Матюхин Александр Александрович

Облаченные в тени

Александр Александрович Матюхин

Облаченные в тени

Тень живет лишь при свете.

Ж. Ренар

Смерть есть не финальная, но оборотная сторона жизни.

Авессалом Подводный

1

— Его императорское величество видеть вас желает! — Ефим переломился пополам, едва переступив порог, подмел шапкой пол, да и остался в позе, обнажая проплешину в реденьких уже седых волосах. C появлением Евима комнату наполнил запах свежего сена, конского навоза и теплого парного молока, от которого щипало ноздри и хотелось чихнуть. Размытая тень пролезла под ноги, растеклась по гладкому блестящему полу и слилась с застывшей темнотой под столом.

Феофан Бочарин потеребил пальцами тонкий хрящик переносицы, потянул носом воздух и все же чихнул. От чиха перед глазами на секунду всплыли разноцветные круги, а уши словно ватой заложило. Бывает же, черт возьми…

Ефим не двигался, подметал шапкой пол, чуть приподнял голову и вылупился пронзительно-голубыми глазами. Смотрел столь внимательно, словно ни разу в жизни хозяина не видел, а вот сейчас решил запомнить раз и навсегда.

— Случилось что? — лениво спросил Феофан Бочарин. Он давно привык к выходкам слуги. Тот, находясь в легком подпитии, любил изображать из себя мученика всея земли, пропащего человека и вообще побитого жизнью неудачника.

На деле же Ефим был зажиточен, хитер, а уж скольких баб перетоптал по городу — не всякий родовитый петух таким количеством похвастаться может. Долгая и интересная жизнь Ефима в славном граде Питере обсуждалась давно, обросла ворохом легенд, как маленьких, вроде заморских анекдотов (короткий рассказ по-нашенски), так и огромных, которые рассказывали целыми вечерами за кружкой-другой унцкого серого. Поговаривали, к примеру, что Ефим в детстве чертей по реке гонял. Чертей в то время было видимо-невидимо. Лезли они в каждую щель, в каждом доме под половицей черт жил, а то и в трубу залезал или за картины. Тогда вообще спасу не было. Ну, Ефим (в то время малолетний отпрыск с молочными зубами в раскоряку) взял как-то тонкий прут с куста — лазиной называется — забрался в лодку и давай чертей гонять. Ведь всем известно, что каждый вечер, аккурат перед заходом солнца, черти на воде собираются. Берут, значит, сети, и ловят отражения последних лучей на воде. Для них, чертей, это самая вкусная еда. Ну, вот Ефим и воспользовался, что называется, моментом. Погонял он чертей тогда хорошо, с упоением. Многих потопил, другие сами с перепугу потонули, третьи улепетывали так, что на пятках огонь сверкал. В общем, поуменьшил популяцию рогатых в Питере дай-то бог.

Или, вот, рассказывали, что живет Ефин на службе у Феофана Бочарина вовсе не потому, что крепостной, и уйти не может (да и нет уже лет десять такого закона, который не позволяет от своего хозяина уходить, отменили его, чай), а потому, что Феофан-де составил завещание, по которому в случае его смерти все наследство Ефиму и перейдет. А ввиду профессии господина Бочарина, Ефимушка каждый вечер руки потирает и по двору прохаживает, подсчитывая свое будущее богатство. Ведь всем известно, что Феофан Бочарин зря на жизнь не тратил.

Но это все легенды и байки, а унцкого серого на всех не хватит. Поэтому Ефим счел нужным выпрямиться, скомкал шапку в потных пальцах и заговорил быстрым говорком, словно семечки щелкал:

— Ага, господин, а то вы не слышали…

Вчерашнего дня, вечером, совершено было в самом центре Питера разбойничье нападение на Александра Анатольевича Пухеева, второго после императорского казначея человека, значит, и на Федора Симеоновича Шнапса, который, значит, тоже не маленькая шишка при дворе его императорского величества. Оба были похищены прямо на улице. Засунуты, значит, в минимиз и увезены в неизвестном направлении. Господа чиновники в шоке, простой люд, подумать страшно, в панике, что говорить о невинных детях и женах похищенных. На стенки, небось, лезут от горя неутешного…

— А еще, — сказал Ефим и даже захлебнулся от нахлынувшего на него непривычного потока слов…

А еще пропало без вести за минувшую ночь, без малого, одиннадцать человек. И все, кто служил при дворе императора, батюшки, верою, значит, и правдою. Все при звездах и чинах, все с усами закрученными кончиком сверху. Каждый был в свое время награжден, обласкан, воздвигнут в ранг и не обделен вниманием. И вот же какая напасть…

Феофан Бочарин приподнялся с дивана, на коем лежал с самого рассвета и просто, от нечего делать, мечтал о пышных формах одной знатной особы.

— Дык, я же хотел, чтоб быстрее было, чтоб вы знали обо всем, господин мой, батюшка! — добавил Ефим на всякий случай.

— Император тебе батюшка, — заметил Феофан, потягиваясь, — докладывай по существу, чего бормочешь под нос?..

Феофан Анастасьевич Бочарин был уже не молод, но выглядел так, что все городские девушки, собирающиеся на балах у знаменитого тогда Прокла Большого, при появлении Феофана в поле их зрения, краснели, тихо шептались, скрывшись за пестрыми веерами, а иногда, в особо редких случаях, падали в обморок. У него были густые, черные волосы, топорщащиеся на висках и затылке, густые же брови и усы, лихо, по-гусарски, закрученные на кончиках. Стройная фигура и подчеркнуто ровная походка выдавала в нем выпускника военного училища. Поговаривали даже, что Феофан Анастасьевич успел побывать на Первой Большой Резне, где-то под Германской Республикой, и убил собственными руками не один десяток немцев. Наверное, это было правдой, нам же известно только то, что, отслужив свой срок в армии чином унтер-офицера, Феофан Анастасьевич взял расчет и уехал из своего родного Новгорода в Петербург. Там он, ввиду некоторых удачных обстоятельств, быстро нашел себе работу при дворе императора Андрея Второго — следователем по особо важным делам. Работа была не пыльная, требующая рассмотрения дел об ограблениях, похищениях или убийствах (что, кстати, случалось очень редко) особо знатных столичных господ, или же тех, коими император интересовался лично. Был еще, правда, некто Антоний Тупин, фаворит императора, влезавший в дела следствия, а иногда и назначающий свои собственные расследования, но его Феофан Анастасьевич не уважал, а за дела брался только при разрешении государя.

— Император видеть вас желает, я же говорю, — пробормотал Ефим, — немедленно, говорит, чтобы собирались и езжали! Дело, говорит, не терпит отлагательства. Тринадцать человек пропало все ж!

— Иду уж, чего… — Феофан Бочарин с роду маялся только одни недугом. Он был чрезвычайно ленивым человеком.

Поднявшись с дивана, Феофан оделся и вышел во двор, где его уже ждал запряженный тройкой вороных коней крытый металлический минимиз. Ефим, получив на прощание от хозяина ряд распоряжений, закивал головой, затрепетал и клятвенно пообещал, что все неприменнейше к возвращению его, Феофана Анастасьевича, исполнит. Феофан, однако, знал, что Ефим сейчас будет пить водку, ввиду своей слабости к этому напитку, но ничего не сказал.

В минимизе сидел первый советник императора Павел Николаевич Хренорылов. Был это человек высокий, чрезвычайно худой, с длинным, орлиным носом, от чего сбоку походил на телеграфный столб. Маленькое его пенсне с округлыми стеклышками и в тонкой оправе всегда ускользало с переносицы вниз, а изо рта пахло чесноком. Феофан Анастасьевич знал этого человека не понаслышке, недолюбливал его и старался не общаться. Хренорылов слыл в городе личностью скупой, вредной и жадной до чужого добра. Стоило кому-либо из дворян приобрести на стороне очередную собственность, как Хренорылов появлялся незамедлительно, предъявлял какие-то только одному ему ведомые бумажки о налогах, процентах и странных "дебетах" и "кредитах", после чего забирал часть купленных земель в распоряжение государства. Ясное дело, что ни в какую государственную казну доходы с этих земель не поступали. Они шли прямиком в узкие карманы камзола господина Хренорылова. Только сильнейшее влияние родственников Павла Николаевича позволяли ему ходить в первых советниках, но, поговаривали, под него уже давно копает начальник полиции господин Трупной Акакий Трестович…

— Доброго утра, — по обычаю сухо приветствовал Хренорылов садящегося Феофана Анастасьевича, — слышали новости?

— Довелось. Занятные дела начинаются. Скоро, небось, самого императора нашего из его же ложа украдут. Им только волю дай, — минимиз тронулся с места, под веселое гиканье извозчика и мелких пацанят, бежавших по каменному тротуару сбоку.

— Типун вам на язык, Феофан Анастасьевич. Как можно говорить такое?

— Само вырвалось, — пожал плечами Бочарин, — я, по причине своей специальности, знаете ли, имею право строить гипотезы. Вот и строю, как изволите видеть.

Хренорылов пробормотал что-то себе под нос, потом неожиданно извлек на свет пачку листов, туго прошитых капроном и скрепленных сургучной печатью с двуглавым орлом:

— Вот, Феофан Анастасьевич. Это вам. Лично от императора.

— Из воздуха вы их достали, что ли?

Бочарин принял листы и, не разглядывая долго, положил себе на колени. Рассмотреть дело можно было и вечером.

— Что-то я не совсем вас понимаю, Павел Николаевич. Для чего же тогда мне ехать к императору? Для чего такой шум? Могли бы прислать листы ко мне домой, я бы с удовольствием их принял, и не поднимаясь до завтрака с дивана.

Минимиз тряхнуло, извозчик громко выругался на лошадей и прибавил ходу.

— Понимаете, Феофан Анастасьевич, дело в том, что его величество император Андрей Второй желает лично дать вам некоторые ценные указания. Своими мыслями он не поделился даже со мной. Возникшая ввиду совершенного преступления проблема сильно сказалась на работе многих государственных учреждений города. Государь сильно озабочен. Он рассчитывает на вашу помощь и на скорое раскрытие дела. Надеюсь, вы не подведете.

— Я тоже надеюсь! — Феофан Анастасьевич откинул темную занавеску и стал задумчиво разглядывать проносящийся пейзаж, — а как все-таки странно, вы не находите? Именно тринадцать похищенных, и не больше и не меньше?

— Вы суеверны? — осведомился Хренорылов, — или же начали задумываться над преступлением?

Бочарин посмотрел на длинный нос Хренорылова, который покрылся капельками пота, поскольку температура в минимизае перевалила за тридцать градусов тепла, и отметил про себя, что первый советник императора похож не только на телеграфный столб, но еще и на виселицу. Особенно серостью.

Виселиц Феофан Анастасьевич навидался много. Еще при первой Большой Резне Германское правительство распорядилось выстроить вдоль разрушенного Берлина забор из виселиц, на которых болтались мертвые российские солдаты. Это было подавляющее зрелище. Бочарин и несколько подчиненных солдат из его взвода лично занимались тем, что подрывали столбы динамитом и хоронили порядком подгнившие и отвратительно воняющие тела…

— Знаете, Павел Николаевич, раскрытие всех преступлений неизменно начинается с поиска ответов на несколько основных вопросов. Во-первых, нужен мотив. Во-вторых, нужны улики!

— А при чем тогда здесь число тринадцать? — судя по лицу Хренорылова, он не хотел вступать в диалог, но иного способа отвязаться от следователя не находил.

— Возможно, оно что-то и значит, а, возможно, что и нет, — пожал плечами Феофан Анастасьевич, — я и сам не понимаю, почему подумал вдруг об этом числе. Все равно странно. Это похищение уже само по себе таинственное…

— Не сгущайте краски, Феофан Анастасьевич, — заметил Хренорылов, заталкивая пенсне пальцем на самый верх переносицы. Впрочем, оно все время слетало на кончик носа от невыносимой тряски.

— Кто-то, мне кажется, хочет произвести суматоху в государстве, ослабить влияние императора. Вы же и без меня знаете, какая обстановка в стране. Вот-вот может случиться революция.

— Согласен с вами, — сказал Бочарин, — я в первую очередь буду рассматривать именно этот вариант.

— Вот и рассматривайте, — сказал Хренорылов и отчего-то вдруг потерял к Бочарину всякий интерес. Впрочем, и сам Феофан Анастасьевич решил прервать разговор и подумать. Впереди — таинственное дело о похищении, в которое ему еще предстоит углубиться. И пока он не догадывался, удастся ли ему оказать посильную помощь в его раскрытии…

Когда мимо промелькнуло его любимое питейное заведение с манящим названием "Бодрая корова", он понял, что отдохнуть, как следует, в ближайшее время у него, наверное, не получится…

2

— Театр! Маша, представь только, мы идем в театр! — восторгу юной Елизаветы Анастасьевны Бочариной не было предела.

Она летала по комнате, теребила подолы платья, заглядывала в зеркало, то и дело поправляя непослушные свои черные и длинные волосы, присаживалась на краешек стула перед столиком, снова вскакивала, а взгляд ее обращался к заветным билетам, лежащим тут же, рядом, на полированной поверхности столика. Билетам в театр на знаменитый, захватывающий и волнующий "Високосный год" того самого Пахмутова, коим она зачитывалась долгими вечерами за чашкой чая с лимоном.

Маша стояла в дверях, смущенная тем, что хозяйка вызвала ее столь внезапно, не давши возможности даже умыться, и растирала грязные ладони пальцами, счищая кусочки глины.

— Театр! — смакуя, как хрустящий леденец, каждую буковку, произнесла Елизавета и упала, наконец, на кровать, тяжело дыша полной грудью, — театр! Подумать только — и кто пригласил? Маша, представляешь, пригласил никто иной, как уважаемый мною Пахом Пахомович. Ну, помнишь, тот самый, который наведывался к брату в прошлую пятницу. Просил денег на открытие очередного питейного заведения. Ему всего тридцать семь, а выглядит он и того моложе. Я думаю, он влюблен в меня! Представляешь? Ну, да ладно. Хоть он не более чем симпатичен мне, но ради театра… В конце концов, я посмотрю "Високосный год", а это так прекрасно, Маша!

Елизавета Анастасьевна заложила руки за голову и уставилась в потолок невидящим взглядом, бормоча одними губами:

— Да, если подумать, Пахом Пахомович очень хороший человек. Недавно, помниться, принял на работу полторы тысячи человек. Газеты писали, помнишь? Обаятельный, мда, что еще?.. Думаю, образованный. Стихи читал со сцены прошлым Рождеством. Ну, правда, тогда все читали, так чего же и ему не почитать? Вот, на Чехова в театры ходит, значит, ценит… А, может, он только из-за меня в театр хочет? Нет, не думаю. В театры просто так, ради знакомства не ходят. Там же, это… культура! А, Маша, в театрах культура или нет?

Маша согласно закивала, готовая кивать на какой угодно вопрос, лишь бы уйти быстрее. В комнате молодой хозяйки она чувствовала себя неуютно и страшилась скорого приезда старшего брата Елизаветы — Феофана, который уехал еще до завтрака и до сих пор не объявился, хотя уже поспевал обед.

Елизавета вновь вскочила. В молодой девушке, казалось, никогда не истощались запасы энергии, заставляющие ее вести бешеный темп светской жизни.

Елизавете Анастасьевне в прошлом месяце исполнилось девятнадцать, однако взрослеть она пока не собиралась. Ее тело, правда, считало совсем наоборот и к девятнадцати годам налилось соками, выставляя напоказ высокую грудь, пухлые плечики и завидные ножки. Ей не надо было надевать корсеты, поскольку талия и без того была тонкая, а спинка чрезвычайно прямая. Румянец никогда не покидал ее щек. В отличие от своего не в меру ленивого братца, Елизавета так и излучала энергию, заражая ею всех и вся в округе. На балах Елизавету любили, и приглашали, несмотря на юный возраст, общаться в кругу пожилых светских дам. Стоит ли говорить, что в этой юной девушке заключалась такая романтика, какой не было, пожалуй, ни у кого больше во всем Петербурге. Елизавета мечтала о принце на белом коне, хотела, чтобы ей читали стихи с балконов, и была без ума от произведений новомодного Петербургского писателя Пахмутова. Билеты в театр, да еще и на "Високосный год", постановку одного из самых знаменитых произведений автора, пробудили в ней неизвестные до этого чувства, заставляющие ее бегать по комнате, не в силах успокоиться.

Маша же не знала, плакать ей или же смеяться вместе с хозяйкой. На кухне подгорал пирог, а уйти все же не представлялось возможным. Спас положение старый Ефим, появившийся на пороге в одной рубахе до колен и ярко-коричневых шароварах. Ефим был уже подвыпивши, но равновесие сохранял и даже произнес без запинки целую фразу:

— Елизавета Анастасьевна, — сказал он, — там, это, барышня Анна, прости господи, Штульцхер пожаловала. К вам хотят. Впустить али што?

— Аннушка? — вскричала Елизавета радостно, — конечно, Ефим! Проводите ее в гостиную и скажите, что я подойду немедленно!

— Слушаюс, госпожа! — проглотив мягкий знак, произнес Ефим и скрылся. За ним быстро исчезла и Маша.

Елизавета опустилась перед зеркалом на мягкий пуфик,

— Аннушка пожаловала, — сказала Елизавета своему отражению, — надо же, я и не ожидала. Знает ведь, когда приходить… А ведь действительно знает! Позавчерашним вечером, помнится, звала ее на ужин к нам, чаю выпить, так она все — приду, да приду, а сама даже нос не показала. Еще бы, ей ведь в том выгоды никакой не было! А сейчас что? Сейчас, узнала, наверное, о том, что я в театр на "Високосный год" иду, да еще с Пахомом Пахомовичем. Знаем мы ее, эту Аннушку, вечно лезет не в свои дела…

Рассуждая так, Елизавета совсем упустила из виду, что Анна Штульцхер была уже немолода, имела двоих детей и была совершенно равнодушна к лицам противоположного пола. Родившись в Петербурге, и прожив там не многим более трех лет, дочь немецкого предпринимателя Карла Штульцхера и русской боярыни Дуняши Морозовой уехала жить в Берлин. Германия не стала, однако, для нее новым домом, и основным языком Анна считала русский. С началом Второй Большой Резни жизнь Анны понеслась стремительно. В течение двух лет уже тридцатидевятилетняя Анна эмигрировала Польшу, а еще позже и в Россию, обосновывая это тяжелой мукой и печалью по своей второй родине. Муки и печали не помешали ей, однако, унаследовать большую часть капитала скончавшегося во время Резни отца, прочно обосноваться в Петербурге и выскочить замуж за видного политического деятеля Бориса Левинсона. Стоит заметить, что один ребенок к тому времени у нее уже был, но имени отца Анна не открыла никому. Поговаривали также, что Анна собственноручно сжила со свету родную мать Дуню Морозову. Но экспертиза показала, что Дуня погибла в своем собственном особняке в результате неосторожного обращения с огнем. Проще говоря, взорвался паровой котел, похоронив под обломками старого фамильного дома и мать Анны и все воспоминания о ней. А спустя короткое время Петербург потряс огромнейший бракоразводный процесс, в котором участвовала, опять же, Анна Штульцхер. Борис Левинсон подал на развод, мотивируя это тем, что жена стала к нему холодна, не выполняет своих супружеских обязанностей, не ухаживает за детьми и домом, а ведет распутный и противоречащий любым моральным устоям образ жизни. Вызванные на суд свидетели, считавшиеся ее многочисленными любовниками, дали противоречивые и путанные показания, в результате чего Анна процесс выиграла и даже отвоевала себе право опеки над детьми. Борис Левинсон, не получив ничего, кроме обязанности плотить ежемесячные алименты в размере 33 % от заработной платы, в срочном порядке оформил себе иноземное гражданство и уехал в Израиль. Тут стоит добавить, что и его политическое влияние на императора было утрачено, поскольку на горизонте возник новый фаворит императора Антоний Тупин. Сейчас же, когда Анне уже стукнуло сорок один, а старший сын исчез из поля ее зрения, она решила, что пора прекращать вести общественную жизнь, уединилась вместе с трехлетним Тоником Штульцхером в двухэтажном особняке и зажила, по слухам, в полном соответствии с заповедями господними. К лету 437 года Анна полностью выпала из высшего общества Петербурга и состояла в близком знакомстве только с Бочариными и семьей Трупного…

Анна выглядела на все свои сорок с хвостиком лет. Он была объемной женщиной. Всегда носила черные, широкие платья без всяких украшений, черные перчатки и черный же пушистый веер, закрывая им нижнюю часть лица при встрече с незнакомыми мужчинами. Ее глаза впечатляли — большие и голубые, с длинными ресницами. В былые времена, еще до замужества, Анна покоряла сердца мужчин именно своим томным и проникновенным взглядом. Однако в присутствии Елизаветы Анна не скрывала ничего и выглядела как обычная, пресытившаяся жизнью женщина с морщинками в уголках глаз и на щеках, с дрожью в руках и тяжелым дыханием. При виде появившейся Елизаветы, Анна, до этого сидящая в кресле и разглядывающая свое изображение в овальном зеркале, приподнялась и поспешила навстречу девушке, приподнимая руки для объятия.

— Как я рада вас видеть, сударыня! Вы одни этим жарким днем способны вызвать во мне радость, уверяю вас!

— Ах, что вы говорите. Я так рада, что могу угодить вам! — обнявшись, женщины прошли за стеклянный столик и сели в кресла. Переодевшаяся в домашнее Маша уже вносила в зал поднос, на котором стояли чайничек, чашки и блюдо с пирожными. Елизавета знала давнишнюю слабость Анны к сладкому.

— Я решила заглянуть, — сказала она, — поскольку узнала, что брат ваш, Феофан, занялся этим чудовищным преступлением, которое потрясло вчера город.

— Что же произошло? — Елизавета принялась разливать душистый чай с малиной по чашкам.

— А вы разве не знаете? — удивилась Анна.

Елизавета призналась, что со вчерашнего утра находится под впечатлением других событий, и рассказала о чудесном подарке Пахома Пахомовича. Анна выразила восхищение и пожелала Елизавете приятно провести вечер, однако же, большего выспрашивать не стала, что Елизавету немного озадачило. Она-то думала, что Анна пришла именно по этому поводу. Но женщина продолжила свой уже начатый разговор:

— Тринадцать господ были похищены вчера в городе. Все — самые близкие люди императора, представляете? Что примечательно, нет никаких следов похищения, очень мало свидетелей и, говорят, что их похитил сам сатана!

— Не стоит упоминать имя его в моем доме, — Елизавета перекрестилась, — этого еще не хватало в городе!

— Вот и я говорю, — Анна надкусила пирожное, и на лице ее отразилось неподдельное наслаждение вкусом. Положив веер на столик, она взяла чашку с чаем, — уму непостижимо! У нас война идет, императора батюшку свергнуть хотят, рабочие и солдаты бунтуют, а тут еще и такие дела! Никак, конец света грядет, верно вам говорю!

— Что же вы так уныло? — спросила Елизавета, — вы женщина прагматичная, столько всего пережили. Вам радоваться надо, что в семье покой и при деньгах, а вы грустите. Вот у меня тоже папенька ееще на первой Резне погиб, а маменьки я и не помню, но в грусть впадать не собираюсь. В театр, вот, на днях пойду!

Конечно, Елизавете в данный момент хотелось говорить только о театре и Пахоме Пахомовиче. Хотя, о нем-то, конечно, меньше хотелось. Анна как-то невесело улыбнулась:

— Вы молодая еще, Елизавета. У вас все впереди, так зачем же о сущем заботиться? В будущее глядите, дорогая!

— И все же, — сказала Елизавета, попивая чай.

— А брат ваш дома? — неожиданно спросила Анна, — я потому и пришла, что хотела узнать у него последние новости о расследовании. Признаться честно, несколько месяцев уже ничто так не захватывало меня, как сообщение об этом странном происшествии. Я только и думаю о нем.

— Феофан еще не приехал с встречи с императором, — сказала Елизавета немного растерянно. Ей совсем не хотелось разговаривать о похищении неизвестных и далеких ей людей. Театр — это другое. О нем она могла бы говорить столетиями.

— Давно ли он уехал?

— С утра. До завтрака еще. Вы желаете подождать его?

Анна покачала головой и поставила чашку на стол:

— Нет, моя дорогая. Я пришла к вам, хоть и хотела расспросить вашего брата. Признаюсь вам честно, в моем доме, в последнее время, слишком уныло. Хочется общения, а его нет.

— Да, одиноко вам. Старший сын где, не знаете?

— Нет. Уехал куда-то. Говорил, что поедет на фронт, а там и в Германию. Германия его, видите ли, привлекает. И что он в ней видит хорошего? — Анна сказала это с таким презрением, словно сама не была наполовину немкой и не прожила большую часть жизни в Берлине, — хотел съездить к родственникам отца, пусть будет ему земля пухом, узнать о праве наследия, а там и делами заняться. Весь пойдет в своего деда, точно вам говорю! Писать обещал, но так ни одной весточки от него вот уже год как не дождусь.

— Сколько же ему? — поинтересовалась Елизавета.

— Вот-вот будет двадцать один. Он еще совсем молод. Я уж отговаривала его, говорила потерпеть хотя бы до следующего года, так нет. Вбил себе в голову, что будет лучше и для него и для меня с Тоником. Весь в отца, мда.

Елизавета не стала уточнять в какого именно отца, но предположила, что в настоящего, а в Бориса Левинсона. Тот был человеком хоть и рискованным, но до не возможности любил домашний уют.

— А что мы всё о вашем старшеньком? — спросила Елизавета, подливая еще чаю в обе чашки, — как там Тоник поживает? Вы хоть снарядите его к нам. Феофан рад будет, он детей любит. Да и я его пирожными и леденцами угощу. Ефим у нас игрушки из дерева вырезать умеет.

— А, что, и приведу! — сказала Анна, — вот соберусь завтра и обязательно приведу. Врачи говорят, что ему свежий воздух необходим и общение со сверстниками. Только где же их, сверстников-то найдешь? Все одно в революцию лезут. Сейчас только из пеленок вылезши, сразу за оружие хватаются!

— Что же вы так? Ему только три годика. Он разговаривать-то умеет? Представьте, я вашего Тоника еще не разу и не видела. А мы уже знакомы без малого второй год. Нет, Анна Карловна, обязательнейшим образом привезите его ко мне завтра! Я испеку пирогов с вареньем и с капустой. На его вкус.

— Он с капустой любит, — сказала Анна, но спохватилась, — нет, дорогая, завтра никак не смогу. Дела в городе. Я же сейчас работников ищу на трикотажную свою фабрику. Жулье брать не хочу, которые работать-то ленятся, а за деньгами ходят, нормальных же работников сейчас днем с огнем не сыщешь! Хоть ходи и в каждый двор заглядывай!

— Это вы верно говорите, — согласилась Елизавета, — но все же, приходите, а? Мы же всегда рады, вы знаете.

— Боюсь, что в ближайшее время никак, — покачала головой Анна, — дела все же. Да и похищение это вчерашнее сильно меня пугает. С ребенком маленьким на улицу выходить боязно, знаете ли.

— Сейчас же трамваи ходят! Сели на первый и до самого нашего дома, — сказала Елизавета, — или на минимизе. Я сама всегда на минимизах езжу. Они хоть и дорогие, но безопасные. Такую скорость развивают, что дух захватывает!

— Не знаю, — сказала Анна, хотя видно было, что она сильно сомневается, — как-нибудь, если получится…

Елизавета хотела добавить еще что-то, но со двора вдруг донесся голос Феофана:

— Ефим! Обед неси, старый пьяница! И живей! После ноутбук ко мне в комнату принесешь! Писать будем!

Стало слышно, как распахнулась дверь, и сразу засуетились слуги, забегали, расставляя на большом деревянном столе в кухне посуду, унося вещи хозяина. Колыхнулись занавески и Феофан Анастасьевич зашел в залу, разглядывая присутствующих. Анна Штульцхер неуловимым движением поменяла чашку на веер и прикрыла нижнюю часть лица.

— А, Анна Карловна, добрый день, уважаемая, — приветствовал Феофан Анастасьевич, блуждая взглядом по залу. Он был сильно чем-то озабочен, — Елизавета, ты обедала? Если что, я поем сам.

— Ешь, конечно, я позже, — кивнула Елизавета.

— И как дела с расследованием? — спросила Анна, разглядывая стройную фигуру Феофана Анастасьевича. Будь она моложе, возможно и влюбилась бы в этого стройного и умного человека, но сама себя считала уже старухой и испытывала к Бочарину лишь нежные, почти материнские чувства, несмотря на то, что он был младше ее всего на девять лет.

— А? Что простите? — Феофан Анастасьевич, казалось очнулся от своих собственных размышлений, вздрогнул и засунул руки в карманы камзола, — расследование, говорите? Да, ничего пока. Только предположения…

— Говорят, что их похитил Антоний Тупин с помощью нечистой силы! — сказала Анна.

— Ерунда, — сказал Феофан Анастасьевич, — вы больше слушайте бабок на лавочке. Они еще и не того наплетут!

Анна замолчала, поскольку больше не знала, как продолжить разговор с человеком, полностью погруженным в свои мысли. За спиной Феофана Анастасьевича возник заспанный Ефим с распухшим носом и помятым лицом:

— Обедать подано, батюшка, — зашептал он громко Бочарину на ухо, косясь одним полузакрытым глазом на барышень, — Ноутбук тоже ищем! И батарейка где-то завалялась!

— Живее давай, Ефим, пока я не забыл совсем, — сказал Феофан Анастасьевич и, извинившись, скрылся за занавесями.

— А вы знаете, что я иду на "Високосный год"? — с надеждой спросила Елизавета и подсунула Анне еще одно пирожное.

3

Вернувшись поздно вечером следующего дня, Феофан Анастасьевич опять потребовал ноутбук и Ефима. Слугу искали долго, поскольку он, напившись браги, спал в подвале между двумя бочками с квашеной капустой и все никак не желал выходить. Явился Ефим в покои Бочарина хмурый и злой, в предчувствии чего-то плохого. Однако хозяин был настолько погружен в свои мысли, что на вид Ефима не обратил никакого внимания.

— Садись за стол, включай и пиши, — сказал Феофан Анастасьевич, а сам, облокотившись о подоконник, стал созерцать дворик, сад и неуклонно катившееся к западу багровое солнце. Майский воздух под вечер остыл, и, хотя ветра никакого не было, сквозила прохлада, приятно проникая под камзол и пропотевшую за день рубашку.

Ефим сел, достал из стола черный чемоданчик, обтянутый кожей и положил его перед собой.

Ноутбук этот был в Петербурге единственным, а всего на Новом материке их насчитывалось не больше десяти. После Всемирного Потопа, когда под воду ушли четыре материка из пяти, удалось выловить много компьютеров и ноутбуков, но за последние четыре века большинство из них либо потерялись, либо были разобраны. До второй Большой Резни мелкие микрочипы, по прихоти молодых и в большинстве своем малограмотных особ, являлись вершиной моды. Навесить на свою шею как можно больше черных, правильной формы побрякушек означало показать свою причастность к высшим слоям общества.

Свой ноутбук Феофан Анастасьевич честно добыл в Германии на первой Большой Резне. Ноутбук и еще два десятка самозаряжающихся батареек к нему считались военным трофеем, и никто покуситься на достояние права не имел. Поэтому Феофан Анастасьевич мог себе позволить записывать собственные размышления в так называемый "Блокнот".

Ефим был обучен грамоте еще с малолетства, ибо мать его считала, что ум и знания дороже всяких денег. Ефим сам считал иначе, но матери не противоречил никогда. Правда, считать он так и не научился. А на ноутбуке его научил работать хозяин. Как в сложной механической штуковине разобрался сам Феофан Анастасьевич, для Ефима до сих пор оставалось загадкой.

— Читай, что вчера написано было, — потребовал Бочарин, — самую концовку.

— Мнэ-э… — замялся Ефим, водя потным пальцем по шарику "мышки", — это…значит… "после выезда моего от его императорского величества, значит, Андрея Второго, направился я домой, дабы обдумать некоторые вопросы, возникшие в ходе беседы со государем!…

— Пропускай это, в самом конце что? С чего сегодня начнем?

— Эээ… Ну, так, значит… "пожрамши, я пошел спать, дабы с завтрашнего утра продолжить расследование. Не забыть, мнэ-э… съездить на места происшествий и опросить пойманных государевыми солдатами свидетелей…эээ…пока, значит, не разбежались!"

Ефим вопросительно уставился поверх ноутбука на хозяина. Бочарин отвернулся от окна:

— Ефим, старый пройдоха, сколько раз тебе говорить, чтоб никакой самодеятельности! — сказал он, — не "пожрамши", а "отужинавши". Разве не понятно?

— Так я, чтоб быстрее же, значит… — произнес Ефим, потупив взор в поверхность стола, — для вашей же, Феофан Анастасьевич, пользы!

— Ладно, Ефим, садись, пиши дальше. Только, чтоб все как есть писал! И выровняй по ширине, а то после тебя сам черт не разберет! Пиши…

Ефим с готовностью захрустел костяшками пальцев и застучал по изрядно потрепанной, со стертыми буковками, клавиатуре:

"С сегодняшнего утра, как я и планировал, едва поднявшись и позавтракав, ездил на места происшествий, где были похищены уже упомянутые мною вчера люди. Сначала собирался ехать на минимизе, однако заехал за мной начальник полиции Акакий Трестович Трупной на своем, как нынче модно говорить, служебном автомобиле. Занятная конструкция, если не сказать большего. Государь лично выделил этот автомобиль на нужды полиции, по словам Акакий Трестовича, не без гордости сказанным, между прочим. Трупной же оказался человеком уже не молодым, маленьким (доставал мне едва ли до шеи) и худым до невероятности. Подозреваю, что если бы не его широкий клетчатый балахон, болтающийся на широких плечах, то самого Акакий Трестовича можно было бы и не заметить. Из привычек Акакий Трестовича я бы, пожалуй, выделил его вредную манеру слюнявить губами курительную трубку. Сам он ее так ни разу и не закурил, но все время совал в рот и пыхтел. Особливо, когда размышлял.

Скорый ум и опыт работы Акакий Трестовича проявился едва мы прибыли на место первого, самого раннего из случившихся, происшествия. Хочу сразу заметить, что мы едва успели объехать все места, поскольку государевы служащие были похищены в самых разнообразным уголках Петербурга, поодиночке и лишь изредка парами.

Не буду подробно изъяснять все, что произошло за день, поскольку допросы свидетелей и осмотры мест происшествий подробно запротоколированны в актах полиции и при любом удобном случае можно обратиться в их архив. Доступ к нему разрешен мне сегодня же лично Акакий Трестовичем. Бумага прилагается.

Некоторые подробности похищений, думаю, стоит изложить более подробно, а именно те, которые взывают меня к глубоким размышлениям и могут являться первыми ниточками в распутывании клубка похищений. А клубок, судя по вырисовывающейся картине, должен выйти огромным и запутанным.

Перво-наперво, стоит упомянуть, что похищения, однозначно, были совершены лицами, находящимися в сговоре. Очевидцы утверждают, что похищения происходили по заранее обдуманной и отработанной схеме. К жертве на полном ходу подъезжал крытый минимиз, запряженный тройкой лошадей черной масти с белыми пятнами на ногах, чуть выше копыт. Из минимиза выскакивали люди в масках и, угрожая оружием (пистолетами ли или же чем-то другим следствию установить пока не удалось) буквально запихивали жертвы внутрь. После чего минимиз с огромнейшей скоростью мчался в неизвестном направлении.

Настораживает так же, как справедливо заметил Акакий Трестович, реакция похищенных людей. По словам очевидцев происходящего следует что:

Федор Ионыч Стечетов, заместитель по делам канцелярским и прочим бумажным, именуемым на немецкий лад бухгалтерией, а также сам начальник бухгалтерии Тимофей Петрович Плюшкин и генерал Пунша Петр Петрович в момент похищения находились вместе, шли, если мне не изменяет память, по улице Очакова, в направлении Большого Театра. Но, в момент, когда подъехал минимиз, они неожиданно резко бросились врассыпную. Федор Ионыч, как заметили прохожие, упал на тротуар и закрыл голову руками, а Петр Петрович Пунша едва не пересек дорогу, но был остановлен гневным окликом одного из похитителей. Никто же не оказал хоть малейшего сопротивления. Я видел вчера фотографию уважаемого Петра Петровича и могу смело утверждать, что с такой физически развитой фигурой, как у него, можно было без опаски свалить не одного и не двух преступников, пускай даже вооруженных пистолетами. Я бы мог смело предположить, что ни Федор Ионыч, ни Тимофей Петрович, ни Петр Петрович попросту не смогли вовремя сориентироваться или же просто поддались паническому страху, если бы не точно такая же реакция остальных восьмерых похищенных. А среди них, как я уже писал вчерашним вечером, есть хорошо обученные офицеры и сам начальник отдела по борьбе с иностранными интервентами.

Мне кажется, что все похищенные каким-то образом были знакомы с теми, кто совершил над ними насилие. Акакий Трестович же считает, что знание чего-то особо важного, какой-то информации о людях, похитивших их, привело похищенных в состояние ужаса, страха перед, возможно, разоблачением. В результате они предпочитали бежать, а не сопротивляться. Я не буду останавливаться на подробном изложении фактов похищений. Взять на заметку, что надо бы рассмотреть вариант с влиянием на похищенных Антония Тупина. Правда, Акакий Трестович настоятельно советовал мне отбросить этот вариант немедленно же, и говорил, что лично поговорит с Антонием на днях. Завтра или же послезавтра.

Пока не забыл, надобно отметить, что размышления мои на счет числа тринадцать, которое фигурировало в самом начале этого дела, подверглись сегодня опровержению. Дело в том, что тела двоих из похищенных, а именно — АлексАндра Анатольевича Пухеева и Федора Симеоновича Шнапса, коих я упоминал также во вчерашнем моем списке, на странице… шесть, были обнаружены сегодня в Неве. Тела, обезображенные, правда, незначительно, прибило течением к порту "Морская волна", где они и были подобраны спасательным каром. По словам матроса, он вначале принял оба тела за мешки с мусором, которые имеют обыкновение выбрасывать жители близлежащих домов, однако при более подробном рассмотрении пришел в неописуемый ужас и едва не потерял сознание, когда вытаскивал трупы из воды багром.

Оба тела были сданы на экспертизу в центральный морг, и все требуемые мне данные будут предоставлены ближе к обеду завтрашнего дня. А пока же можно строить только предположения. Сам я тела не видел, но их видел Акакий Трестович. Он утверждает, что лица мертвецов абсолютно чисты и на них сохранилось столь умиротворенное выражение, словно они всего лишь спят. Даже холодные воды Невы не столь сильно повлияли на их внешний вид…

И в заключение хочу добавить о странной встрече, произошедшей со мной, когда я уже подходил к дому. Возможно, оно тоже имеет косвенное отношение к похищению.

У самых ворот встретился мне молодой человек, лет, наверное, двадцати пяти — двадцати семи, черноволосый и худой. Одет он был несколько странно — почти всю его фигуру скрывал широкий черный плащ, поднятый же воротник закрывал лицо и виден был только острый нос и широкий лоб без морщин. Представился молодой человек, как Тарас Петрович Бочкин, студент Петербургского университета международных отношений. Ухватив меня за рукав камзола, он заговорил быстрым и тихим шепотом, так, что приходилось напрягать слух, чтобы разобрать хоть что-либо из его говора.

Я сильно торопился, и поэтому не вслушивался особо, но некоторые нюансы его рассказа меня заинтересовали. В частности Бочкин утверждал, что он был лично знаком со всеми тринадцатью исчезнувшими, что он, а так же еще один человек участвовали в некотором таинственном заговоре, суть которого Бочкин объяснять не стал. Он делал ударение на то, что людей похитили призраки (вот смеху-то!). Дескать, в Петербурге уже давно существует некая организация призраков, которая в светлое время суток занимается тем, что забирает в мир иной души умерших людей, а по ночам они обращаются в обычных людей и проводят время по своему собственному усмотрению. Бочкин утверждал, что члены тайного заговора каким-то образом перебежали дорогу обществу призраков и те решили избавиться от них, во что бы то ни стало. Сам же Бочкин, а так же его компаньон, в тот день в городе не присутствовали и, следовательно, кара призраков их не постигла. Однако Бочкин уверен, что в скором времени призраки настигнут и его. Судя по виду и поведению молодого человека, он очень боялся. Все время осматривался по сторонам и боялся даже своей собственной тени. А еще, мне кажется, он сильно болен, психически. При виде крытого минимиза, показавшегося на самом конце улицы, Бочкин извинился и торопливо исчез за поворотом, так и не дав мне ничего у него выспросить. Думаю, что человек этот один из многих, так называемых, распространителей слухов, кои имеют свойство появляться обычно в моменты, когда совершаются громкие преступления или какая-либо шумиха вокруг Его императорского величества. Люди эти, не смотря на всю ту чушь, какую они несут, однако же свято верят в нее сами и рассказывают окружающим, чем сбивают следствие и творят беспорядки. Я думаю, что речь молодого человека была скорее бессвязной и таила в себе глубокий страх неизвестно перед чем. Скорее всего, он болен каким-нибудь психическим расстройством, открыто вылившимся именно в связи с громким преступлением. Надо бы не забыть при следующей нашей встрече (а я уверен, что таковая в скором времени мне предстоит) арестовать Тараса Петровича Бочкина и доставить его куда следует. А пока же перейдем непосредственно к описанию тех немногих улик, которые мне, вкупе с Акакий Трестовичем, все же удалось собрать…

4

Большой Театр на Антоновской площади давно и сильно пленил сердце молодой Елизаветы Анастасьевны Бочариной. Ее привлекали могучие колонны, подпирающие фасад театра, огромные двери, распахивающиеся с неизменным скрипом и выбрасывающие в воздух запах лака и бутафории, маленький, уже давно состарившийся, но все никак не желающий умирать лакей с длинной густой бородой и унылым взглядом. Лакей принимал одежду и чаевые с одним и тем же торжественным выражением на сморщенном лице, словно то были не деньги и меха, а редчайшие сокровища. Привлекали и люди, посвящавшие вечера созерцанию искусства. Чопорные дамы с собачками, пожилые кавалеры, девушки и юноши, кое кто, просто заглянувший посмотреть (впрочем, таких было немного), все они были равны перед сценой, стоило им пересечь порог театра и приблизиться к вешалке…

Пахом Пахомович, предприниматель, тридцати семи лет от роду, выглядел намного моложе своих лет, и, знавшие его только в лицо, могли предположить, что возраст его едва-едва достиг тридцати. Он принадлежал к такому типу людей, которые производили на окружающих двоякое впечатление. С одной стороны Пахом Пахомович был красив, умен, знатен и очень заметен. Эти черты характера и внешности помогли ему довольно быстро освоиться в среде предпринимателей и открыть несколько питейных заведений в Петербурге практически задаром, так, что доходы превысили расход буквально за два-три месяца. Но с другой стороны, при ближайшем рассмотрении, всей своей натурой и нелепыми, порой грубыми повадками Пахом Пахомович отталкивал. Слуги его не любили, близких друзей не было. В округе он слыл эгоистом и скрягой, прячущим деньги под полом в кухне. Был ли он влюблен в Елизавету Анастасьевну не известно, однако внимание ей уделял уже с полгода и, возможно, рассчитывал заключить выгодный во всех отношениях брак. Сама Елизавета Анастасьевна считала, что Пахом Пахомович человек, в общем, неплохой, но заводить с ним какие-то далеко идущие отношения в скором времени не собиралась.

Нынче вечером в Большом Театре было многолюдно. Пьеса давно привлекала внимание видных деятелей и знатных господ столицы. Елизавета Анастасьевна, ведомая под руку Пахомом Пахомовичем, ошарашенная, некоторое время не могла выразить свое восхищение, буквально захлебнулась в потоке слов, но все же довольно быстро пришла в себя и крепче сжала локоть Пахома Пахомовича:

— Гляньте-ка, как красиво! — восхищенно зашептала она голосом ребенка, впервые попавшего на ярмарку, — я не была здесь тысячу лет! Как же все изменилось! Потолки расписали… а эти ковры на лестницах, посмотрите же!

На самом деле, не проходило и недели, чтобы Елизавета Анастасьевна не посещала Большой Театр. В основном она ходила по нескольку раз на одни и те же спектакли, а знаменитую "Сказку о большой любви" смотрела четыре раза и даже знала имена ведущих актеров.

Пахом же Пахомович, наоборот, нисколько в лице не менялся, поскольку театр не очень жаловал и считал его пустой тратой времени и средств. Предпочтительнее тратить деньги на пиво, нежели на два часа просмотра переодетых во что попало, кривляющихся людей. Он лениво и бегло осматривал окружающих, изредка высматривал знакомое лицо и, когда взгляды их пересекались, улыбался ослепительно, легко кивал головой и заламывал бровь, словно спрашивая: "Как? И вы здесь сегодня вечером? Какая неожиданная встреча!". В целом же, настроение Пахома Пахомовича можно было бы отнести к подавленному. Возникшие на днях проблемы с отчетностью в одном из пабов, не давали ему покоя, заставляя его ворочаться ночи напролет в постели, размышляя. В результате Пахом Пахомович похудел, а под глазами образовались сероватые мешки, которые он тщательнейшим образом замазывал пудрой.

— Первый звонок! — обрадовано воскликнула Елизавета Анастасьевна, — В ложу! Пойдемте в ложу!

Малый зал, в котором ожидалось представление, находился на втором этаже театра, куда и следовали люди по широкой, устланной коврами лестнице. Елизавета Анастасьевна приняла свой и решительно потащила мужчину наверх, словно это не он сопровождал ее, а, наоборот, она его.

— Я так волнуюсь, если бы вы знали, Пахом Пахомович! Такого волнения у меня не было уже давно! Еще бы, на такую пьесу, с такими актерами, с таким человеком… — Елизавета Анастасьевна многозначительно замолчала, но Пахом Пахомович лишь растерянно кивнул. Тогда она продолжила, — представляете, а я уж подумала было вчера, что придти не смогу! Брат мой, Феофан Анастасьевич, занимается сейчас раскрытием этого ужаснейшего преступления, вы, наверное, читали о нем в газетах, так он так перепугал меня своими заявлениями, что я уж решила, что на улицу выходить затемно ой, как опасно! Представляете, он говорит, что во всем этом виноваты… призраки!

— О чем это вы? Какие призраки? — удивился Пахом Пахомович, закоренелый атеист и вообще не верующий ни в какую нечистую силу.

— Самые настоящие! — обрадовано заявила Елизавета, которой польстило, что Пахом Пахомович, наконец, вышел из глубокой задумчивости и обратил на нее внимание. Он вообще выглядел немного странно и задумчиво, по сравнению с теми днями, когда приходил в дом Бочариных и, в частности, когда принес ей билеты в театр. — Самые настоящие призраки! Я слышала! Брат говорил, что они появляются исключительно по вечерам, выглядят и ведут себя как самые настоящие люди, а потом… потом…исчезают, в общем, они! — Елизавета Анастасьевна, которая слышала речь брата только в момент, когда зашла в его комнату, дабы сообщить о разогретом ужине, не вникла особо в суть рассуждений Феофана Анастасьевича, но про призраков запомнила.

— И вы верите в это? — поинтересовался Пахом Пахомович, — призраков нет, могу сказать вам это с уверенностью.

— Откуда вам знать? — обиделась Елизавета Анастасьевна, — никто не знает, так ли это на самом деле.

— Вот именно, уважаемая Елизавета. Я лично считаю, что все это чушь!

— Оставим, — произнесла Елизавета, — в конце концов, мы в театре. Вы любите театр?

— Ммм, — пожал плечами Пахом Пахомович, — бывал пару раз.

— Надеюсь, не тогда, когда ухаживали за другими девушками? — лукаво поинтересовалась Елизавета.

Некоторое время Пахом Пахомович переваривал острую шутку, после чего медленно произнес:

— Нет, Елизавета. В театр я ходил пока только с единственной девушкой. Это вы.

Елизавета вздохнула. Натянутый комплимент, сказанный скорее с тонким намеком, чтобы она замолчала, действовал на нервы. Однако отходчивый характер юной девушки был таков, что менялся столь же быстро, как погода на Кавказе. Уже после второго звонка, Елизавета Анастасьевна решила, что не будет обращать на Пахома Пахомовича никакого внимания и окунется с головой в "Високосный год".

Малый зал, на самом деле, было совсем не маленьким, с огромным потолком, исчезающим где-то в темноте, и широкой сценой, закрытой пока бархатным занавесом. Огромное количество желающих посмотреть пьесу втекало через двойные двери, мимо еще одного, на этот раз молодого, лакея.

Елизавета Анастасьевна с Пахомом Пахомовичем прошли в шестой ряд и, отыскав свои места, сели.

— Посмотрите же, как все вокруг живо! — прошептала Елизавете, правда, скорее, самой себе, нежели своему ухажеру, — все суетятся, волнуются! Боже, как мне нравиться здесь! А сколько, интересно, времени проходит между вторым звонком и третьим, вы не знаете? Когда же начнется спектакль! Мне не терпится посмотреть на декорации и актеров! Кто же будет играть Мушкина? Мне представляется, что это будет молодой Павел Кнышев. Я видела его на прошлой неделе в "Одиозной ночи". Прекрасно играл! Конечно, я не столь сильно разбираюсь в игре актеров, но мне он понравился. Как бы было хорошо, если бы действительно Мышкина играл Кнышев! Я бы была так рада, так рада!

— Не вертитесь, Елизавета, — сказал Пахом Пахомович, — на вас люди смотрят! Вы же в обществе!

Елизавета Анастасьевна с легкостью проигнорировала это замечание. Характер просто не позволял ей сидеть на месте, когда вокруг суетились, рассаживались видные, знакомые всему городу люди.

Когда прозвенел третий звонок, и лампы вдоль стен стали меркнуть, Елизавета замерла и провалилась в волшебное действие того, что открывалось за медленно расползающимися в стороны половинками занавеса…

Наверное, истинное волшебство и есть то, во что люди верят. Мужчина, выряженный королем, с бутафорской короной на бритом затылке и мантией, путающейся между ног, и есть для зрителей истинный король. А толстый, бородатый дворянин, жующий губами и страдающий отдышкой — настоящее лицо дворянина. И пусть человек этот, зайдя за кулисы, вынет из-под одежд сбитую подушку, разом похудев на несколько килограмм, пусть сквозь губы его перестанут доноситься протяжные вздохи, а вынутая из-за щек вата выброшена в мусорную корзину. Пусть человек этот окажется вовсе не дворянином и даже не родовитым человеком, пусть он будет хоть трижды бедняком и алкоголиком, но он способен творить волшебство. То, которое заставляет людей рыдать, смеяться, нервничать и переживать. Волшебство, построенное на чувствах человеческих. И волшебник этот, стерев с висков капельки пота, вновь надевает маску и становиться принцем, нищим, королем, боярином, графом, медведем (если надо), хоть кем становится. И манипулирует людьми в зале, как марионетками мастер. В Большом Театре в те годы играли действительно великие актеры. Люди, попавшие на спектакль, забывали обо всем на свете, кроме того, что происходило перед их взором на сцене. Так было и в этот раз…

…Елизавета Анастасьевна очнулась тогда, когда свет на сцене померк для смены декораций. Уже несколько минут ей казалось, что кто-то пристально за ней наблюдает. Легко повернув голову, Елизавета увидела, что справа сидит молодой человек и, не отрываясь, в некотором роде даже нагло разглядывает ее. Елизавета тотчас повернулась обратно к сцене и некоторое время напряженно, не мигая, всматривалась в полумрак на суетливо копошащиеся фигурки. Сердце ее забилось гулко и часто, да еще так громко, что его, наверное, слышали все вокруг. Елизавета Анастасьевна еще ни разу не встречалась с такой откровенной наглостью. В обществе, с которым она общалась, подобное разглядывание считалось верхом неприличия и пошлости, ставило мужчину на одну ступень с животным, живущим одними только инстинктами.

Изловчившись, Елизавета еще раз посмотрела на мужчину и отметила про себя, что он еще очень молод. Лет, наверное, двадцати пяти. У него были черные волосы, прямые и тонкие, острый нос и широкий подбородок. Конечно, Елизавета не знала, как можно рассматривать людей пошло, но во взгляде молодого человека была только некоторая заинтересованность и… любопытство, что ли?

Пахом Пахомович, сидевший слева, дремал, опустив голову на грудь, и немного похрапывал во сне. Спектакль ему совершенно не понравился, казался скучным и глупым.

— Что это вы все время на меня так смотрите? — прошептала Елизавета Анастасьевна, не поворачивая головы.

— Как смотрю? — не замедлил отозваться молодой человек, тоже шепотом.

— Ну, так вот. Странно, — ответила Елизавета, — я же вам не вещь! Глядите, вон, на сцену, там вещи! И актеры еще есть!

— А я не хочу на сцену, — сказал молодой человек, — я хочу смотреть на вас, девушка!

— Какая я вам девушка! — фыркнула Елизавета, — ну, да, я конечно, девушка, но вам было бы стыдно обращаться так к незнакомым! Так… так, словно мы уже знакомы. Неприлично это! И разглядываете… отвернитесь немедленно же, иначе мне придется… придется мне сказать моему кавалеру и он сделает из вас отбивную!

— Сдается мне, что ваш кавалер спит, — сказал молодой человек, — ему не слишком нравиться Пахмутов. Может, это ваш отец?

— У меня нет отца, — сказала Елизавета, — а если бы мой отец дожил до этих дней, то Пахмутов ему бы понравился.

— Да, действительно хороший спектакль!

— И не говорите. Какие прекрасные актеры! Правда, я надеялась, что появиться Антон Петренко, но, кажется, мои надежды напрасны. Хотя, согласитесь, и без него все просто великолепно! Я так переживаю, словно ни разу в жизни не читала "Високосный год". А я ведь читала! Знаю каждую строчечку! — тут Елизавета спохватилась и осознала, что повернулась к молодому человеку лицом и даже едва не взяла его ладонь в свои руки. Ужас случившегося нахлынул на нее с такой силой, что заставил вмиг загореться щекам и резко отпрянуть назад. Задетый Пахом Пахомович встряхнулся и поднял голову. Свет на сцене становился ярче. Проворчав что-то на счет яркости происходящего, Пахом Пахомович вновь опустил голову на грудь и громко засопел носом.

— Как вам не стыдно! — прошептала Елизавета, отдышавшись. Сердце готово было в любую секунду вырваться из ее груди, — как вам не стыдно не отдернуть меня и не сказать, что это все так неприлично!

— Что неприлично? — поинтересовался молодой человек.

— Все неприлично! Я не должна так вот разговаривать с незнакомыми мужчинами! А вдруг вы… призрак! Мне брат рассказывал, что призраки по ночам…

— Уверяю вас, госпожа, что я не призрак, — тихо засмеялся молодой человек, — можете потрогать мою руку, если не верите.

— Не буду я ничего трогать! — Елизавета Анастасьевна посмотрела на молодого человека в упор, — я вам и так верю, уважаемый.

— Спасибо и на этом, — молодой человек замолчал.

Елизавета попыталась сконцентрировать свое внимание за разворачивающимися на сцене событиями, но душа ее, задетая вниманием молодого человека, упорно требовала повернуться в его сторону и посмотреть, что он там делает. Огромнейшим усилием воли, Елизавета не повернула головы и ухватилась за ручки кресел с такой силою, словно хотела вырвать их. Сердце, вроде перестало вырываться из груди, но вместо этого возникло какое-то странное чувство, заполнившее грудную клетку и растекающееся по всему телу и вверх и вниз. Что-то такое, чего раньше Елизавете испытывать еще не приходилось… В общем, суть спектакля ей уловить теперь не удавалось. Впечатления потеряли все свои краски, а актеры на сцене так и оставались всего лишь актерами…

— Возьмите, это вам, — Елизавета опустила глаза и увидела руку молодого человека, в опасной близости от нее самой. В руке был зажат клочок бумаги.

— Возьмите, — повторил молодой человек шепотом, — прочитайте.

Если Елизавета Анастасьевна когда и колебалась, то всегда не долго. Она считала, что промедление смерти подобно, и лучше сначала прыгнуть в пасть крокодилу, а уж потом думать, как оттуда выбраться. Записку она приняла, развернула ее и быстро пробежала глазами по ровным строчками, без единой помарки или же кляксы. Так могли писать только высокообразованные люди. Это ее немного успокоило. По мере того, как до разума Елизаветы доходил смысл написанного, отхлынувшая было от щек кровь, нахлынула с новой силой, подобно приливу, и румянец залил уже все лицо.

— Это… — слова застряли в горле от удивления, однако глаз Елизавета не поднимала, хотя и знала, что молодой человек продолжает смотреть на нее, — это вы обо мне написали?

— О вас, — прошептал он, — только о вас.

— Но, разве я похожа на… на розу? Я такая же колючая, как роза? Или такая же худая, как тонок ее стебель?

— О чем вы говорите, госпожа? — во взгляде молодого человека отразилось искреннее недоумение, — совсем нет! Вы прекрасна, как роза, сорванная секунду назад и еще не успевшая померкнуть! Вы похожи на ангела, спустившегося с небес и еще не опороченного нашей низкой, никчемной человеческой жизнью!..

— Прекратите! Прекратите немедленно! — прошептала Елизавета, — я вся горю! Как вам вообще не стыдно говорить такие вещи незнакомой девушке?

Молодой человек растерялся окончательно. Он нахмурил брови и зашептал:

— Что же я такого сказал? Я признался в том, что только что сердце мое пронзила невидимая стрела купидона. Увидев вас, госпожа, я уже не смог отвести взгляда.

— Я заметила, — фыркнула Елизавета, к которой постепенно возвращалось самообладание, — так на меня смотреть! Даже Пахом Пахомович на меня так не смотрит! А тут, видите ли, вообще посторонний во всех отношениях человек! Подумать только!

— Пахом Пахомович это тот, который спит? Признаться честно, госпожа, у меня создалось такое впечатление, что вы нужны ему только как украшение. Он вам нравится?

— Какой вы, однако, наглец! — тихо возмутилась Елизавета, — да, он не нравится мне. Я пошла с ним только ради спектакля. И, хотя это не ваше дело, я бы с удовольствием пошла бы сюда и с кем-нибудь другим!

— Даже со мной?

"Наглец! Каков наглец! Говорит, что влюбился в меня с первого взгляда! Но разве можно верить незнакомым мужчинам? Однако же, он ходит в театр, а, значит, человек образованный и культурный! Наверняка вращается в высшем обществе… Да о чем я думаю? Разве можно влюбиться с первого раза? Я же даже имени его не знаю! Тогда можно спросить. Все одно не умру от вопроса, я так думаю" — подумала Елизавета Анастасьевна восхищенно.

— А хотя бы и с вами, — ответила она и посмотрела на молодого человека в упор. Он не отвел взгляда, и даже в темноте она увидела, что глаза у него ярко голубые, — но мы ведь даже не знакомы. Вы не находите, что это более чем странно — признаваться в любви совершенно незнакомой девушке?

— Странно то, что мне кажется, будто я знаком с вами уже тысячу лет, — ответил он.

"Мне тоже так кажется" — едва не брякнула она, но вместо этого снова отвернулась.

— Меня зовут Николай, — сказал он, — позвольте же узнать ваше имя?

— Елизавета, — дуновение ветерка было бы более слышным, чем произнесенное Елизаветой имя.

— Вот видите, теперь мы с вами знакомы, а, значит, имеем полное право любить друг друга!

— С чего вы взяли, что имеете право на мою любовь? — изумилась Елизавета, — может, вы мне даже не нравитесь? Может, я думаю, что у вас уродливый, длинный нос, косые глаза, а лоб… лоб вообще как у обезьяны, вот!

— Если бы я показался вам столь мерзким, стали бы вы со мной разговаривать?

— Я со всеми разговариваю. Я вежливая. А вот вы невежа! Пристаете к молодым девушкам в театрах, несете всякую чушь… Может, мне не нравятся розы! А вы тут, в своих каракулях пишете…

— Извините меня, если обидел вас чем-то в своей записке, — произнес Николай, — но я же от чистого сердца.

— Да нет, что вы. Мне очень понравилось, на самом деле, — Елизавета перевела дух. Что-то непонятное творилось с ней. Что-то определенно странное, — вы не обращайте внимания на то, что я болтаю, просто, понимаете, мне еще никто ни разу не признавался в любви… Тем более все так быстро, вы же понимаете?

— Очень хорошо вас понимаю.

— А, может, с вашей стороны это вовсе и не любовь? — продолжала Елизавета, — вы подумайте хорошенько, а потом только говорите.

— Давайте встретимся где-нибудь в ином месте и поговорим с вами по душам, — предложил Николай, — театр, на мой взгляд, не место для подобных разговоров.

Елизавета вздохнула. Нахлынувшие внезапно события выбили ее из привычной колеи. Несколько дней назад она и думать не могла, что кто-то пригласит ее на свидание. Нет, были, конечно, молодые люди из видных семей, которые имели на нее виды. Иные родители просто мечтали женить свое чадо на ней, но чтобы она сама согласилась?! Не было такого еще никогда.

— Где же вы предлагаете встретиться?

— В Мариинском парке, что около гимназий, — сказал Николай, — там всегда людно, и вы будете чувствовать себя в безопасности. В месте с тем, там есть прекрасные скверики и лавочки, где бы мы могли разговаривать! Множество мест для прогулок…

— Да, я была в Мариинском парке, — сказала Елизавета, — там действительно множество прекрасных мест…

— Завтра вечером, если вы не против.

— Я подумаю, Николай, — кивнула Елизавета, — ничего вам не обещаю, но подумаю. Все же несколько страшно, вы же понимаете?

— Я все прекрасно понимаю, — повторил он, слегка улыбнувшись, — буду ждать с нетерпением у входа в парк… а сейчас, позвольте мне удалиться. Время, уважаемая Елизавета, время…

Николай встал и, извинившись, стал пробираться сквозь ряды к выходу. Елизавета Анастасьевна долго провожала его задумчивым взглядом, пока фигурка не исчезла за занавесями, только после этого позволила себе вновь вернуться к событиям, разворачивающимися на сцене. Стоит ли говорить, что оставшуюся часть спектакля Елизавета просидела в глубокой задумчивости, не отвечала на вопросы Пахома Пахомовича, а домой, уже поздним вечером, возвращалась в спешке, едва не забыв в гардеробной пальто.

5

Автомобиль Акакий Трестовича Трупного ревел на всю улицу, да так, что звенели стекла в окнах, и не было слышно криков извозчиков, проносившихся мимо. Была эта конструкция смастерена полностью из металла, черного цвета и с крытым верхом. Изогнутые крылья и широкие колеса придавали автомобилю сходство с каким-то экзотическим африканским животным, непонятно как и для чего забредшим на улицы города.

История автомобиля была еще фантастичней. Лет десять назад под развалинами полностью разрушенного города Копенгагена русские войска обнаружили тайное и хорошо замаскированное убежище, которое тянулось вглубь земли на несколько десятков километров. Убежище представляло собой несколько казарм, выдолбленных прямо в скальной породе, ангар, в котором стоял новехонький МИГ-26, и большой склад вооружения и техники, какую изготавливали еще до Всемирного Потопа. Обнаруженные останки почти ста человек, а также разнообразные записи в журналах, дневниках и на информационных носителях дали возможность восстановить картину произошедшего. Оказалось, что во время Всемирного Потопа здесь укрылись главы правительств двенадцати европейских стран вместе со своими семьями и особо приближенными лицами. Однако наводнением подмыло основные входы в убежище, и они обвалились, перекрыв путь к солнцу тем, кто остался под землей. Так они жили почти три столетия, прокапывая другой путь, который назвали Великим Подкопом. Не зная, что твориться на поверхности, уцелевшие люди планировали встать во главе нового поколения выживших людей. Ясное дело, что техника и вооружение были им нужны для выполнения своей задачи. Не имея никакого специального оборудования, приборов и материалов, почти за три века невольные заключенные прорыли несколько сот километров земли, приблизившись к поверхности, однако, всего на четыре километра. Запас замороженной пищи в специальных отсеках иссяк за двадцать два года до появления в убежище имперских солдат. Перед их глазами предстала сцена массовых убийств, и самоубийств тех, кто уже потерял надежду или просто сошел с ума от голода. В живых ни осталось никого.

Часть вооружения, которая сохранилась в относительной целости, отдали в засекреченные лаборатории при дворе императора, для новейших разработок вооружения. Двенадцать мотоциклетных повозок с колясками перешли в ведомство личной охраны императора. Вертолет МИГ-26 оказался неисправен, его разобрали и переплавили на минимизы.

А автомобиль отдали на нужды полиции. Считалось, что он вообще никогда не поедет, ибо не было известно топливо, которое приводит в движение странный двигатель. Почти три года понадобилось экспертам для того, чтобы выработать нужный для машины состав, основанный на обычной солярке…

Сам Акакий Трестович стоял рядом, облаченный в свой неизменный серый плащ, опускающийся до туфлей, надвинувши широкую кепку с поломанным козырьком на самые глаза, и пыхтел трубкой в ожидании. Вокруг автомобиля собралось порядочное количество зевак, которых гонял шофер, весь черный с головы до ног и походивший на негра-погонщика того самого африканского животного.

Когда Феофан Бочарин появился на пороге своего дома, лицо Акакий Трестовича расплылось в широкой улыбке:

— Дорогой мой Феофан Анастасьевич! Жду вас уже полчаса, а вы все не идете да не идете! — закричал он, безуспешно пытаясь перекричать рев автомобиля, — чай пили что ли?

— Собирался, — пропыхтел Феофан Анастасьевич, приближаясь к автомобилю. После ночи, проведенной в раздумьях, он уже жалел, что был назначен государем на должность следователя и хотел лечь где-нибудь да хорошенько отдохнуть. По своему обыкновению привыкший вставать поздно, а ложиться рано, Феофан Анастасьевич терпеть не мог бессонных ночей, от чего злился на окружающих и тихо страдал. Даже погожий, солнечный день не возымел на его угрюмое настроение должного действия.

— Садитесь в автомобиль, уважаемый, — пригласил Акакий Трестович, выудив курительную трубку изо рта и облизав губы, — прокатимся, хе-хе, с ветерком!

— На минимизах, оно привычнее было, — заметил Феофан Анастасьевич, — придумают же…

— Им, инженерам, виднее, на чем лучше ездить! — весомо заметил Акакий Трестович, — вон, в минимиз всего три лошади впряжены, а мой дежурный автомобиль пятьдесят таких лошадей вынесет! У него же, этот, двигатель на солярке!

— Не стану с вами спорить, Акакий Трестович. Можете посчитать меня пережитком прошлого!

— Скорее, уважаемый мой, настоящего! Автомобиль-то как раз древнее нас с вами лет на пятьсот, хе-хе! Его еще до Потопа соорудили! Вот башковитые-то люди были, не то, что нынешнее правительство!

Шофер, пахнущий соляркой и копотью, услужливо распахнул перед Феофаном Анастасьевичем дверцу. Акакий Трестович поплевал немного на землю, выбил трубку и залез с другой стороны.

Автомобиль затарахтел, выбрасывая в свежий утренний воздух черные клубы дыма. Дети бросились под дым, весело гикая, и тыкая в машину пальцами.

— А, Феофан, мой, Анастасьевич, каково вам? — вопросил Акакий Трестович, когда грозная махина, наконец, тронулась с места. По всему ее корпусу пробежала дрожь.

Феофан Анастасьевич ездил на служебном автомобиле начальника полиции уже несколько раз и успел привыкнуть к легкой тряске, не сравнимой с тряской в минимизе, уютному убранству внутри салона и запаху солярки, проникающему буквально всюду. Скорость автомобиля значительно превышала скорость самого лучшего минимиза в Петербурге, таких, с позволения сказать, штуковин по всей России насчитывалось не более трех десятков. Надо было поломать голову, чтобы догадаться, за какие такие услуги Акакий Трестович заимел в свое ведомство автомобиль. К тому же сей механизм обладал поистине неисчерпаемой выносливостью, выдерживал груза до полутонны, не задыхался от быстрой езды и не становился вдруг взбесившимся и неуправляемым… Да и гул двигателя в салоне был не так слышен, как с улицы. По крайней мере, в округе все знали, что едет ни кто иной, как Акакий Трестович Трупной, и спешили быстрее убраться с дороги. Пробки на дорогах, груженные товаром минимизы и те самые мотоциклетные повозки с коляской, которые уже успели обрести популярность в городе, мгновенно исчезали в радиусе нескольких сот метров, заслушав рев служебного автомобиля. Сам же Акакий Трестович очень гордился своей машиной, заставлял мыть ее по три раза на день и лично приделал ей руль из дерева и рычаг переключения скоростей (которых было, к слову сказать, всего три).

Когда мимо пронеслась Невская площадь, Акакий Трестович принялся рыться в складках своего плаща, что было не очень удобно, поскольку места на задних сиденьях для них двоих катастрофически не хватало, но, спустя довольно короткое время, извлек на свет кожаную папку и протянул ее Бочарину:

— Держите, уважаемый Феофан Анастасьевич. Весьма любопытные данные из морга по поводу вскрытия Пухеева и Шнапса. Вы, хе-хе, будете удивлены!

В папке находилось два протокольных листа, заверенных печатью, росписью личного секретаря судебного хирурга и еще кем-то. Феофан Анастасьевич пробежал глазами по отбитому на печатной машинке тексту и удивленно поднял глаза на начальника полиции:

— То есть как? Сердечные приступы? У обоих сразу?!

— Вот именно, уважаемый Феофан Анастасьевич, — усмехнулся Акакий Трестович, — как это ни парадоксально, но смерть Пухеева и Шнапса произошла в результате сердечной недостаточности! Оба они умерли приблизительно за час до того, как тела их были выброшены в Неву!

— Ничего не понимаю, — нахмурился Феофан Анастасьевич, — как возможно такое? Позвольте, ведь если же они умерли естественной смертью, зачем кому-то понадобилось сбрасывать их в реку?

— Возможно, что причиной такого столь странного поступка могло стать обычное заметание следов. Преступники, вполне вероятно, захотят пустить нас по ложному следу. А, возможно, просто решили избавиться от лишнего груза.

— Вы хотите сказать, что есть вероятность найти остальных одиннадцать человек живыми? Умершие были для них обузой и от них избавились…

— Нельзя исключать и такой вариант, — легко согласился Акакий Трестович, — в любом случае, все это, хе-хе, немного странно. Вам не кажется?

— Вот именно, — сказал Феофан Анастасьевич, — со мной вчера вечером тоже произошло нечто странное.

И он рассказал начальнику полицию о своей встрече с молодым человеком Бочкиным, который выглядел столь испуганным и неопрятным, что походил внешностью своей на полного сумасшедшего. Рассказ заинтересовал Акакий Трестовича. Он облизал губы языком, что делал в моменты задумчивости:

— Бочкин его фамилия, говорите? Хм… знакомое что-то… видная фамилия, кажется… Нет, где-то определенно мне приходилось слышать ее…

— Оставьте, — сказал Феофан Анастасьевич, — мало ли в городе Бочкиных? Скажите лучше, как дела у его императорского величества?

— Плохи дела, что говорить? — ответил Акакий Трестович, — советников приходится в срочном порядке новых ставить. А они же молодые, ни опыта, ни сноровки… Чувствует император, что натворят они дел… У него же теперь из старой гвардии не более десяти человек осталось.

— Что-то будет, — сказал Феофан Анастасьевич.

— Верно заметили, хе-хе, — в голосе Акакий Трестовича не прозвучало даже нотки юмора, — что-то крутится вокруг Его величества. Заговор, не иначе. Это с самого начала было ясно, что просто так столь огромнейшее количество человек похищать не будут. Знаете, уважаемый Феофан Анастасьевич, о чем говорят мои слуги? Дескать, власть скоро поменяется, императора старого свергнут, захирел он, говорят, на своем месте, ничего не делает для людей. А поставят, дескать, какого-то молодого и энергичного, который жизнь мигом наладит, заработок повысит и домов новых понастроит. Говорят, что из Германии к нам кто-то приехать хочет. Вроде, он сначала здесь жил, а потом уехал, а потом, хе-хе, вот опять возвращается…

— Сказки все это. Народ поболтает, поболтает, да и прекратит. Мои слуги тоже только и делают, что языками чешут. Мол, и это им не так, и то. Хозяин у них капризный и ленивый, так на кол его, или на суку вздернуть. А как рассчитывать зовешь, так в ноги падают. Ты у них сразу и батюшка, ты у них и кормилец, только чтоб не пускал по миру, ноги-то протягивать.

— Да. Болтает народ, — повторил Акакий Трестович, — а что это вы, уважаемый, с самого раннего утра, да в библиотеку собрались?

— В архив заглянуть хочу, — ответил Феофан Анастасьевич, — узнать надобно, что в столице в последние несколько месяцев происходило. Сдается мне, что могли мы упустить кое-что. Знаете, как это обычно бывает. В обыденной жизни, вроде, и не замечаешь, а потом забудешь и путаешься в догадках — а откуда же взялось это?

— Странно вы говорите, — заметил Акакий Трестович, — и чем же архив вам поможет?

— Я вам позже объясню, — ответил Феофан Анастасьевич, выглядывая в окно, — подъезжаем уже.

— Объясните, объясните, — сказал Акакий Трестович, — мне с вами в библиотеку надобности нет ходить, так что поеду я пока по родственникам пострадавших. А особенно к погибшим нашим. Узнать хочу, точно ли у них так с сердечком плохо было, что они от одного только испуга умереть могли.

— От смерти никто не застрахован, поверьте мне.

Служебный автомобиль остановился аккурат возле лестницы, ведущей к входу центральной библиотеки.

То было огромное здание, с колоннами, подпирающими массивный козырек, дубовыми дверями и узкими оконцами. Поговаривали, что построили ее еще до Всемирного Потопа, и пережила она все возможные войны и междоусобицы. Во время второй Большой Резни в здании библиотеки укрывались разгромленные остатки бандформирований Гекала Страшного. Будучи поклонником древней литературы, Гекал запретил уничтожать книги, чем навсегда вошел в новейшую историю. Позже, как следует из учебников, Гекала предали его же наемники и продали федералам взамен на свою свободу. А библиотека, как стояла, упираясь древними башенками в небо, так и стоит себе. От библиотеки веяло древностью: запахом, который пропитал все ее стены и проникал в каждого, кто осмеливался заходить туда.

Еще вечером Феофан Анастасьевич решил сходить в библиотеку, дабы в тишине и покое зала для чтения поворошить историю и проследить события почти четырехмесячной давности до сегодняшних дней. Что-то подсказывало ему, что именно с помощью таких мелочей, как незаметные на первый взгляд статейки или заметочки, можно выйти на след преступников. К примеру, Феофан Анастасьевич терзался мыслью о лошадях, запряженных в минимизы похитителей. Конечно, черных лошадей в столице насчитывалось если не сотни, то все равно очень и очень много. Однако же, черная масть была редкой и привилегированной. Обладали черными лошадьми, в основном, люди немалого достатка, в чинах и при титулах. Если брать во внимание, что все похищенные именно таковыми и являлись, то, выходило, что похитить их мог кто-то из приближенных…

Захватив с собой тетрадь в кожаном переплете и перо, Феофан Анастасьевич решил записывать все, что посчитает требующим внимания или же последующего рассмотрения.

В зале для чтения не было больше никого. Юноша-уборщик вытирал с узких лавочек пыль, протирал столы и поправлял книги. Книги же стояли на полках, ровными рядами, уходящими под потолок и в темноту зала. Пробивающегося сквозь узкие оконца света едва хватало, чтобы разобрать названия книг, и Феофан Анастасьевич попросил ионизатор света для себя, чтобы можно было еще и писать. Выбрав стол, находящийся ближе к окну, он взял подшивки видных столичных газет и углубился в изучение статей.

Спустя несколько часов, тетрадь его пополнилась несколькими интересными записями, а сам он узнал о жизни столицы почти в трое больше, чем знал раньше. Газет Бочарины не выписывали и не покупали. Елизавета узнавала новости из уст своих многочисленных подруг из женской гимназии, а Феофану Анастасьевичу на новости было, в некоторой степени, наплевать. В своем бюро, находившемся в здании бывшего суда на перекрестке Молдавской и Зеленой улиц, он слушал болтовню иных работников вполуха, выхватывая, изредка, лишь самые важные новости. Нельзя сказать, что был он человек необразованным и некультурным. Просто до жизни столицы ему не было никакого дела. Феофан Анастасьевич жил, не вмешиваясь без особой надобности в дела людей, но и сам не терпящий, когда вмешиваются в дела сугубо личные для него…

Кто-то тихо присел на лавочку напротив, засопел носом и заерзал, явно привлекая к себе внимание. Феофан Анастасьевич поднял глаза и увидел перед собой встреченного им накануне Тараса Петровича Бочкина.

Внешность молодого человека со вчерашнего вечера не претерпела каких-либо серьезных изменений. Широкий плащ расстегнут на груди, из-под него выбился воротник темного камзола. Растрепанные волосы спадали на глаза.

— Доброе утро, Феофан Анастасьевич, как я рад, что имею возможность вновь поговорить с вами с глазу на глаз, — быстро заговорил Бочкин едва ли не шепотом, выгнувши шею в сторону Феофана Анастасьевича и навалившись на стол почти всей грудью, — здесь даже лучше вести с вами беседу, нежели на улице. На улице много ушей, много глаз, много нехороший людей. Здесь тихо. Да. Очень тихо и безлюдно. Только хорошие люди ходят в библиотеки, вы понимаете меня?

— Не совсем, — сказал Феофан Анастасьевич, — что вы хотите от меня, молодой человек?

— Рассказать вам все, — сказал Бочкин. — Все. Понимаете?

— Если вы опять начнете говорить мне о призраках, то я вынужден буду позвать служащих, чтобы они вышвырнули вас вон, — сказал Феофан Анастасьевич, — вы мешаете мне работать.

Неожиданно Бочкин выкинул вперед обе руки и с силой сжал ими кисть Бочарина, в которой тот сжимал перо. Пальцы на руках Бочкина были тонкими и белыми, ногти неровно обгрызены почти до самого основания. Вдобавок, пальцы дрожали.

— Пожалуйста, Феофан Анастасьевич! Умоляю вас, выслушайте меня! Там, на улице мне невозможно было поделиться с вами всей правдой, поскольку призраки искали меня. Понимаете? Они ищут меня с того самого момента, как я приехал в город. Сейчас только Господь помогает мне оставаться целым и невредимым. Поймите же, наконец!

Феофан Анастасьевич вгляделся в лицо молодого человека, выражающее покорность и неподдельный страх. Губы Бочкина, как и пальцы, мелко дрожали. Глаза смотрели в глаза Бочарина, не мигали. Только правое веко легко подрагивало.

— Вы сумасшедший, — медленно произнес Феофан Анастасьевич, подумав, — вам помощь нужна! Немедленно отпустите мою руку, встаньте и выйдите вон из зала. В ином случае, вас отсюда выведут!

Бочкин торопливо убрал руки под стол, но не встал, а продолжал сидеть, умоляюще разглядывая Феофана Анастасьевича.

— Что вам стоит выслушать? — произнес он, — я не прошу вас поверить мне. Только выслушайте.

Феофан Анастасьевич глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Молодой человек определенно уходить не собирался. Звать служащих, означало поднимать шум и суматоху, которая не могла улечься и за несколько часов. Бочкин только выглядит щуплым и неповоротливым, однако хватка его оказалась совсем не слабой.

На что способен сумасшедший и сильно испуганный человек?..

— Говорите, — произнес Феофан Анастасьевич, откладывая перо, — только быстрее. Вы отнимаете у меня ценное время.

Бочкин кивнул, засуетился, заерзал на лавочке, после чего затараторил тихим, чуть дрожащим голоском:

— Людей похитили призраки. Звучит, конечно, нелепо, но, поверьте мне, это правда. То, что я видел своими глазами, не лезет ни в какие рамки обыденной жизни. Впору, как вы говорите, сойти с ума, но я абсолютно здоров. Разве что, не спал уже несколько дней и страшно испуган. Это, наверное, по мне очень хорошо видно. Да. Итак. Почему я считаю, что их похитили призраки? Да потому что, я сам видел их! И не только я. Будь живы похищенные, они бы тоже сказали вам… Есть еще один человек, но местонахождение его я сказать вам не могу, поскольку не знаю и сам. Он, так же, как и я, отсутствовал в городе в тот роковой вечер. Приехал ли он уже или нет, я не знаю. Возможно, что и его нет в живых. Призраки ищут нас обоих. Ведь мы единственные, кто остался из Собрания…

Из рассказа молодого человека выходило, что возникновению Собрания предшествовало неожиданное появление при дворе его императорского величества Андрея Второго очередного фаворита — Антония Тупина. Был то пожилой уже человек, с длиннющей седой бородой, низенький и среднего телосложения. Одет Антоний был всегда в одну и ту же рубаху голубого цвета, полосатые шаровары и лапти, которые не снимал, даже когда проходил в личные покои императора. Внимание и милость императора Антоний Тупин заработал, предсказав несколько раз в точности до минуты некоторые моменты будущего, а так же излечив от тяжелой болезни младшую дочь Андрея Второго Анастасию. В скором времени Антоний Тупин был допущен ко двору, имел доступ к любой комнате дворца, и стал негласным советником императора. В результате его советов, внутри дворцовой системы стали происходить, в основном нежелательные для многих чиновников изменения. Да ладно бы, если только во дворце. С подачи все того же Антония Тупина был издан ряд законов, противоречащих государственному строю и общей целостности монархии. Близкие к императору люди заметили, что Андрей Второй все больше и больше попадает под влияние старца. Стали ходить слухи, что Антоний, сам выходец с какого-то маленького северного городка, ни кто иной, как колдун. Что, дескать, поддерживает он связь с шаманами и ведунами страны, оплачивает им содержание из государственной казны, дабы вершили они волшебство и шаманство, для его же личного обогащения.

А возникло Собрание в тот момент, когда стало окончательно ясно, что Антоний Тупин отходить от власти не собирается, а в руках его удерживается все больше ниточек самоуправления. Еще несколько месяцев, и власть Антония Тупина стала бы настолько окрепшей, что никакие силы не смогли бы свергнуть его с престола. А тогда страну ждали бы чудовищные потрясения.

Собрание включало в себя пятнадцать видных политических деятелей, советников и чиновников Петербурга. Сам Бочкин являлся в свое время советником при министерстве финансов Двора императора, но был уличен все тем же Тупиным в жульничестве и с позором изгнан с государева двора. Ясное дело, что Бочкин подворовывал, но так делали абсолютно все. Тем более что воровали в меру, нисколько государству не вредя, так за что же увольнять?

Помимо еще двоих, несправедливо наказанных императором с подачи старца, остальные работали и служили Андрею Второму, но тоже в полной мере ощущали на себе крепкую руку северного колдуна. Все они знали, что, приди Антоний Тупин к власти, всех их либо в Сибирь сошлют, либо прямо здесь, на площади, и повесят, как каких-нибудь государственных преступников.

Основной целью Собрания как раз и являлось свержение Антония Тупина с престола. Неважно, какими путями. Главное было, чтобы исчез он как можно скорее из государства. Ясное дело, что Собрание собиралось подпольно, у кого-нибудь на дому или же за городом, на дачах. Женам и родственникам было строго настрого запрещено говорить, куда уезжают их мужья, да и не знали они, в общем. Только догадывались.

Собрание просуществовало около четырех месяцев. За это время удалось многое выяснить об Антонии Тупине. Родом он оказался из сибирского городка Нердь, затерянного где-то в сопках и озерах. Отец Антония, бывший английский поданный, попал в Россию еще в прошлом веке, мигрировав из своей страны в поисках лучшей жизни. Был он политическим преступником и сбежал, если говорить понятнее. Уже в России отец нашел себе жену из русских, малограмотную, но понимающую толк в хозяйстве. От нее-то и родился сын Антоний, взявший имя отца, а фамилию матери, дабы не казаться изгоем среди сибирских русичей.

Далее концы истории жизни Антония Тупина терялись, и возникала зловещая его фигура только спустя почти пять десятков лет, уже в Петербурге. Образованный, имеющий на руках два столичных университетских диплома, знающий английский и немецкий как родные, преподающий историю в одной из школ-гимназий Петербурга. В тоже время и начинаю ходить слухи, что Антоний Тупин, оказывается, замешан в колдовстве. Многие гимназисты замечали за ним страсть к различного рода амулетам и оберегам, а дом его был обставлен таинственной утварью, о предназначении которой можно было только гадать. Тогда же появилось первое упоминание о некоем обществе призраков, с которым Антоний Тупин вступил в сговор.

По легенде, широко известной в кругах местных гадалок, колдунов и чревовещателей, обычные люди, после смерти своей, становились призраками, днем летали по городу и собирали души умерших, а по ночам обращались в обычных людей и вели человеческий образ жизни. Всех подробностей Собранию выяснить не удалось, но стало доподлинно известно, что каким-то образом Антоний Тупин сумел подчинить себе часть этого общества призраков и направлять их деятельность в нужное ему русло. Так, он мог приказать им убить ненужных или перебежавших ему дорогу людей, или же выкрасть важные для него сведения. Призраки, они ведь бесплотные, они куда хочешь проникнуть могут. Лишь по вечерам, становясь людьми, призраки могли жить своей собственной жизнью. Однако рассказать кому-либо о своей судьбе означало для них навсегда исчезнуть из этого мира. Конечно, каждый призрак не желал делать подобного, ибо память о человеческой жизни, и возможность оставаться, пусть только по ночам, живыми людьми, были для них сильнее любого рабства.

Полноценных доказательств насчет причастности Антония Тупина к обществу призраков у Собрания не было. Однако же, уверенность их настолько окрепла, что решено было действовать самостоятельно. В скором времени был выработан план по устранению Антония Тупина, заключения его в тюрьму и, в последствии, уничтожения. В том, что императору удастся все объяснить, никто из участников Собрания не сомневался…

— И вот тогда мы поняли, что этот проклятый старикашка все о нас знает. Понимаете меня, Феофан Анастасьевич? Мы-то думали, что сумеем обвести его вокруг пальца, но не учли совсем, что призраки, они куда угодно проскользнуть могут. От них не скроешься нигде, кроме церквей. Но откуда нам было знать это? Мы лихорадочно разрабатывали план, забыв об осторожности, нисколько не скрывали своих намерений. Понимаете же, мы не поняли до конца, насколько силен Антоний Тупин и подчиненное ему общество призраков…

В тот вечер мы собрались в тесной комнатке Павла Антоновича Бродкина, все пятнадцать человек, и живо обсуждали дальнейшие наши действия на ближайшую неделю. День, когда мы схватим Антония, был уже назначен, осталось подкупить некоторых лиц, достать оружие и определиться со временем… Мы не успели, понимаете?.. Дискуссия затянулась на несколько часов, до глубокой ночи. Слуги меняли ионизаторы света два раза, прежде чем мы не засобирались уходить. Александр Анатольевич Пухеев, мой близкий друг, уже, к сожалению, мертвый, встал первым и, накидывая пальто, направился было к двери, но замер неожиданно и громко воскликнул: "Смотрите! Там, у камина!" Все мы повернулись к камину, и я совершенно четко разглядел стоящую там темную фигуру, завернутую с ног до головы в плащ. Это был карлик. Я разглядел только два маленьких глаза, вперившихся в нас из-за поднятого воротника, и остроконечную шляпу зеленого цвета, какую носят торговцы развлечениями на ярмарках. В его сторону кинулись сам Бродкин и Вениамин Гончаров, сидящий на самом углу стола. Они кинулись на него, мы все видели, как они бросились в сторону карлика и настигли его! Еще бы, ведь стоял он абсолютно неподвижно… Но, понимаете, мы не успели и здесь! Это был призрак! Едва Бродкин коснулся его плаща, как карлик неожиданно прыгнул в камин и растворился! Просто исчез! Плащ всколыхнулся, взлетел под самый потолок и упал на стол, затушив ионизаторы. Даже в темноте, в одном только свете от свечей, я видел, какими стали лица моих друзей. Мы поняли, что Антоний Тупин знал о нас совершенно все. Тогда оставалось только гадать, что же он сделает с нами…

На следующее утро я поехал к своей жене в Москву, дабы проститься с ней. Я сказал ей, что поеду в длительное путешествие по Европе, вместе с государем, соизволившим выбрать меня в спутники. Понимаете, я уже знал, что умру, и совершенно смирился с этой мыслью. Куда скроешься от призраков?.. А когда приехал, то узнал, что из всех нас, кто участвовал в сговоре, только я и еще один человек остались в живых… Понимаете, я не верю, что Антоний Тупин пощадил их. Они уже давно мертвы. Вы ищите только их тела, уверяю вас!..

Бочкин замолчал, и сразу вокруг наступила такая звенящая тишина, что Феофан Анастасьевич даже вздрогнул и огляделся по сторонам. В зале для чтения по-прежнему было пустынно и тихо.

— Что же вы такого наговорили, — пробормотал Феофан Анастасьевич, пораженно, — чушь, ей богу, чушь какая-то. Вы сумасшедший.

— Не верите мне, — сказал Бочкин, — а зря. У меня есть доказательства. Только они надежно спрятаны…

— Зачем вы рассказали мне все это? — Феофан Анастасьевич поднял перо, повертел его в пальцах, и вновь обронил на стол. Он был в замешательстве.

— Я думаю, что вам нужно срочно завершить дело, начатое Собранием. Вам надо уничтожить Антония Тупина, пока он не стал императором. А ведь к этому все и идет. А тогда, поверьте мне, и от вас не останется даже воспоминаний…

— Говорите, у вас есть доказательства?

Тарас Петрович Бочкин согласно закивал. Теперь глаза его бегали по залу, словно выискивая кого-то. Был ли в них огонек безумия, Феофан Анастасьевич не знал. Он посмотрел на часы и понял, что с минуты на минуту должен подъехать Акакий Трестович. Вот и хорошо…

Феофан Анастасьевич поднялся из-за стола, засунул тетрадь подмышку и небрежным движением сдвинул стопки газет на угол:

— Пойдемте, Тарас Петрович. Вы предъявите мне свои доказательства. Тогда, быть может, мы поговорим с вами по-другому…

6

— Машенька, была ли ты хоть раз в Мариинском парке? Красивый, правда? Особенно летом. Мне так нравиться ходить по его дорожкам, сидеть на скамейке, слушать музыку. Слышала ли ты, Машенька, какую чудесную музыку играет оркестр? Музыканты собираются там каждый вечер. Скрипач, такой длинный и с бакенбардами до самого подбородка, а тромбонист похож на медведя, и, наверное, такой же косолапый. И как это Николай догадался, что Мариинский — это мой любимый парк? Или, может, знал?..

Лежа на кровати, Елизавета держала в руках платок синего цвета и рассуждала. Глаза ее блуждали по потолку, но не видели ничего.

— И чего это я все о Николае? — спросила она у воздуха, перейдя на шепот. Машенька, которая хозяйку и так не очень-то слушала, тихонько попросила разрешения выйти и выскользнула прочь из комнаты.

— Кто такой этот Николай, что так запомнился мне в театре? Признаю, симпатичный молодой человек. Образованный, видно, увлекательно говорит… а наглый-то какой! С первого взгляда и — раз — влюбился! Наверняка морочит мне голову… А, возможно, что и не морочит. Как он может? Он так искренне говорил. Боже! Я верю ему, Машенька, как никому еще не верила…

Часы на зеркальной полке тихо заиграли известную мелодию, возвещая о том, что настало шесть часов вечера. Словно проснувшись от этого звука, Елизавета села на кровати и часто-часто заморгала.

— Время! Машенька, время!

Тут она вспомнила, что Машеньки поблизости нет. Вскочив с кровати, Елизавета пробежала к своему уголку и опустилась перед зеркалом на мягкий стул. Схватила расческу и принялась расчесывать непослушные волосы.

— Господи, да расчесывайтесь же, наконец! До чего непослушные! Машенька! Иди сюда немедленно! Время, Машенька, время!

Влетела Маша, вся растрепанная и запыхавшаяся. От нее вкусно запахло свежими пирожками. Наверняка вновь сидела на кухне и чесала языки с кухаркой.

— Расчесывай скорее. Через час мне надо быть уже в парке! А еще столько всего надевать!

Маша вытерла руки в жиру о передник, взяла расческу и профессиональными движениями стала укладывать Елизавете волосы. Вскоре на голове девушки образовалась вполне приличная прическа. Тогда перешли к одеванию.

На затягивание корсета, укладку пышных складок платья ушло почти полчаса, зато, когда все было закончено, Елизавета выглядела просто замечательно. Никто и никогда не дал бы ей девятнадцать. Сейчас она выглядела только на шестнадцать, и ни годом больше.

Однако, следуя типичной женской самокритике, Елизавета морщила нос и говорила:

— Нет, как же я некрасива! Все на мне висит, как на вешалке! А груди где мои, а?

Конечно, Елизавета сильно преувеличивала.

Когда стрелки на часах приблизились к семи, Елизавета побежала на улицу, к минимизу, и уже в нем смогла спокойно вздохнуть. Волнение от столь неожиданно назначенного свидания заставляло сердце ее биться в сто раз чаще обычного и хотя мысли о том, что все это неправильно как-то и чересчур быстро буравили ее голову, она успешно отбрасывала их в сторону, а сама думала только о предстоящей встрече.

Это было не первое свидание Елизаветы с молодыми людьми. Будучи красивой и умной девушкой, она не имела дефицита поклонников, которые посещали ее едва ли не ежедневно. Правда, в последние несколько лет рвение молодых людей из знатных семей связать свою судьбу с мадмуазель Бочариной несколько поубавилось. Многие женились на других, а те, кому просто не повезло в общении с молодой и задорной Елизаветой, распространяли о ней слухи, как о неприступной, капризной и малоинтересной девушке. Этому, ясное дело, никто не верил (кроме, разве что о неприступности, поскольку назначить более одного свидания с Елизаветой не удавалось никому. Всех своих ухажеров Елизавета находила скучными, глупыми и непригодными к более близкому знакомству).

А в этот вечер Елизавета и сама не знала, для чего едет на свидание с таинственным Николаем. Вернее, она отрицала, что это свидание, твердила про себя, что ей просто интересно поближе познакомиться с дерзким молодым человеком, вот так сразу признавшимся ей в любви. Вот скажите мне, какое же это свидание? Он мне совершено не нравится, просто немного симпатичен. Он не предлагал мне ничего, кроме как прогуляться с ним по парку. Так любой может предложить. С чего вы взяли, что в таких ситуациях обязательно нужно сразу целоваться и признаваться друг другу в любви?..

Мысли мыслями, но что-то Елизавета определенно чувствовала, иначе для чего ей было соглашаться на встречу?

Николай ждал ее у входа в парк, как раз около аллеи, ведущей вглубь. Одет он был неброско, в серый костюм, так что если бы не букет роз, который он сжимал в руке, Елизавета бы его и не заметила.

— Николай, вы?! — воскликнула она, едва сойдя со ступенек минимиза.

— Добрый вечер, — Николай подошел быстрым шагом, поклонился и протянул Елизавете букет, — это вам.

— Розы! — сказала Елизавета, принимая букет, и посмотрела на них так, слово впервые в жизни увидела такие замечательные цветы. Букет состоял из девятнадцати роз, был аккуратно завернут в бумагу, и удержать его в одной руке было для Елизаветы задачей не по силам. Она протянула букет обратно, — возьмите, Николай, я не в силах его удержать. Отдадите, когда будете провожать меня домой…

"Боже, что я такого сказала?! — ужаснулась она, — сама намекнула ему на то, чтобы он провожал меня! Какой ужас!"

Однако же, слетевшие с губ слова уже нельзя было воротить. Да и, честно признаться, Елизавета не очень-то жалела о сказанном. Несколько секунд оба они безмолвно стояли на месте, а затем Елизавета, никогда не любившая затяжных молчаний, воскликнула:

— Ну, чего вы стоите, Николай?! Пойдемте в парк!

— Пойдемте, — согласился Николай, — надеюсь, вы позволите взять вас за руку?

Елизавета подумала, и кивнула:

— Позволю, уважаемый. Иначе, какое же это будет свидание?..

Мариинский парк недаром располагался близ гимназий. Еще издревле он был любимым местом прогулок гимназистов. Правда, нельзя было сказать, что другие жители Петербурга не любили посещать его, прогуливаться по аллеям и отдыхать на скамейках. Парк был расположен таким образом, что в нем невозможно было заблудиться. Все тропинки были выложены булыжником, такой ширины, что четверо человек совершенно спокойно могли идти вместе. Прибавить к этому огромные развесистые лапы лип, дубов, березок и голубых елей, вкупе с двумя небольшими озерами, в которых особенно удачливые рыбаки иногда могли что-нибудь поймать — и мы получим великолепную картину парка. Гулять в нем действительно было одно удовольствие. Несколько оборудованных оркестровых площадок собирали вокруг себя зевак, пожилых, в основном, людей, и прекрасная музыка разносилась по аллеям, радуя слух.

Некоторое время Елизавета и Николай прогуливались молча. Елизавета, держа под руку молодого человека, прислушивалась к своим внутренним ощущениям и находила, что они довольно приятные. Украдкой девушка не уставала разглядывать своего Николая, находя в его лице, фигуре, манере держать спину и походке все новые и новые интересные черточки.

— Скажите, вы откуда родом? — поинтересовалась Елизавета, наконец, собравшись с духом.

— Я родился в Германии, — ответил Николай, — мать моя наполовину немка, а имени отца я не знаю.

— Как же так вышло?

— Мать никогда не говорила мне, кто мой отец. Человек, с которым она проживает, мне не родной. Я знаю только, что отец живет в Берлине, но выяснить точнее мне помешала война. Мы с матерью перебрались в Петербург. Поскольку она неплохо знает русский, обучила и меня.

— А я здесь родилась, — сказала Елизавета, — и родители мои тоже, и их родители. Все как есть — уроженцы Петербурга, представляете?

— Послушайте, Елизавета, а почему бы нам не перейти на "ты", — спросил Николай, — и давайте, пожалуй, пройдем в парк, к озеру. Говорят, сегодня даже разрешено купаться.

— Вы…ты собрались купаться?

— Я? Нет, что ты. Просто смотреть забавно, — Николай засмеялся, — люблю наблюдать за тем, как купаются аристократы. Представляешь, чопорные старички, родившиеся еще до Потопа, лезут в холодную воду в одних только панталонах? Забавно.

— Да, действительно забавно, — засмеялась Елизавета, живо представив себе подобную сцену, — никогда раньше не задумывалась над этим… Пойдемте, значит, к озеру?

— Пойдемте.

Путь до озера занял несколько минут. Вдоль песочных берегов действительно собралась уйма народа. Многие купались, многие просто сидели на раскинутых пледах, подставив обнаженные плечи под палящие лучи августовского солнца. Откуда-то издалека ветер принес манящий запах жарящегося мяса.

— Где же мы сядем? — спросила Елизавета, оглядываясь.

— Вон там, слева, за ивами, есть небольшой скверик с кафе. Думаю, там нам найдется место.

Кафе было небольшим, но уютным, расположенном на свежем воздухе. Со всех сторон его окружали небольшие деревца с нежно-розовыми бутонами. ("Китайская роза" — восхищенно шепнула Елизавета, — они цветут круглый год. Я видела такие цветы только один раз, еще в детстве! Боже, как красиво!")

Свободных мест действительно оказалось много.

— Что-нибудь поедим? — осведомился Николай, когда они присели.

— Ничего не буду, — смутилась Елизавета, — я недавно полдничала. Оставьте.

— Мы, кажется, перешли на "ты", — напомнил Николай, рукой подзывая официанта, — не стесняйся, Елизавета. Скажи, ты любишь мороженое?

— Мороженое? Кто же его не любит? — удивилась Елизавета, — особенно мне нравится с лесными орешками. Фундук называется.

— Официант. Два мороженых, с орешками, и запить чего-нибудь, — сказал Николай.

— Молочный коктейль? — поинтересовался официант.

— Молоко полнит, — сказала Елизавета, — дайте лимонаду.

— Лимонад, так лимонад. — Легко согласился официант, — извольте подождать несколько минут.

— Итак, Елизавета, раз уж мы начали разговор о тебе, то позволь узнать, ты учишься, работаешь? — Николай откинулся на стуле, заложил одну руку за спинку, а ногу на ногу. За его спиной красиво зажглись огни гирлянд, развешанных на деревьях, разгоняя наступающие уже сумерки.

— Ах, я уже не учусь, — ответила Елизавета, залюбовавшись этими яркими разноцветными огнями, — но и не работаю. Папенька мой, еще при жизни, отдал меня учиться в гимназию, которую я закончила в прошлом году. Сейчас мне хватает средств, чтобы не работать. Знаешь, я такая ленивая!

— Неправда, но верно. Если есть деньги, зачем мучить саму себя?

— Не скажи. Вон, брат мой, Феофан, тоже имеет от наследства половину, но продолжает работать. Профессия его ему нравится, пропадает в своем бюро дни и ночи напролет. И ничего — не жалуется.

— А где работает брат?

— Я же говорила тебе еще в театре. Он следователь по особо важным делам при Дворе Его величества императора. Далеко не последний человек, между прочим.

— Охотно верю, — засмеялся Николай.

— А ты где работаешь?

— Я, в некотором роде, тоже бездельничаю. Средств к существованию у меня хватает. Вдобавок, выпускаю в Берлине газету, от которой получаю немало прибыли.

— Так ты журналист? — изумилась Елизавета, — всегда хотела познакомиться с журналистом! У них так хорошо получается разговаривать! Знаете, с иного кавалера и слова не вытянешь, а они-то уж точно всегда найдут тему для разговора.

Николай улыбнулся и взмахнул рукой:

— Нет, что ты, Елизавета, я совсем не журналист. И даже не редактор. Я просто финансирую газету. Спонсор, как модно говорить нынче.

— Спонсор, — повторила Елизавета, — тоже интересно.

Подошедший официант поставил на стол две вазочки с мороженым и бокалы, предварительно наполнив их шипучим и холодным лимонадом. Открытую бутылку поставил тут же и осведомился, будут ли еще заказы.

— Мне достаточно, — сказала Елизавета, — если ты еще чего-нибудь хочешь…

— Пожалуй, все, — кивнул Николай, — спасибо.

Официант удалился, и они сидели несколько минут, разглядывая друг друга. Потом взгляд Елизаветы вновь устремился на гирлянды, ставшие еще более красивыми в темноте.

— Посмотри, посмотри! — воскликнула она, — я раньше не бывала здесь после заката и не видела, что зажигают огни!

— А я был, — сказал Николай, поворачиваясь, — захватывающее зрелище. Скоро по озеру должны пустить лодочки для влюбленных. Ты поплывешь со мной?

Елизавета смутилась.

— Но мы же не влюбленные, — почти шепотом сказала она, — вот еще…

— Мы влюбленные, — сказал Николай, — я в тебя, Елизавета, а ты, как мне хочется надеяться, в меня.

— Вы мне нравитесь, и только, — едва слышно сказала Елизавета, — с чего вы взяли, что я должна в вас влюбиться?

— Я смею только робко надеяться на это… — сказал Николай, вновь поворачиваясь к Елизавете лицом.

Несколько невыносимо долгих для Елизаветы секунд, они смотрели друг другу в глаза, и она чувствовала, как в ее груди разливается что-то… что-то похожее на тепло, наверное… Никогда ранее она не испытывала такого удивительного чувства.

Николай вдруг смутился, промямлил:

— Я тут…знаете…одну вещь соизволил написать, когда о тебе думал…я не хотел вам показывать, честное слово…но…знаете…наверное покажу…да, покажу и будь, что будет…

Он долго рылся в многочисленных карманах камзола, пока не извлек сложенный лист бумаги.

— Ой, как интересно! — воскликнула Елизавета, — ты опять написал, что я красива и стройна, как роза? — и посмотрела на букет, лежавший тут же, на краешке стола.

— Вовсе нет, — казалось, Николай смутился еще больше, — это стихотворение. Я никогда не писал стихотворений, но вдохновение было столь сильно, что я не в силах был сдерживаться…

— Читай же.

— Право слово, я боюсь, — хихикнул Николай.

— Чего же боятся? Разве не вы только что заверяли, что любите меня без памяти? Читайте, ну?!

Николай сдался, развернул лист и, склонившись к свету, запинаясь, торопливо прочел:

Когда зажигается свет,

Когда проходит гроза,

Когда уходит рассвет,

Я вижу твои глаза.

Глаза, где любовь и свет

Бушуют, как океан.

Других таких больше нет.

В других не любовь — обман.

Глаза, что, как "чертов круг",

Тревожат все мысли во мне.

Глаза, что приходят вдруг

Ко мне наяву и во сне.

Он поднял глаза на Елизавету. Она сидела, не шелохнувшись, и ошарашено смотрела на Николая.

— Это точно вы написали? — уточнила она вдруг сорвавшимся голосом, — обо мне?

— Только о тебе, — улыбнулся Николай, — я люблю тебя, Елизавета Бочарина. И хочу, чтобы ты вышла за меня замуж!

7

Акакий Трестович Трупной стоял около входа в библиотеку, пыхтел трубкой и, судя по виду, был чрезвычайно доволен.

На дороге, за спиной Акакий Трестовича, его грозного автомобиля не наблюдалось.

— А, уважаемый мой Феофан Анастасьевич, — воскликнул он, стоило Бочарину в сопровождении Бочкина появиться в дверях, — я жду вас уже около пятнадцати минут. Думал докурить трубку и ринуться на ваши, хе-хе, поиски! Я ведь питаю исключительно трепетное уважение к библиотеке, но, поверьте мне, и в ней можно затеряться так, что вас сам черт не сыщет!

Акакий Трестович приобнял Бочарина за плечи и заговорщески зашептал, щекоча усами ухо:

— А ведь знаете, Феофан Анастасьевич, я выяснил, наконец, от чего мне знакома была фамилия этого вашего странного субъекта Бочкина! Стоило мне отъехать от библиотеки, как меня осенило! Ну, конечно, сказал я сам себе, был такой тип, Тарас Петрович Бочкин, который крутился в казначействе при Дворе императора батюшки! Около полугода назад его разжаловали из старших офицеров в юниты, за воровство, и сместили на более низкую должность. Насколько мне помниться, в деле Бочкина фигурировал и Антоний Тупин! Представляете?

— Отлично представляю, Акакий Трестович, — Бочарин отстранился от начальника полиции, — позвольте представить. Вот — Тарас Петрович Бочкин. Тот самый, с кем я разговаривал накануне и который горит желанием свидетельствовать, что оставшиеся одиннадцать похищенных людей уже, увы, убиты!

Акакий Трестович внимательно вгляделся в испуганные глаза Бочкина:

— Свидетельствовать, говоришь? — спросил он.

— Мне многое известно и у меня есть доказательства, — сказал Бочкин, — но я буду говорить только в безопасном месте. Прошу вас поторопиться, пока они не узнали, что я здесь.

— Кто они? — насупился Трупной, — вы что-то от меня скрываете, Феофан Анастасьевич?

— Бочкин утверждает, что чиновников убил Антоний Тупин с помощью призраков, — сказал Феофан Анастасьевич, чувствуя себя прескверно и глупо. Сейчас, при белом свете, он подумал, что все, рассказанное Бочкиным в библиотеке, было не более чем бредом умопомешанного.

— Призраков? — переспросил Акакий Трестович, — в своем ли вы уме, уважаемый Феофан Анастасьевич, чтобы верить в призраков?

— В столь странном деле можно верить во что угодно, — сказал Бочарин, — если уважаемый Тарас Петрович предоставит мне доказательства их существования, то, что ж, я согласен рассмотреть и такую теорию. Тем более, что иных версий у нас пока нет.

— Надо торопиться, — рука Бочкина сильно сжала локоть Феофана Анастасьевича, — я чувствую, что призраки покинули свои убежища и ищут меня… Надо ехать… домой. Доказательства спрятаны там.

— Что за дом, какие именно доказательства?

Тарас Петрович не ответил и стал торопливо спускаться с лестницы.

— А где ваш служебный автомобиль? — спросил Феофан Анастасьевич, когда они с начальником полиции стали спускаться следом.

— Я отправил его в участок, — вздохнул Трупной, — небольшой бунт на Казанской площади. Люди требуют принятия скорого решения от императора о назначении новых чиновников. Никто не хочет жить без власти. А полиция, как принято, оказывается крайней в делах урегулирования.

Бочкин подозвал крытый минимиз и жестом пригласил всех внутрь.

— Позвольте, я закрою шторы, — попросил он, — призраки не могут проникать сквозь темные ткани. Чернота втягивает их…

Трупной закатил глаза. Бочарин кивнул:

— Закройте, Тарас Петрович, но прежде, не скажете, куда мы по вашей милости едем?

— В Таенный переулок. Дом двенадцать, — сказал Бочкин, — там я и живу.

Таенный переулок еще называли Трущобным Петербурга располагался в самом опасном и бедном районе города. Квартиры там стоили чрезвычайно дешево, но покупателей находилось мало. Отличительной чертой Таенного переулка было то, что правительство города очень редко вспоминало о том, что там живут люди и, следовательно, не считало нужным, проводить туда свет и газ. Обитатели переулка жили как могли и на что могли. Не мудрено, что в том районе собирался весь сброд Петербурга. Находить пару-тройку трупов на его улицах за ночь было для полиции обычным делом. Как правило трупы эти принадлежали местным ворам или никому не нужным алкоголикам, поэтому полиция не забивала себе голову расследованиями подобного рода преступлений…

Минут пятнадцать ехали в полной темноте. Только едва светилась трубка Акакий Трестовича, с которой он никогда не расставался.

Потом минимиз остановился.

Бочкин выскочил первым и сразу побежал в сторону небольшого строения с обшарпанными стенами и грязным подъездом.

Бочарин и Трупной заторопились следом. При ближайшем рассмотрении строение оказалось многоэтажным домом постройки прошлого века. Дом порядком осыпался и осел, но все еще держался на потрескавшемся бетонном фундаменте.

Вокруг была грязь и запустение. Мусор валялся прямо на тротуаре, никогда не видевшем метлы дворника. Странные личности шарахнулись в стороны от бегущих людей, и заругались пьяными голосами, размахивая палками.

Узкой, замызганной лестницей они поднялись на третий этаж. Тарас Петрович долго стоял перед дверью, возился с ключами, кряхтел и извинялся, потом, наконец, открыл и вошел внутрь.

— Я не здесь живу, это только временное убежище, — пробормотал он, оправдываясь.

Обиталище Бочкина больше всего походило на пещеру, состоящую, правда, из двух комнат. Из мебели здесь присутствовал небольшой стул, стоящий в углу. Стены квартиры были обклеены пожелтевшими газетами и обрывками бумаги. На полу валялся матрац и синее одеяло из грубой ткани. Чуть дальше стоял чайник и пустые бутылки из-под водки. Раскиданного вокруг мусора было не счесть.

— Недурно, — заметил Акакий Трестович, принюхиваясь, — я бы сказал, хе-хе, что здесь обитает маньяк убийца, а не бывший министр финансов государства. Куда же мы катимся?

— Я же говорю, что это только временно убежище, — сказал Бочкин, — я снял квартиру под другим именем и выхожу из нее не больше одного раза в сутки. Как бы усердно призраки ни занимались моими поисками, чтобы обнаружить меня здесь им придется славно потрудиться.

— Ближе к делу, — раздраженно заметил Феофан Анастасьевич, — покажите нам доказательства. Иначе мы арестуем вас и проводим в отделение полиции.

— У меня есть доказательства. Сейчас. Одну минуту. — Тарас Петрович исчез в соседней комнате. Раздался звук открываемой двери.

— Он держит доказательства в туалете, — хмыкнул Акакий Трестович, — странный тип.

— Вам не кажется, что все происходящее и так странно.

— Только не говорите мне, Феофан Анастасьевич, хе-хе, что вы верите в призраков! В наш век прогрессивного возрождения технологий допотопного периода просто глупо таскать при себе всякие там амулеты и обереги, платить бешеные деньги гадалкам и уж тем более, да-да, верить в потусторонний мир! Помяните мое слово, Феофан Анастасьевич, не пройдет и пяти лет, как ученые докажут, что после смерти ничего нет!

Бочарин попытался облокотиться о скользкую от грязи стену, но вовремя передумал:

— Я не хочу спорить с вами, Акакий Трестович, но лично я считаю, что то, что не доказано не может быть и опровергнуто. Кто знает, что ждет нас после смерти? Я допускаю, что там может быть и Бог, но также допускаю, что там его может и не быть! В подшивках старых газет я наткнулся на интересную статью. В прошлом месяце в Петербурге открылся первый буддистский монастырь. До Всемирного Потопа была такая вера. Так вот в этой вере существовала цикличная теория загробной жизни. Если вкратце, то буддисты считали, что после смерти душа человека переселяется в душу какого-то другого, еще не родившегося существа — в муху, бабочку, человека или зверя. Отсюда и некоторые качества родившегося ребенка, а также необъяснимое явление Deja vu.

— Какие умные вещи вы говорите! — пробормотал Акакий Трестович, — вам впору читать лекции в университете, а не расследовать убийства!

— Я не лектор и никогда не стремился забивать головы людей своими суждениями, — улыбнулся Бочарин.

Из другой комнаты неожиданно закричал Бочкин:

— Еле нашел! Запрятал так, что едва вспомнил куда! Идите скорее!

Феофан Анастасьевич сделал несколько шагов в сторону соседней комнаты, и тут произошло что-то странное.

Акакий Трестович за его спиной удивленно воскликнул и вдруг, ни с того ни с сего, вылетел вон из квартиры, причем не просто так, а по воздуху, кувыркаясь, словно кто-то невидимый схватил его за шкирку и высоко подкинул.

Увидеть падение начальника полиции обернувшийся Феофан Анастасьевич не успел. Дверь шумно захлопнулась. Посыпалась штукатурка.

Невидимый ветер подхватил с пола одеяло и швырнул его в сторону Бочарина.

Из соседней комнаты раздались долгие, ужасные вопли Бочкина. Зазвенели стекла, и стало как-то невыносимо душно…

Одеяло накрыло онемевшего Бочарина и повалило на пол. Феофан Анастасьевич упал, отчаянно размахивая руками, и почувствовал, что кто-то тщательно придавливает его к земле, не давая встать. Одеяло стал плотнее, сдавило со всех сторон ребра и легкие, перекрывая дыхание.

Бочарин понял, что задыхается, задергал ногами, но кто-то невидимый продолжал давить с неистовой силой.

Перед глазами Феофана Анастасьевича поплыли разноцветные круги. Он захрипел, но хрип этот утонул в одеяле. Заболело, возможно, сломанное ребро… С отчаянием погибающего человека, Феофан Анастасьевич, глухо зарычал, напрягся, припоминая давно забытые уроки борьбы… и тут одеяло обмякло. Из последних сил, Феофан Анастасьевич, отшвырнул его в сторону, поднялся на корточки, упершись руками в пол, и громко закашлял, выплевывая то ли кровь, то ли еще что…

Мутным взглядом, он успел заметить, что чайника на прежнем месте тоже нет, и тут что-то тяжелое и металлическое упало ему на голову…

Лирическое отступление/ Видение Феофана Анастасьевича Бочарина в недолгие минуты его обморочного состояния.

Минимиз был странным: без лошадей, без крытого тентованого верха, а с металлической крышей и на четырех резиновых колесах. Походил он скорее на служебный автомобиль Акакий Трестовича Трупного, только бы удлинен спереди и приплюснут сверху. В общем, сигара сигарой, какие принято курить за границей. Табака в таких сигарах вдвое больше, чем в обычной трубке, от чего, следовательно, они и ядовитей. Курить их в России строго запрещено, да никто и не курит. Больно надо…

— Выходи, чего уставился? — небритый кучер с темным синяком под глазом и в странной голубой кепочке с длинным козырьком неучтиво распахнул дверь и дохнул кислым перегаром.

— Позвольте, но куда?..

Феофан Анастасьевич вышел из минимиза и огляделся.

Впереди находился небольшой приземистый домик. Из окон его лился яркий свет, раздавалась режущая слух музыка, доносился звон бокалов и пьяная ругань.

— Как заказывали! Бар "Пьяная корова"! — кучер протянул ладонь. На внутренних фалангах пальцев было написано синим: "Сашка", а в самом центре ладони неровное сердечко с пронзающей его стрелой, — деньги давай!

— У меня только золото, — сказал Феофан Анастасьевич.

— А я не гордый! — ответил кучер, принял из рук Бочарина небольшой мешочек и растворился в воздухе.

Улица вокруг была пустынной и тихой. Где-то вдалеке горел фонарь, выдергивая из темноты лишь небольшой круг тротуара. В домах около бара света вообще не было.

Вздохнув, Феофан Анастасьевич, толкнул дверцу "Пьяной коровы" и вошел внутрь.

Музыка мгновенно оглушила. Казалось, она доносилась отовсюду, из всех щелей расписанных неприличными узорами стен, из огромнейших динамиков, занимающих всю стену напротив, из стойки бара за которой улыбался лысый бармен.

— А-а! — закричал лысоголовый, стоило Бочарину подойти ближе, огибая извивающиеся в танце молодые потные тела, — уважаемый Феофан Анастасьевич, следователь по делам особо важным при дворе императора Андрея Второго! Как же, как же, наслышан! Решили к нам заглянуть, на огонек, так сказать, верно?

— Д я только…

— Да не робейте вы так, чувствуйте, себя как дома! Вам чего налить, текилы или "Кровавую мери"? Хотя, с "Мери" у нас сегодня облом, нет томатного сока. Тут один вампир подлетал, весь выпил, представляете?

— Вампир?

— Ну, да ваша буддистская идеология не приемлет вампиризм! Выкиньте из головы! — бармен поставил на стол граненный стакан и заполнил его на четверть густой темно-зеленой жидкостью, — пейте текилу, Феофан Анастасьевич, хорошо прочищает кишки! Да, и еще одно…

Бармен на секунду исчез под прилавком, потом показался вновь, что-то протягивая Бочарину.

Это было что-то черное, размытое, словно кусок дыма, формой своей напоминающий костюм.

— Облачайтесь, — сказал бармен, — иначе вы умрете от вкуса кактусового сока. Не все выдерживают, знаете ли.

— Что это?

— Тень, — сказал бармен.

Феофан Анастасьевич протянул руку и взял из рук бармена тень. Она оказалась легкой, почти неощутимой на руке. Стоило к ней прикоснуться, как тень распахнулась, в ней появились отверстия для рук и капюшон.

— Но зачем он мне?

— Это секрет, — сказал бармен, — но вам я скажу. Вы миллионный посетитель нашего бара. Это специальный приз для тех, кто вступил в борьбу с нечистой силой. Тень вам ох как понадобиться. Нужно быть невидимым, чтобы свергнуть невидимое. Надеюсь, вы понимаете меня?

— Не совсем, — сознался Феофан Анастасьевич, — вы как-то запутанно говорите…

— Это моя работа, — вздохнул бармен, — ну одеваете же…

И Феофан Анастасьевич одел.

Тень легла на его лицо, делая очертания бармена далекими и размытыми. Бочарин почувствовал, что тело его стало легким и непослушным, что холодный пол ушел из-под его ног, музыка затихла, а тела танцующих замерли в самых разнообразных позах.

И где-то далеко-далеко чей-то голос кричал:

— Только не снимайте тень, уважаемый следователь по особо важным делам! Вопрос жизни и смерти, знаете ли…

8

В дверь заколотили с такой силой, что вновь посыпалась штукатурка.

Открыв глаза, Феофан Анастасьевич понял, что лежит он на полу, раскинув руки, свернув шею на бок, и смотрит на трясущуюся дверь.

— Феофан Анастасьевич! Уважаемый! Вы живы? — раздался из-за двери приглушенный голос Акакий Трестовича Трупного, — отзовитесь, черт вас возьми!!

Дверь треснула в петлях, накренилась верхним углом и упала на пол, подняв в воздух пыль.

В квартиру, хромая, вошел Акакий Трестович и бросился в сторону лежащего Бочарина.

— Вы живы! — закричал он, стоило увидеть, что Феофан Анастасьевич моргает и шевелит затекшей шеей.

Бочарин кивнул и попробовал сесть. К удивлению, это у него получилось легко и почти без боли. Сильно гудела голова. Бочарин нащупал здоровенную шишку и заскрипел зубами от боли. Недалеко от него валялся чайник с помятой боковиной.

— Такой удар вполне мог меня убить, — пробормотал он, — что произошло?

— Это я у вас хотел спросить, — сказал Трупной, — вы же видели мой полет! Боже мой! Словно черти подкинули меня в воздух и вышвырнули вон из квартиры! Я чувствовал себя теннисным мячиком! Слава богу, что приземлился я на лестничную площадку, а не на саму лестницу, не то переломал бы себе всё к чертям собачьим! Дверь захлопнулась, и отсюда несколько минут доносились такие ужасные вопли, что я решил, будто вас с Бочкиным живьем режут!

— Меня кто-то душил, — ограничился высказыванием Бочарин и встал на ноги. Ненавистное одеяло валялось чуть в стороне.

— Бочкин? Он… все еще там? — спросил Трупной и кивнул в сторону соседней комнаты.

— Я не знаю, — пожал плечами Феофан Анастасьевич, — надо посмотреть. Сдается мне, что никаких доказательств мы с вами здесь уже не найдем.

Акакий Трестович испуганно моргнул и полез в карман за трубкой:

— А стоит ли смотреть? — спросил он, — вдруг там расчлененный труп?

— Вы ни разу в жизни не видели трупов?

— Нет, почему же… Знаете, Феофан Анастасьевич, пока я беру свои слова обратно, ну, на счет призраков. И я не хочу увидеть их. А ведь они могут все еще находиться в соседней комнате, верно?

— Если бы они хотели нас убить, то давно сделали бы это, — заметил Феофан Анастасьевич, — если вы не горите желанием посмотреть на Бочкина, то не ходите. Дайте-ка мне ваше оружие.

— А что, у следователя нет табельного… И вообще, зачем вам мой пистолет?

— Буду отстреливаться от призраков, — усмехнулся Бочарин, — давайте же.

Трупной вынул из кобуры револьвер и вложил его в протянутую ладонь Феофана Анастасьевича:

— Я буду прикрывать вас со спины!

— Только не улетайте за дверь, как в прошлый раз!

Трупной проигнорировал иронию, пытаясь затянуться незажженной трубкой.

Феофан Анастасьевич постоял немного, пытаясь совладеть с легким головокружением, и сделал несколько осторожных шагов. Под ногами заскрипела штукатурка. Тяжело засопел носом Акакий Трестович…

В соседней комнате, такой же старой и обшарпанной, с такими же газетами на стенах и одинокой лампочкой на голом шнуре в центе потолка, стоял стул.

А на стуле сидел… сидело… что-то бесформенно, мутное, расплывчатое, похожее на сгустившийся клубок тумана с какими-то неровными отростками…

Тень?

Призрак.

Бочарин отпрянул назад, выставив перед собой трясущуюся руку с револьвером.

А клубок на стуле вдруг обрел человеческие формы и оказался худощавым мужчиной в старинном фраке и с "котелком" на голове. В руке прозрачный мужчина держал прозрачную же трость.

Призрак улыбался. Виновато так, словно он совсем не хотел никого пугать, просто так получилось…

…И оцепенение прошло.

Феофан Анастасьевич шагнул в комнату, приблизившись к призраку. Краем глаза он заметил еще одну дверь, которая вела, как оказалось, в ванную комнату.

Призрак кивнул в знак приветствия и приподнял над головой "котелок". Его черты неуловимо изменились, как будто дунул ветер, и перед Бочариным уже сидела девушка в платье и с ожерельем на шее. Очень красивая девушка, еще совсем молодая, с длинными пышными локонами, спадающими на плечи. Наверное, если бы Бочарин мог видеть ее глаза вместо двух заполненных клубящимся туманом отверстий, они были бы умными и чистыми, как у ангела.

Девушка ткнула пальцем в сторону ванной комнаты, от пальца отделилось яркое колечко, размером с обручальное, пролетело мимо Бочарина, оставило позади себя светящийся след, и рассыпалось, столкнувшись с дверью.

— Святой Боже, спаси раба твоего Акакия! Чтоб вовек мне больше ничего подобного не видеть! — зашептал за ухом начальник полиции и перекрестился.

Призрак, увидев Трупного, снова изменился, утратил человеческий облик, стал светлым размытым облаком и стек на пол струйками. Секунда — и струйки просочились сквозь доски, и не стало никого в комнате, как не бывало.

Только заметил Феофан Анастасьевич, что темнее стало в углах комнаты, да и вокруг как будто тоже.

— Боже мой! — повторил Акакий Трестович, — Феофан Анастасьевич, друг мой, скажите, что мне это не одному почудилось. Что и вы видели эдакое чудо! Неужели я с ума сошел на служебной почве, а?

— Успокойтесь, — прошептал Бочарин, пытаясь совладеть с дрожью во всем теле, — мы с вами видели призрака!

— Ясное дело, призрака. Кого же еще?!

— Вам не кажется, что он хотел нам что-то сказать, а вы его спугнули? — Бочарин сделал несколько осторожных шагов вглубь пустой комнаты, развернулся и протянул револьвер Трупному.

Акакий Трестович не шелохнулся.

— Вы белы как мел, успокойтесь, — сказал Бочарин громко.

— Что? А, да. Я, пожалуй, закурю, — Трупной рассеянно похлопал себя по карманам, пока не сообразил, что трубка находиться у него во рту, — черт побери, спички выронил где-то… у вас нету?

— Пахнет чем-то, чувствуете? — Бочарин поймал себя на мысли, что ни в коем случае не желает заглядывать в ванную комнату.

Акакий Трестович принюхался, но так как вокруг него постоянно витал запах табака, начальник полиции ничего полезного не унюхал:

— Куревом пахнет, вот и все. Призраки, разве курят?

Бочарин не ответил. Он положил револьвер в карман камзола, раз уж никто не хочет брать.

Глубоко вздохнул и решительно заглянул в ванную комнату.

Собственно, никакой ванны там не было. На ее месте торчали ржавые трубы, а откуда-то сверху капала вода, образовав мутную лужицу. Зато стоял унитаз, такой же грязный и ржавый.

Под унитазом, свернувшись калачиком, лежал Тарас Петрович Бочкин.

Вид его был страшен. Голова неестественно вывернута, лицом к потолку. Глаза навыкате, подернутые белой пленкой, так, что не видно было даже зрачков. Рот приоткрыт, язык болтается и по нему на пол стекает тонкая струйка слюны. Судя по всему, Тарас Петрович увидел убийцу в самый последний момент — на лице его сохранилось удивленное, испуганное выражение.

За плечом Бочарина засопел Акакий Трестович:

— Видите, Феофан Анастасьевич? Видите?! Точно такое же выражение было и на лицах найденных нами Пухеева и Шнапса!.. Боже мой! Пожалуй, я схожу и вызову наряд! Разве так можно?! Мыслимо ли, чтобы призраки убивали людей?!!

Причитая в полголоса и качая головой, Акакий Трестович Трупной удалился прочь из квартиры. Глухо застучали сапоги по лестнице.

Феофан Анастасьевич сделал несколько шагов вглубь ванной комнаты и, поколебавшись немного, присел перед умершим на корточки.

В нос Бочарину ударил резкий запах мочи, такой силы, что пришлось задержать дыхание.

— Кто же это вас так, а?

Шепот, как показалось Бочарину, разлился по комнате тем же туманом. Тени разбежались в стороны, вроде снова стало светлее…

Ну, же! Ну!! Вот он, я, Феофан Анастасьевич! Один! Никто не помешает тебе сказать, то, что хотел… Появись! Всего на секунду! Объясни…

Тарас Петрович Бочкин продолжал смотреть слепыми глазами в сторону. По шее и подбородку медленно разливался темно-бордовый синяк.

Бочарин склонился над Бочкиным и, сдерживая рвавшиеся откуда-то изнутри сильнейшие позывы рвоты, обеими руками перевернул тело на спину.

Умерший перевернулся на удивление легко, и оказалось, что телом он прижал к загаженному полу небольшой зеленый мешок, замотанный шнуром. Верх мешка был плотно зажат в мертвых пальцах Бочкина, так что пришлось изрядно потрудиться, прежде чем разжать их.

Взяв мешок, Феофан Анастасьевич поспешил выйти вон из ванной комнаты. От нестерпимой вони становилось дурно, а перед глазами плыло.

Опустившись на стул, что стоял в первой комнате, Бочарин положил мешок на колени и размотал тугой шнур.

В мешке лежали книги.

9

Спустя два дня Феофан Анастасьевич появился в доме взволнованный и растрепанный, что замечалось за ним крайне редко.

Елизавета даже немного испугалась, и, присев рядом с братом за стол, чаю отпить, осторожно расспросила его о работе.

Феофан Анастасьевич предпочел отвечать туманными фразами, дескать, дело движется к завершению, преступники скоро будут найдены, а также заговорил вдруг о том, чтобы она, Елизавета поостереглась выходить из дома вечером. В городе, сказал Феофан Анастасьевич, нынче беспокойно. Появились странные люди, которые ночью, вроде как ходят, а утром их днем с огнем не сыщешь.

На это Елизавета гордо похвасталась, что теперь ей есть с кем ходить по вечерам и сообщила брату, что собирается завтра пригласить своего жениха на ужин. Так, что пусть любимый братец постарается и придет, познакомится.

Феофан Анастасьевич рассеянно закивал, словно и не слышал приглашения, стер с губ хлебные крошки салфеткой и удалился в свою комнату.

Следом прошел Ефим, с ноутбуком и батарейкой, которую обычно вынимали, чтоб не садилась. Значит, опять что-то записывать.

Елизавета никогда не заглядывала в комнату, когда брат что-то записывал в дела расследований. Но сейчас она была вынуждена признаться самой себе, что любопытство, грызущее ее, было куда сильнее, чем прежде.

Тем более что дело подстегивала Анна Штульцхер, вчера по секрету сообщившая, что начальник полиции Акакий Трестович Трупной слег в госпиталь, лечить нервы. Вроде, увидел он где-то настоящего призрака, который человека убил и его самого задушить хотел, вот и не вынесли нервишки-то. Анна, конечно, сплетен наслушалась, но и Феофан Анастасьевич в последнее время вел себя более чем странно.

В общем, поколебавшись самую малость, Елизавета приоткрыла дверь в комнату брата и неслышно прошмыгнула за его спиной к креслу.

Феофан Анастасьевич если и заметил ее, то не придал значения. Он стоял лицом к окну, скрестив руки за спиной, и диктовал согбенному за столом Ефиму:

"…после происшествия с Бочкиным дело приняло совершенно иной оборот.

Вчера вечером, прогуливаясь по парку на Сенной улице, и размышляя о странных книгах, найденных в мешке, я встретился с людьми, которые, так же как и Тарас Петрович, утверждают, что знают, кто и с чьей помощью убил государевых служащих. Есть ли у меня основания им верить? Да.

Однако начну по порядку, дабы не потерять нить следствия и, впоследствии, восстановить всю картину происходящего.

Вскоре после того, как я обнаружил мешок, прикатил наряд полиции и оцепил дом, в котором произошло убийство Бочкина.

Заместитель Трупного Евплатий Саврелович Бубенцов сообщил, что Акакий Трестович был срочно помещен в госпиталь. Сегодня я навещал его и выяснил, что он чувствует себя неплохо, только сердце побаливает. Все хватал меня за руку и спрашивал шепотом, а правда ли, что на стуле сидел призрак. Я говорил ему, что правда, но, кажется, затуманенный лекарствами мозг Акакий Трестовича не воспринял моих утверждений.

Содержимым мешка я занялся вчера утром.

Там оказались:

"Странные происшествия и необъяснимые явления в России" (два тома),

"История русской живописи" под редакцией Авердеева,

"Сто и один анекдот" на английском языке.

Столь странное разнообразие навело меня на мысль, что книги были подобраны Бочкиным не случайно. В них мог скрываться ключ к разгадке тайны убийства. (Интересно, что после происшествия в Таенном переулке, я уже не сомневаюсь в том, что оставшиеся одиннадцать человек были убиты, подобно Пухееву и Шнапсу, а значит теперь передо мной ставиться задача найти их тела и передать родственникам для подобающих похорон. Но удастся ли, вот в чем вопрос?)

Первым делом я пролистал "Странные происшествия", поскольку именно их содержание ближе всего к тому, что вокруг происходит… Ничего интересного, если не считать, что во втором томе не хватает нескольких страниц. По содержанию удалось выяснить, что почти полностью вырвана глава, в которой рассказывается о похоронах какого-то монарха несколько столетий назад.

В "Истории русской живописи" тем более ничего странного не было. Книга представляет собой собрание репродукций картин, фресок и эскизов некоторых известных художников, а также найденных сравнительно недавно произведений искусства древних времен.

В книгу "Сто и один анекдот" я даже заглядывать не стал, ибо совершенно не знаю английского языка. Пролистав и осмотрев корешок на предмет запрятанных внутри тайных записок, я отложил ее, хоть и не оставил идею того, что все четыре книги как-то связаны между собой.

На дне мешка был также обнаружен небольшой старинный амулет овальной формы с небольшим отколотым кусочком с краю. С одной стороны амулета выбита надпись на неизвестном мне языке, а с другой чей-то профиль. Профиль абсолютно черного цвета, однако хорошо видны усы и бородка. Что означает таинственный амулет, мне выяснить не удалось. Сегодня я собираюсь отнести его в полицейский лабораторный сектор. Может, там мне расскажут об амулете что-нибудь стоящее.

С утра вчерашнего дня мне пришлось довольно наездиться по Петербургу.

Его императорское величество Андрей Второй пожелал узнать, как продвигается расследование лично из моих уст. Я был вынужден признать, что пока никак. Вкратце рассказал ему о произошедшем в доме двенадцать по Таенному переулку, естественно не упомянув о призраках. В тот момент у меня еще не было существенных доказательств того, что призраки существуют.

Государь чувствовал себя плохо и, как мне показалось, мало меня слушал. Сейчас его занимают более важные дела. Смута в государстве растет. Отдельные партии в Совете Палат требуют жесткого расследования с немедленным наказанием виновных, иначе все это грозит вылиться в революцию. Лично мне кажется, что до военного переворота дело не дойдет, но свержение царя вполне может быть. Поэтому приходиться ломать голову над тем, какие доводы примет Андрей Второй на счет замешанного в деле Антония Тупина? И сможет ли вообще император противостоять могучему северному мистику?..

Хотя, я снова тороплю события. После визита императора, я еще раз навестил морг и тщательным образом осмотрел все три трупа. Отвратительнейшее зрелище. Покойные господа Пухеев и Шнапс уже не просто попахивают, а откровенно воняют. Перед зданием морга собралась небольшая делегация родственников погибших, с требованием предать тела земле, но до конца следствия хоронить их запрещено. Кстати, тут выясняются еще кое-какие интересные факты по поводу причастности Тупина. Начальник морга некто Феокл Бурнштейн по секрету сообщил, что день назад к нему наведывался странный тип и передал письменный указ Антония Тупина о немедленном захоронении погибших. Лица странного типа Бурнштейн не запомнил, ибо был тот в темных очках на пол лица и с поднятым воротником. Очень, кстати, напоминает, манеру одеяния бедняги Бочкина. Бурнштейн, что за умница, выполнять наказ не поспешил, поскольку его учреждение подчиняется исключительно Здравоохранительному ведомству при дворе императора батюшки и всякие приближенные ко двору его, Бурнштейна не интересуют.

Но вернемся к покойным.

Прав был Акакий Трестович, обративший внимание на выражение неописуемого ужаса, застывшего на лицах всех троих. Бочкин тоже умер в результате сильнейшего испуга, а не от удушья. Легкие порвало спустя почти минуту после того, как остановилось сердце.

Знал ли я в тот момент, что выясню причину их смерти спустя всего несколько часов?.."

Ефим неожиданно остановился и пожаловался, что у него впадает литера "М" на клавиатуре. Надо бы сбегать и принести иголку, чтоб вправить…

— Так беги и принеси! — рассердился Феофан Анастасьевич, отворачиваясь от окна.

Ефим послушно скрылся за дверью.

— Ума не приложу, для чего мы держим в доме столько необразованной прислуги! — пожаловался Феофан Анастасьевич сестре, замершей в кресле, — один Ефим писать умеет, от чего и мнит себя пупом земли! Выпороть его надо, наверно, другого способа не вижу!

— Призраки действительно существуют? — спросила Елизавета, — то, что ты диктуешь Ефиму — это все правда?

— Чистая правда, Лизонька, — вздохнул Бочарин, — и от этого страшно и непонятно.

— Но, боже мой, как такое может происходить?..

— Если хочешь, оставайся здесь и дослушай до конца все, что произошло со мной вчерашним вечером.

Елизавета согласно кивнула. Вошел Ефим с иголкой в вытянутой руке, поковырялся в клавиатуре, довольно крякнул и важно сообщил, что можно продолжать. Феофан Анастасьевич отвернулся к окну, за которым на улице стремительно наступали сумерки, и заговорил:

"В парк на Сенной улице я пришел, когда уже совсем стемнело. Время перевалило за девять, вдоль парка зажглись фонари и собралось необычайно много народа. Я шел, погруженный в собственные раздумья, когда меня окликнул приятный женский голос:

— Феофан Анастасьевич, идите к нам, — сказал кто-то, — с нами вам будет гораздо веселее!

Я поднял глаза и увидел, что на лавочке сидят двое. Мужчина и женщина.

Женщину я узнал сразу, и у меня вдруг перехватило дыхание. Это была она! Та самая, что светила обручальным колечком у Бочкина в квартире и у который вместо глаз был туман!

А вот мужчина показался мне смутно знакомым. Только позже я сообразил, что тоже видел его в квартире, только сейчас он был без "котелка" на голове.

Я застыл, пораженный, и несколько секунд стоял без движения, хотя женщина манила меня пальчиком.

Мне кажется, что кто-то специально толкнул меня в спину, чтобы я вышел из оцепенения, и я буквально подлетел к лавочке против своей воли.

Девушка была еще очень молода, и у нее действительно были красивые и умные глаза. Локоны густых волос спадали на шею и на лоб, большая грудь лишь слегка прикрыта верхом платья…

Она пригласила меня сесть рядом, и я покорно сел, разглядывая то ее, то мужчину без тени смущения.

Потом я спросил:

— Кто вы такие?

Девушка в ответ звонко засмеялась.

— Разве ты не догадался о нас еще там, в квартире? — спросил мужчина, — или Бочкин не рассказывал?

Я постарался вспомнить, о чем говорил Бочкин в первую нашу встречу, но ничего существенного в голову не шло.

— Мы призраки, — сказал мужчина, — и я и моя жена. Позвольте представиться. Я — граф Антон Потемкин, сын знаменитого Потемкина, директора крупнейшего завода по производству спичек в России. А это моя жена — Анастасия Потемкина. В прошлом мы оба — довольно счастливая семья, сейчас же всего лишь умершие и вновь ожившие для вечного страдания люди. Хотите знать больше?

И хотя я никак не отреагировал на его вопрос, Антон Потемкин продолжил:

— Мы оба погибли двенадцать лет назад при взрыве на Пушкинской площади. Помните, народовольцы совершили неудачное покушение на императора? Мы находились рядом с минимизом, когда грянул взрыв. Моя жена очень хотела посмотреть на Андрея Второго, а вышло так, что это он смотрел на ее останки, раскиданные по мостовой. А дальше мы узнали, что после смерти тоже возможна жизнь. Знаете, уважаемый Феофан Анастасьевич, я бы мог описать вам подробно, кого наблюдал через мгновение после своей смерти и с кем разговаривал, но вы просто не поймете. Человеческий мозг, пока он не освободился от связывающей его оболочки просто не сможет воспринять мои слова. Наверное, более проще будет сказать, что я видел свет. Обычный белый свет, яркий, от такого слепнут. И этот свет разговаривал со мной. Он предлагал мне вечную жизнь скитальца. Эдакого помощника самой Смерти. Ведь Смерть — понятие созданное людьми — это не что-то материальное, а просто определенный участок времени каждого человека, на котором обрывается его жизнь. Голос предложил мне выбор. Или я умру навсегда, растворюсь в пространстве и в миллиардах подобных себе, потеряю личность и исчезну из этого мира навечно, или стану призраком. Я уточню, Феофан Анастасьевич, что он подразумевал под словом призрак, ибо вы, скорее всего, заблуждаетесь по этому поводу…

Тогда я и вспомнил, что рассказывал мне Бочкин в библиотеке и поспешил высказать догадки разговаривающему со мной призраку.

Антон Потемкин согласно закивал:

— Догадки Тараса Петровича были совершенно верны. Мы, призраки, днем вынуждены вести бесплотное существование в пространстве, летать по Земле и забирать души тех, чей отрезок времени уже завершился. А по вечерам, едва только зайдет солнце, мы вновь обретаем плоть и свои старые воспоминания, оказываемся на том самом месте, где погибли и целую ночь ведем обычную, человеческую жизнь. Вы никогда не замечали, Феофан Анастасьевич, как много народу появляется на улицах с заходом солнца?

Я вынужден был сознаться, что редко выхожу на улицу по ночам. Надобности не было.

— Однако Тарас Петрович опирался в своих суждениях на рассказы гадалок и магов Петербурга, а те, в большинстве своем, либо прохвосты либо шарлатаны. Главную суть Бочкин ухватил, но вникнуть в подробности не удосужился. Я скажу вам, в чем главное отличие тех призраков о которых рассказывал Бочкин и нас. Мы никогда не убиваем человека. Мы приходим только в тот момент, когда его жизнь на Земле заканчивается, и просто обрываем те сгнившие ниточки, которые уже не в силах держать его тело. Вполне возможно, что именно нас именуют Смертью.

— И что же получается? Время Бочкина, время еще тринадцати несчастных людей ушло в одно и тоже мгновение? — спросил я, разозлившись.

Антон Потемкин покачал головой:

— Так было до того момента, как в Петербурге появился Антоний Тупин. Именно по этому мы и решили связаться с вами. Вы должны остановить его, ибо начнется хаос!

— Что происходит?

— Наступают страшные времена! — неожиданно сказала Анастасия. Голос у нее был настолько чистым и приятным, что я не поверил, что он может вырываться из ее уст. Тем не менее, это говорила именно она, — люди теперь умирают не тогда, когда приходит их время, а когда этого пожелают…

— Кто? Кто пожелает? Антоний Тупин?!

— И он в том числе, — сказала Анастасия. — Антоний один из немногих, кому открыты двери в мир мертвых. Но пока только он решился совершить невозможное.

— Он научился управлять призраками!

Анастасия кивнула.

— Антоний Тупин прибегнул к древней магии взывания к жизни мертвых! Он знает о нас многое. При желании, он может растворить любого из нас в вечности!

— Как это возможно?

— Понимаете… — замялся Антон, — мы мертвые люди, это верно… но мы все еще хотим жить. Пусть это получается у нас урывками, только по ночам и только в отведенном пространстве, но это настоящая жизнь! И никто из нас не хочет расставаться с ней.

Когда мы с Анастасией погибли, нашу дочь взял на воспитание Институт Благородных Девиц. Сейчас Виоле семнадцать. Видели бы вы, до чего она прекрасна. Истинный ангел! Она взяла от своих родителей самое лучшее. Благодаря нашему существованию, мы с Анастасией имеем возможность наблюдать за дочерью. Пусть не всегда, пусть через занавески на окнах или издалека, в парке, когда она прогуливается с подругами. Но мы видим то, что осталось в этом мире после нас и мы счастливы, потому что у нас есть будущее! Если вы спросите, хотим ли мы расстаться со своей дочерью, то мы ответим — нет. Поэтому нам приходиться идти на поводу у проклятого северного колдуна!

Антон Потемкин замолчал и я понял вдруг, что вокруг наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то недалеко трещит сверчок.

Множество людей столпилось вокруг скамейки, смотрели на меня и молчали.

Там были и глубокие старики с пышными седыми бакенбардами и подкрученными усами, и совсем младенцы, год-два от роду. Женщины, подростки, мужчины девушки… В глазах рябило от разнообразия людей, которые чего-то ждали от меня…

Все они были призраками, которые, с наступлением сумерек, обрели плоть…

Я вглядывался в их лица, и в горле у меня пересохло. Мне пришлось откашляться, прежде чем продолжить разговор:

— А что же с министрами и чиновниками императора? — спросил я.

И люди вокруг расступились, превратившись в обычный поток гуляющих. Словно и не было ничего и никого. Только Антон и Анастасия Потемкины по-прежнему сидели на лавочке около.

— К сожалению, Феофан Анастасьевич, здесь мы не в силах вам ничем помочь, — развел руками Антон, — людей Антоний Тупин похитил и похоронил сам. Нашей задачей было только умертвить их. Антоний вызвал шестерых из нас в свою тайную резиденцию, что находиться за Петербургом. В небольшой комнате теснились тринадцать несчастных, в изорванных одеждах, избитые и грязные, нам ничего не надо было делать. Мы возникли прямо в центре комнаты, напугали их всех до безумия и задушили тех, кто не умер сам. Я был среди призванных Антонием призраков, и мне показалось, что люди и так были напуганы до предела. Двое или трое, при виде нас, упали на пол замертво. Видимо, Антоний и здесь подготовил почву. Он очень хитрый человек и рассчитывает свои действия на много ходов вперед.

— Что случилось дальше? — спросил я, невольно подавшись вперед.

— Мы не знаем. Сразу после этого, Антоний отпустил нас. Вечер еще не наступил, а днем нам нет никакого дела до жизни живых людей. Пока мы не обращаемся в материальные оболочки, наш разум свободен от мыслей и размышлений. Все на уровне инстинктов… Только вечером, собравшись вместе здесь, в парке, мы пришли к выводу, что Антоний Тупин опасен для общества. Его надо уничтожить, пока он не принес на землю хаос и разрушение.

— Но почему вы не сможете этого сделать сами?

— Мы не может, — виновато сказала Анастасия, — и поэтому сейчас просим об этом вас! Вы должны убить Антония Тупина! В ином случае, он убьет вас!

От этих слов по спине моей побежали холодные мурашки. Я по настоящему испугался! Не будь меня в момент смерти Бочкина, все воспринималось по-другому, но в тот миг… словно на меня опять накинули тяжелый матрац и начали душить! Мне стало трудно дышать, и я отстегнул верхнюю пуговицу камзола.

— Но почему, если вы подчиняетесь воле Антония Тупина, вы не убили меня там, на квартире Бочкина? — помню, что прохрипел я.

— Он не отдавал приказа вас убить, — ответил Антон Потемкин, — нам было приказано отследить через вас местонахождение предпоследнего участника Общества и уничтожить его, что мы и сделали. Ваше вмешательство лишь позволило нам принять совместное решение. Мы решили, что именно вы, Феофан Анастасьевич, сможете убить Антония Тупина!

Я откинулся на спинку лавочки и глубоко задумался. Я размышлял о том, что происходит, и пришел к выводу, что я просто сошел с ума! Разве может такое быть?

Но ведь Акакий Трестович в больнице!

И я видел этого человека в "котелке" в доме у Бочкина!

И, черт возьми, я ведь действительно во все это верю!

— А вы уверены, что Антоний Тупин не наблюдает за вами сейчас? — спросил я.

— Он пытается, — ответил Антон, — но мы призвали всех призраков Петербурга объединить наши усилия в борьбе с ним! С наступлением ночи власть Антония над нами идет на убыль. Я не знаю почему, но это так. Сейчас весь парк заполнен призраками, а мы сидим в самом его центре. Даже вездесущий глаз Тупина не сможет углядеть вас.

— Но как я смогу убить его? — спросил я, — в любой момент Тупин может приказать вам, и вы сами удушите меня! От вас некуда скрыться! Вы проникните всюду!

— Мы обдумывали и этот вопрос, — сказал Антон, — у вас есть три дня. За это время мы объединим все наши усилия, чтобы противостоять колдовским чарам Тупина! Три дня мы сможем выдержать, но не больше! Плюс к этому, на вашей стороне, Феофан Анастасьевич, есть внезапность. Тупин не подозревает о том, что мы задумали. Он считает вас обычным следователем, который, запутавшись в собственных размышлениях, так и не доведет дела до конца.

— Что же нужно Тупину?

— Власть! — сказал Антон, — власть над миром. Сначала он сделает переворот в России, потом обратиться к другим государствам. С каждым часом мощь его растет. Даже нам не известно, какие еще силы призовет Тупин для покорения мира. Но, поверьте нам, призраки это еще не самое страшное, что существует там.

Окончание разговора и то, как я добрался до дома, я припоминаю лишь смутно. Однако то, что все это было на самом деле не вызывает сомнений.

Сейчас у меня остался один день, чтобы что-то предпринять. Вполне возможно, что Тупин уже догадался о моих планах, хотя я еще ничего не предпринял.

И еще одно.

Вчера, ближе к вечеру, я специально прогулялся к Институту Благородных Девиц и выяснил, в каком корпусе учиться Виолетта Антоновна Потемкина.

Она действительно красавица. Очень похожа на свою мать, особенно глазами. Правда, для своего возраста, у нее чересчур грустный взгляд.

Сложно ей будет в нашей жизни, без родителей…"

10

— Что же это такое происходит, Маша? — спросила Елизавета Бочарина у застывшей в дверях девушки, — призраки везде. Убивают людей, хотят править миром. Как же теперь быть, что делать? Братец мой, конечно, все правильно делает. Помешать надо распространению зла, но… Что происходит вокруг? Кому верить теперь, а кому нет? Припоминаешь, Машенька, что любимый мой, Николай, приходил ко мне только по вечерам, когда уже сумерки опускались на улицы и зажигались фонари? А вдруг и он тоже призрак?.. Даже думать страшно! Вот придет он ко мне сегодня вечером, все у него и узнаю. Так прямо и спрошу! Феофан, наверное, не заглянет сегодня, у него дела, так хоть кого-нибудь пригласить, чтобы пришли, чтоб не так страшно одной… Анна Штульцхер напрашивалась на чай, так, может, ее и позвать? Да, наверное, так и сделаю. Вдвоем не страшно. Да и не такая она женщина, чтобы бояться!..

Дверь за спиной Машеньки неожиданно распахнулась. Девушка испуганно вскрикнула. Елизавета села на кровати.

В комнату ворвался возбужденный Феофан Анастасьевич, на ходу напяливая камзол:

— Я поехал, Лизонька, — воскликнул он, — срочные дела, так, что меня сегодня вечером не будет. Я не успею, извини.

— Куда ты? — спросила Елизавета, хотя и так знала, что он направляется к Антонию Тупину. Однако Феофан неожиданно ответил:

— К Богослужебному монастырю, Лиза. Мне кажется, что я нашел исчезнувших людей!

Он подбежал к сестре и, поцеловав еще в щеку, скрылся за дверью, не дав Елизавете возможности задать еще хотя бы один вопрос.

Где-то в глубине дома разнесся его крик:

— Ефим, черт лысый! Собирай вещи, со мной поедешь!..

— Как же я теперь одна? — спросила у испуганной Машеньки Елизавета и побежала в зал, писать приглашение Анне.

11

Все оказалось просто и лаконично.

У Тараса Петровича Бочкина действительно были доказательства. Только не того, что призраки существуют, а того, что всех похищенных действительно убили. Только ведь Бочкин и думал, что их убили призраки!

Так рассуждал Феофан Анастасьевич Бочарин, пока минимиз мчался к Богослужебному монастырю. Оживленный неплохим заработком кучер свистел и прикрикивал на лошадей, мчался по улицам, нарушая правила дорожного движения и не обращая внимания на запоздалые свистки патрульных.

Ефим сидел на сиденье напротив, вжавшись в мягкую обшивку, и испуганно размышлял, для чего он вдруг понадобился хозяину. В тот момент, когда Феофан Анастасьевич звал его, Ефим предвкушал небольшую пьянку на заднем дворе с участием бутылки горилки и двух арбузов. Теперь же он беспокоился только о том, чтобы чересчур додельная уборщица Фекла не выгребла спрятанную бутыль из навоза и не вышвырнула ее вон.

Хозяин Ефима был горяч, взволнован и рассуждал вслух, что с ним бывало крайне редко.

— Никто не обратил внимание на лошадей! — говорил Феофан Анастасьевич, — во всех донесениях и свидетельствах очевидцев лишь мельком упоминается о лошадях, которые были запряжены в минимизы похитивших. Это были черные лошади с белыми пятнами на ногах, чуть выше копыт! Рассматривая сегодня утром найденные в доме Бочкина книги, я совершенно случайно наткнулся на занимательную фреску конца прошлого века. На ней были изображены похороны императора Петра Четвертого. Фреска запечатлела въезд минимиза с гробом на кладбище. В повозку были запряжены черные лошади с белыми пятнами, то есть точно такие же, что присутствовали во всех рапортах и объяснительных! Во втором томе "Странных происшествий" листы вырваны тоже на месте описания похорон того самого Петра.

Я немедленно навел справки в библиотеке и узнал множество интересных фактов, которые и вывели меня на след!

Дело в том, что на похоронах Петра Четвертого произошло действительно странное и необъяснимое явление. Во время церемонии погребения, когда гроб с телом покойного уже опускали в землю, одновременно лопнули все четыре каната, и гроб рухнул в яму с двух метровой высоты. Однако он не только не развалился, но и ни капли не пострадал. Вслед за этим происшествием, по свидетельству многих, кто пришел на похороны в тот день, небо вдруг потемнело от огромного количества ворон, прилетевших с юга. Вороны застыли над кладбищем и стали производить такой шум своим карканьем, что службу пришлось сократить вдвое. Гроб с умершим императором второпях забросали землей, и все поспешили покинуть кладбище. Только после этого вороны чудным образом разлетелись.

Что же касается лошадей, то тут совсем другая история. Оказывается, что почти сто лет назад при императорском дворе существовала специальная похоронная служба, которая занималась похоронами господ, приближенных к его императорскому величеству. Император желал, чтобы похоронами занимались только специально обученные для этого люди, и поэтому даже был создан специальный корпус при дворе, где проходили обучение отобранные люди. Ясное дело, что для столь важного события, как государевы похороны, и порода лошадей была знатной и редкой. Черных лошадей с белыми пятнами над копытами, так называемую породу "блэкпуш" сейчас на всем белом свете насчитывается всего лишь тридцать шесть штук. Двенадцать из них находятся в подчинении императорского дворца, остальные раскиданы по европейским государствам, и, в основном, являются собственностью монархов.

Мне пришлось немного побегать, прежде чем я выяснил окончательно, что в день похищения люди видели именно двенадцать лошадей (фиксировалось четыре минимиза по тройке в каждой). Следовательно, похищением занималась похоронная служба императора. Не знаю как, но Антонию Тупину удалось подчинить их себе. Вполне возможно, что сейчас мне удастся выяснить место захоронения останков несчастных министров…

Ефим от испуга еще глубже вжался в сидение.

Наконец, минимиз остановился.

Феофан Анастасьевич выскочил из минимиза и торопливо зашагал в сторону старого кладбища. Ефим засеменил следом.

Богослужебный монастырь находился в нескольких километрах от Петербурга, на берегу небольшого озера Тихого, которое было настолько мелко, что перейти его можно было вброд, задрав штаны до колена.

Построен был монастырь несколько веков назад, еще при правлении царя Федора, когда и Петербурга-то никакого не было. Возводили его сосланные в небольшие, затерянные миром деревеньки, преступники и каторжники. Многие из них, позже, приняв христианство, стали служить в этом же монастыре, рассылать слуг господних по городам и проповедовать христианскую веру. Дважды монастырь горел, но позже восстанавливался почти полностью, а после возведения Петербурга, и вовсе обзавелся золотыми колоколами, тремя куполами и собственным кладбищем, на котором хоронили исключительно императоров и членов их семей. Как раз при монастыре был возведен похоронный корпус, который отвечал за всю церемонию похорон. Здесь же держали и лошадей породы "блэкпуш"…

Хоть был полдень, но солнце не торопилось выглядывать сквозь толстую серую пелену туч, закрывших все небо от горизонта до горизонта. В воздухе пахло сыростью и перегноем. Под ногами хлюпало.

Ефим мелко задрожал и припустил еще сильнее, чуть позади хозяина, чтоб не замерзнуть, для верности, тихо хлопая в ладоши.

Феофан Анастасьевич подходить к монастырю не стал, ибо трезво рассудил, что монахи, скорее всего, ни о чем не подозревают.

Он свернул чуть левее, где высились огромные металлические ворота в кладбище, и сразу приметил деревянные строения неподалеку. Была там и конюшня.

Остановившись перед зданиями, Феофан Анастасьевич огляделся, но никого не увидел. Вокруг было пустынно и тихо.

— Не к добру это, нутром чую! — прошептал за спиной Ефим и звонко клацнул зубами.

— Может, у них обед? — предположил Феофан Анастасьевич.

В конце-концов, кто знает?

Подумав немного, он решительным шагом направился в сторону конюшни.

Внутри находился подросток уборщик, насвистывающий себе под нос песенку и соскабливающий навоз с пола. В нос Феофану Анастасьевичу ударил резкий, противный запах, к которому привыкаешь, только когда целыми днями напролет возишься с лошадьми.

Привыкнув к полумраку, разглядел Бочарин и лошадей. Черные, как смола, одни белки глаз выжидающе смотрят в его сторону. Как бы еще на копыта посмотреть?..

— Подойди сюда, — подозвал он пацаненка.

Тот, рассмотрев в Бочарине господина высоких кровей, немедленно подчинился.

При ближайшем рассмотрении пацаненок оказался лет семнадцати от роду, сильно худым и ушастым. От подростка воняло еще страшнее.

— Скажи-ка, малец, здесь кто-нибудь живет, кроме тебя?

— А как же? — ответил подросток, с интересом разглядывая Бочарина, — еще почти двадцать человек живут. Эти… похоронщики! Вы же, когда сюда шли, видели три казармы. Вот они там и обитают.

— А что-то я никого из них не видел.

— Не мудрено. Они уехали за телом императора батюшки Андрея Второго!

Феофан Анастасьевич открыл рот. Потом закрыл. За спиной тихо охнул Ефим и перекрестился.

— Неужели император батюшка скончался?!

— А то вы не слышали? — изумился подросток, — сегодняшней ночью. Говорят, к нему призраки погибших чиновников явились, вот он от испуга-то и того…Не выдержало, говорят, сердечко!

— И когда же его привезут?

Паренек неопределенно пожал плечами:

— Дед Федот сказал, что ить ближе к вечеру. Сами понимаете, тут дело такое, не до суеты!

— Верно говоришь, — был вынужден согласиться Феофан Анастасьевич, — а скажи мне, на кладбище сейчас кто есть?

— Строгановы собирались могилу копать, — сказал паренек, — но они же, как обычно, без браги ничего не делают. Наверное, сейчас еще пьют в казарме.

— Спасибо, малек. С меня сочтется, за ценную информацию!

Феофан Анастасьевич протянул пареньку один золотой и вышел вон.

На улице, после вони конюшни, дышалось так, что захватывало дух. Стал моросить мелкий дождик, и все вокруг затянуло легким туманом.

— Может, позже придет, господин? — заскулил Ефим, — у меня мурашки по коже от всего этого!

— Пошли на кладбище! — сказал Феофан Анастасьевич, — чувствую, что там они все…

Ефим хотел было спросить, кто это все, но неожиданно догадался сам и заикал от нахлынувшего страха:

— Да разве ж можно так… Да за что, господи…

На кладбище кругом высились памятники и монолиты. Надгробные плиты еще сохранили на себе наполовину затертые даты рождения и смерти царей, императоров, их детей и жен… Неисчислимое множество их тут было, целый лес, в котором заблудиться можно. Кладбище словно поглощало все посторонние звуки. Даже чавканье под ногами стало глуше, а дыхание — реже.

Бочарин остановился, оглядываясь по сторонам, пробормотал себе под нос:

— Нет, не могут они здесь быть… другое место искать надо, — и, вопреки ожиданиям Ефима, пошел глубже в кладбище, туда, где были похоронены самые первые правители, к истлевшим уже надгробным плитам и деревянным крестам.

Шли долго, не останавливаясь, пока не вышли на открытую поляну, и Ефим едва не закричал от испуга, но за сердце схватился и стал креститься так бешено, что пальца заболели.

Поляна, которой заканчивалось кладбище, была абсолютно голой. Ни травинки на ней не было, ни деревца. Один сплошной песок и черная грязь.

И на полянке этой высились в три ряда одиннадцать неровных холмиков одинаковой величины.

Могилы.

Феофан Анатасьевич нервно задышал, дернул пуговицы камзола, расстегивая его, и вынул на свет револьвер.

— Вы пойти туда хотите? — воскликнул Ефим, — господин, не надо! Христом богом прошу, не идите к могилам! Убьют они вас, ей богу убьют!

— Кто убьет? — спросил Феофан Анастасьевич, не оборачивая головы.

— Призраки! — выпалил Ефим, — они всюду здесь! Призраки убитых! Боже! Да что же это вы делаете, господин!

Но Феофан Анастасьевич словно не слышал его. Он уже шел к первому холмику.

Вот они — несчастные люди — министры, чиновники, работники при дворе уже покойного государя.

В чем провинились они?

Скорее всего, ни в чем.

Просто они были пешками в продуманной Антонием Тупиным игре за власть.

И Тупин, кажется, выиграл. Правительства нет. Императора нет. Народ начнет требовать нового правителя, умного и сильного.

Тогда и появиться Антоний Тупин.

Вполне возможно, что он почти сразу раскроет преступление. Даже найдутся виновные, которые будут наказаны.

А что будет потом?

Хаос?

Или, как предсказывал призрак Антона Потемкина — Тупин начнет захватывать другие государства. Он же полностью поглощен жаждой власти! Он не остановиться ни перед чем!

Значит, война…

Что-то шумно упало за спиной Феофана Анастасьевича, заставив его вздрогнуть и оторвать застывший на могиле взгляд.

Бочарин обернулся, выставив вперед револьвер.

Ефим валялся на земле, носом в грязи, без движения, и одна рука его была неестественно вывернута за спину.

Около Ефима стояло шестеро мужчин, облаченных в черные одежды, черные же капюшоны и плащи. На плащах поблескивали капли дождя. Все шестеро держали в руках ружья.

— Бросьте свой револьвер, Феофан Анастасьевич, — сказал кто-то, — он вам больше ни к чему!

Из-за спин мужчин вышел пожилой старик с длинной седой бородой, в обычной белой рубахе и лаптях.

Это был Антоний Тупин.

11

По мере того, как за окном становилось все темнее, настроение Елизаветы Бочариной падало.

Ближе к вечеру погода испортилась окончательно. Небо заволокло тучами, начал моросить противный мелкий дождь, а по мостовым и тротуарам заструился белесый туман.

Вдобавок куда-то запропастилась Машенька. Повариха, которую звали Фекла, на расспросы Елизаветы лишь пожимала плечами и говорила, мол, никого не видела и ничего не знает. Мало ли куда молодой девке приспичило.

Фекла нагло лгала. Машенька на ночь глядя пошла навещать свою престарелую мать, что жила на другом конце Петербурга. Бочарины не знали о родственниках Машеньки и считали ее сиротой, в то время, как сама Маша тщательно скрывала своих родственников. Ей казалось, что Бочарины мгновенно ее выгонят, если узнают, что она ворует еду с кухни, дабы прокормить мать.

Елизавета же, ни о чем не подозревая, уединившись в своей комнате, ждала Николая и Анну Штульцхер.

Наконец, отворилась дверь, и слуга сообщил, что пожаловал молодой человек, не представившийся, но сказавший, что она должна знать, кто он такой. Обрадованная Елизавета выскочила в прихожую и наткнулась на огромный букет тюльпанов.

За тюльпанами оказался мокрый и раскрасневшийся Николай, в насквозь промокшем плаще и сползшей набекрень шапкой, из-под которой пучком торчал не менее мокрый клок волос:

— Вот, принес! — сообщил он, — еле достал! Там такой дождь, что все заведения закрыли несколькими часами раньше! Представляешь, мне пришлось встать на колени перед одной женщиной, чтобы она продала мне эти цветы!

— Так уж и пришлось! — сказала Елизавета, — сам, небось, попросил!

— Не буду тебя обманывать! — Николай протянул Елизавете букет. Когда она взяла его, он неожиданно резко обнял ее за плечи, прижал к себе и горячо поцеловал в губы.

Цветы под его объятиями захрустели.

— Погоди! Ты раздавишь этот прекрасный букет! — Елизавета отстранилась и передала цветы лакею, — отнеси на кухню, Федор, отдай Фекле, пусть поставит его в самую красивую вазу и принесет в зал! — и следом обратилась к Николаю, — а ты пойдешь со мной, уважаемый! И никаких возражений!

— Какие тут могут быть возражения?

Николай быстро снял с себя все мокрое (под плащом оказался элегантный костюм) и они прошли в зал.

— Я так тебя ждала! — воскликнула Елизавета, — ты и понятия не имеешь, что здесь твориться! Мой брат, наконец, нашел тех, кто несколько дней назад убил чиновников и министров!

— Да? И кто же это был? — спросил Николай, присаживаясь около Елизаветы на диван и крепко сжимая ее ладонь в своих руках. Казалось, в данный момент он думал о чем-то своем.

— Мой брат говорит, что это были призраки! Ой! — Елизавета вспомнила про все свои опасения и вдруг отстранилась от Николая, — он сказал, что призраки обретают человеческий облик только по ночам и живут обычной людской жизнью! Николай, скажи, что ты не призрак!

— С чего ты взяла? — на лице Николая отразилась полная растерянность.

— Ты тоже приходишь только по ночам! Я ни разу не видела тебя днем или утром! Скажи, чем ты занимаешься?

— Я не призрак!

— Ты преступник? Может, ты похищаешь молодых девушек и потом требуешь за них выкуп?

— Если бы я хотел тебя похитить, то давно сделал бы это!

— А ты в меня влюбился и передумал похищать девушек! — сказала Елизавета, вдруг сообразив, что совсем его не боится.

Ну, с чего она решила, что ее жених призрак или преступник? Надо же было так себя взвинтить? Может, он просто по утрам подрабатывает где-нибудь, или ищет нормальную работу не за границей, спонсором, а здесь, в России.

— Я и вправду в тебя влюбился, — улыбнулся Николай, — но вот похищать не передумал! Как только ты выйдешь за меня замуж, я увезу тебя в Германию!

— А мы возьмем туда Машеньку?

— Кто такая Машенька?

— Это моя гувернантка! Совсем еще молодая девка! Найдем ей какого-нибудь статного немца, и у них будет долгий и счастливый брак!

— Кого пожелаешь, моя дорогая, того и возьмем! — пообещал Николай.

В зал вошла Фекла, пожилая домработница с густыми усами и длинным носом. Поставив вазу с букетом на столик, она окинула Николая оценивающим взглядом и удалилась.

— Это была ваша личная ведьма? — шепотом спросил Николай.

Елизавета звонко рассмеялась.

— Вот уж от чего я точно не умру с тобой, так это от скуки! — уверенно заявила она.

И куда только подевалось плохое настроение?

Николай подсел ближе и обнял Елизавету за плечи. На этот раз она не отстранилась.

— Я люблю тебя, Лиза! — сказал он тихо, — люблю больше всех на свете! Обещай мне, что никогда не покинешь меня!

— Куда же я денусь? — прыснула Елизавета.

Николай впился губами в ее губы, и их поцелуй длился, казалось, настолько долго, что у Елизаветы кончился воздух в легких. Когда поцелуй закончился, она шумно вдохнула и приложила тыльную сторону своей ладони ко лбу. Лоб горел.

— Боже, как это у тебя так получается? — воскликнула она, — так… так целоваться?

Николай хотел ответить, но не успел. Тихонько скрипнула дверь, и лакей сообщил, что пожаловала Анна Штульцхер.

— Вели, пусть пройдет к нам! — сказал Елизавета, — Коля, я решила пригласить в гости мою старую знакомую. Очень приятная женщина, тебе понравиться!

Елизавета повернулась в сторону Николая и увидела вдруг, что он страшно побледнел.

— Штульцхер? — просил он, сорвавшимся голосом, — так, она все еще живет здесь?

— Кто — она? — не поняла Елизавета, и в это время в комнату вошла Анна.

Она как обычно была одета в широкое платье безо всяких украшений. В руке у нее трепетал веер, а в другой руке была зажата газета.

Николай вскочил.

Анна сделала шаг вперед, еще не замечая молодого человека, улыбнулась Елизавете. Потом взгляд ее перешел на Николая, и улыбка сползла с лица.

— Что ты здесь делаешь? — выдохнула она, проглатывая последний слог.

— Я… мама, я приехал! — сказал Николай, и бросился поддержать медленно оседающее на пол тело Анны Штульцхер.

12

Грубая веревка резала запястья, как ее ни крути. А сзади еще толкали и подгоняли, так, что пришлось то ли медленно бежать, то ли быстро идти, но все равно плохо получалось.

Дождь пошел сильнее, подул ветерок, разгоняя туман. Земля под ногами проваливалась и хлюпала.

В сопровождении шестерых мужчин и лично Антония Тупина Феофан Анастасьевич во второй раз за сегодняшний день пересек императорское кладбище и вновь вышел к казармам и конюшне.

Там все они остановились.

Ни проронивший во время ходьбы ни слова Антоний, сухо отдал приказы разойтись по пунктам наблюдения и при появлении картежа с гробом императора немедленно доложить. Возле него и Бочарина остался только один мужчина с внешностью отпетого душегуба и рецидивиста. Такой мог застрелить человека, не мигнув.

— Пойдемте, Феофан Анастасьевич, ко мне, — обратился Антоний Тупин, — поговорим по душам. Вы мне, а я, как говориться, вам.

— О чем же мне с вами разговаривать с завязанными за спиной руками? — спросил Феофан Анастасьевич, — неудобно, знаете ли.

— Ну, положим, что вы от меня и с развязанными руками не убегите, — вздохнул Тупин, как-то по стариковски кашлянув, — так что какая разница? Пойдемте.

Они прошли мимо казарм в сторону небольшого деревянного дома, стоящего впритык к одной из стен Богослужебного монастыря. Велев мужчине остаться снаружи, Антоний жестом пригласил Бочарина внутрь, и сам зашел следом, плотно прикрыв дверь.

Внутри дома оказалось заметно теплее.

Там была только одна большая комната. В углу стояла печь, в которой весело потрескивали дрова. Все остальное пространство занимали два огромных шкафа, кровать и широкий дубовый стол, заваленный книгами. Бочарин огляделся, рассматривая все подробнее, и заметил дверцу в подвал, не слишком тщательно прикрытую половиком.

— Присаживайтесь, Феофан Анастасьевич, не стесняйтесь! — Антоний грубо толкнул Бочарина вглубь комнаты.

Феофан Анастасьевич прошел и сел на первый попавшийся стул. Садиться с завязанными за спиной руками было больно и неудобно.

Антоний тем временем пододвинул к сидящему еще один стул и сел рядом.

— Итак, Феофан Анастасьевич, пора открывать карты! — сказал он, скрестив пальцы на коленях, — вы многое знаете обо мне, а я, в свою очередь многое знаю о вас. Так почему бы нам не обменяться информацией?

— И что же вы хотите узнать от следователя?

— Первым делом, мне интересно, как вы узнали о месте захоронения! — сказал Антоний.

— А что будет, если я ничего вам не скажу?

— Тогда вас будут пытать! Неужели вы еще не поняли, что проиграли? Император мертв. Я единственный, кто имеет все шансы взойти на престол и продолжить правление. И вы все еще думаете, что у меня не хватит сил и возможности засадить вас на всю оставшуюся жизнь в самое глубокое подземелье? В самую вонючую яму? Засунуть вас, уважаемый мой, в Ад?

— Я верю, — сказал Феофан Анастасьевич, — и от этого мне совсем не страшно. Какая разница, скажу я вам что-либо или нет? Мой конец одинаков.

— Не скажите, — ухмыльнулся Антоний, — вы очень умный человек, Феофан Анастасьевич. Я наблюдал за вами с того момента, как вы начали вести следствие. Вполне возможно, что многое из того, что вы сделали, совершено вами чисто случайно или на подсознательном уровне, но никак не по глупости! В конце-концов я никак не ожидал, что вы появитесь здесь так скоро, вернее, что вы вообще появитесь!

— Скажите спасибо вашему другу Тарасу Петровичу Бочкину, — произнес Феофан Анастасьевич.

— Так это он, — улыбнулся Антоний, — признаться, я так и думал. Бедняга Бочкин последние дни своей жизни боялся даже собственной тени! Значит, это он догадался о том, где я похоронил тела убиенных и успел сообщить вам.

— Он не успел. Я сделал кое-какие выводы после его смерти и рассчитал все самостоятельно.

— Кстати, вы знаете, что именно через вас нам удалось выследить Бочкина и убить его?

Бочарин кивнул:

— А еще мне известно, Антоний, кто вы есть на самом деле и что замышляете! Вы играете в слишком опасные игрушки с призраками!

Феофан Анастасьевич попал в точку. Лицо Антония Тупина изменилось. Только что он был полон ликования, дескать, вот он я какой, победитель, хитрый и умный, а тут разом осунулся и посерьезнел.

— А это-то вы откуда знаете? — спросил он зловещим полушепотом.

— Мне многое известно, — ухмыльнулся Феофан Анастасьевич, — поэтому я знаю, что все равно умру! Вы, Антоний, не станете держать живым человека, который знает о вашем колдовском прошлом, да и о настоящем тоже.

— Тут ты совершенно прав! — сказал Антоний, неожиданно перейдя на "ты" — я говорил о раскрытых картах. Давай начистоту. Ты уже догадался о том, что это я убил тринадцать чиновников и министров Андрея Второго. Для чего? Самый важный фактор в политике — это составляющие одного целого механизма власти. Если выбить какое-нибудь звено, то содрогнется весь механизм. Если же ударить сильнее, то он просто развалиться. В начале я не собирался никого убивать. Мне нужна была только власть, а к ней можно подойти и другими путями. Взятки, запугивания, обещания — все это безотказно срабатывало до тех пор, пока я не узнал, что против меня готовиться заговор. Чиновники раскопали мое прошлое, догадались о моих планах на будущее. Они хотели убрать меня с политической арены до того, как у меня в руках окажутся хоть какие-то ниточки власти. И тогда я решил нанести по ним один единственный, сокрушительный удар. Чтобы больше никто не вздумал лезть. Это должен был быть урок остальным. Призраки являлись лишь один из звеньев моего плана. Управлять ими не так легко, и поэтому я стараюсь не прибегать к колдовству. Однако они очень помогли. В частности, появление на собрании карлика произвело на людей такое впечатление, что многие из них даже не сопротивлялись в момент похищения. Что говорить о бедных Пухееве и Шнапсе, которые не доехали даже до Богослужебного монастыря. Через день мои люди скинули их тела в реку, дабы вы, господа сыщики, поломали себе голову над тем, что же происходит. Только двое ускользнули от меня. Они успели выбраться из города и запутать следы. Но я знал, что они вернутся, и продолжал следить за людьми из их общества. Потом я обратил внимание и на вас. Знаете, Феофан Анастасьевич, призраки очень хорошие шпионы. Они могут увидеть такое, о чем обычные ищейки могут только мечтать. Так я узнал о вашем разговоре в библиотеке. Хотя Бочкин и думал, что призраки бояться библиотек и темной ткани, он глубоко ошибался. Это я хотел, чтобы он так думал. Мне кажется, что я зря не отдал приказа убить вас там, у Бочкина на квартире. Сейчас мне бы не пришлось тратить попусту столько времени. Но кто же знал, что дело примет столь неожиданный поворот? Император умер, как вы знаете, и умер не по моей вине. Мне кажется, он сошел с ума от вмиг навалившихся на него трудностей. И еще эти слухи на счет призраков… У Андрея Второго действительно было слабое сердце, которое просто не выдержало перегрузок! — Антоний Тупин вздохнул, — а еще, Феофан Анастасьевич, хочу тебя огорчить! Даже если ты и останешься в живых после всего, что узнал за наш короткий разговор, свою любимую сестричку Лизоньку тебе больше увидеть не придется!

— А она-то здесь причем? — закричал Феофан Анастасьевич, вскакивая со стула.

В грудь ему уперся его же собственный револьвер.

— Сядь на место, — приказал Антоний, — как раз твоя сестра тут ни при чем. Только она вздумала влюбиться в человека, который участвовал в заговоре против меня. Сейчас он находиться в твоем доме, и я отдал призракам приказ убить всех, живущих там и сравнять дом с землей. Так я начинаю свое правление! Ты хорошо меня понял?

— Ты демон в человеческом обличье! — сказал Феофан Анастасьевич, — в тебе нет ничего людского! Ты подобен животному, которое жаждет только еды! Точно так же тебе нужна власть!

— И я не отрицаю этого ни в коей мере! — сказал Антоний Тупин, — жизни отдельных людей ничто по сравнению с тем, что ждет меня в будущем! Это будут целые поколения, миллионы, миллиарды жизней, которые будут подчинены только моей воле! Они будут падать передо мной на колени или бросаться в огонь по моему приказу. Зачем мне тогда призраки? Тьфу на них. Пускай живут себе, как хотят. Или не живут, что, впрочем, мне лично все равно.

— Ты дьявол! — выдохнул Феофан Анастасьевич.

— Увы, но это так, — сказал Антоний, продолжая улыбаться хитрой улыбкой сквозь седую бороду.

Дверь в комнату отворилась, и вошел тот самый охранник с ружьем:

— Господин, там пожаловали первый советник покойного императора Хренорылов и с ним еще кто-то. Поговорить с вами желают!

— Вот оно! — просиял Антоний Тупин, вскакивая со стула, — они сами пришли ко мне, просить взойти меня на престол, пока не началась гражданская война! Я рассчитывал именно на такой финал этой чересчур затянувшейся комедии! Иоганн, свяжи-ка господина Бочарина по рукам и ногам и засунь вон в тот шкаф. Я хочу, чтобы он услышал признание из уст первых лиц государства. Признание в их полной никчемности! Ну, чего стоишь, возьми веревку, живо!

Мужчина в мокром плаще туго перемотал ноги и тело Бочарина, подхватил его за плечи и поволок в сторону шкафа. Последнее, что увидел Феофан Анастасьевич, прежде чем перед его носом захлопнулась тяжелая дверь, был входящий в комнату Павел Николаевич Хренорылов.

13

— Так она твоя мать? — воскликнула Елизавета, стоило Николаю подхватить оседающую на пол Анну Штульцхер и уложить ее на диван, — что же ты молчал?

— Я не видел смысла говорить об этом! — сказал Николай, — мы давно не виделись… и вообще, она не слишком хотела, чтобы я встречался с ней.

— Но ты же мог сказать мне? Ты же не знал, что я знакома с твой матерью!

— Не знал, — признался Николай, — я хотел рассказать тебе, но позже… когда мы познакомимся поближе!

— Теперь видишь, что ты натворил? — она ткнула пальцем в сторону Анны, по щекам которой медленно расплывался бардовый румянец, — Анне плохо! Нужно срочно принести воды!

— Я сейчас! — Николай бросился к двери, — где у вас находиться кухня?

— Как выйдешь налево! — Елизавета присела около Анны и легонько шлепнула ее по щеке ладонью. Анна застонала.

— Дверь не открывается! — Николай несколько раз с силой дернул за тяжелую ручку, но совершенно безрезультатно, — ты заперла или что?

— Да ничего я не запирала… — начала Елизавета, поднимаясь, но договорить не успела.

Неожиданно ваза с цветами взлетела в воздух и, зависнув на считанные секунды под потолком, полетела в сторону Николая. Молодой человек охнул, пригнулся и отпрыгнул в сторону, нелепо размахивая руками. Ваза врезалась в дверь и с грохотом разлетелась на осколки. Цветы посыпались на пол, но не упали, а вновь взмыли к самой люстре и разлетелись по всему залу, точно несомые ветром.

Елизавета закричала.

Николай, приземлившись на живот, вскочил, но вновь был вынужден упасть, поскольку на этот раз в него полетела пепельница, стоявшая на столе. Чиркнув в воздухе, всего в миллиметре от его лица, пепельница грохнулась об пол, обдав ноги Елизаветы мелкими осколками.

— Что происходит? — закричала Елизавета.

— Призраки! — крикнул Николай, — они нашли меня!

— Боже мой, какие еще призраки? Что вы говорите?

— Умоляю вас, бегите прочь! — Николай вскочил и бросился на Елизавету, опрокидывая ее на пол. Краем глаза Елизавета успела заметить, как что-то черное и широкое пролетело над тем местом, где только что стояла она. Это был веер Анны. Сделав в воздухе широкую петлю, веер вновь устремился на лежавших. Елизавета едва успела откатиться в сторону, как веер воткнулся в пол, войдя в него наполовину и сломавшись.

Тут разом лопнули все окна.

Елизавета оглохла от одновременного грохота, разнесшегося по залу. Осколки стекол хлынули внутрь, подобно водопаду, застилая пол острым сверкающим ковром. Рухнула люстра, осыпав Елизавету тонкими блестящими побрякушками, что висели на ней для украшения!

Елизавета закричала вновь.

Вскочил Николай, показавшийся ей ангелом посреди всего этого хаоса, или он попросту был смертельно бледен.

— У тебя кровь! — сказал она, когда Николай рывком поднял ее на ноги.

— Это все ерунда, беги, говорю! Прыгай в окно и убегай отсюда подальше!

— А что будет с тобой и с твоей матерью?

— С мамой не знаю, а вот меня, скорее всего, сейчас убьют!

— Боже, как убьют? За что?

— Долго объяснять, прыгай!

Он силой подтащил ее, сопротивляющуюся и упирающуюся к окну.

— Ни в коем случае! — закричала Елизавета, — я не уйду без тебя! Я люблю тебя и погибну с тобой вместе!

— Я тоже люблю тебя! — сказал он, — и поэтому ты должна продолжать жить, чтобы помнить обо мне!

— Но я не хочу так жить!

— А придется!

Николай неожиданно наклонился, подхватил ее за ноги и перекинул через подоконник. Елизавета вскрикнула и вдруг очутилась на свежем воздухе, под дождем, в сырой траве.

Откуда-то сбоку бежали перепуганные слуги. Поднявшись, Елизавета побежала в их сторону. За ее спиной что-то громыхнуло, да так сильно, что теплой волной ее приподняло над землей и швырнуло прямо в объятия Машеньки. Обе они повалились на землю и покатились

А вокруг падали горящие обломки и пепел, освещая поляну и суетившихся вокруг людей.

14

— Насколько я понимаю, ситуация в стране накалена до предела, — голос принадлежал Антонию Тупину.

Феофан Анастасьевич поморгал, привыкая к темноте, и заметил небольшую щель, сквозь которую внутрь шкафа пробивался лучик света.

Дышать было трудно. Не стираемая очень давно пыль лезла в ноздри и в горло. В глазах щипало. Вдобавок Иоганн положил Феофана Анастасьевича как-то криво, больно заломив левую ногу, и прижал чем-то, что бы Бочарину совершенно невозможно было шевелиться. Однако он умудрился как-то вывернуть шею (аж позвонки больно хрустнули) и прильнуть к щели.

Антоний Тупин сидел на том же стуле. В дверях стоял сам Павел Николаевич Хренорылов, а позади него, прислонившись к дверному косяку, второй советник, вечно сутулый Борис Тарьевич Пескунов. Оба были напряжены и смотрели на Антония Тупина, не мигая. Он же, явно наслаждаясь своей властью над ними, говорил:

— Итак, господа, император умер. Чиновников и министров нет. Народ лютует и требует стабилизации. Вы же понимаете меня, господа, что народ у нас темен и необразован. Завтра он начнет крушить общество, которое не предоставило ему новую власть и ему наплевать, что на все требуется время. Я же даю вам слово, что в течение одной недели мне удастся стабилизировать обстановку в государстве! Не спрашивайте меня как, господа, это мое личное дело. С вашей стороны требуется только признать меня законным государем. Обещаю, что не полетит ни одной головы. Все вы останетесь при своих делах. Мне нужен только трон!

— И все-таки меня интересует, какую именно политику вы будете вести в государстве! — сухо сказал Павел Николаевич, — вы же понимает, что Россия огромная страна и коренные перевороты откинут ее экономическое развитие на много лет назад. А если вспыхнет гражданская война, то развитие вообще остановиться.

— Я не собираюсь ничего менять, разве непонятно? — мягко перебил Антоний, — можете считать меня капризным узурпатором, и будете совершенно правы. Мне нужна власть, деньги и слава. Остальные заботы лягут на ваши головы. Если, конечно, вы этого захотите.

Хренорылов нервно переглянулся с Пескуновым. Тот едва заметно кивнул.

— Антоний Тупин, а как вы смотрите на то, что императором может стать один из нас?

— Это невозможно, — спокойно возразил Тупин, — народ требует меня. Все знают, что я могу дать ему свободу и богатство!

— Народ говорит, что вы колдун и невежа, околдовавший императора и отравивший его! — возразил Хренорылов, — вы совершенно отстали от жизни, уважаемый!

Феофан Анастасьевич не видел лица Тупина, который сидел к нему спиной, но он понял, насколько изменилось выражение седобородого старика.

Он не ожидал такого поворота дела. Слишком увлекшись далекими мечтами о власти, он забыл посмотреть на то, что у него под носом. Не все хотели, чтобы он стал императором.

И тем более Тупин не ожидал, что его застанут врасплох в го же собственном убежище.

В руках Хренорылова возник маленький пистолет.

Негромкий выстрел — и Иоганн валится на пол, выпуская из рук ружье.

Антоний вскочил, опрокидывая стул, закричал страшно и бросился на Хренорылова грудью, но тот выстрелил еще несколько раз, заполнив комнату грохотом и запахом пороха, и Тупин отлетел назад, нелепо размахивая руками, упал на стол, завалил его на себя, да так и осел, задрав голову с растрепанной бородой кверху.

— Ну, вот и все, — сказал Хренорылов, разгоняя пистолетный дым ладонью, — помогите-ка мне поднять его и вытащить к минимизае. Бросим тело в реку. Пусть люди думают, что старик утопился от страха за свою никчемную жизнь!

Пескунов направился в сторону безжизненно лежащего Антония.

Тут Феофан Анастасьевич решил, что пришло время подавать признаки жизни, заворочался, закряхтел, поднапрягся и распахнул таки неподдающуюся дверь, вывалившись на пол.

Хренорылов наставил на него дуло револьвера и несколько секунд вглядывался в лицо, не признавая.

— Это же я, Павел Николаевич, разве не узнаете? — сбивающимся, словно от быстрого бега голосом, воскликнул Бочарин.

— А, это вы, следователь, — сухо сказал Хренорылов, — значит, вы все слышали?

— Ну, конечно! — воскликнул Бочарин, обрадовано, — вы смело поступили, что убили Тупина!

Хренорылов как-то странно усмехнулся и, убрав пистолет в карман мокрого плаща, протянул Бочарину ладонь.

15

Дождь разошелся не на шутку.

Холодный ветер врывался в кабину минимиза, тучи висели так низко, что становилось совсем темно, хоть на часах было всего пять часов вечера.

Ефим, полулежавший — полусидевший на сиденье, стонал, держал поломанную руку на весу и одними губами, чтоб никто не услышал, проклинал тот день, когда он пришел на службу к Феофану Анастасьевичу. Около Ефима лежал мертвый старик, тот самый Антоний Тупин, которого обычный люд побаивался и считал нехристем и колдуном. Глядя в остекленевшие глаза старца, Ефим пугался еще больше, представлял, что тот сейчас возьмет и встанет и сломает ему, Ефиму, вторую руку, а, может, и шею свернет. Но Антоний, кажись, не дышал, а выглядел мертвее мертвого.

Бочарин, Павел Николаевич Хренорылов и Борис Тарьевич Пескунов сидели на противоположном сиденье и разговаривали.

— Похоронная процессия уже в пути, — говорил Хренорылов обычным своим спокойным и рассудительным тоном, — мы отдали распоряжение похоронить императора в день его смерти, дабы еще больше не распылять народ. Люди выходят на улице и немедленно требуют нового правителя. Поскольку супруга императора уже давно умерла, а дети официально отказались от престола, к власти должен придти новый человек.

— И им станете вы, — утвердительно сказал Феофан Анастасьевич, — я поражаюсь вам, Павел Николаевич, как вы догадались, что Антония Тупина следует искать в Богослужебном монастыре?

— Как раз в этом нет ничего сложного, — усмехнулся Хренорылов, — я догадываюсь, что вы знаете о существовавшем недавно так называемом Собрании, которое намеревалось отодвинуть от власти Антония Тупина… Не напрягайтесь так, уважаемый Феофан Анастасьевич. Вам, я вижу, многое известно. Ну, да и мне тоже немало. Многие из членов Собрания делились со мной своими тайнами, поскольку видели меня приемником императора, после го смерти. Правда, никто не ожидал, что события примут столь неожиданный поворот. Именно с помощью Собрания мне удалось выяснить, где находиться тайная резиденция Тупина и каковы его реальные планы. Странно, что Антоний принял наше появление, как должное. Я бы на его месте насторожился. Да и охрану держал ближе к себе.

— Неужели у Антония были и другие планы?

— О, да, Феофан Анастасьевич. При дворе государя Антоний Тупин играл роль бедного больного старика, которому ничего не надо от жизни, кроме как доставлять радость его императорскому величеству. Самое интересное, что Андрей Второй ему верил. Не знаю почему, вполне возможно, что Антоний околдовал ему, как он околдовывал служителей монастыря, приносящих ему еду и не раскрывавших никому тайного жилища колдуна.

— Значит, Антоний околдовал и членов похоронного корпуса?

— Нет. Этих он попросту подкупил. Кто работал в корпусе? Не слишком удачливые и умные сыновья среднего сословия. Вроде как и хорошая работа была им не по плечу, но и не подметать же на улицах? Вот и рыли могилы государевым отпрыскам. Подкупить их было делом несложным. Гораздо труднее было уговорить их совершить преступление. Тут даже мне пришлось развести руками. Без сомнения, похищение сразу тринадцати служащих было спланировано Тупиным безупречно. Нужно было узнать подробные маршруты их следования, любимые места каждого человека, где он появлялся чаще всего за день. У меня есть подозрения, что в деле замешано гораздо больше людей, чем это кажется на первый взгляд.

— Ему помогали призраки, — сказал Феофан Анастасьевич.

Хренорылов смерил Бочарина равнодушным взглядом:

— Не говорите глупостей. Я допускаю мысль, что Тупин подсыпал в еду императора и монахов снадобье, подавляющее их волю, тем более что такие лекарства уже давно имеются в европейских странах и называются наркотиками. Но про призраков вы явно что-то напутали.

Феофан Анастасьевич не стал спорить, потому что сообразил, что никто ему попросту не поверит. Да и к чему теперь добиваться правды? Призраки вновь свободны. Тупин мертв. Все вернулось на круги своя.

Только бы дождаться утра.

Они выехали за город к Неве, где она уже не была столь ухожена, не ограждена с двух сторон перильцами и с уложенными вдоль берега бетонными плитами. Здесь был пологий песчаный спуск, неподалеку высилась рощица ив, раскачивающихся от ветра.

Феофан Анастасьевич выскочил из минимиза и принял тело Антония Тупина, которое подтолкнул ему Пескунов.

Нарастающий ветер швырнул в лицо Бочарину колючие капли дождя. Тело Тупина оказалось тяжелым, почти неподъемным, и он уложил его на землю, дожидаясь, пока подойдут Хренорылов и Пескунов. Ефим вылезать не стал.

С помощью извозчика (тоже наш человек, сказал про него Павел Николаевич), они дотащили тело Тупина до края реки и положили на холодный песок лицом вверх. Борода Тупина растрепалась, обнажая худую шею и грудь с рваной темной дыркой чуть выше сердца.

— Надо закрыть глаза, — сказал Пескунов, — он же человек все-таки…

Феофан Анастасьевич подошел ближе и присел на корточки перед стариком.

Нужно ли было что-нибудь сказать? Что-то героическое: избавили мир от великого зла… Но стоит ли?

Не так много плохого успел сделать Тупин. Теперь он лежит мертвый, с остекленевшими глазами, всего лишь жаждущий власти, больной человек…

Бочарин вздохнул и провел рукой по глазам Тупина.

Веки сомкнулись, но затем вдруг разомкнулись вновь.

Глаза старика шевельнулись, и черные зрачки уставились на Бочарина. Феофан Анастасьевич отпрянул, но цепкие, худые руки Тупина уже обвили его за пояс и крепко прижали к себе:

— Нет, не уйдешь, чертяга! — прохрипел Тупин, выплевывая вместе со словами сгустки темной крови. Капля дождя попала ему в глаз, но Тупин даже не моргнул, — все одно туда же!

И, перекувырнувшись в нечеловеческом кульбите, на который не всякий акробат способен, Антоний Тупин покатился со склона к реке, увлекая за собой и Бочарина.

Феофан Анастасьевич вздохнуть не успел, как все закружилось у него перед глазами, за шиворот вдруг набился мокрый песок и трава, и — хлюп — он вдруг с головой ушел под воду.

Камзол мгновенно вздулся, поднимая тело вверх, потом так же быстро стал невыносимо тяжелым и потащил Бочарина ко дну. Феофан Анастасьевич судорожно задвигал всем телом, пытаясь всплыть, поднял голову, но не различил, где заканчивается вода.

Несколько широких взмахов руками — и он вынырнул.

Холодный воздух обжег кожу и легкие. Отчаянно заморгав, Бочарин попытался разглядеть, где находиться, но тут почувствовал, что кто-то крепко ухватил его за плечи.

Рывок.

Антоний Тупин уже не выглядел мертвым. Но и живым он не был.

Холодные черные глаза, широкие зрачки, мокрая борода, словно тугая веревка, уходила под воду. Сквозь приоткрытый рот Тупина вырывался белый пар.

— Ты со мной уйдешь! — прошептал он, и Бочарин разглядел ряд пожелтевших и кривых зубов, — так не бывает, чтобы зло уходило, не забрав с собой никого!

— Ты уже забрал достаточно! — произнес Бочарин, сообразив вдруг, что голос его дрожит, а губы стали холодными и непослушными.

— Мне нужно еще! — одной рукой Тупин неожиданно обвил Феофана Анастасьевича за шею, а другой, что есть силы, ударил его по челюсти.

Бочарин попытался увернуться, дернулся назад, но удар настиг цель.

Совсем не старческий удар!

Перед глазами Феофана Анастасьевича распустились белые цветы, на секунду он погрузился под воду, но Тупин вновь выдернул его и, не давая откашляться, ударил по лицу.

Затем еще раз, и еще, пока Феофан Анастасьевич не почувствовал, что перед глазами встает одна сплошная темная пелена, а тело становиться непослушным и чужим.

"Неужели, так и приходит смерть? — подумал он — такая колючая, холодная, мокрая…

Тени перед его глазами шевельнулись.

И оказалось, что стоит он на небольшой поляне.

Вокруг высились деревья, закрывая густыми ветками солнце, по земле стелился туман, трава под ногами была мокрой и холодной.

Рядом стоял старик и тяжело дышал. По его бороде, брюкам, разодранной рубашке стекала грязная вода.

Тем не менее, он улыбался.

— С самого начала нашего с вами знакомства я подозревал, что вы не обычный человек, — заявил он, подходя ближе. Под ногами Антония Тупин что-то звонко захрустело.

Иней?

— С ваших ленивым характером вы чересчур рьяно взялись за расследование дела. Потом, эта ваша нестандартная логика, неожиданная доверчивость к Бочкину… странно, почему я не заметил этого раньше?

— К чему вы ведете? — Феофан Анастасьевич засунул замерзающие руки в карман камзола. Изо рта у него вырвалось облачко пара. Воздух вокруг был влажным и холодным.

Почему-то в голову Бочарину пришла глупая мысль, что так можно и простуду заработать. Но разве на том свете болеют?

— Вот видите? — картинно развел руками Антоний Тупин, — я даже убить вас просто так не могу. Не в моей компетенции! Думал затащить вас под воду, а самому прямиком домой, а вы, настырный какой, взяли и уцепились чем-то…

— Домой? — Феофан Анастасьевич огляделся.

Ничего необычного. Поляна, как поляна. Но ведь это не Петербург… И даже, наверное, не Земля. Но что же тогда? Ад?

— Да, это мой дом, — сказал Антоний Тупин, — не пытайтесь понять, где он находиться, вам все равно не удастся. Более продвинутое поколение людей до Всемирного Потопа назвало бы мой мир параллельной реальностью, но вы со своей технологией и понятиями еще не доросли до такого.

— Но кто же тогда вы?

— Достаточно будет сказать, что не человек, — сказал Антоний, и подошел еще ближе, всматриваясь в лицо Бочарина.

— Постойте, уважаемый, кажется, я знаю, что повлекло вас вслед за мной… — молниеносным движением старец выкинул вперед руку с скрюченными пальцами и содрал с лица Феофана Анастасьевича что-то… темное, шевелящееся, как туман…

Тень из сна!

О боже!

Феофан Анастасьевич вскрикнул и отпрянул назад от извивающегося повторения свего собственного тела, зажатого в руке Тупина.

Тень дергалась, шипела, и от нее отлетали во все стороны рваные черные клочки!

— Где вы добыли столь редкий экземпляр? — удивился Антоний, резко вздергивая руку с тенью над головой.

Лучи солнца с легкостью пронзили ее и растворили в своем свете.

— Да вы не просто удачливый человек. Вы редкостный экземпляр. Мне будет жаль расставаться с вами. Тупин вытянул вперед руки, но остановился:

— Скажите, Феофан Анастасьевич, не скрываете ли вы козырного туза в рукаве?

— О чем вы говорите?

— Может, тот, кто дал вам тень, дал вам и еще какое-нибудь оружие против меня? Дайте-ка я вас хорошенько огляжу…

Феофан Анастасьевич отскочил в сторону, и тут гигантская тень накрыла поляну.

Задрав голову, Бочарин с ужасом увидел, как над верхушками деревьев появилась огромная крылатая тварь. Все тело ее было покрыто чешуей цвета золота, на голове торчал остроконечный гребень, а из распахнутой пасти выпирали острые белые зубы и раздвоенный язык.

Тварь зависла на мгновение над поляной, размахивая крыльями, затем задрало голову и издало чудовищный рев, от которого заложило уши. Взмахнув крыльями еще раз, тварь взлетела выше и скрылась с глаз.

— Это драконы! — радостно завопил Тупин, — здешнему правительству все же удалось вырастить драконов! Это вам, уважаемый Феофан Анастасьевич, не какие-то призраки. Это существа посильнее! Парочка таких тварей и не только Россия, а весь мир падет предо мной на колени.

— Не слишком обольщайтесь на этот счет, — сказал Бочарин, — один раз вас уже убили.

— Хорошо, — Антоний Тупин опустил голову и вновь посмотрел на Феофана Анастасьевича, — как же решить вашу участь, уважаемый? Знаете, я не варвар, тем более не маниакальный злодей, которому доставляет удовольствие резать направо и налево свои жертвы, вырезать им языки и все такое… Мне кажется, что для вашей смерти больше всего подойдет… дуэль!

— Дуэль?

— Вот именно, — Антоний Тупин хлопнул в ладоши и перед ним возник небольшой чемоданчик, оббитый красным бархатом, — подойдите ближе.

Феофан Анастасьевич приблизился. Антоний открыл крышку, и оказалось, что внутри лежат два револьвера, точно таких же, как у Акакий Трестовича Трупного.

— Вот этот вам, — Антоний взял один из револьверов за дуло и протянул Бочарину, — он не заряжен, так что не питайте особых надежд. А вот в этом есть шесть пуль, которые сделают в вас шесть отличных дырочек. Согласитесь, что все законно. Меня не будет мучить совесть из-за вашей смерти, а в вас до последнего будет теплиться надежда, что с шести раз я могу и не попасть. Верно же?

— И все же вы маньяк, — сказал Феофан Анастасьевич, выбрасывая свой револьвер далеко вглубь поляны. Револьвер исчез в тумане.

— Тем лучше, — кивнул головой Антоний Тупин, — отойдите на пятнадцать шагов, а я пока прицелюсь. идите же. ну, не заставляйте мне пристрелить вас прямо здесь.

Но ведь он и так уже мертв? Что происходит вокруг?

Если это не рай и не ад, то, что тогда?

Неужели этот старик вправду вылез из какого-то другого мира?

Но разве это возможно??

Феофан Анастасьевич отвернулся от Антония Тупина и медленно пошел по сырой траве на трясущихся от страха ногах.

Руки тоже тряслись, и он засунул их в карманы камзола.

Все таки смерть — это не темнота.

Это — холод.

А еще страх перед тем, что ждет тебя дальше. Как умирают в этом мире? Так же, как и на Земле?

Он не знал. Слишком много вопросов, чтобы успевать на них ответить.

В спину уперся взгляд Антония Тупина, чересчур громко клацнул взводимый курок.

— Остановитесь же, уважаемый!!

Феофан Анастасьевич остановился и медленно повернулся в сторону старца.

С пятнадцати шагов он показался Бочарину маленьким, скрюченным человечком, сжимающим на уровне лица какую-то непонятную штуковину.

А ведь он действительно выстрелит.

Феофан Анастасьевич вздрогнул, вдруг с особой ясностью осознав, что все вокруг происходит по-настоящему.

Все реально!

В руку ему упало что-то овальное, чуть шероховатое, и Бочарин догадался, что это тот самый странный амулет, найденный на дне мешка с книгами в доме Бочкина. Он положил его в карман камзола, чтобы позже отнести в университетский корпус, но забыл…

К счастью?

Может, это и есть доказательство бедного студента? Тайное оружие, которое передали ему те же, кто одел его в тень? Просто Бочкин о многом не знал. Или не успел им воспользоваться?

Выстрел оглушил Феофана Анастасьевича. Он вздрогнул и, подчиняясь рефлексу, упал в сырую траву, выдергивая из кармана руку с зажатым в ней амулетом.

— Так нечестно! — завизжал Антоний Тупин, — вы не должны падать преждевременно, я вас еще не застрелил!

— Иди к черту, колдун! — прохрипел Феофан Анастасьевич, приподнялся на локте и со всей силы швырнул амулет в сторону старика.

Что-то произошло.

Мир вокруг дернулся, стал серым и словно нарисованным на бумаге. Деревья уже не шевелились, а замерли, чуть изогнувшись в разные стороны, ветер стих, холод пропал.

И стало тихо.

Только амулет летел в сторону удивленно застывшего Антония Тупина.

Старик попытался увернуться, присел, обронив револьвер в траву, но из амулета вдруг вырвалась чернота. Не просто темный дым, а как клякса чернил на белой бумаге, поглощающая в себе даже свет.

Чернота накрыла сгорбленную фигуру старика, но не остановилась, а с ужасающей скоростью стала растекаться по нарисованному миру, поглощая туман, траву, деревья, небо…

Вскоре она накрыла и Бочарина.

16

Он заморгал, и понял, что не чувствует своего тела.

В горло ворвался холодный, обживающий воздух, темнота расступилась, и он увидел, что снова находиться на берегу Невы.

Только не в воде, а где-то… где-то вверху, что ли?

Феофан Анастасьевич повернул голову, с хрустом и болью, словно ломались шейные позвонки, и увидел перед собой чуть размытое, дымчатое лицо Анастасии Потемкиной.

— Не шевелись, — сказала она одними губами, — очень трудно держать на весу живого человека!

— Господи, что происходит?

— Посмотри вниз!

Феофан Анастасьевич посмотрел.

Оказалось, что он висел в воздухе в нескольких метрах над водой.

Отсюда хорошо был виден берег, около которого стояла минимиз, ивы, кучер, и растерявшиеся Пескунов с Хренорыловым. Вдоль берега бегал Ефим с поломанной рукой и вопил.

А в воде происходило странное.

В воде бултыхался мокрый и растерянный старец. Греб руками к берегу, потом останавливался и снова возвращался обратно. На то были причины: вокруг плавающего Тупина словно выросло живое кольцо тумана. Только это был не простой туман. Он состоял из тел умерших людей, призраков. То тут, то там на мгновение выплывали размытые и не сфокусированные лица. Многих из них Феофан Анастасьевич смутно помнил. Кажется, он видел их там, в парке… Но лиц было много больше.

Кольцо призраков молча обступило Тупина со всех сторон, не давая ему выбраться. Антоний дергался то в одну сторону, то в другую, но за ним плыл белый, неровный туман прозрачных тел.

И в одно неуловимое мгновение кольцо сомкнулось.

В воздух вырвался один единственный короткий крик, отчаянный, ломающийся, а затем все стихло.

Облако тумана растаяло, и оказалось, что в воде уже никого нет. Даже кругов. Как и не было здесь неожиданно ожившего северного колдуна.

— Вы забрали его с собой? — Феофан Анастасьевич повернулся к лицу Анастасии.

Она едва заметно кивнула и улыбнулась:

— У нас с ним свои счеты. Миру живых незачем обращаться к миру мертвых. А мы должны охранять границу и наказывать тех, кто решит пересечь ее не в свой час.

— Ты все правильно говоришь, — сказал Бочарин дрожащими губами, — черт возьми, неужели только после смерти мы становимся такими…

— И при жизни тоже, — сказала Анастасия, — только никто этого не замечает.

Феофан Анастасьевич вздрогнул, вспомнив что-то, и воскликнул:

— Там, сестра моя… ей надо помочь, во чтобы то ни стало… скорее…помочь!

— Не беспокойтесь, — ответила Анастасия, легонько прикасаясь воздушным пальцам к его посиневшим от холода губам, — ваша сестра прекрасная девушка. Оно чем-то похожа на мою дочь. Неужели вы думаете, что мы дадим ей так просто умереть? Тем более сейчас, когда злые чары Тупина, наконец, отступили. Успокойтесь. Все будет хорошо.

Белый туман окутал тело Феофана Анастасьевича Бочарина и медленно понес его в сторону берега, к минимизу.

Бочарин уже не видел, как упал в испуге Ефим, ударился лбом о землю и запричитал какую-то молитву. Как отступили Хренорылов и Пескунов, а кучер заскочил на подмостки, чтобы удержать взбеленившихся лошадей.

Феофан Анастасьевич почувствовал только, что ему стало тепло и уютно, и хочется закрыть глаза и уснуть.

Ведь у него за спиной был такой тяжелый день…

17

— Феофан Анастасьевич, господин, что же вы так опаздываете-то? — в комнату ворвался Ефим, остановился на пороге, размышляя, стоит кланяться или нет, и все же сорвал с головы шапку и отвесил несильный поклон.

Рука его, до сих пор не зажившая, покоилась на цветастом платке, перемотанном через плечо, на уровне груди. Одетый во все чисто-парадное, Ефим производил странное впечатление отнюдь не крепостного, а зажиточного боярина с рынка.

Бочарин, крутившийся около зеркала, застегнул последнюю пуговку на камзоле и повернулся к слуге:

— Скажи, что через две минуты буду. Проклятые манжеты, вечно они куда-нибудь затеряются!

Ефим выскочил.

Феофан Анастасьевич небрежно натянул белые манжеты, застегнул запонки и вышел следом.

Зал и гостиная, особенно пострадавшие от пожара, даже после месячного ремонта, выглядели не ахти как.

На стенах все еще сохранились черные пятна, слабо пахло дымом, запах которого не могли перебить даже цветы и Елизаветины острые духи.

После того, как Николай выкинул Елизавету на улицу, неожиданно загорелись занавески, перекрывая путь к отступлению. Не открывавшаяся дубовая дверь неожиданно слетела с петель и устремилась на Николая, ударив его плашмя и отшвырнув к столу.

А затем, по словам Николая, произошло совсем неожиданное явление. Зависшая в воздухе над ним дверь, неожиданно отлетела в сторону и упала на пол. А в зале вдруг стали возникать странные, расплывчатые силуэты людей. Оглушенный ударом, Николай мало что запомнил из того, что происходило потом. Вроде, силуэты людей подхватили его и вынесли из горящего здания через окно. А пожар, перекинувшийся на стол и деревянные покрытия, сам собой стал угасать и вскоре потух совсем.

Очнулся Николай уже в объятиях пораженной Елизаветы из слов которой выходило, что вылетел Николай в каком-то белом облаке, но не упал, а тихо опустился у ее ног, распугав прислугу, да и саму Елизавету перепугав до смерти.

А еще Елизавете показалось, что из облака возникло мужское лицо в старинном "котелке", и вроде как подмигнуло, улыбнувшись в усы. Но видение быстро исчезло, и Елизавета была не уверена, показалось ей это или нет…

Тот вечер Феофана Анастасьевич и сам помнил очень смутно. Очутившись на берегу, он тотчас потерял сознание и был срочно доставлен в больницу, где врачи поставили диагноз — переохлаждение.

Но ничего, оклемался.

За две недели, что Феофан Анастасьевич провалялся на койке, бок о бок с начальником полиции Акакием Трестовичем Трупным, власть Павла Николаевича в стране укрепилась, он принял императорский чин, и уладил разгоревшуюся было гражданскую войну…

На улице Феофана Анастасьевича поджидал черный служебный автомобиль Трупного.

Трупной стоял рядом, пыхтел трубкой и лениво объяснял Николаю все особенности процесса бракосочетания.

Николай был одет в свадебный темный фрак, держал в руках цветы и очень волновался. По указу Хренорылова его восстановили в должности министра иностранных дел и выделили небольшой особняк в центре Петербурга, куда и собирались переехать молодожены.

— Что-то долго вы, уважаемый, хе-хе, Феофан Анастасьевич, — воскликнул Акакий Трестович, вынимая изо рта трубку, — невеста, небось, заждалась уже! Жених-то здесь!

— Потерпит, сестренка, — ответил Феофан Анастасьевич, залезая в машину.

До церкви доехали быстро. Шофер гнал на всю мощь, сворачивая в какие-то тесные улочки и узкие переулки.

— Ты, главное, не волнуйся! — наставительно советовал Акакий Трестович, который был женат второй раз и имел пятерых детей от обеих женщин, — с первого раза обручальное кольцо никогда не налазит! Расслабь пальчики, выдохни и — хоп — никаких проблем не будет, поверь мне!

У церкви толпился народ.

Стоило Николаю выйти, как толпа подхватила его, увлекая за собой внутрь, к невесте.

Феофан Анастасьевич и Акакий Трестович тоже оказались в центре веселящейся толпы.

Вскоре к ним присоединилась и Анна Штульцхер, с которой в тот вечер вообще произошла необычайная история. Она помнит только, что видела своего сына, летящего по воздуху, а затем проснулась у себя дома в кровати, облаченная в ночную рубашку, как будто и не было ничего. Вначале Анна подумала, что все ей просто приснилось, но затем пришел слуга и сообщил о пожаре в доме Бочариных и о смерти императора, и тогда все встало на свои места.

Сейчас же, на правах матери жениха, Анна провела Бочарина и Трупного в самый первый ряд перед алтарем и усадила на самые лучшие места.

— Как я волнуюсь, main got, как волнуюсь! — шептала она, от волнения переходя с русского на немецкий, — ведь они уже сейчас пойдут, да? Уже сейчас?!

Люди вокруг, большей половины из которых Феофан Анастасьевич не знал, и вправду стали утихомириваться и рассаживаться на своих местах.

Вскоре появились молодожены.

Елизавета, одетая в широкое белое платье, сжимала в руках небольшой букетик цветов, шла, опустив голову, и щеки ее заливал густой румянец.

Николай смотрел прямо перед собой, но было видно, как сильно он волнуется.

— Скоро и мои вот так… — прошептал Акакий Трестович, и вынул из кармана кружевной носовой платок, — оглянуться не успеешь, как замуж выйдут и разъедутся. И куда нам, старикам, теперь деваться, скажите?..

И Акакий Трестович громко фыркнул носом.

Но Феофан Анастасьевич его не услышал.

Взгляд его был прикован к молодой девушке, сидящей в ряду напротив.

Кто пригласил ее?

Виолетта Потемкина смотрела на молодоженов, приближающихся к алтарю, и взгляд ее был точь-в-точь, как у матери: чистый, пронзительный, умный, красивый…

И Феофан Анастасьевич поймал себя на неожиданной мысли, что хочет подойти к девушке, после церемонии, конечно.

В конце-концов, он уже знаком с ее родителями…

Так чем черт не шутит?..

февраль-сентябрь 2002 г.

Content

Матюхин Александр Александрович Облаченные в тени

Александр Александрович Матюхин Облаченные в тени

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

11

12

13

14

15

16

17