вдруг возникла палата, где он провел ночь перед трансплантацией. Пол, стены, мебель блестели, но не от лака, которым покрыла их человеческая рука: так уж действовало лекарство, которое ему дали. Даже тени светились, и Уолли Даннаман, стоявший у окна, и желтая ночь над мегаполисом, который находился за окном, а воздух вибрировал от грохота колоколов.

Стоя в нише теплой гостиной, у элегантного антикварного стола, Райан Перри вдруг начал дрожать, а потом его затрясло от ужаса. Он спрашивал себя, чего страшится, и не знал этого, хотя подозревал, что скоро получит ответ.

Часть III

Пусть слышим мы, как нам поют

Псалмы в тоске святой,

О той, что дважды умерла,

Скончавшись молодой.

Эдгар Аллан По. Линор.

Глава 44

Во второй половине воскресного дня низкое небо над Лас-Вегасом выглядело таким же серым, как и лицо заядлого картежника, который поднимался из-за стола для игры в баккара, оставив за ним последний цент.

Горную часть Мохаве прихватил холод. С лысых склонов, где когда-то добывали железную и свинцовую руду, дул влажный ветер, еще не такой сильный, чтобы поднимать облака пыли и сотрясать крысиные гнезда в кронах пальм, но определенно прибавляющий в мощи, чтобы к ночи разгуляться вовсю.

У терминала для частных самолетов Джордж Зейн стоял рядом с двенадцатицилиндровым черным «Мерседесом». И совершенно не терялся на фоне здоровенного автомобиля.

– Добрый день, мистер Перри, – поздоровался он, открывая заднюю дверцу.

– Рад видеть вас вновь, Джордж. Похоже, погода портится.

– Ей без разницы, нужно нам это или нет, – указал Зейн.

– Вам известно, что делает Баргхест этим вечером? – спросил Райан, когда они свернули к выезду из аэропорта. – Сможем мы попасть в его дом?

– Мы едем прямо туда, – ответил Зейн. – Как выяснилось, он отправился в Рено, на какую-то конференцию чокнутых, и не вернется до среды.

– Конференцию чокнутых?

– Так я их называю. Лучшие представители нашей страны собираются, чтобы поговорить о том, как всем будет хорошо, если человечество сократится до пятисот миллионов человек.

– А что… куда денутся остальные шесть миллиардов? И как собираются они этого добиться?

– Из того, что я читал, способов придумано много. У них только одна проблема – убедить остальных принять их программу.

На перекрестке Райан увидел несколько листов газеты, подхваченных ветром. Они летели, словно альбатросы в поисках обреченных кораблей.

– Не следует ли нам подождать пару часов? – спросил Райан. – Пока совсем не стемнеет?

– Входя в дом при свете дня, вызываешь меньше подозрений, – ответил Зейн. – Так что ждать не будем.

В прошлый раз Райан побывал здесь в темноте, а теперь выяснилось, что живет Баргхест в типичном городском районе. Средних размеров дома, качели и кресла на переднем крыльце, аккуратно выкошенные лужайки, баскетбольные кольца над воротами гаражей, тут и там американские флаги.

Дом доктора Смерть ничем не отличался от соседних домов, и у Райана даже возник вопрос: а что же могло находиться за их стенами?

Как только Зейн свернул на подъездную дорожку, ворота гаража поднялись. Он заехал внутрь. Кэти Сайна, которую он привез сюда раньше, стояла у двери в дом.

Когда ворота опустились, она приветствовала Райана профессиональной улыбкой и рукопожатием. Он забыл, какой прямой у нее взгляд: гранитно-серые глаза смотрели так, будто ничто на свете не могло заставить ее моргнуть.

– Я не подозревала, что в прошлый раз вам здесь так понравилось.

– Не столь весело, как в «Диснейленде», но в память западает.

– Такие, как Баргхест, позорят даже чокнутых, – пробурчал Джордж Зейн.

На кухне Райан объяснил, чего он от них хочет: найти тайники, где Баргхест, возможно, прячет записи, описывающие его помощь самоубийцам. Ниши в полу под ковром, двойные задние стенки в ящиках и шкафчиках, все такое.

Он сам в это время собирался еще раз просмотреть папки с фотографиями покойников.

Судя по той части дома, где вновь побывал Райан, новых экспонатов в коллекции не прибавилось. С облегчением он обнаружил, что в кабинете трупов по-прежнему нет.

Вероятно, и Баргхесту требовалось убежище, где мертвые глаза не сверлили его взглядом.

Третья папка появилась рядом с теми двумя, которые Райан видел шестнадцатью месяцами раньше. Райан взял ее первой и быстро просмотрел, не отходя от полок, сомневаясь, что встретит знакомое лицо.

Из одиннадцати человек, запечатленных на фотографиях в новой папке, самому старшему покойнику было за семьдесят, а самому юному, мальчику с волосами цвета соломы и синими глазами (веки прикрепили скотчем ко лбу), – не больше восьми.

Оконные стекла дребезжали под напором ветра. На чердаке что-то трепыхалось, возможно, залетела птица.

За шестнадцать месяцев Баргхест помог уйти из жизни одиннадцати мужчинам, женщинам, детям. Этот паромщик пересекал Стикс с завидной регулярностью.

Райан вернул третью папку на полку, взял две первых, отнес к столу.

Войдя в кабинет, он сразу направился к полкам, поэтому не заметил на столе знакомую книгу. Роман Саманты, лежащий лицевой стороной суперобложки вниз.

Глядя на портрет Саманты, Райан опустился на стул. Не решался взять книгу в руки.

Наконец поднял со стола, открыл шмуцтитул, потом заглавный лист. Облегченно вздохнул, не увидев ни посвящения, ни автографа Саманты.

Пролистывая книгу, увидел заметки на полях, критические, достаточно вульгарные, чтобы его затошнило. Он прочитал лишь несколько, прежде чем закрыть книгу.

Вероятно, книга заинтересовала Баргхеста, вот он и приобрел экземпляр. Отношения с матерью Сэм он поддерживал более шести лет. И в какой-то степени помог ее сестре-близняшке, Терезе, покинуть этот мир, то ли сострадая, то ли как хладнокровный убийца, в зависимости от того, с какой стороны на это смотреть.

Наиболее весомым представлялось Райану мнение Терезы, но в наше время ощущается дефицит надежных медиумов, так что власти едва ли смогли бы получить ее свидетельские показания.

Отложив книгу, Райан взялся за первую папку. Шестнадцатью месяцами раньше все эти лица ничего для него не значили. Теперь же он не мог сказать заранее, останется все по-прежнему или выяснится, что в первый раз он упустил что-то важное.

Возможно, прошедший год, благодаря испытаниям, выпавшим на его долю, обострил чувствительность Райана к страданиям других, потому что лица подействовали на него куда как сильнее. Фотографии оставались посмертными портретами, но при втором просмотре он особенно остро ощутил, что все они были людьми, и даже в смерти на лицах отпечатался их характер.

Если он упустил что-то важное при первом просмотре, то и второй по этой части пользы не принес… а переворачивать пластиковые карманы с фотографиями в третий раз ему не хватило духа.

Он взял вторую папку, из нее в прошлый визит к Баргхесту и вытащил фотографию Терезы, которая зачаровала его. Сидел, вглядываясь в ее глаза, пока в кабинет не зашла Кэти Сайна, чтобы сказать, что в этом доме у нее мурашки бегут по коже.

Райан полностью с ней согласился и, предположив, что приезжал сюда именно за фотографией Терезы, закрыл папку и вернул на полку.

Третий по счету пластиковый карман, из которого Райан вытащил фотографию Терезы, пустовал. Возможно, Баргхест не заметил, что фотография Терезы исчезла.

Перевернув еще двенадцать карманов, Райан вновь увидел знакомое лицо. Даже закрыл глаза, потому что не мог им поверить.

Если фотография действительно запечатлела труп, то ей полагалось находиться в третьей папке, самой новой, среди посмертных портретов людей, которые ушли из жизни после первого визита Райана в этот дом. Фотография эта просто не могла находиться в первой половине второй папки. Эти люди отправились в мир иной достаточно давно, не в последние шестнадцать месяцев.

Сердце застучало даже сильнее, чем на автомобильной стоянке, когда сестра Лили ткнула его ножом. Райан открыл глаза и окончательно убедился, что он знает женщину с фотографии.

«Я здесь. Пригляжу за тобой. Все будет хорошо».

Гладкая черная кожа.

«Не задерживай дыхание, милый».

Глаза-изумруды.

«Ты слышишь его, не так ли, дитя?»

В двенадцати карманах от фотографии Терезы, умершей шестью годами раньше, лежала фотография Исмей Клемм, одной из двух кардиологических медсестер, которые помогали доктору Гапте взять биопсию сердечной мышцы.

Глава 45

Набравший силу ветер гудел под карнизами, пытался обломать ветви растущих за окном деревьев.

Шестнадцатью месяцами раньше, сидя в этой самой комнате, Райан практически не сомневался, что стоит на пороге открытия, которое позволит ему узнать все подробности плетущегося против него заговора. И теперь его охватило то же чувство.

Очутившись здесь в первый раз, найдя фотографию Терезы, он подумал, что перед ним ключевой элемент головоломки. Уже зачарованный совершенством лица Саманты, он просто не мог оторвать глаз от ее идеального двойника. Посмертный портрет шестилетней давности Райан увидел буквально через несколько часов после того, как оставил в кровати спящую Саманту. Абсолютное сходство лиц заставило его особенно остро почувствовать присутствие смерти в жизни, поначалу дезориентировало, а потом привело к ложному выводу, будто Тереза – та ось, на которую нанизаны все недавние странности.

Тереза Рич, однако, не стала ключевым элементом головоломки, никак не помогла ее решению. Она не имела никакого отношения к той паутине, которую другие люди вроде бы сплетали вокруг Райана.

Он не мог назвать ее ложным следом, потому что никто не вкладывал эту фотографию в папку с тем, чтобы она его отвлекла. В стремлении не упустить момент, действовать, он сделал вывод, что прилетел в Лас-Вегас именно для того, чтобы найти Терезу в этой коллекции мертвых лиц.

Но теперь, шестнадцать месяцев спустя и на двенадцать страниц дальше, его ждало еще большее откровение и истинный ключ к разгадке: Исмей Клемм, медицинская сестра пятидесяти с чем-то лет, которая не только помогала брать биопсию сердечной мышцы, но и постоянно заглядывала к нему после процедуры, когда он лежал на кровати в соседней с лабораторией комнате, спал и просыпался, дожидаясь, пока воздействие успокоительного сойдет на нет.

Тогда он впервые увидел сны, которые потом какое-то время постоянно приходили к нему: черное озеро, дворец с призраками, город на дне морском.

Эти повторяющиеся кошмары (и паранойя, которую они усиливали, – страхи, что его отравили и пичкают наркотиками) заставили Райана первый раз отправиться в Лас-Вегас, еще до получения результатов биопсии, сделанной доктором Гаптой.

Хотя теперь Райан знал, уже безо всякого сомнения, что Исмей Клемм – та поворотная точка, за которой неопределенность сменится ясностью, он, тем не менее, пролистал папку до конца, всмотрелся во все лица, чтобы не допустить ошибки, допущенной в прошлый раз, когда он решил, что Тереза – ключ от двери, за которой его ждала истина.

Оставшиеся лица он видел впервые. Вернулся к фотографии медицинской сестры. Не Исмей, само собой. Близняшки Исмей.

Если происходящее с ним и вокруг него что-то связывало, так это близнецы, однояйцевые близнецы. Саманта и Тереза. Лили и ее безумная сестра с ножом.

Райан услышал постукивание, но понял, откуда оно доносится: Зейн или Сайна в поисках тайника простукивали стену в соседней комнате.

Он понятия не имел, в каком городе жила Исмей Клемм. В силу необычности имени, Райан воспользовался мобильником, чтобы позвонить в информационную службу. Искать стал не по городу, а по коду региона. Не смог найти Исмей там, где десятизначные номера начинались с 949 или 714[40]. Возможно, говорило это лишь о том, что телефон Исмей не внесен в справочник.

В воскресенье, в четыре часа пополудни, он не мог позвонить доктору Гапте, чтобы спросить о медсестре Клемм. Наверное, не смог бы и в будний день.

Годом раньше, узнав, что его пациент уже больше месяца лечится у доктора Хобба, доктор Гапта отослал историю болезни Райана Хоббу, а Райану направил короткое письмо, в котором выразил неудовольствие тем, что его не поставили в известность об этом решении. Скорее всего, теперь доктор не захотел бы иметь никаких дел с Райаном.

Все это привело к тому, что Райан сменил и терапевта. От Форри Стаффорда перешел к доктору Ларри Клайнману.

Райан подумал о том, чтобы позвонить по контактному номеру Клаймана (звонок по нему принимали в любое время дня и ночи, всю неделю) и спросить, не откажется ли доктор узнать для него фамилию другой кардиологической сестры, которая помогала Гапте брать биопсию в тот день. Но, глядя на посмертный портрет близняшки Исмей, вспомнил фамилию этой медсестры, худой, как палка. Уиппит. Нет. Уипсет. Звали ее Кара или Карла.

Из Уипсетов, телефон которых начинался с 949, у одной имя напоминало те, которые он вспомнил. Райан сразу его узнал: Кайра.

Позвонил, и она ответила на третьем гудке.

Назвав себя, извинившись, что нарушает ее покой в выходной день, Райан перешел к делу:

– Я надеюсь, вы подскажете мне, как связаться с Исмей Клемм.

– Простите, с кем?

– Второй медсестрой, которая ассистировала доктору в тот день.

– Второй медсестрой? – переспросила Кайра.

– Исмей Клемм. Мне крайне необходимо поговорить с ней.

– Я не знаю человека с таким именем.

– Но она ассистировала при взятии биопсии.

– При проведении этой процедуры доктору помогала только я, мистер Перри.

– Чернокожая женщина. Очень приятное лицо. Необычные изумрудные глаза.

– Я не знаю, о ком вы говорите.

– Могла она… ассистировать неофициально?

– Думаю, я бы это запомнила. А кроме того, в нашей больнице так не принято.

– Но она там была, – гнул свое Райан.

Его настойчивость заставила медсестру Уипсет засомневаться.

– Но как эта женщина ассистировала? Что делала?

– Когда взяли первую пробу, она велела мне не задерживать дыхание.

– И все? Это все?

– Нет. Она также… контролировала мой пульс.

– Как это?

– Стояла рядом со столом, на котором я лежал, держала за запястье, считала пульс.

Вот тут в голосе Кайры Уипсет послышалось недоумение:

– Но на все время процедуры вас подключали к электрокардиографу.

Он попытался вспомнить. Память подводила.

– Электрокардиографу с видеодисплеем, – уточнила медсестра Уипсет. – Он фиксировал деятельность вашего сердца в режиме реального времени, мистер Перри.

Райан помнил флюороскоп, по которому наблюдал медленное продвижение катетера по яремной вене в сердце.

Но не мог вспомнить электрокардиограф, не мог с уверенностью сказать, что она ошибается, и у него не было оснований подозревать, что она ему лжет. Тем не менее он помнил не электрокардиограф, а Исмей Клемм.

– После процедуры мне пришлось полежать в соседней комнате, пока не закончится действие лекарства. Она несколько раз заходила ко мне. Очень добрая женщина.

– Я несколько раз заглядывала к вам, мистер Перри. Вы спали.

Он не отрывал глаз от посмертного портрета в пластиковом кармане папки.

– Но я так хорошо ее помню. Исмей Клемм. И сейчас вижу перед собой ее лицо.

– Вас не затруднит повторить имя и фамилию по буквам? – спросила медсестра Уипсет.

Он повторил, а она записала.

– Послушайте, возможно, по какой-то причине она действительно заходила в лабораторию, я, в силу занятости, не обратила на нее внимания, а вот вы ее запомнили.

– Еще как запомнил, – заверил он Кайру Уипсет.

– Вы находились под действием успокоительного, поэтому, возможно, ваша память расширила период ее пребывания в лаборатории, преувеличила степень участия в процедуре.

Райан не стал с ней спорить, но точно знал: ничего он не преувеличивал.

– Поэтому скажите мне номер, по которому я могу вас найти, – продолжила Кайра Уипсет. – Я позвоню коллегам, спрошу, может, кто-то знает эту женщину. И, возможно, сумею связать вас с ней.

– Я буду вам очень признателен. Вы очень добры. – И Райан продиктовал номер своего мобильника.

* * *

Тук-тук-тук: Джордж Зейн и Кэти Сайна проверяли стены, простукивали шкафы и столы.

Райан вытащил посмертный портрет Исмей Клемм из пластикового кармана, положил на стол.

Ветер все набирал силу. За окном деревья трясло в клубах желтой пыли.

Из принесенного с собой конверта Райан достал фотографии Терезы Рич и Лили Х. Добавил к посмертному портрету женщины, которая выглядела точь-в-точь как Исмей Клемм.

Он знал, что тревога, не отпускавшая его, отличается от той, которую он испытывал ранее.

Это путешествие привело его из центра страны здравомыслия, в которой он прожил всю свою жизнь, в ее самые дальние районы, где воздух более разреженный, а свет менее яркий. И теперь он стоял на границе между всем, чем был, и новой реальностью, о которой даже не решался подумать.

Райан уже хотел вернуть две фотографии в пластиковые карманы и покинуть этот дом с фотографией Лили.

Проблема заключалась только в одном: ему некуда было идти, кроме как в свой дом, где рано или поздно ему вспороли бы грудь и вновь вытащили сердце, только на этот раз без анестезии.

Какое-то время спустя воздух обрел щелочной вкус, спасибо ветру, который стонал и ломился в окна.

Наконец зазвонил его мобильник. Райан услышал незнакомый голос. Женщина представилась как Ванда Джун Сайдель и сказала, что звонит по просьбе медсестры Уипсет.

– Она говорит, что вы хотите что-то узнать об Исмей Клемм.

– Да, – ответил Райан. – Она… очень помогла мне в трудный период моей жизни.

– Это так похоже на Исмей. Очень похоже. Мы восемь лет были лучшими подругами, и я не знаю человека, лучше ее.

– Мисс Сайдель, я бы очень хотел поговорить с медсестрой Клемм.

– Зови меня Ванда Джун, сынок. Я бы тоже хотела поговорить с Исмей, но с сожалением должна сказать тебе, что она умерла.

Глядя на фотографию медсестры, лежащую на столе, Райан не стал задавать самый важный вопрос. Спросил лишь:

– А что случилось?

– Если говорить откровенно, она неудачно вышла замуж. Ее первый муж, Регги, если послушать Исмей, был святым, и, наверное, это правда, если хотя бы половина историй, которые она о нем рассказывала, – не выдумка. Но Регги умер, когда Исмей исполнилось сорок. Семь лет спустя она вышла замуж второй раз, за Элвина, переехала сюда, вот тогда мы с ней и познакомились. Она Элвина любила, а вот мне он совершенно не нравился. Они прожили восемь с половиной лет, а потом она упала спиной с оказавшейся под рукой стремянки и ударилась затылком об оказавшийся под рукой бетонный блок.

Ванда Джун замолчала, и Райану не осталось ничего другого, как спросить:

– Что значит – оказавшийся под рукой?

– Сынок, пойми меня правильно. Я не выдвигаю обвинений, не собираюсь бросать пятно на чью-то репутацию. Бог знает, я – не полисмен, никогда не смотрю даже фильмы про полицию, а полиции в деле Исмей хватало, и, должно быть, они понимали, что делают, когда назвали происшедшее с Исмей несчастным случаем. Наверное, в это трудно поверить, но обезумевший от горя и одиночества Элвин сошелся с другой женщиной через месяц после смерти Исмей. Обезумевший от горя и одиночества, обезумевший от оставшегося наследства и страховки, бедный обезумевший и одинокий Элвин.

– Она умерла при падении, Ванда Джун?

– Нет, нет, сынок, ей сделали операцию, и с головой у нее поначалу было совсем плохо, она даже не знала, кто она, но потом Исмей пошла на поправку, благодаря силе духа и Господу. Она ничего не помнила ни о стремянке, ни о бетонном блоке, но все остальное уже вспомнила. Находилась в реабилитационном центре, лечила частичный паралич левой руки, почти что вылечила, когда у нее случился обширный инфаркт, аккурат в тот момент, когда бедный Элвин пришел навестить ее с одним своим другом. В палате, кроме них и Исмей, никого не было, дверь они плотно закрыли. Вот Исмей и отправилась к Богу.

– Я сожалею о вашей утрате, Ванда Джун, по вашему голосу мне понятно, сколь вы были близки. – И вот тут он задал самый важный вопрос: – Когда умерла Исмей?

– На прошлое Рождество исполнилось три года. Элвин, он принес ей подарок, прекрасный шелковый шарф, полагаю, настолько прекрасный, что у нее развился инфаркт. Приятно думать, что смерть ей принесла красота, потому что, боюсь, если бы не инфаркт, кому-то пришлось бы задушить ее, совершенно случайно, этим самым шарфом.

Если Ванда Джун Сайдель говорила правду, получалось, что Исмей Клемм умерла за двадцать один месяц до биопсии сердечной мышцы, во время взятия которой Райан увиделся с ней.

Он сидел, слушая сердитый желтый ветер, тогда как последние слова Ванды Джун буквально заблокировали все мыслительные процессы в его голове.

А Ванда Джун продолжила, ей, похоже, давно хотелось излить душу:

– Исмей познакомилась с Элвином на христианском сайте, и здесь налицо определенное противоречие, потому что Интернет – игровая площадка дьявола. Если бы Исмей не зашла в Интернет, она бы не встретила Элвина и жила в Денвере со своей сестрой. Это означает, что мы никогда не стали бы близкими подругами, но лучше бы мне совсем не знать ее, чем ей умереть раньше отпущенного срока.

– В Денвере, – повторил Райан.

– Там она родилась, выросла, а потом вышла замуж за Регги. Она переехала в Ньюпорт, точнее, в Коста-Меса, в сорок семь лет, потому что Элвин здесь работал, вот и она начала работать в больнице.

– А ее сестра… она жива?

– Ее сестра, Исмена, не выходила замуж на Элвина, у нее нет электронной почты, не говоря уже об Интернете, поэтому она не падала со стремянки и не проглатывала шелковый шарф или что-то еще, она прекрасно себя чувствует, и сердце у нее такое же доброе, как было у Исмей.

Здравый смысл вернулся во вселенную. Если у Исмей была сестра, возможно, существовало и объяснение, которое не противоречило законам мира и логике, привычным Райану.

– Вы поддерживаете отношения с Исменой?

– Исменой Мун, такова ее девичья фамилия, Клемм – фамилия Элвина. Мы с Исменой переписываемся, иногда говорим по телефону.

– Она по-прежнему живет в Денвере?

– Да, и живет в том самом доме, который принадлежал Исмей и Регги, купила его у Исмей, когда Исмей вышла замуж за вроде бы христианина Элвина. Хотя не мое это дело, ставить под вопрос чью-то веру, со стремянкой или без стремянки.

– Ванда Джун, что Кайра Уипсет рассказала вам обо мне?

– Даже не говорила с ней. Она знакома с одной женщиной, которая знала и меня, и про мою дружбу с Исмей. Они сказали, что вы ей очень благодарны за какое-то доброе дело, вот я вам и позвонила.

– Как я и говорил раньше, Исмей очень мне помогла в трудный момент моей жизни. Я хотел… отблагодарить ее за проявленную доброту. Но я не знал, что она умерла.

– Сынок, я бы с удовольствием выслушала твою историю о ее доброте, о том, что она для тебя сделала, чтобы добавить к моим воспоминаниям об Исмей.

– Я вам обязательно ее расскажу, Ванда Джун. Но не сейчас. Я надеялся, что вы сможете связать меня с ее сестрой, Исменой.

– Исмене очень недостает Исмей, и она с радостью пообщается с таким вежливым молодым человеком, как ты, готовым сказать что-то доброе о ее сестре. Я дам тебе номер ее телефона.

Глава 46

В «Мерседесе», на обратном пути в аэропорт, Джордж Зейн сидел за рулем, Кэти Сайна – рядом с ним, а Райан, откинувшись на спинку заднего сиденья, вновь и вновь тасовал фотографии трех женщин, Терезы, Лили и Исмей, умерших половинок пар однояйцевых близняшек. У каждой осталась живая сестра.

Саманта говорила, что ткань хороших историй очень сложная. Она сплетается из самых разных нитей. Недостатки и достоинства персонажей, намерения, противоречащие действиям, личная философия, основанная на жизненном опыте, манеры и привычки, различия и противоречия, обыденности и эксцентричности, точки зрения и особенности речи. Визуальные образы, запахи, поднимающиеся со страницы, звуки, которые слышит мысленное ухо, метафоры и сравнения. Нити эти Саманта могла перечислять и перечислять. Райан запомнил только малую часть.

Потом на ткани начинают проступать рисунки. Некоторые воспринимаются как сюжетные линии, они – словно разметка на автостраде и ограждающие барьеры. Следуя им, читатель добирается до пункта назначения, не боясь заблудиться в объездных путях малозначащих событий. Другие рисунки тоже связаны с сюжетом, они придают истории цель и значение, отчасти это законы построения произведения, как скажем, в сонете, отчасти – правдивость описания человеческих страданий, без которой печальную песню не стоит и петь.

Самые трудные для понимания рисунки, самые интригующие и обычно самые зловещие, проступают из подтекста, не из напечатанных буковок, которые на виду, а из скрытого значения истории. Чем меньше думаешь об этих рисунках, тем лучше их понимаешь, потому что это рисунки первейших истин, некоторые из них разум современных людей отвергает на сознательном уровне.

Всматриваясь в фотографии трех мертвых женщин, Райан подозревал, что этот рисунок близняшек, вроде бы ключевой для сюжета, на самом деле проступал из подтекста, а потому чем в большей степени он на нем сосредотачивался, тем дальше уходил от откровения, которое искал.

В желтом ветре горящие фары автомобилей, казалось, зависали на перекрестках, с пальм срывало засохшие листья, перекати-поле подхватывало на пустырях и забрасывало на улицы. Автомобили раскачивались, стекла дребезжали, ветер демонстрировал такую силу, что язычник, наверное, мог бы приносить ему в жертву корзины цветочных лепестков, чтобы, подхватив их, ветер смилостивился и не уничтожал все живое.

Положив фотографии в конверт, Райан вышел из кабинета.

– Джордж, Кэти, отсюда я лечу в Денвер. Не знаю, нужен ли мне сопровождающий, но есть шанс, что защита все-таки понадобится. И я бы хотел, чтобы рядом был человек, имеющий лицензию на ношение оружия.

– У нас обоих есть лицензия штата Колорадо, – ответил Зейн, – и Кэти так же хорошо владеет пистолетом, как и я. Чего уж там, она – более меткий стрелок.

– Готова поставить на это двадцать долларов против одного, – ввернула Кэти.

– Вы готовы лететь в Колорадо, Кэти? – спросил Райан.

– У меня с собой только одна смена белья.

– Больше вам и не понадобится. Завтра мы вернемся в Калифорнию.

По правде говоря, он сомневался, что пятидесятивосьмилетняя Исмена, милейшая женщина, по словам Ванды Джун, могла представлять угрозу его безопасности.

Райан хотел, чтобы его сопровождал скорее компаньон, чем телохранитель. Прошлый год он провел практически в одиночестве, и недостаток общения начинал сказываться.

А Денвер представлялся ему слишком опасным местом, чтобы оказаться там одному. В прошлый раз он прилетел туда в смятении чувств (в таком же состоянии летел и сейчас), а улетал глубоко потрясенным, в одном шаге от отчаяния.

Кроме всего прочего, Райану хотелось задать Кэти один вопрос с того самого момента, когда он увидел ее в гараже Спенсера Баргхеста. Чувствовал, что ему необходимо задать его. Крайне важный вопрос. Он просто не знал, каким он будет. Вопрос этот уже начал формироваться в глубинах его сознания. И оставалось надеяться, что в Денвере он поднимется на поверхность.

* * *

Через сорок минут после вылета из Лас-Вегаса, высоко на Ютой, Райан поднялся с кресла, извинился и прошел в туалет.

Упал на колени перед унитазом, его вырвало. Желудок дал о себе знать еще перед взлетом, а в полете стало только хуже.

Райан дважды прополоскал рот, вымыл руки. Его поразила бледность пальцев, они стали белыми как мел.

Посмотрев в зеркало, Райан увидел, что лицо еще бледнее, чем пальцы. Губы стали бесцветными.

С неохотой встретился взглядом со своими глазами и по какой-то причине подумал об Элвине Клемме, оказавшейся под рукой стремянке, оказавшемся под рукой бетонном блоке, о шелковом шарфе и так вовремя случившемся инфаркте.

Ноги стали ватными, он опустился на сиденье унитаза. Руки дрожали. Райан переплел пальцы в надежде унять дрожь.

Не помнил, когда поднялся, чтобы вновь вымыть руки. Пришел в себя, когда уже намыливал их.

Снова сидел на унитазе, когда услышал постукивание. Сердце его ускорило бег, пока он не понял, что стучат в дверь.

– Как вы? – спросила Кэти Сайна.

– Извините. Да. Извините.

– Все в порядке?

– Немного замутило, – объяснил он.

– Вам что-нибудь нужно?

– Одну минуту. Только одну минуту.

Сайна ушла.

Вырвало его, конечно, не от воздушной болезни, а от страха перед тем, что он найдет на земле, в Денвере, в доме Исмены Мун, который ранее был домом Исмей.

Глава 47

Оставив над собой звезды и луну, они спустились сквозь толстый слой облаков, полный воздушных ям, и внизу появился Денвер, сверкающий огнями в чистом ночном воздухе.

С борта самолета Райан позвонил Исмене, рассказав лишь, что ее умершая сестра сделала ему доброе дело, которое он никогда не забудет, он находится в Денвере и хотел бы заехать в гости, чтобы побольше узнать об Исмей. После того как Исмена с радостью согласилась, он договорился о том, чтобы в аэропорту его ждал «Кадиллак Эскалада».

Этот январский вечер выдался таким морозным, что и холодные руки Райана в сравнении с воздухом казались теплыми. Дыхание паром клубилось у рта, даже рассеивалось не сразу.

Желудок угомонился, в отличие от нервов, и после того, как свои небольшие дорожные сумки они поставили в багажное отделение «Эскалады», Райан попросил Кэти сесть за руль. Устроившись на пассажирском сиденье, прочитал вслух адрес Исмены с листка блокнота, и Кэти ввела его в навигатор.

Водила она отлично, управляла большим внедорожником с такой легкостью, будто проехала на нем пятьдесят тысяч миль. Райан подозревал, что столь же непринужденно она бы справилась не только с оружием или автомобилем, но и с любым техническим устройством, агрегатом, инструментом, потому что предпочитала их людям.

Сам процесс вождения вызывал у нее чуть заметную подсознательную улыбку, лицо перестало быть маской, таким расслабленным Райан его еще не видел.

– Нужно ли мне знать, кто эта женщина и почему мы к ней едем? – спросила Сайна.

Он рассказал, как Исмей Клемм поддерживала его при взятии биопсии сердечной мышцы… и об интересной подробности, о которой узнал только сегодня: медсестра умерла за двадцать один месяц до их встречи.

И не увидел на лице Кэти той реакции, которой мог бы ожидать. Улыбка осталась, она по-прежнему смотрела на дорогу, словно он не сказал ей ничего удивительного, наоборот, оглядев низкое небо, поделился мыслью о том, что скоро пойдет снег.

– Двадцать один месяц, – повторила она. – И что, по-вашему, из этого следует?

– Исмена и Исмей – однояйцевые близнецы.

– Так вы… что? Думаете, что в лабораторию, когда у вас брали биопсию, приходила Исмена?

– Возможно. Вероятно.

– Но она назвалась Исмей. Зачем?

– Вот это я и хочу выяснить.

– Полагаю, хотите.

Он ждал продолжения. Но Кэти ехала молча, произнося только: «Да, мэм» всякий раз, когда женский голос навигационной системы выдавал очередную инструкцию.

В силу особенностей той деятельности, которой занималась Кэти, ее специально инструктировали: внимательно прислушивайся к тому, что рассказывает клиент о своих проблемах, и не проявляй любопытства к той части истории, которую он решил оставить за кадром. Но ее способность имитировать полное отсутствие заинтересованности казалась фантастической.

Когда навигатор объявил, что до последнего поворота налево триста ярдов, Райан узнал парк, в котором росли осины, и церковь за ним.

– Остановитесь, – попросил он. – Я знаю это место. Если ее дом за углом, мы сможем дойти до него пешком.

Легкие куртки, в которых они прилетели из Невады, не предназначались для такой холодной погоды, но по-прежнему стоял полный штиль, так что их хотя бы не продувал ледяной ветер. Сунув руки в карманы, они вошли в парк.

Осины полностью сбросили листву. На фоне темного неба голые ветви образовывали самые разные геометрические фигуры.

Недавно выпавший снег, еще не растоптанный детскими сапожками, покрывал траву, выложенные плитами известняка дорожки выглядели словно каналы темной воды, проложенные в белизне.

– Однажды я здесь уже побывал, – сообщил Райан своей спутнице. – Шестнадцатью месяцами раньше.

Она шагала рядом с ним и ждала продолжения.

– В тот раз я испытал самый мощный приступ дежавю. Воздух и тогда словно застыл, но осины шептались, как шепчутся в любой день, пока не сбрасывают листву. И я подумал, что всегда очень любил этот звук… а потом осознал – прежде никогда его не слышал.

Лампа на столбе освещала железную скамью. Сосульки свешивались с передней кромки, под ними на плитах из известняка блестели островки льда.

– Сидя на этой скамье, я нисколько не сомневался, что в прошлом частенько сиживал здесь, во все времена года и при любой погоде. И я почувствовал невероятно сильную ностальгию по этому месту. Странно, не так ли?

Кэти снова удивила его, ответив:

– Не так чтобы очень.

Райан посмотрел на нее. Ощущая его взгляд, она, однако, не повернулась к нему.

– Сейчас вы ничего такого не ощущаете? – спросила Кэти, изучая хитросплетения осиновых ветвей.

Дрожа всем телом, Райан оглядел парк.

– Нет. На этот раз это самое обычное место.

Они подошли к лестнице, которая вела к высоким дубовым дверям церкви Святой Джеммы, над которыми горела керосиновая лампа в форме колокола.

– Я знал, как будет выглядеть церковь, до того, как вошел в нее. А когда вошел… почувствовал, что вернулся в горячо любимое место.

– Войдем туда и сегодня?

Хотя Райан понимал, что определить так быстро его местонахождение и последовать за ним из Невады невозможно, он почему-то подумал, что, войдя в церковь, встретит там поджидающую его женщину с лилиями и ножом, только на этот раз без лилий.

– Нет. Теперь я не чувствую ничего особенного. Та же история, что и с парком, – обычное место.

Мочки уже пощипывал мороз, глаза слезились, холодный воздух чуть отдавал аммиаком.

С другой стороны церкви находилось большое кладбище. Его не окружал забор, вдоль центрального прохода горели фонари.

– Кладбища я в прошлый раз не увидел, – признался Райан. – Так далеко не заходил. Церковь покидал таким… напуганным, наверное, что мне более всего хотелось вернуться в отель. Я думал, что меня отравили.

Последняя фраза, похоже, произвела на Кэти наибольшее впечатление. Когда они проходили мимо кладбища, направляясь к перекрестку, она, после долгой паузы, спросила:

– Отравили?

– Отравили или напичкали галлюциногенами. Это долгая история.

– Какой бы долгой она ни казалась, мне представляется, что яд или галлюциногены – очень уж странное объяснение.

– Странное в сравнении с чем?

Она пожала плечами.

– В сравнении с каким-либо другим объяснением, которое вы не хотите рассматривать.

Ее ответ взволновал Райана, внезапно ему стало не по себе от близости кладбища.

– Готов спорить, она похоронена здесь.

– Вы про Исмей Клемм?

– Да.

– Хотите поискать ее могилу?

– Нет, не в темноте, – ответил Райан, скорчив гримасу припорошенным снегом надгробным камням.

В первом квартале после поворота налево дома стояли на одной стороне, фасадом к кладбищу.

Шестой дом, построенный в викторианском стиле, с изящными карнизами и фигурными наличниками, принадлежал Исмене Мун. На крыльце горел фонарь.

Тюль на окнах и бронзовая колотушка на двери в форме херувима, держащего в обеих руках корону, предсказывали стиль внутреннего убранства комнат.

Дверь открыла стройная симпатичная женщина лет шестидесяти пяти. С седыми волосами, кожей цвета кофе с молоком, с большими, ясными карими глазами. Черные туфли на платформе, синее трикотажное платье с узким белым воротничком и белыми манжетами говорили о том, что она недавно вернулась с вечерни или какой-то другой церковной службы.

– Добрый вечер, мэм, – поздоровался Райан. – Я – Райан Перри, а это моя помощница, Кэти Сайна. Мы договаривались о встрече с Исменой Мун.

– Так это я, – ответила женщина. – Очень рада познакомиться с вами. Заходите, заходите, а не то подхватите пневмонию из-за такой погоды.

Исмена и Исмей не были ни однояйцевыми, ни вообще близнецами.

Глава 48

Их встретила викторианская гостиная: обои в цветочек, темно-бордовые шторы по сторонам каждого окна, тюлевые занавески между ними, чугунный камин с подставкой для котелка, мраморная каминная доска и боковины, горка с хрусталем, два честерфилда[41], комнатные растения в горшках, скульптуры на пьедесталах, столик у стены, накрытый бордовой скатертью, и везде – с любовью расставленные фарфоровые статуэтки, фарфоровые птички, фотографии в рамках, разнообразные сувениры.

Исмена Мун приготовила кофе, который разливала из викторианского серебряного кофейника, поставила на стол вазочку с экзотическими пирожными.

Если Райан рассчитывал на пятнадцатиминутный визит с тем, чтобы узнать всю правду о случившемся в кардиологической лаборатории в тот день, когда доктор Гапта делал ему биопсию, то Исмена решила устроить прием. Благо повод для этого был: возможность поговорить на одну из ее любимых тем – о горячо любимой сестре Исмей. И конечно же, Райан не нашел в себе силы разочаровать такую милую и обаятельную женщину.

А кроме того, его теория однояйцевых близнецов лопнула, как воздушный шар, напоровшийся на шпиль церкви. Ему требовалось рациональное объяснение одного простого факта: каким образом женщина, умершая за двадцать один месяц до этого, могла говорить с ним в тот день, когда у него брали биопсию сердечной мышцы? Узнав о третьей сестре, Исмане, он вновь обрел надежду, что у Исмей все-таки была сестра-близняшка, но тут же выяснилось, что Исмана, старшая из трех сестер, умерла еще раньше Исмей.

– Я понимаю, что схожесть имен навела вас на мысль о близнецах, – услышал он от Исмены. – Но все эти имена – производные от имени Эми, очень популярного в Викторианскую эпоху. Их очень много. Эмиа, Эмис, Эсми и так далее.

Викторианская эпоха, по словам Исмены, зачаровывала все семейство Мун, начиная с дедушки, доктора Уилларда Муна, одного из первых чернокожих дантистов к западу от Миссисипи, у которого лечились главным образом белые. Исмей ко всему викторианскому относилась более прохладно, чем Исмена, но, как все в семье Мун, много читала, и ее любимые писатели жили и творили в девятнадцатом веке, главным образом в викторианской его части.

Исмена указала на уставленную стеллажами с книгами нишу, примыкающую к гостиной. С двумя удобными креслами и торшерами.

– Больше всего на свете она любила сидеть в одном из этих кресел с книгой в руках.

Исмена продолжала говорить, а Райан подошел к стеллажам. Среди прочего увидел полные собрания сочинений Диккенса и Уилки Коллинза.

Продвигаясь вдоль стеллажей, обогнул белый мраморный бюст на пьедестале.

– Это была ее любимая вещица, – прокомментировала Исмена. – Разумеется, у нее бюст стоял на полочке над дверью гостиной, как в поэме, но я побоялась оставить его там. Еще свалится на голову.

– В какой поэме? – спросила Кэти.

– В «Вороне», – ответила Исмена. – Она очень любила По. Причем стихи больше, чем прозу.

Пока она говорила, Райан подошел к книгам По.

А Исмена процитировала по памяти:

– «Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво/ И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей/ Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,/ Он взлетел – и сел над ней».

У Райана на мгновение перехватило дыхание. Не потому, что эту поэму он не знал (знал, конечно), и не из-за ее лиричности и великолепия: легко узнаваемый стиль По, его ни на кого не похожий голос, казалось, имел непосредственное отношение к странным событиям последних шестнадцати месяцев.

А когда он снимал с полки томик стихотворных произведений По, еще более сильное чувство прикосновения к сверхъестественному накатило на Райана, потому что в этот самый момент раздался голос Кэти:

– «Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,/ Задремал я над страницей фолианта одного…»

– «И очнулся вдруг от звука, – вдруг неясный звук раздался, – радостно подхватила Исмена. – Будто кто-то вдруг застукал,/ Будто глухо так застукал в двери дома моего».

– Не уверена, что я помню… – Кэти запнулась, – но, кажется… «Гость, – сказал я, – там стучится в двери дома моего,/ Гость – и больше ничего».

– Но это был не только гость, не так ли? – спросила Исмена. – Во всяком случае, в одном творении мистера По.

Постукивание.

Исмей знала о постукивании.

После биопсии, когда он лежал в полудреме в примыкающей к лаборатории комнате, она сказала ему: «Ты слышишь его, не так ли, дитя? Да, ты слышишь его».

Он не понимал, каким образом она узнала о постукивании, но, разумеется, так ли это было важно теперь, когда выяснилось, что она умерла чуть ли не двумя годами раньше.

«Ты не должен его слушать, дитя».

Он наугад раскрыл томик поэзии и увидел стихотворение, которое называлось «Город среди моря».

– Исмей знала наизусть все стихотворения и поэмы мистера По. За исключением «Аль-Аараафа». Говорила, что не может заставить себя полюбить это стихотворение.

Райан проглядывал начало «Города среди моря» и нашел строки, которые не мог не прочесть вслух:

– «С небес не упадут лучи/ На город тот в его ночи./ Но снизу медленно струится/ Глубинный свет из мертвых вод – / Вдруг тихо озарит бойницы,/ Витающие… купол… шпицы…/ Колонны царственных палат/ Или беседки свод забытый,/ И каменным плющом увитый…»

Должно быть, его голос дрожал или как-то иначе выдавал охвативший Райана страх, потому что Исмена Мун спросила: «Вам нехорошо, мистер Перри?»

– Мне снился такой сон, – ответил Райан. – Не один раз.

Он продолжил чтение, уже про себя, потом оторвался от книги, поняв, что обе женщины смотрят на него, ожидая дальнейших подробностей.

Но Райан предпочел уклониться от пояснений.

– Мисс Мун, я вижу у вас на полке чуть ли не десяток сборников стихотворных произведений По.

– Исмей покупала эту книгу всякий раз, когда она выходила с новыми иллюстрациями.

– Могу я приобрести у вас одну из них? Мне хочется оставить ее у себя… как память об Исмей.

– Я не возьму у вас и цента. Берите ту, которая вам понравилась. Но вы еще ничего не рассказали о том добром деле, которое она для вас сделала.

С книгой в руке он вернулся к честерфилду, на котором сидела Кэти, и начал рассказывать историю, лишь чуточку приправленную правдой. Время сместил назад, до смерти Исмей, о пересадке сердца не упомянул, заменил на коронарное шунтирование. Признался, что очень боялся умереть, но Исмей постоянно подбадривала его, и после регулярно звонила, и в итоге помогла ему избежать глубокой депрессии.

История, похоже, получилась хорошей, потому что тронула Исмену до слез.

– Это она, все так, такой Исмей и была, всегда старалась помочь людям.

А вот Кэти Сайна наблюдала за ним с сухими глазами.

* * *

Исмена надела полусапожки и пальто и повела их на другую сторону улицы. На кладбище нашла могилу Исмей, направила луч фонаря на надгробный камень.

Райан подумал, что все пошло бы совсем по-другому, найди он это кладбище и эту могилу в свой прошлый прилет в Денвер, до трансплантации сердца.

Глава 49

Когда они сели в «Эскаладу», говорить Райану не хотелось, да он и не знал, что может сказать. Кэти демонстрировала профессионализм, не задавая никаких вопросов.

Разрисованное отраженным светом города, пятнистое черно-желтое низкое небо, казалось, медленно тлело. И с него на ветровое стекло падал снег-пепел.

В отеле ее номер находился четырьмя этажами ниже, чем его.

– Хороших вам снов, – пожелала она, выходя из лифта, и двери кабины захлопнулись.

Поскольку Райан взял с собой только небольшую дорожную сумку, от услуг коридорного он отказался. Едва Кэти оставила его в лифте одного, желудок поднялся к горлу, словно кабина полетела вниз.

Вместо этого доставила на положенный этаж, где Райан и нашел отведенный ему «люкс».

За окнами в мрачном свете раскинулся Денвер, словно Райан перенес в реальность город среди моря, который видел во сне.

Сев за стол, он принял положенные лекарства, запивая их пивом из бара.

Проглотив две таблетки и пять пилюль, открыл книгу поэзии и начал пролистывать с самого начала.

Нашел стихотворение под названием «Озеро», и в нем рассказывалось об озере из его сна, прекрасном в своем уединении, окруженном черными скалами и высокими соснами.

Когда добрался до «Города среди моря», про себя прочитал стихотворение дважды, а последние четыре строки и в третий раз, уже вслух:

– «Когда на дно, на дно – без вскрика,/ Без стона – город весь уйдет,/ Восстанет ад тысячеликий/ Ему воздать почет».

Чуть дальше он нашел еще один свой сон в стихотворении «Заколдованный дворец»[42].

И привычная логика никак не могла объяснить ему ни роль Исмей Клемм в его жизни, ни эти сны, навеянные произведениями ее любимого автора.

Что же касается сверхъестественного объяснения, то Райан не привык плавать в морях суеверий. И ему совершенно не хотелось нырять в эти опасные воды.

Он не верил в призраков, но, если Исмей была призраком, не мог понять смысл ее появления в лаборатории.

И уже собрался закрыть книгу, не пролистав до конца, когда вспомнил, что точно так же поступил в кабинете Баргхеста после того, как нашел фотографию Терезы… и сумел найти фотографию Исмей Клемм лишь на шестнадцать месяцев позже и двенадцатью карманами дальше.

И предпоследнее стихотворение в этой книге, озаглавленное «Колокола», напомнило ему еще одну фразу Исмей. Услышал ее ясно и отчетливо, словно медсестра сейчас находилась рядом с ним, в этом самом «люксе».

«Если услышишь железные колокола, приходи ко мне».

Стихотворение Эдгара По «Колокола»[43] состояло из четырех частей, и Райан прочитал их с нарастающей тревогой. В первой части колокольчики радостно звенели на рождественских санях. Во второй речь шла о гармонии свадебных колоколов. В третьей стихотворение становилось более мрачным, напоминая о пожарных колоколах и человеческой трагедии, которую они предсказывали. В четвертой говорилось о железных колоколах, которые раскачивают призраки высоко на колокольне, об унылости их звона.

– «Каждый звук из глотки ржавой, – продекламировал Райан, – Льется вдаль холодной лавой,/ Словно стон».

Слова эти, произнесенные вслух, обеспокоили его еще сильнее, чем когда он просто их читал, и Райан замер в тишине.

Ритмика строк, повторяемость слов вернули его в какофонию и грохот звенящих колоколов, которые разбудили его на больничной койке в ночь перед трансплантацией.

Он мог видеть, обонять, слышать ту палату, Уолли у окна, смотрящего вниз, вниз, вниз, волны ржавого звука, блеск каждой поверхности, даже свечение теней, вибрация от ударов колоколов в костях, их звон, будоражащий кровь, запах ржавчины, красной и горькой пыли, накатывающий волна за волной.

Наконец Райан отложил книгу в сторону.

Он не знал, как все это трактовать. Он не хотел знать, как все это трактовать.

Знал он другое – что не сможет заснуть. В его нынешнем состоянии.

А ему так хотелось заснуть. И спать безо всяких сновидений. Не мог он и дальше бодрствовать.

Вот и совершил поступок, который никогда не одобрил бы доктор Хобб, касательно его, Райана, или любого другого своего пациента с пересаженным сердцем. Воспользовался содержимым бара и убаюкал себя несколькими стаканами джина с тоником.

Глава 50

В «Лирджете» Райан поначалу сел отдельно от Кэти Сайны. Поскольку проснулся с похмельем и ему требовалось время, чтобы избавиться от головной боли, успокоить желудок плотным завтраком и взять себя в руки, из Денвера они вылетели довольно поздно. Суета перед вылетом, взлет, разворот над Скалистыми горами могли привести к тому, что завтрак попросится назад, вот Райан и предпочел начать полет в одиночестве.

И только когда они легли на основной курс, подошел к Кэти. В салоне кресла стояли лицом друг к другу, разделенные столиком. Он сел, и Кэти, закончив чтение абзаца, оторвалась от журнала.

– У вас удивительный самоконтроль, – заметил Райан.

– Вы так решили, потому что я заставила вас ждать десять секунд, дочитывая до красной строки?

– Нет. Ваш самоконтроль проявляется во всем. И демонстрируемое вами отсутствие любопытства впечатляет.

– Мистер Перри, каждый день жизнь предлагает нам гораздо больше, чем мы можем понять. Если бы я гонялась за всем, что вызывает у меня любопытство, у меня не осталось бы времени на ту часть жизни, которая мне понятна.

Подошла стюардесса, чтобы узнать, не хотят ли они что-нибудь съесть или выпить. Райан для окончательной опохмелки заказал «Кровавую Мэри», Кэти – черный кофе.

– В любом случае, – продолжила она, когда стюардесса отошла, – понимание того, что важно, приходит, если проявить терпение.

– А что важно для вас, Кэти?

Она держала журнал в руках, заложив пальцем страницу, словно собиралась продолжить чтение. Теперь же отложила его в сторону.

– Вы уж не обижайтесь, но о том, что для меня важно, а что – нет, я бы никогда не стала говорить с незнакомцем в самолете, чтобы скоротать время.

– Мы – незнакомцы?

– Не совсем, – на том и замолчала.

Райан всмотрелся в нее. Пышные черные волосы, высокий лоб, широко и глубоко посаженные глаза, нос с легкой горбинкой, чувственный рот, волевой подбородок, сильная, но женственная линия челюсти. Его взгляд вернулся к ее гранитно-серым глазам, которые словно раскатывали тебя в тонкий слой теста на гранитном столе пекаря. При всей привлекательности Кэти, ей недоставало физического совершенства Саманты, однако Райан чувствовал, что глубоко внутри они с Самантой очень схожи, а потому ему с ней было легко.

– Годом раньше мне пересадили сердце.

Кэти ждала.

– Я радуюсь, что живу. Я благодарен. Но…

Он замолчал, не зная, как продолжить, и во время паузы стюардесса успела принести «Кровавую Мэри» и кофе.

Как только перед ним поставили коктейль, желание выпить его пропало. Полный стакан так и остался на подставке, чуть утопленной в подлокотник.

И когда Кэти пригубила кофе, Райан продолжил:

– Мне пересадили сердце молодой женщины, которая получила в автомобильной аварии несовместимую с жизнью травму головы.

Кэти уже знала, что умершая Исмей (или какая-то женщина, выдававшая себя за Исмей) приходила к нему до того, как ему пересадили сердце, и она знала, что ему часто снился сон, может и не один, связанный с медсестрой. Теперь Райан видел, как пытается она объединить все эти составные части в общую картину, но вопросов пока не последовало.

– Женщину звали Лили. Как выяснилось, у нее осталась сестра, однояйцевая близняшка.

– Вы не сомневались, что у Исмей тоже есть сестра-близняшка.

– Я думал, что однояйцевые близнецы – главная идея. Мне требовалось понять смысл этой идеи. Но, возможно, близнецы – всего лишь мотив.

Его терминология определенно поставила ее в тупик, но она по-прежнему молчала.

– В любом случае сестра Лили… я думаю, она сидела за рулем, когда произошла эта авария.

– Мы можем легко это выяснить. Но почему это так важно?

– Мне кажется, что чувство вины ест ее поедом. Она не может этого выдержать. И обращается к тому приему, который психиатры называют переносом.

– Перекладывает свою вину на вас?

– Да. Из-за того, что я получил сердце Лили, ее сестра винит меня в смерти своей близняшки.

– Она опасна?

– Да.

– Тогда этим не может заниматься только частная охранная фирма. Позвоните в полицию.

– Этого мне делать не хочется.

Теперь ее серые глаза приняли оттенок облаков, над которыми они летели, и взгляд Кэти скрывал ее мысли так же хорошо, как облака – лежащую под ними землю.

– Вы задаетесь вопросом, почему мне не хочется этого делать, – прервал Райан паузу. – Я тоже им задаюсь.

Он отвернулся, какое-то время смотрел в иллюминатор.

– Идя на операцию, я не представлял себе, какая это эмоциональная нагрузка… жить с сердцем другого человека. Это великий дар… но и тяжелая ноша.

Пока он вновь смотрел в иллюминатор, Кэти не отрывала от него глаз, а когда повернулся, спросила:

– Почему это ноша?

– Так уж получается. Все равно… будто ты берешь на себя обязательство жить не только за себя, но и за того человека, который отдал тебе свое сердце.

Кэти очень долго молчала, глядя на чашку, и Райан уже подумал, что сейчас она раскроет журнал и будет допивать кофе за чтением.

– Когда мы впервые встретились в Вегасе, – вновь заговорил он, – шестнадцатью месяцами раньше, помните, как вы сказали мне, что я одержим собственной смертью, чувствую, что топор падает, но не могу понять, кто наносит удар?

– Помню.

– Помните, как вы сказали мне, что, составляя список врагов, нужно держать в голове причины насилия?

– Разумеется.

– Похоть, зависть, злость, алчность и месть. Толковый словарь говорит, что алчность – ненасытное стремление к богатству.

Кэти допила кофе, отставила кружку в сторону, но не раскрыла журнал. Вместо этого встретилась с Райаном взглядом.

– Вы думаете, под алчностью следует понимать стремление не только к деньгам? – спросил Райан.

– Синоним алчного – жаждущий чужого. Человек, который хочет забрать все, принадлежащее другому, не только деньги.

Подошла стюардесса, спросила, не принести ли еще кофе, что не так с «Кровавой Мэри»? Забрала и пустую кружку, и полный стакан.

После ее ухода Кэти заговорила первой:

– Мистер Перри, я должна задать ужасный вопрос. Прямой, в лоб. Вы хотите умереть?

– С чего у меня может возникнуть такое желание?

– Хотите?

– Нет. Черт, нет. Мне только тридцать пять.

– Вы не хотите умирать? – вновь спросила она.

– Меня ужасает сама мысль о смерти.

– Тогда вы должны предпринять определенные шаги, и вы знаете, какие именно. Но, помимо обращения к властям, от вас потребуется кое-что еще. Я думаю, вы должны… совершить героический поступок.

– О чем вы?

Вместо того чтобы ответить, Кэти повернулась к иллюминатору и посмотрела на поле белых облаков, под которыми скрывалась земля.

В падающем в иллюминатор свете кожа женщины казалась полупрозрачной, и, когда Кэти приложила несколько пальцев к стеклу, у Райана вдруг возникло ощущение, что, будь у нее такое желание, она сможет продавить этот барьер, тонкий, как мембрана, менее прочный, чем поверхность воды в пруду.

Он не повторил свой вопрос, понял, что это молчание отличается от прежних и нарушать его ни в коем случае нельзя.

В конце концов Кэти повернулась к нему, заговорила:

– У вас, возможно, нет времени для героического поступка. Чтобы он принес вам пользу, потребуется будущее, отданное искупительной работе.

Прямота взгляда, тон голоса, жар слов указывали, что говорит она от души и верит в свои слова.

Райан не стал просить ее дать пояснения, потому что помнил сказанное ею чуть раньше: понимание приходит с терпением. И подозревал, что на любой заданный им вопрос получит тот же совет.

– Что вы должны сделать, – продолжила Кэти, – так это предложить себя в качестве жертвы. – Возможно, она увидела недоумение на его лице, поэтому уточнила: – Страдать ради других, мистер Перри. Если вам достанет мужества и силы духа предложить себя в жертву на всю оставшуюся жизнь.

Если бы Райана попросили конкретизировать предложенный Кэти путь, наверное, у него бы не получилось. Но глубоко в душе он знал, что она заложила в него семечко истины, которое со временем прорастет, и тогда он все поймет.

Без единого слова он вернулся в то самое кресло, где сидел в самом начале полета, и они больше не разговаривали, пока не вышли из самолета.

Пролетая над Аризоной, Райан думал о том, что ему совсем не обязательно возвращаться домой, где его поджидала сестра Лили. Он мог улететь куда угодно, в Рим, Париж или Токио. Мог провести остаток жизни в бегах, но со всеми удобствами, и не растратить своего состояния.

Тем не менее он вернулся в Южную Калифорнию, где день тоже выдался ненастным, а в океане бушевал шторм.

Уже на летном поле, прежде чем сесть в лимузин, который вызвал для нее Райан, Кэти подошла к нему.

– Вы помните, что я говорила о причинах насилия. Но вы помните и главную причину… всегда истинный мотив убийцы?

– Ненависть к правде. И произрастающее из нее стремление к хаосу.

К его удивлению, Кэти поставила на бетон дорожную сумку и обняла его, не как женщина обнимает мужчину, не с любовью, а с надеждой и верой. Шепнула на ухо несколько слов, подхватила сумку и направилась к ожидающему ее автомобилю.

Выезжая из аэропорта в своем лимузине, Райан вновь подумал о побеге. Они могли доехать до Сан-Франциско. Там бы он купил новый автомобиль и дальше поехал сам, сначала до Портленда, потом на восток до Бойсе[44], далее в Солт-Лейк-Сити, Альбукерке[45], Амарилло[46]. Проводить ночь или две в каждом месте, устроить себе долгое дорожное путешествие.

Зазвонил мобильник.

Он посмотрел на дисплей. Звонил отец.

– Что за дерьмо тут творится, сын? – спросил он, когда Райан ответил.

– Папа?

– Как глубоко ты вляпался в это дерьмо? Собираешься в нем утонуть? И мне что, захлебываться им вместе с тобой?

– Папа, успокойся. Не надо так волноваться. Что случилось?

– Вайолет[47] случилась, прямо здесь, прямо сейчас, так что быстро кати сюда.

Поначалу Райан не понял, о чем говорит отец, но быстро сложил два и два.

– Вайолет, – повторил он.

– Какие у тебя дела с этой рехнувшейся сукой, сын? Ты совсем выжил из ума? Вышвырни ее отсюда. Немедленно вышвырни ее отсюда.

Лили и Вайолет, сестры в жизни – сестры навсегда.

Глава 51

Девятью годами раньше Райан купил дома матери и отцу, Джейнис и Джимми, и определил им ежемесячное содержание. Учитывая полное безразличие, с каким они воспитывали его, плюс те нередкие случаи, когда безразличие приправлялось безумием и жестокостью, он не чувствовал себя в долгу перед ними. Но стал знаменитостью, по крайней мере в деловом мире, и средства массовой информации только и ждали случая размазать по стенке такого, как он, если бы выяснилось, что его родители живут в нищете. А кроме того, он испытывал удовлетворенность от осознания, что относится к ним лучше, чем они относились к нему.

Поскольку Джейнис и Джимми развелись, когда Райану исполнилось девятнадцать, мать он поселил в доме на холмах Лагуна-Бич, из окон которого открывался вид на океан, а отца – в квартале от берега в Корона-дель-Мар. Джейнис предпочитала большие комнаты, Джимми хотелось жить в уютном бунгало. Такое Райан ему и нашел, площадью в 200 квадратных метров.

Не зная, что его ждет, Райан попросил водителя остановить лимузин в квартале от дома. Дальше пошел пешком.

На каждом шагу думал о том, чтобы вернуться и подождать, пока Уилсон Мотт пришлет вооруженную подмогу.

Соединенные Штаты – одна из немногих стран, где богатый человек может жить спокойно, не окружая себя телохранителями. С тем чтобы обеспечить себе максимум свободы в обыденной жизни, Райан обращался к Мотту за вооруженным эскортом лишь в случае крайней необходимости.

В сложившейся ситуации, хотя благоразумие стояло за вооруженный эскорт, интуиция говорила, что он должен идти один. Райан чувствовал, что своими действиями сузил возможные варианты будущего до одного-единственного, и Судьба то ли оборвет здесь его жизнь, то ли даст ему еще один шанс. Только он сам мог спасти себя.

Райан открыл белую калитку в белом заборе из штакетника, прошел под аркой, оплетенной бугенвиллеей, зимой менее пышной, но все равно в ярко-алых цветах. Мощенная кирпичом дорожка привела его к крыльцу с боковыми решетками, увитыми кампсисом.

Порядок на участке поддерживала ландшафтная компания. Если бы этим занимался Джимми, трава на лужайке засохла бы, а сам участок превратился бы в джунгли, напоминающие декорации для третьего действия мюзикла «Маленький магазинчик ужасов».

Дверь Райан нашел приоткрытой. Звонить не стал, распахнул ее и вошел в дом.

Бывал он здесь редко, и всякий раз временна́я ловушка удивляла его и, чего уж там, вгоняла в депрессию. Если для большей части мира эра Водолея ушла в прошлое, то здесь часы остановились в 1968 году. Психоделические постеры, «Грейтфул дэд», «Слай энд Фэмили стоун», Хендрикс и Джоплин, «Джефферсон эйрплейн», пацифики[48], портреты председателя Мао, бамбуковые шторки, окаймленные выцветшими занавесками, и, разумеется, кальян на кофейном столике.

Джимми сидел на диване, а Вайолет, сестра Лили, стояла над ним, держа в руке пистолет с глушителем.

– Долго же ты сюда добирался, чел! – воскликнул Джимми, увидев сына. – Видишь, какая у нас ситуация. Уж не знаю, что ты там сделал, но разберись с этим немедленно, потому что у этой суки совсем съехала крыша.

Верхняя часть головы шестидесятитрехлетнего Джимми более всего напоминала бильярдный шар, но на затылке волос хватало, чтобы завязать их в конский хвост. Головная повязка у него была словно у Пигпена[49], усы напоминали Дэвида Кросби[50], бусы вроде бы носила Грейс Слик[51]. Единственным, что Джимми ни с кого не скопировал, оставались глаза, напоминающие горящие дыры, полные детской расчетливости и устремлений и тихого отчаяния. Пребывающие в вечном движении глаза, в которые Райан мог смотреть лишь после того, как его отец обкурился или закинулся, потому что в такие моменты страх, негодование и горечь тонули в химическом блаженстве.

– Бампинг, – шевельнулись губы Вайолет.

Услышав движение, Райан повернулся и увидел мужчину, входящего в гостиную из коридора. Азиата, ростом и телосложением с Райана, с пистолетом в руке.

Вайолет указала на Джимми:

– Уведи его в спальню. Пусть посидит там, пока все не закончится.

– Я не хочу туда идти! – заверещал Джимми. – Я не хочу идти с ним.

Вайолет приставила глушитель к его лбу.

– Папа, делай, что они говорят, – посоветовал Райан.

– Да пошли они. Фашистские говнюки.

– Она точно вышибет тебе мозги. Хуже он тебе точно ничего не сделает.

Облизывая губы и кончики усов, Джимми неуверенно поднялся с дивана. Худой, как скелет. Джинсы сзади обвисли, от зада ничего не осталось, из рукавов футболки торчали острые локти и тоненькие руки.

– Она измывается надо мной, – пожаловался Джимми. – Не разрешает свернуть «косячок». Скажи ей, что она должна разрешить.

– Папа, правила здесь устанавливаю не я.

– Это же твой дом, не так ли?

– Папа, иди с Бампингом.

– Что это за имя – Бампинг?

– Папа, достаточно.

– Купив твою компанию, они заодно купили и твои яйца?

– Да, купили, папа. Они купили мои яйца. А теперь иди с ним.

– Дерьмо. Вся это ситуация – полное дерьмо.

– Не мандариновая мечта, это точно.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Ничего.

– Что-то значит, это точно. Остряк.

Наконец-то Джимми позволил Бампингу отвести его через коридор в спальню. Дверь закрылась.

– А теперь очень медленно сними куртку.

– У меня нет оружия.

– Очень медленно, – повторила она.

Он снял куртку и бросил на диван, чтобы она могла его ощупать, если бы возникло такое желание. По ее команде снял и рубашку, положил рядом с курткой, потом поднял руки на уровень плеч, развел и сделал полный оборот, напоминая большую птицу.

Убедившись, что он не вооружен, Вайолет указала на лей-зи-бой[52].

– Забавно, – прокомментировал Райан, садясь.

– Тебе смешно?

– Я бы так не сказал. Но что забавно – так это любовь воинов величайшего поколения[53] и их никчемных потомков к лей-зи-боям.

Он сел, но не откинулся на спинку. А наоборот, чуть наклонился вперед.

– Где ты был? – спросила она.

– В Денвере.

Она держалась на расстоянии, не хотела подойти так же близко, как к Джимми.

– Убегал?

– Я думал об этом, – признал он.

– Я не ожидала, что ты придешь сюда.

– Если бы не пришел, ты бы его убила.

– Да.

– Полагаю, и сейчас можешь убить.

– Могу, – согласилась она, – и точно убью тебя.

– Может, я пришел не один.

– Ты приехал в лимузине, который припаркован в квартале отсюда. В нем только водитель. Он сидит в кабине, слушает очень плохую музыку и читает порнографический журнал.

Хотя страх Райана не уменьшился, его вдруг охватило спокойствие. И как бы он хотел, чтобы все дни последних шестнадцати месяцев были такими, как этот. Он избежал смерти, но потерял Саманту, потерял ощущение, что у него есть цель в жизни. Потерял способность просто радоваться. Аксиома, которой он всегда следовал: будущее заслуживает сегодняшнего тяжелого труда, – теперь вызывала у него серьезные сомнения. Он прибыл к очередному поворотному пункту. И здесь ему предстояло или двинуться к лучшему будущему, или закончить свой путь на этой земле.

– Если ты собираешься меня убить, имею я право хотя бы узнать почему?

Глава 52

Бамбуковые шторки, падавшие на подоконник, чуть подсвечивались снаружи, где еще по-прежнему стоял облачный день, но не пропускали свет ни в гостиную, ни в столовую, которая лежала за широкой аркой. Так что освещалась комната двумя притушенными торшерами, лавовой лампой[54], тремя ароматическими свечами в стеклянных стаканчиках на каминной доске и двумя стеклянными лампами с маслом, в котором плавали горящие фитили, – на кофейном столике.

Тени в комнате преобладали над светом, скругляли все острые углы, укрывали темной материей гладкие поверхности, играли со светом на потолке.

Женщина непрерывно перемещалась из света в тень. Ее плавные движения кому-то могли показаться и сонными, но только не Райану, который видел в них размеренность и смертоносную мощь тигра.

– Кто это? – спросила Вайолет, указав пистолетом на постер.

– «Деревенский Джо и рыба»[55], – ответил Райан.

– Я не вижу рыбы.

– Это название рок-группы. Они изменили мир.

– Каким образом они изменили мир?

– Не знаю. Так говорил мне отец.

Свет лампы раскрашивал ее лицо воображаемой пудрой и тушью, превращая в маску кабуки.

– А что это за вонь?

– Ароматические свечи и масло.

– Другой запах, замаскированный этими.

– Наверное, ты унюхала травку.

– Марихуану?

– Да. Этот дым впитывается в вещи. Вот отец и жжет ароматические свечи и масляные лампы, чтобы скрыть его.

– Почему он курит травку?

– Не знаю. Потому что курил всегда.

– Он – наркоман?

– Говорят, что марихуана – не наркотик.

– Разве марихуана не помогает расслабляться?

– Я марихуану не курю. Не знаю. Так говорят.

– Он не расслабился.

– Нет. И никогда не расслаблялся.

В черных слаксах, черном свитере и черной куртке, она тенью двигалась среди теней. По большей части лампы и свечи подтверждали ее присутствие, если только свет находил ее руки и лицо. Они светились золотом.

Райан знал, что должен выискивать возможность броситься на нее и попытаться отнять оружие. Очень часто она направляла пистолет не на него, а на экспонаты ностальгической коллекции Джимми.

Но он подозревал, что отвлекается Вайолет только для вида, чтобы спровоцировать его и нашпиговать свинцом.

– Это кто? – спросила она, указав еще на один постер.

– Другая группа. «Грейтфул дэд». Они тоже изменили мир.

– Как же они его изменили?

– Не знаю. Думаю, отец сможет тебе сказать.

– Я знаю, где живет твоя мать, но еще не встречалась с ней.

– Много потеряла.

– Она похожа на него?

– Да, но другая. Для нее это выпивка и мужчины, особенно мужчины, которые любят выпить.

– Я думаю о том, чтобы убить вас троих.

Райан промолчал.

– Это кто?

– Джим Моррисон и «Дорс».

– Они изменили мир?

– Насколько я слышал, да.

Когда Вайолет прошла в ту часть гостиной, что находилась позади лей-зи-боя, Райан повернул голову, потом начал поворачиваться сам.

– Смотри прямо перед собой, – она нацелила пистолет ему в переносицу.

Он подчинился.

– Если повернешь голову, чтобы оглянуться, я тебя застрелю. Люди на этих плакатах… где они сейчас?

– Не знаю. Многие умерли.

– То есть мир изменил их.

Он с трудом, но слышал ее мягкие шаги. Должно быть, она что-то взяла, посмотрела, с легким стуком поставила на прежнее место. В растягивающейся паузе он лихорадочно искал вопрос или фразу, которая позволит ему хоть в относительной степени взять контроль над разговором.

Ее голос раздался так близко, что он вздрогнул, над правым ухом.

– Я назвала твоему отцу мое имя. Ты знаешь, как звали мою сестру?

В вопросе слышалась жесткость полицейского детектива. Последние шесть слов являли собой обвинение, неправильный ответ мог привести к тому, что ее ярость выплеснулась бы наружу.

– Да, – ответил он, чуть запнувшись, хотя и понимал, что это опасно. – Ее звали Лили.

– Как ты узнал ее имя? Догадался по цветам, по каким-то моим словам?

– Нет. Я обратился к семье, чтобы мне сообщили имя и прислали фотографию. Вот почему я знаю, что вы – однояйцевые близнецы.

– Ты получил фото от семьи?

– Да.

– Но семья – это я.

– Ну, наверное, фотографию прислали родители.

– Лжец.

Она ударила его, вероятно, рукояткой пистолета, и кровь брызнула из порванного уха.

Когда он попытался встать, второй удар пришелся по макушке, нанесенный с минимальной паузой после первого, – он даже не успел почувствовать боль в ухе.

Закрыл глаза, перед которыми вспыхнули звезды, вскинул руки, защищая голову, и третий удар раздробил пальцы. Он вскрикнул или подумал, что вскрикнул, но даже если и вскрикнул, четвертый удар оборвал этот вскрик: Райан лишился чувств.

Глава 53

В сознание он приходил рывками, каждый определялся возрастающей терпимостью к свету. Поначалу, когда он выныривал из небытия, горящие фитили масляных ламп казались ему невероятно яркими, свет просто резал глаза. Райан не знал, где он, откуда взялись лампы, не мог подобрать слова, чтобы попросить их передвинуть. Вновь проваливался в небытие, возвращался, проваливался, но постепенно адаптировался к свету, да и память вернулась.

Осознав, кто он, где находится и при каких обстоятельствах, Райан оторвал подбородок от груди и посмотрел на Вайолет, которая сидела в кресле напротив него, по другую сторону кофейного столика.

– Ты знаешь, как тебя зовут? – спросила она.

Левым ухом он слышал ее хорошо, но вот в правое ее слова попадали словно через залитый водой канал. Возможно, травмированное ухо просто залила кровь, и он не оглох.

– Ты знаешь, как тебя зовут? – повторила она вопрос.

Пересохшее горло не позволило ответить: слова в нем застряли. Он поднакопил слюны, проглотил, с губ сорвалось:

– Да.

– Как тебя зовут?

– Райан Перри.

Он чувствовал, что она умела бить пистолетом по голове, не доводя дело до сотрясения мозга, но на этот раз потеряла контроль над собой и теперь опасалась, что не сможет забавляться с ним так долго, как ей того хотелось.

– Какой сегодня день?

Он подумал, вспомнил, сказал.

Голова болела от уха до уха, от носа до затылка, и аспирин с этой болью справиться бы не смог. К тупой боли, заполнявшей всю голову, добавлялись импульсы боли острой, которые расходились от правого виска к затылку, к глазу, вдоль носа.

Подняв левую руку с подлокотника кресла, чтобы положить на голову, Райан зашипел сквозь стиснутые зубы, потому что в костяшки будто сыпанули толченого стекла.

Указательный палец, согнутый под неестественным углом, не двигался. Мизинец, похоже, просто размозжили. Кровь капала с кисти, блестела на кожаной обивке.

Половину лица Вайолет скрывала тень, вторая половина блестела золотом в свете масляных ламп, но оба серовато-зеленых глаза с интересом смотрели на него.

– Еще раз спрашиваю… кто дал тебе фотографию Лили?

– Мне ее передала семья. Через моего хирурга.

– Доктора Хобба?

– Да.

– Когда ты получил фото?

– Вчера утром.

– В воскресенье утром?

– Да. И я понял, что она – твоя близняшка.

– А потом ты улетел в Денвер.

– Сначала в Лас-Вегас. Потом в Денвер.

– Почему туда?

Он и себе-то не мог объяснить историю с Исмей Клемм, не говоря уж об этой женщине.

– Ты порезала меня на автостоянке. Не давала мне покоя в доме, тщательно маскируя все свои действия. Вывела из строя охранную систему, открывала снаружи врезные замки без замочных скважин…

– С этим легко справляются электромагниты. Или ты принимал меня за колдунью?

– Я испугался, мне пришлось уехать туда, где ты не смогла бы меня найти, чтобы все обдумать.

– И какие мысли, пришедшие тебе в голову в Денвере, вернули тебя домой?

Он покачал головой. Ох не следовало этого делать. Жидкая боль заплескалась по всему черепу. Заговорить он смог, лишь когда она чуть утихла.

– Это невозможно выразить словами. Ты не поймешь.

– Попробуй.

– Ты не поймешь.

Райан начал подумывать о том, чтобы использовать кофейный столик в качестве оружия. Две стеклянные лампы, если бы они перевернулись и разбились, могли плескануть маслом не только на пол и мебель, но и на Вайолет.

– Я не ожидала, что ты придешь сюда.

– Да. Ты говорила.

– Я думала, ты позволишь мне убить твоего отца.

– Я пришел не только из-за него.

– Из-за чего еще ты пришел?

Райан не ответил. Не было у него необходимости отвечать на все ее вопросы. Она убила бы его, независимо от того, ответил бы он на все ее вопросы или нет.

– Наверное, ты гадаешь, кто я… помимо того, что ее сестра?

– Я уверен, что ты – не учительница.

– И что это значит?

– Не учительница, как была она.

– Лили не была учительницей.

Лей-зи-бой стоял так, чтобы раскладываться во всю длину, поэтому находился чуть дальше от кофейного столика, чем хотелось бы Райану. Располагайся кресло ближе, он мог бы, выбросив вперед ноги, пнуть кофейный столик и сбросить лампы на пол, где бы они и разбились.

– Лили была портнихой.

– Почему они солгали насчет ее профессии? – спросил Райан.

Но Вайолет пропустила вопрос мимо ушей.

– Я – агент службы безопасности. Отличающейся от ФБР или ЦРУ. Сильно отличающейся. Ты никогда не слышал об этой конторе и никогда не услышишь.

– Тайная полиция.

– Да. Именно. Тебе не повезло в том, что ты взял себе сердце человека, сестра которого способна его отнять.

– Я ничего не брал. Ты просто вбила себе это в голову. И я понимаю, как такое могло случиться. Действительно понимаю. Но моя фамилия стояла в списке на получение сердца, ее – в списке доноров, и мы подошли друг другу. Если бы кто-то стоял в этом списке выше меня, сердце получил бы он.

– Список, о котором ты говоришь… Объединенная сеть донорских органов?

– Да. Совершенно верно.

– И как долго ты ждал нового сердца?

Если бы она нацелила пистолет на что-то еще – не на него, если бы начала подниматься с кресла, если бы чем-то отвлеклась, он мог бы соскользнуть с лей-зи-боя и пнуть кофейный столик. Лампы бы разбились, масло растеклось, и в возникшем хаосе он мог бы избежать смертельного выстрела. Эпизод этот прокрутился у него в голове, совсем как в каком-нибудь голливудском фильме, но идея могла сработать, могла, потому что кино местами копировало жизнь. Вот Райан и решил, что должен ей подыгрывать, не мешать говорить, надеяться, что она предоставит ему возможность для нанесения ответного удара.

– Доктор Гапта, он дал мне год. Максимум год. Но я мог умереть и через шесть месяцев или раньше. Мне не могли подобрать донора почти четыре месяца.

– Некоторые люди ждут год, два, – указала Вайолет. – Многие не дожидаются. Тебе подобрали идеального донора… за месяц.

– Нет. За четыре. За четыре месяца.

– За один месяц после того, как ты перешел к доктору Хоббу.

– Я перешел к нему, потому что доктор Хобб – блестящий хирург с мировым признанием, имеющий лицензию на проведение кардиологических операций в нескольких странах. Он может вносить своих пациентов в список Международной сети донорских органов.

Ее серо-зеленые глаза широко раскрылись, будто он сказал ей что-то такое, чего она не знала.

– Международная сеть донорских органов, – она кивнула, переваривая эту новость, но тут же глаза превратились в щелочки. – Нет такого списка.

– Разумеется, есть. И меня в него внесли. И твою сестру тоже. После аварии наши параметры во многом совпали, и доктору Хоббу позвонили.

Она поднялась с кресла, но дуло пистолета постоянно смотрело на Райана, так что шанса перевернуть кофейный столик у него не было.

– О какой аварии ты говоришь?

– Автомобильной аварии. В которой Лили получила травму головы.

– Лили попала в автомобильную аварию, – говорила Вайолет монотонно, без малейших эмоций. Словно в трансе.

Ее серо-зеленые глаза превратились в два блестящих, холодных камешка. Она медленно двинулась вокруг кофейного столика, грозная, словно охотящийся тигр.

– Послушай… такое случается. Просто случается. Никто в этом не виноват.

– Такое случается, – тем же голосом повторила Вайолет. – Никто не виноват.

– Если, возможно…

– Если, возможно? – она притормозила у камина.

– Если ты сидела за рулем, то не можешь винить себя.

– Ты думаешь, я сидела за рулем.

Любой ответ мог оказаться неправильным, но молчание могло убедить Вайолет, что пора его пристрелить.

– Я не знаю. Просто думал, что это объясняет… твою реакцию. Объясняет… почему ты здесь.

Если в глазах читались намерения человека, ее однозначно говорили ему, что он – покойник. Взгляд стал острым, как кромки осколков разбившейся фарфоровой чашки, и полыхал яростью.

– Я не сидела за рулем, потому что никакой аварии не было. Ни аварии, ни травмы головы, ни международного списка. Кипящая жизнью, совершенно здоровая Лили подошла тебе по параметрам, и ее убили, чтобы ты смог получить ее сердце.

Глава 54

От того, что Райан качал головой, боль усиливалась многократно, сводила с ума, распространялась по всему телу. Но он качал головой, качал, отрицая слова Вайолет.

– Почему ты полетел в Шанхай за трансплантантом? Почему так далеко?

– Там произошла автомобильная авария. Ее жизнь поддерживали машины. Мозг умер, но тело жило, пока мы не прилетели туда, я, доктор Хобб и его операционная бригада.

– Ты знаешь, что такое Фалун Гонг?

Райан опять покачал головой. Он не знал. Из вопроса следовало, что должен знать, но он не знал.

– Фалун Гонг – духовное учение, объединяющее людей посредством определенных упражнений и медитации.

– Никогда о нем не слышал. Должен был?

– Оно появилось в 1992 году, а в 1999-м его запретили после того, как десять тысяч последователей учения молчаливо протестовали против массовых арестов и избиения людей в городе Тайнджун.

От качания головой не только усиливалась боль, но и путались мысли, но Райан качал ею и качал, словно не хотел, чтобы боль ушла, а мысли перестали путаться.

– Духовная жизнь в Китае не приветствуется. В трудовых лагерях моей страны половина заключенных – последователи Фалун Гонг, – продолжила Вайолет. – Их бьют, заставляют работать до смерти, пытают.

Судя по голосу, Вайолет обошла лей-зи-бой, вновь оказалась у него за спиной. Райан поднял голову, и, хотя перед глазами чуть прояснилось, а боль ослабла, видел он не столь хорошо, чтобы утверждать, что ее нет среди теней в той части комнаты, которая находилась перед ним.

– Смотри вперед, – приказала Вайолет. – Не поворачивайся.

Райан не думал, что она выстрелит ему в затылок. Полагал, что еще какое-то время будет мучить его, а нажимая на спусковой крючок, захочет, чтобы он смотрел в дуло пистолета.

– Лили исповедовала это учение. Бедная, милая мечтательница. Моя близняшка, но совсем другая. У меня гораздо больше зла, и в разуме, и в сердце.

Словно зная, о чем думал Райан, Вайолет вдавила срез глушителя ему в затылок, и он разом перестал качать головой.

– Господи, нет. Ты допускаешь ошибку.

В том месте, где глушитель прижимался к затылку, у Райана, казалось, возник третий глаз, и, закрывая те два, с которыми родился, он мог видеть пулю в дальнем конце ствола.

– Лили, работавшая портнихой и жившая на скромное жалованье, искала что-то такое, что скрасит ее жизнь и оправдает существование на этой земле. Отсюда и Фалун Гонг.

От его крови на руках, лице, раскладном кресле шел слабый запах, который, возможно, мог унюхать только он. От этого запаха к горлу подкатывала тошнота.

– Они арестовали Лили два года тому назад. Я потратила год, пытаясь ее освободить, действовала осторожно, не привлекая к себе внимания.

В темноте Райана начало качать, как на палубе яхты в штормовом море, и он открыл глаза, уставился на кресло, в котором недавно сидела Вайолет.

– Тяжелый труд, избиения, пытки, изнасилования – это не все, чему подвергали в трудовых лагерях последователей учения. Некоторых, наоборот, обеспечивали всем необходимым, потому что хорошее здоровье оказалось доходным товаром.

Рыдание вырвалось из груди Райана, но он попытался взять себя в руки, потому что чувствовал – его слезы сочувствия не вызовут, только приблизят к смерти. Ему следовало сдерживать эмоции, чтобы потом как-то убедить Вайолет внять голосу разума.

– В Шанхае есть больница, которая призвана решать две задачи. Первая – проведение неких экспериментов. Вторая – обеспечение донорскими органами высших государственных деятелей и богатых иностранцев, которые готовы заплатить высокую цену.

К удивлению Райана, женщина появилась перед ним, слева. Она так сильно вдавливала глушитель в его затылок, что Райан продолжал чувствовать его давление, даже когда Вайолет убрала пистолет.

– За три дня до операции я узнала, что Лили перевели из концлагеря в больницу.

Вайолет держала пистолет двумя руками, в пяти футах от него, целила в шею, но, несомненно, при выстреле приподняла бы пистолет, чтобы пуля вышибла зубы и вышла через затылок.

– Почки моей дорогой Лили потребовались двум товарищам, печень – третьему, роговицы – четвертому, а сердце – какому-то владыке Интернета, одному из ста самых желанных холостяков.

Райан узнал кое-что новое для себя: страх мог сжать человека с такой силой, что ничего другого он больше не ощущал, не мог думать ни о чем, кроме неминуемой смерти, лишался всех надежд и… внезапно переставал чувствовать боль от многочисленных ран. Страх все подмял и заполонил.

– Я не знал, – вырвалось у него как молитва, которую ранее и по другим поводам он повторял десятки тысяч раз, вот и сейчас слова эти он произнес автоматически, безо всякой мысли, потому что страх полностью парализовал его.

– Ты знал, – настаивала Вайолет.

– Клянусь, что нет, – вновь как молитва. – Клянусь, что нет. Клянусь, что нет. Никогда бы на это не пошел, если бы знал.

– Доктор Хобб привозит пациентов со всего мира. За долгие годы ста шестидесяти пациентам доктора Хобба подбирали донора за месяц или даже меньший срок. Доктор Хобб знает.

– Может, и знает. Я не могу говорить за него, не могу его защищать. Но я не знал.

– Для того, чтобы заполучить органы, убили так много людей, что там, где они похоронены, теперь растет красный бамбук. Заросли красного бамбука.

– Я не знал.

Она опустила руку с пистолетом. Глушитель сработал, как и положено. Поэтому, когда она прострелила Райану левую ступню, выстрел более всего напоминал едва слышный человеческий вздох.

Глава 55

Страх – не обезболивающее при пулевом ранении, во всяком случае, он не может полностью снять боль, как не может остановить кровь. Но рана оказалась менее страшной, чем мог ожидать Райан, не вызвала дикой боли, не вызвала агонии, стала лишь причиной страданий, которые прочистили туман в голове. Потом Райана прошиб пот и тут же начал бить озноб, от которого застучали зубы.

Он не закричал, потому что для крика не было ни сил, ни воздуха в груди, но женщина предупредила:

– Если закричишь, тебе не поздоровится. Я заставлю тебя замолчать, а потом все будет гораздо хуже.

Он хрипел, стонал, но эти звуки никоим образом не могли услышать за стенами дома.

Вместо того чтобы сползти на пол, он подался назад, к спинке раскладного кресла, зажав правой рукой туфлю, к которой находилась раненая ступня, потому что обнаружил, что сжатие уменьшает боль.

– Потеряв Лили, я жила только для того, чтобы найти тебя.

Вайолет не могла оставаться на месте, кружила по комнате, как черная птица, случайно залетевшая в открытую дверь, крылатая посланница беды, ищущая, где же ей свить гнездо.

– Мне потребовалось десять месяцев, чтобы покинуть Китай. Мы втроем дезертировали при выполнении очередного задания. Два месяца ушло на то, чтобы попасть в эту страну, собрать все необходимые сведения о тебе и спланировать операцию.

Боль пылала ярким огнем, но за ней в разуме Райана поднималась черная приливная волна, поднималась выше всех выстроенных им волнорезов, и в нем начал нарастать новый страх, страшнее страха смерти, который он никогда не испытывал, даже не подозревал о его существовании.

– Хобб знал, – она все кружила по комнате.

– Мне он не говорил, – только и смог ответить Райан.

– Разумеется, он не говорил: «Давай слетаем в Шанхай, вырежем сердце у совершенно здоровой женщины и пересадим тебе».

– Если он не говорил мне, как я мог знать? – молил он, но даже для него самого мольба эта не казалась убедительной. – Как я мог знать?

– По его предложениям.

На это ответа у него не нашлось.

Вайолет же не знала пощады.

– По твоей готовности идти на сотрудничество.

Черная волна, что рушила его волноломы, была волной правды.

– По скрытому значению международного донорского списка, по скрытому значению месячного ожидания, по скрытому значению астрономической суммы, по скрытому значению срочного вылета в Шанхай, по скрытому значению тысяч подмигиваний и кивков, которые наверняка не укрылись от тебя.

– Подтекст, – вырвалось у него.

Действия несли с собой последствия. Всегда это понимая, он по большей части придерживался общепринятых правил и в бизнесе, и в личной жизни.

Новый и самый страшный страх, который все набирал силу, которого он ни разу не испытал за прожитые тридцать пять лет, возник при мысли о том, что действия могли иметь последствия и за пределами этой жизни.

Ее ярость, похоже, сменилась спокойной решимостью воздать ему по заслугам, она приближалась к нему неспешно, но неотвратимо.

– Меня готовили для того, чтобы я могла сойти за американку. Намеревались заслать в эту страну, чтобы я создала ячейку агентурной сети.

Серо-зеленые глаза затуманились, в голосе вдруг появились мягкие нотки.

– Я надеялась тайком привезти сюда Лили. Мы бы растворились в этой стране с новыми документами, действительно стали бы настоящими американками. Теперь Америка для меня потеряна. И Китай тоже. И идти мне некуда.

Она смотрела на него поверх пистолетного ствола.

Густая кровь медленно вытекала из дыры в туфле, пробитой пулей, разбитая левая кисть напоминала птичью лапу, голова болела так, словно череп крепко стянули колючей проволокой, но не физическая боль вызывала слезы, которые потекли из глаз Райана. Причиной стало осознание той слепоты, которая подтолкнула его к доктору Хоббу, с которой он прожил всю жизнь.

И заговорил он, обращаясь скорее не к Вайолет, а к самому себе, движимый стремлением исповедоваться:

– В тот вечер она сказала мне, что я должен быть осторожен. «Ты особенно, – сказала она. – Ты, будучи таким, какой ты есть, должен быть особенно осторожен».

– Писательница? – спросила Вайолет.

– Она сказала, что я не должен вмешиваться в то, что происходит. Ничего не должен решать. Чтобы все шло как идет.

И вновь боль исчезла, как и недавно, когда страх полностью подавил все остальные эмоции.

– Господи, она знала, на что я способен. Она знала, тогда как я не знал. Я не знал, а она знала… и любила меня.

И вот тут страх последовал за болью, а его место заняло другое чувство, которое теперь правило и разумом и телом, новое для него, но при этом и знакомое: стыд.

До этого момента Райан Перри не знал, что в нем что-то сломалось.

Причины насилия включали алчность. Жадность.

– Моя слепая жадность убила твою сестру, – признал он.

– Жадность? У тебя были все деньги этого мира.

– Жадность к жизни.

Он стремился получить ее сердце, любое здоровое сердце, и он лгал себе, скрывался от самого себя.

Вайолет смотрела на него поверх пистолетного ствола.

Теперь, слишком поздно, он осознал, что шестнадцатью месяцами раньше, в самый начальный период возникшего кризиса, ему предоставили уникальный шанс заглянуть в себя и измениться, стать тем, каким хотела видеть его Саманта, чтобы согласиться пойти с ним под венец. Осознать, что в жизни и в мире есть подтекст, скрытое значение, что это значение имеет последствия. Исмей Клемм, жертва жадности своего мужа и зачарованности смертью Спенсера Баргхеста, прибыла в Калифорнию не из Денвера, а из куда более дальних краев, чтобы предупредить его об опасности одной тропы и повести к другой. В тех снах Исмей показала ему три ада, но он увидел в них лишь три загадки-головоломки.

– Осталось девять пуль, – послышался голос лилий. – Восемь – ранить, одна – убить.

Но где бы ни пребывала Исмей после смерти, она открыла ему простую истину. И теперь Райан видел, что выворачивал эту истину наизнанку, перекручивал и завязывал узлами, пока не извратил окончательно. Ощутил не благоговение – подозрительность. Увидел черный заговор, тогда как мог получить милость Божью. Строил свои умозаключения на том, что вокруг отравители, слуги-предатели, пичкающие его галлюциногенами, что весь мир ополчился на него. На самом деле существовал только один заговорщик – он сам. Не желал он признать реальность многослойного мира и вечности.

Райан вскинул глаза на Вайолет.

– Главная причина насилия – ненависть к правде.

Живая близняшка умершей Лили выстрелила Райану в левый бок, чуть ниже лопатки.

Он еще оставался в этой комнате, но не полностью, какая-то его часть от боли перенеслась совсем в другое место, тело так ослабело, что уже не могло разделить с разумом свои страдания. Но на этот раз он не питал иллюзий относительно того, что кто-то тайком напичкал его галлюциногенами.

– Исмей дала мне… последний шанс. Колокола.

Он встретился взглядом с Вайолет, посчитав, что это ее право – увидеть, как жизнь уходит из его глаз.

– Колокола? – переспросила она.

– Задолго до трансплантации Исмей сказала: если услышу колокола… прийти к ней. Я не пошел.

– Исмей? Кто она?

Ему не хватало сил и ясности ума, чтобы объяснить. Поэтому он ограничился тремя словами:

– Мой ангел-хранитель.

– Я звонила в колокола, – объяснила Вайолет.

Он не понял.

– Некоторые церкви коммунисты не разрушили. Оставили, чтобы глумиться над ними, проводя позорящие храмы мероприятия.

– Железные колокола.

– В тот день, когда Лили умерла, мне удалось передать ей записку. Я написала… что буду с ней душой. И звонила в колокола, чтобы это доказать.

Райан вспомнил, как зловеще звонили, звонили, звонили колокола. И свои ощущения – будто они предупреждают о допущенной им ужасной ошибке.

– Написала ей, что звон колоколов – обещание восстановить справедливость, – продолжила Вайолет. – Написала ей, что она будет вечно жить в моем сердце. Об этом скажет ей колокольный звон.

Хотя и по-прежнему боясь смерти, Райан уже не думал, что ему нужна такая жизнь.

– Все правильно, – заверил он Вайолет. – Это восстановление справедливости.

Она прострелила ему правый бок, пониже лопатки.

Пуля сотрясла его тело, запах крови теперь казался нежнейшим ароматом жертвенности, он видел, как тени со всей комнаты надвигаются на него.

Совсем недавно, прошло чуть больше часа, в аэропорту Кэти Сайна, прежде чем сесть в ожидающий ее лимузин, крепко обнимая Райана, прошептала ему на ухо пять слов, которые никто никогда ему не говорил. И теперь, впервые в жизни, он произнес эти слова, обращаясь к другому человеку, со смирением и искренностью, которые, спасибо Господу, обнаружил в себе: «Я буду молиться за тебя».

Уже стоя одной ногой вне времени, Райан более не мог правильно отсчитывать секунды, но ему показалось, что прошло больше минуты, а Вайолет все смотрела на него и не стреляла. Он собирался с силой, чтобы еще раз заверить ее, что она все делает правильно, когда она отвернулась и выстрелила в один из постеров.

В обойме оставалось шесть пуль, и она потратила их на мертвых знаменитостей, председателя Мао и лавовую лампу, которая взорвалась с яркой вспышкой.

Не удостоив Райана и взглядом, Вайолет вышла из комнаты, оставив его умирать.

Глава 56

Ослабев от потери крови, а может, потеряв желание жить, Райан даже не попытался сползти с лей-зи-боя, где свернулся клубком, словно собака, собравшаяся уснуть. Подтянул ноги к груди, голову положил на подлокотник.

Когда взорвалась лавовая лампа, один из торшеров перевернулся и погас. Так что комнату теперь освещали главным образом свечи и горящие фитили масляных ламп. Ничего в ней, по большому счету, не изменилось, но теперь гостиная напоминала руины, подсвеченные угасающим пламенем огромного пожара.

То ли по прошествии длительного времени, то ли сразу после ухода Вайолет в гостиной появился человек, который что-то озабоченно бормотал, злобно ругался. Нагнулся к Райану, коснулся его, дыхание зловонием напоминало тролля, который наелся какой-то гадости у себя под мостом, потом отошел к высокому темно-синему шкафу, расписанному звездами и лунами.

Когда человек склонялся над ним, Райан не мог сфокусировать на нем взгляд, но теперь, на расстоянии, понял, что это его отец.

Верхнюю часть высокого шкафа со звездами и лунами занимали две дверцы, под ними располагались ящики. Джимми вытащил один ящик, вывалил содержимое на пол.

– Папа.

– Все нормально, я знаю, все нормально.

– Позвони девять-один-один.

С ящиком в руках Джимми вернулся к раскладному креслу. В отраженном свете масляных ламп его глаза сверкали, как фонари.

– Не могу позволить копам найти мою заначку.

Достал ложное дно ящика, отбросил в сторону. Вытащил прямоугольный металлический ящик высотой в четыре дюйма, в каких владельцы магазинов и предприятий малого бизнеса иной раз хранят дневную выручку, прежде чем вечером отвезти в банк.

– Меня ранили.

Джимми открывал ящик.

– Минутку, минутку, минутку, – взял пластиковые пакетики с марихуаной и гашишем. – Должен слить в канализацию, потом позвоню.

– Сначала позвони, потом сольешь.

– Слишком много этого дерьма, слишком много. Не могу допустить, чтобы меня с ним застукали.

– Папа. Пожалуйста. Позвони.

Когда Джимми уходил, бормоча себе под нос: «Должен слить, должен слить, должен слить», более всего он напоминал Румпельштильцхена[56], разве что совсем свихнувшегося.

Райан попытался подняться с раскладного кресла. Потерял сознание.

Разбудили его приближающиеся сирены.

Джимми наклонился над лей-зи-боем, прижимал какую-то тряпку к голове Райана.

– Что ты делаешь?

– Надо остановить кровотечение.

Влажная тряпка пахла как посудное полотенце, но у Райана не было сил, чтобы отбросить ее.

– Папа, послушай, – полотенце закрывало глаза.

– Они уже подъезжают.

– В масках.

– Кто в масках?

– Они ворвались в масках.

– Хрен с два.

– Мы не видели их лиц.

– Я видел их лица.

Конец полотенца попал в рот, Райан его выплюнул.

– Они… ошиблись адресом.

– Молчи. Береги силы.

– Они искали какого-то Кертиса.

– Какого Кертиса? Нет тут никакого Кертиса.

– Подстрелили меня, прежде чем это поняли.

Сирены смолки.

– Уже приехали, – прокомментировал Джимми.

Собрав все силы, Райан отбросил тряпку с лица.

– Послушай. Это наша версия.

– Нам нужна версия? – в недоумении спросил его отец.

Райан не хотел выдавать Вайолет и двух ее сообщников. Не хотел, чтобы их выдал Джимми.

– Будь уверен, папа. Нам нужна версия.

– Маски, не тот адрес, какой-то Кертис, – повторил Джимми.

– Ты сможешь это сделать?

– Облапошить копов? Всю жизнь этим занимался.

Мгновением позже в гостиную вбежали медики.

Райан мог только подивиться себе: еще недавно он смирился со смертью, а вот теперь ему вдруг очень захотелось жить.

Глава 57

Через три года и три месяца после выхода своего первого романа Саманта опубликовала третий. Лексингтон, штат Кентукки, стал двадцать первым и последним городом в ее рекламном турне. Обычно писатели не жаловали этот город, но она попросила издателя включить его в список вслед за Атлантой, чтобы оказаться в непосредственной близости от ранчо Святого Кристофера и получить предлог для телефонного звонка.

Она думала, что ему будет не очень удобно приглашать ее к себе, если бы он узнал, что для этого ей придется лететь через всю страну. Но никаких мыслей о причиненных ей неудобствах не могло и возникнуть, раз уж она все равно направлялась в эти края. Двумя неделями раньше, когда она позвонила ему, он явно обрадовался, услышав ее голос, так что она получила приглашение, не прилагая для этого особых усилий.

Утром, арендовав автомобиль, она поехала в глубинку, предпочитая избегать автострад, по сельским дорогам, не торопясь, наслаждаясь зелеными холмами. Вдоль дорог, миля за милей, тянулись черные изгороди, белые изгороди, каменные стены, за которыми паслись табуны великолепных чистопородных лошадей.

Ранчо Святого Кристофера раскинулось на семидесяти акрах. Трава на лугах и пастбищах выглядела такой же сочной, как и везде, лошади – такими же прекрасными, пусть и не могли похвастаться чистотой породы. Главный корпус находился в стороне от шоссе, к нему вела подъездная дорожка, над которой смыкались кроны растущих с обеих сторон дубов.

На крыльцо от мощеных дорожек поднимались и ступени, и пандусы. Саманта воспользовалась лестницей.

На просторном крыльце стояли качающиеся диваны и большие плетеные кресла. В одном сидел веснушчатый мальчишка лет тринадцати, загорелый и босоногий, в шортах и футболке. Он читал книгу и, поскольку рук у него не было, переворачивал страницы пальцами ног.

– Эй, – он оторвался от книги, – тебе кто-нибудь говорил, что ты очень красивая?

– Пару раз такое случалось.

– Как тебя зовут?

– Сэм.

– С таким именем девушка должна быть красивой. Будь я на десять лет старше, обязательно приударил бы за тобой.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты болтун?

– Пару раз такое случалось, – ответил мальчишка и улыбнулся.

Следуя полученным по телефону инструкциям, она открыла сетчатую дверь, которая вела в холл, прошла коридором, обшитым деревянными панелями. Здесь располагалась административная часть ранчо, но никакой деловой суеты не наблюдалось. Наоборот, ощущалась сельская расслабленность, и она не увидела ни одной закрытой двери.

Отца Тимоти Саманта нашла в его кабинете, за столом, как ей и обещали. Высокий, сутуловатый, с иссеченным ветром, загорелым лицом, он мог бы сойти за работника ранчо или ковбоя, если бы не монашеская ряса.

– В этот день мы купаем собак, у Бинни очень много дел. Он не знал точного времени вашего приезда и попросил меня отвести вас к нему.

– Бинни.

– Ох, вы же не знаете, так мы его здесь зовем. Его фамилия слишком хорошо известна, а он не хочет лишней популярности. Вот мы и зовем его Бинни, чтобы никто не догадался.

В ее первом романе одного из персонажей называли Бинни.

Из главного корпуса вышли в парк, который более всего напоминал центральную часть кампуса. Три других здания, похожие на главный корпус, но более новые, окружали просторную площадь, затененную рощей дубов.

На площади кипела жизнь. Дети в инвалидных креслах сидели у низких столиков, лепили, рисовали, что-то вырезали из цветной бумаги. Другие дети, в костюмах для карате, осваивали искусство рукопашного боя. Под одним из дубов дети сидели полукругом вокруг монахини, которая что-то им читала, подкрепляя свои слова энергичными жестами. И повсюду бродили или лежали собаки, золотистые ретриверы и лабрадоры, крепкие, ухоженные, счастливые.

– Братья живут в реконструированном и расширенном главном корпусе, – объяснял отец Тимоти, пока они пересекали парк. – У сестер – монастырь, расположенный в дальней части ранчо. Три других здания – общежития, но нам уже нужно строить четвертое. Мы не делим детей по болезням, ребенок с синдромом Дауна живет в одной комнате с паралитиком, чтобы оба могли учиться ценить духовную силу каждого.

На ранчо Святого Кристофера принимали сирот и оставленных в роддомах детей с врожденными дефектами. Самые маленькие со временем могли обрести семью, но тем, кому перевалило за шесть, скорее всего, предстояло жить на ранчо до совершеннолетия.

Среди прочего братья разводили породистых собак. Хотя это занятие приносило прибыль, непроданные собаки ценились ничуть не меньше тех, которые брали призы на выставках или находили хозяев. Они оставались на ранчо и не просто играли с детьми, но и помогали им обретать навыки общения и уверенность в себе.

От парка вымощенные дорожки вели к конюшням, площадкам для выездки, пастбищам, женскому монастырю и служебным зданиям, в одном из которых находилась ветеринарная клиника и собачий салон красоты.

Отец Тимоти подвел ее к последнему, открыл дверь.

– Не буду мешать вашей встрече. Бинни вы узнаете. Как говорят дети, если б у него было и второе висячее ухо, выглядел бы он точь-в-точь как собаки.

В большом зале Саманта увидела ванны для мытья, столы для расчесывания и собачьи сушилки. Сидевший в одной из них золотистый ретривер печально, словно пленник, посмотрел на нее. Райану помогал подросток с синдромом Дауна. Втирал едко пахнущий гель в уши уже высохшего черного лабрадора.

Еще не замечая присутствия Саманты, Райан попросил подростка:

– Найди его ошейник, Руди, и отведи к сестре Джозефине.

Руди ответил, что отведет, тут увидел Сэм и улыбнулся. Райан понял значение этой улыбки и повернулся.

Сэм никогда не видела, чтобы он одевался с таким пренебрежением к стилю, и однако выглядел Райан очень элегантно в резиновых сапогах и резиновом фартуке поверх вязаной рубашки и брюк цвета хаки.

Она не знала, чем обернется эта встреча, а потому обрадовалась, когда его лицо расплылось в широченной улыбке.

– Вот и ты! – воскликнул он. – Господи, вот и ты!

На глазах у Саманты выступили слезы, и Райан, заметив их, быстренько представил ее сначала Руди, а потом и Хэму, лабрадору, которого следовало отвести к сестре Джозефине.

– Руди станет отличным специалистом по уходу за собаками. – Подросток смущенно опустил голову. – Он уже многое умеет, хотя еще есть чему поучиться.

– Да, – кивнул подросток.

– Позволь, я переоденусь и умоюсь, – сказал Райан, когда Руди увел Хэма. – А потом угощу тебя ленчем. Я его приготовил сам. В смысле ленч. – Он покачал головой. – Ты действительно здесь. Никуда не уходи. Давай выпустим Динь-Динь из сушилки. Она уже высохла. Это моя собака. Она пойдет с нами на ленч.

Ретривер обрадовался обретенной свободе, а еще больше – почесыванию за ухом.

Райан снял фартук, повесил на крюк, снял сапоги, надел кроссовки, потом с мылом вымыл руки до локтей.

– Динь-Динь – прелесть, – заметила Саманта.

– Лучше не бывает. Только удивляется, почему она должна быть со мной, не с каким-нибудь мальчишкой, который целыми днями бросал бы ей мяч.

– Я уверена, она тебя обожает.

– Да, конечно, потому что я подкармливаю ее пирожными.

Райан взял Саманту за руку так естественно, будто они и не расставались, а Динь-Динь повела их вокруг здания по наружной лестнице на крыльцо-балкон второго этажа.

Его квартирка оказалась даже меньше той, где жила она на полуострове Бальбоа: крошечная гостиная с кухней, совсем уж маленькая спальня.

Ленч состоял из куриного мяса, сыра, картофельного салата («Я готовлю фантастический картофельный салат»), свежих помидоров и огурцов. Стол на балконе Райан и Саманта накрывали вместе.

Этот балкон не оплетали ветви перечного дерева, зато над головой была крыша. С балкона открывался вид на бейсбольное поле и пастбища.

– Как книга? – спросил он.

– Продается лучше прежних.

– Отлично! Я тебе говорил. Разве я не говорил? Ты не из тех, кто сдувается на первом романе.

Они беседовали о книжном бизнесе, о ее новой книге, о ранчо Святого Кристофера. О нем Райан, похоже, мог рассказывать не один день и не исчерпал бы весь запас историй.

Она приехала посмотреть, здоров ли он и счастлив, потому что ей очень хотелось, чтобы он обрел и первое, и второе. Когда человек отдает все свое состояние, начинаешь тревожиться: а вдруг он сделал это под влиянием ложной романтической идеи, будто все проблемы исчезнут вместе с грузом богатства, и только для того, чтобы обнаружить, что жить гораздо сложнее, если на твоем банковском счету не лежит сумма со многими и многими нулями. Но Саманта видела, что он безмерно счастлив, и знала, что это совсем не устроенное для нее шоу, потому что его лицо по-прежнему читалось так же легко, как любая детская книжка доктора Зюса.

– Здесь дни, недели, годы до предела заполнены делами, Сэм. Нужно купать собак, красить стойла, выкашивать лужайки, и всегда рядом полно детей, которые думают, что только я могу решить их проблемы, раз уж у меня одно собачье ухо. Я люблю детей, Сэм. Господи, какие же они молодцы. Им так трудно, но они никогда не жалуются.

Он мог восстановить ухо, пластическая хирургия это позволяла, но по причинам, о которых она могла только догадываться, решил оставить все как есть. Так же он отнесся и к шрамам на голове. Не стал привлекать хирургов, поэтому на одних волосы росли в разные стороны, а на других не росли вовсе. Из-за повреждения нервов он чуть подтаскивал левую ногу, но не хромал. Двигался, как и прежде, легко и непринужденно, подстроился под ногу так, будто родился с этим дефектом. Он оставался самым красивым мужчиной из всех, с кем ей довелось встречаться, но обрел еще и внутреннюю красоту, которой не было раньше, не имеющую отношения к внешности.

Они говорили и говорили, и, хотя Саманта не собиралась расспрашивать его о случившемся в тот день, когда его жизнь так радикально изменилась, он сам затронул эту тему, и впервые она узнала о том, что он от нее скрывал… об Исмей Клемм, о снах, о параноидальном поиске заговора, в котором, как он какое-то время верил, участвовала не только ее мать, но и она сама. Он говорил о собственной слепоте, об ошибках с легкостью и смирением, где-то даже с меланхолическим юмором, так что рассказ этот она находила захватывающе интересным.

И не поставила под сомнение ни один из сверхъестественных моментов его истории, пусть сама никогда не видела призрака. Знала, что мир состоит из бесконечного числа слоев и в каждом человеке заложен потенциал святого. Но по большей части, как теперь Райан прекрасно знал, благоволение Господа проявляется не в форме визуализации, как случилось с Исмей, а в образе обычных людей. Таких, как Кэти Сайна, которая знала, что Райану нужно рассказать о причинах насилия, пусть даже он слишком поздно поймет значение ее слов. Она же сказала ему, что он должен жить ради других, что он теперь и делал, не ожидая полного прощения, но надеясь, что другие смогут его получить.

Когда-то Сэм была в него влюблена, она и сейчас любила его. Только другой любовью, эмоциональной, интеллектуальной, духовной, как и прежде, но не плотской. Пройдя через страдания, он научился любить истину, и в этот день Саманта увидела, что любовь к истине привела к тому, что теперь он понимает ее, как не понимал прежде, понимает, как, наверное, не понимал никто. И за часы, которые они провели вместе, ее любовь к нему все разрасталась и разрасталась, и она даже задалась вопросом, а удастся ли ей еще раз испытать такую любовь.

Ближе к вечеру, когда подошло время прощаться, они оба поняли, что пора, и поднялись из-за стола. Он и Динь-Динь проводили Сэм к ее автомобилю, оставленному перед главным корпусом, прошли мимо конюшен и площадок для выездки, пересекли опустевший парк.

– Я должен тебе еще кое-что сказать, Сэм, – заговорил Райан, когда они подходили к парку, – и я знаю, ты захочешь поспорить со мной, поэтому заранее обращаюсь к тебе с просьбой. Никаких споров. Никаких комментариев. Просто слушай. Я, в конце концов, большой поклонник твоих книг, поэтому ты должна пойти мне навстречу. Радовать поклонников – долг писателя.

По его нарочито легкому тону Саманта поняла: он намерен сказать самое важное из того, что она уже услышала в этот день. Она промолчала, то есть дала понять, что согласна.

Он снова взял ее за руку, и они прошли несколько шагов, прежде чем он заговорил:

– Оглядываясь назад, я долгое время не мог понять, почему такой человек, как я, оказался столь важен для вселенной, что ко мне прислали Исмей Клемм или раз за разом предостерегали от неправильного шага. Но я не внял этим предостережениям и теперь живу с сердцем мертвой женщины, смерть которой на моей совести. Почему мне уделялось столько внимания, если я не мог разглядеть все эти знаки, не говоря уж о том, чтобы последовать им? И лишь совсем недавно я нашел ответ на этот вопрос. Когда читал твою третью книгу. Причина в тебе, Сэм. Мне предоставляли все эти шансы на спасение благодаря тебе.

– Райан…

– Ты обещала не комментировать. Видишь ли, ситуация следующая. Ты – прекрасный человек, больше чем прекрасный, ты – благодать в образе человеческом. То, что ты делаешь в жизни, очень важно. А потому ты должна быть счастлива, потому что, будучи счастливой, ты показываешь стольким людям путь истинный, через свои книги. Будь счастлива, Сэм. Найди достойного человека. Выйди замуж. Роди детей. Из тебя выйдет потрясающая мать. Рожай детей, Сэм, радуйся жизни и пиши свои замечательные книги. Потому что когда придет мое время, если для меня есть хоть какая-то надежда, то не потому, что я отдал все свое состояние, и не потому, что живу среди монахов. Нет, если я и получу искупление, то по другой причине: потому что прошел через твою жизнь, не зацепив тебя, не убавив твоей силы. Без комментариев, пожалуйста, ни единого слова.

Когда они подошли к ее автомобилю, Саманта не знала, сможет ли вести машину, сможет ли хоть что-то сказать, но поняла, чего он хочет, что ему от нее нужно. Вот и нашла в себе силы не комментировать его последний монолог, но улыбнуться и сменить тему.

– Ты так и не сказал мне… какой фильм Уильяма Холдена разбудил тебя? Ты еще думал, что он несет какое-то послание.

По его улыбке и смеху она поняла, что задала правильный вопрос.

– У Бога наверняка есть чувство юмора, Сэм. И конечно же, Он так рассердился на меня, что подал знак, разве что на толику менее понятный, чем неопалимая купина. Содержание фильма тут ни при чем. А вот название могло бы заставить меня задуматься, если бы не счел за труд его узнать. – Он выдержал театральную паузу. – «Сатана никогда не спит».

Она рассмеялась, пусть смех этот вызывал боль.

Он обнял ее, она – его. Она поцеловала его в щеку, он ее – в лоб.

Отъезжая, она глянула в зеркало заднего обзора и увидела, что он провожает ее взглядом. Второй раз заставить себя посмотреть не смогла.

На дороге нашла широкую обочину, съехала на нее, заглушила мотор.

Неогороженный луг поднимался к трем дубам, которые росли на вершине пологого холма. Саманта поднялась к ним, села, привалившись спиной к стволу самого большого дуба, невидимая с дороги.

Долго плакала. Скорбела не о нем, не о себе, а о том, что мир совсем не такой, каким мог бы быть.

Какое-то время могла думать только о птицах и их песнях, о шуршании листьев в вышине от легкого ветерка, о лучах солнечного света, которые прорывались сквозь кроны к траве и ласкали ее.

Потом Саманта встала и вернулась к автомобилю. Пришла пора возвращаться домой. Ее ждала книга, которую она писала, и жизнь, которую еще требовалось найти.

Примечания

1

Миокимия (myokymia) – заметное трепетание некоторых мышечных волокон при отсутствии любых других аномалий в организме человека.

2

Борд (от английского board) – доска из пенопласта и стекловолокна под ногами серфера.

3

Скег – жесткий киль борда, удерживает его кормовую часть на волне и позволяет серферу управлять бордом.

4

Социальная сеть в Интернете – сайт с возможностью указать какую-либо информацию о себе (дату рождения, школу, вуз, любимые занятия и другое), по которой пользователя смогут найти другие участники сети. Пример российской социальной сети – сайт «Одноклассники».

5

«Ду-воп» – один из стилей рок-н-ролла, буквально: музыка группы черных певцов, подпевавших «ду-воп, ду-воп» ведущему вокалисту. Относится к традиции негритянского гармонического пения, восходящего к группам 30-х годов типа Ink Spots и в сотнях вариаций продолжившегося в стиле таких ансамблей, как Drifters, Four Tops, вплоть до крайне изысканного и гладкого саунда Stylistics в 1970-е.

6

Доктор Зюс (Сюс, Сьюс, Сьюз) – псевдоним американского писателя и художника Теодора Соиса Гайзера (1904–1991), автора более шестидесяти детских книжек.

7

Зона ожидания – позиция на воде, место в океане, где серферы сидят в ожидании волн. Обычно находится сразу за полосой прибоя. Зона ожидания может изменяться в зависимости от размера волн, отливов и приливов.

8

Губа – часть гребня, которая обрушивается вниз, когда волна начинает разбиваться. В этом месте сосредоточена максимальная движущая сила волны.

9

Лицо волны – скручивающаяся передняя часть волны, обращенная к берегу. Чаще всего именно эта часть используется серферами для скольжения.

10

Труба – пространство внутри разбивающейся волны между брюхом и губой. Во время скольжения внутри волны серфер может быть полностью скрыт от зрителей, особенно тех, которые стоят на берегу. Один из наиболее трудных и уважаемых серферами маневров из-за зрелищности и постоянно меняющихся условий.

11

Буррито – мексиканское блюдо, состоящее из мягкой пшеничной лепешки (тортильи), в которую завернута разнообразная начинка, к примеру фарш, фасоль, рис, помидоры, авокадо или сыр. Иногда туда же добавляется салат и сметана или томатный соус.

12

Тако – блюдо мексиканской кухни. Представляет собой сэндвич из тортильи, свернутой в трубочку или конвертиком и наполненной самой разнообразной начинкой: жареным мясом, кусочками острых колбасок чорисо, луком, зеленым салатом, фасолью и даже листьями кактуса. В качестве приправы служат сыр, гуакамоле (пюре из авокадо с помидорами, луком и перцем) и острые соусы на основе перца чили.

13

«Капресе» (от острова Капри) – салат из свежих помидоров, моцареллы и базилика.

14

Дотком (от составной части названий сайтов «com») – общее название интернет-компаний.

15

Имя Рипа ван Винкля, персонажа новеллы Вашингтона Ирвинга, стало нарицательным обозначением человека, оторвавшегося от действительности, потерявшего связь с собственным временем.

16

Холден, Уильям (1918–1981) – американский киноактер, лауреат премии «Оскар» за лучшую мужскую роль (1953). Фильм «Бульвар Сансет» (1950) получил три премии Американской киноакадемии (номинирован на одиннадцать, в том числе и на главную мужскую роль, исполненную У. Холденом). Считается одним из лучших фильмов режиссера Б. Уайлдера и периодически включается в «списки лучших фильмов всех времен».

17

Купе – тип кузова легкового автомобиля с двумя дверьми.

18

Хассам, Фредерик Чилд (1859–1935) – известный американский импрессионист.

19

Маленькая бутылка (half-bottle) – 0,375 л.

20

Капоната – блюдо из баклажан с помидорами и оливками.

21

Шредер – машинка для уничтожения (разрезания на мелкие кусочки) документов.

22

Довер, Конни – современная американская вокалистка, которая пишет и исполняет кельтскую музыку.

23

Дословно – «Зеленая обувь».

24

ОВП – особо важные персоны.

25

Меланома – злокачественное заболевание кожи. В США Калифорния лидирует по числу больных меланомой.

26

ЮНОС – от UNOS/ United Network for Organ Sharing.

27

«Меритейдж» – красное калифорнийское вино. Название выбрано на конкурсе в 1988 г. Победительницей стала Нейл Эдгар из г. Ньюарк, штат Калифорния, предложив сочетание слов merit (достоинство) и heritage (наследие).

28

Намек на роман Р. С. Стивенсона «Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда».

29

Резидентура – последипломная больничная подготовка врачей, предусматривающая специализацию в течение 1 года интерном и 3–5 лет резидентом. Ведение частной практики разрешается врачам только после окончания резидентуры.

30

Халлоуми – сыр из козьего и овечьего молока. Вклад Кипра в мировую кулинарию.

31

Синестезия – явление восприятия, когда при раздражении одного органа чувств наряду со специфическими для него ощущениями возникают и ощущения, соответствующие другому органу чувств.

32

Джастис, Дональд (1925–2004) – известный американский поэт, произведения которого практически не переводились на русский язык.

33

«Биркеншток» – немецкая обувная компания, работающая с 1774 г. В данном случае речь, вероятно, идет о сандалиях с закрытым мыском и открытой пяткой.

34

Евразийка, евразиец – дети от смешанных браков, скажем, китаянки и европейца.

35

От Луки, 12:27: «Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут».

36

Неоспорин – мазь для заживления ран и предотвращения возникновения инфекции, содержит антибиотики.

37

«Опус один» – калифорнийское красное вино.

38

Австрийская компания «Ридель/Riedel» – законодатель моды на винную посуду.

39

Английское слово Lily имеет несколько значений, в том числе лилия (цветок) и Лили (имя).

40

949, 714 – с этих номеров начинаются телефоны в округе Орандж, штат Калифорния.

41

Честерфилд – диван с кожаной обивкой и широкими подлокотниками.

42

В переводах это стихотворение называется также «Заколдованный замок» и «Непокойный замок».

43

В переводах это стихотворение называется также «Колокола и колокольчики» и «Звон».

44

Бойсе – административный центр штата Айдахо.

45

Альбукерке – крупнейший город в штате Нью-Мексико.

46

Амарилло – город в Техасе.

47

Английское слово Violet, как и Lily, имеет несколько значений, в том числе фиалка (цветок) и Вайолет (имя).

48

Пацифик – знак мира, похожий на отпечаток птичьей лапки, заключенной в круг. Впервые символ был использован во время антивоенного марша на Трафальгарской площади в апреле 1958 года. Пик популярности пацифика пришелся на 60-е годы, время кампании против войны во Вьетнаме.

49

Маккернан, Рой «Пигпен» (1945–1973) – один из основателей рок-группы «Грейтфул дэд».

50

Кросби, Дэвид (р. 1941) – известный американский певец, гитарист, автор песен.

51

Грейс Слик (настоящее имя Грейс Барнетт Уинг, р. 1939) – известная американская рок-певица. Среди прочего солировала в группе «Джефферсон эйрплейн».

52

Лей-зи-бой – раскладное кресло.

53

Так называют американцев, выросших в годы Великой депрессии, а потом сражавшихся на Второй мировой войне.

54

Лавовая лампа – аксессуар украшения помещений, представляет собой прозрачную стеклянную емкость (обычно цилиндр) с прозрачным маслом и полупрозрачным парафином, снизу которых расположена электрическая лампочка. Лампочка нагревает и подсвечивает содержимое цилиндра, при этом происходит «лавообразное» перемещение парафина в масле. Эффект основан на том, что при обычной температуре парафин немного тяжелее масла (и тонет в нем), а при небольшом нагреве он становится легче масла и всплывает. Изобретена в 1960-х годах. Считается символом этого периода.

55

«Кантри Джо и Фиш» – рок-группа, получившая широкую известность в 1966–1971 гг. музыкальными протестами против вьетнамской войны. «Кантри Джо/Country Joe» – так в 1940-е годы называли в Америке Иосифа Сталина, тогда как «рыба/the fish» взята из фразы Мао Цзэдуна, который говорил, что «истинный революционер чувствует себя среди крестьян как рыба в воде».

56

Румпельштильцхен – злобный карлик-горбун, ворующий детей, герой одноименного фильма (1996).

Content

Дин Кунц
Твое сердце принадлежит мне

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть II

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Часть III

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Примечания