Дукай Яцек

Иные песни

Яцек Дукай

Иные песни

В течение собственной жизни я выработал особенную впечатлительность к Форме, и я вправду боюсь того, что у меня пять пальцев на руке. Почему пять? Почему не 328584598208854? А почему не все количества одновременно? И почему, вообще, палец? Для меня нет ничего более фантастического, как то, что здесь и сейчас я есть именно такой, какой я есть — определенный, конкретный, аккурат такой, а не иной. И я боюсь ее, Формы, словно дикого зверя! Разделяют ли другие мое беспокойство? Насколько? Они не ощущают Форму как я, ее автономности, ее случайности, ее творящей фурии, ее капризов, коварства, накопления и распада, ее безостановочности и безграничности, неустанной ее способности сплетаться и расплетаться.

Витольд Гомбрович

Один есть род людской, и божеский один

Одна и та же Мать вдохнула жизнь в нас.

И только разница в могуществе

Во всем нас разделяет.

Пиндар

Jacek DUKAJ

«Inne Pieśni»

Wydawnictwo Literackie — 2003

I

Α

НОКТЮРН

Туман кружил водоворотом вокруг дрожек, по мягким формам серо-белой взвеси пан Бербелек пытался прочитать собственное предназначение. Мгла, вода, дым, листья на ветру, сыпучий песок и людская толпа — в них видно лучше всего.

Голова тяжко стремилась к кожаной обивке. Втянув сырой воздух глубоко в легкие, он поставил защиту перед морфой ночи — маленький человечек в дорогой шубе, со слишком гладким лицом и слишком крупными глазами. Затем он взял с сиденья газету, оставленную предыдущим пассажиром. В мутном свете пирокийных фонарей, мимо которых они проезжали он с трудом считывал хердонский шрифт: буквы словно руны, словно отрепья каких-то больших знаков, справа толстые и жирные, но блекнущие слева. Твердая бумага мялась и ломалась в покрытых перчатками ладонях. ЛУННАЯ ВЕДЬМА ВЛЮБИЛАСЬ. КТО ЖЕ ЕЕ ИЗБРАННИК? Рядом другая полоса — гравюра с морским чудищем и заголовок: ПЕРВЫЙ НИМРОД АФРИКАНСКОЙ КОМПАНИИ ПОГИБ В МОРЕ. Политический комментарий рытера Дреуга-из-Коле: Неужто и вправду так трудно было предугадать союз Иоанна Чернобородого с кратистосом Семипалым? Риму, Готланду, Франконии и Неургии теперь придется встать на колени под кошмаром Чернокнижника. Поблагодарим наших дипломатов за их великолепную работу! Текст буквально истекал сарказмом. В лужах на черной мостовой отражалась Луна в третьей квадре, ее безоблачное небо открывало розовые моря — воистину, кратиста Иллеа должна была находиться в хорошем настроении (может и вправду влюбилась?) или же сознательно столь сильно распростирала свою корону. Антос пана Бербелека редко простирался далее, чем на расстояние вытянутой руки, и действительно — лишь во мгле, в дыму можно было угадать что-либо по его форме, может быть, именно будущее, предсказание кисмета, как того желает популярное суеверие. Но разве сегодня вечером пан Бербелек не испытал стойкость воли министра Бруге, равно как и Шулимы? Потому-то он задумчиво и всматривался в кружащий туман.

Цокк, цокк, цокк — возница не подгонял коня, ночь была тихая и теплая, сам момент навязывал спокойствие и размышления. Пан Бербелек вспоминал жар винного дыхания Шулимы и запах ее эгипетских духов. Нынешней весной кончилось царствование аскетичной моды из Хердона (небольшая победа над кратистосом Анаксегиросом, по крайней мере, на этом поле), и в салоны вернулись традиционные европейские гиматии, лондонские кафтаны, сорочки без пуговиц, открывающие торс, а для женщин — кафторские платья, софории и митани, арабские шальвары, поднимающие бюст корсеты, крикливая бижутерия сосков. Предплечья Шулимы охватывали длинные, спиральные бронзовые браслеты в форме змей, и когда эстле Амитасе подала Бербелеку руку для поцелуя (прикосновение ее кожи буквально обжигало его), он заглянул пресмыкающему прямо в изумрудные глазища. Эстле. — Эстлос. — Она уже улыбалась, хороший знак, с первого же взгляда ему удалось навязать форму доброжелательности и доверительности. После того она нашептывала ему из-за голубого веера ироничные комментарии относительно проходящих мимо гостей. И еще — относительно своего дяди. Эстлос А.Р. Бруге, министр торговли Княжества Неургии, в последнее время впутался в сложный роман с готской кавалеристкой, сотницей Хоррора, которая, явно, была сильным демиургом — всякий раз после встречи с ней Бруге возвращался чуточку красивее на вид, но и глупее, как смеялась Шулима. Так может и вправду министра уже обработади заранее? Потому что с предложениями Бербелека он согласился, практически не сопротивляясь, махнул рукой, состроил гримасу, ему не хотелось над этим даже задуматься — и таким вот образом Купеческий Дом Ньюте, Икита те Бербелек получил фактическую монополию на импорт мехов из Северного Хердона. Пан Бербелек праздновал. Между одним тостом и другим, совершенно не задумываясь, он пригласил Шулиму в свою летнюю резиденцию в Иберии. Та приподняла бровь, щелкнула веером, змея блеснула зеленым глазом. — Охотно. — Но теперь, в сырой тишине, считая в лужах жаркие Луны и удары копыт о городскую мостовую, пан Бербелек размышляет следующим образом: А вдруг все было с точностью до наоборот, вдруг это ее антос коварно проел меня, и как раз ее недоступность вытянула из моих уст это приглашение? Не пыталась ли она, рассказывая историю сотницы-демиурга, дать мне что-то понять…?

Туман поредел, он видел костистые силуэты домов, склоняющихся над открытым капотом дрожек. Классическая воденбургская архитектура никогда особо не прельщала Бербелека — все эти массивные каменные домины, стиснутые в кривые ряды, улицы словно каньоны каменного лабиринта, крыши с настороженными горгульями и рыгачами, окна будто бойницы, порталы, похожие на ворота кладбищенских склепов, темные дворы, скрытые за тенью ворот, вечно мокрая брусчатка, по которой стекают вниз, к порту и морю, ручьи городской грязи… Центр и большинство жилых кварталов столицы были возведены во времена кратистоса Григория Мрачного, когда он устроил себе резиденцию в княжеском дворце. Керос Воденбурга гнулся тогда и таял словно воск в огне короны кратистоса, сам же дворец после ухода Григория застыл в форме пугающих садов из камня и стали. Бербелек был приглашен туда сразу же после переезда в Воденбург, и по контрасту его собственный дом после того ему казался очень даже солнечным и веселым. Но люди меняются быстрее неоживленной материи. За три поколения после Черного Григория воденбуржцы научились смеяться и веселиться, за эти шесть лет он услыхал от них даже пару шуток. Какое счастье, что Шулима родом не отсюда. Бербелек открыл «Закатного Всадника» на предпоследней странице. Сегодняшняя карикатура — он напряг глаза — представляла канцлера Лёке на четвереньках, с блаженным выражением на лице вылизывающего ночной горшок Чернокнижника. Что же, Рим тоже не сразу строился, чувство юмора тоже не рождается из камня.

Они проехали через святынную площадь. На ступенях Дома Иштар Бербелек заметил несколько блядей из новеньких, белые ляжки поблескивали в газовом свете. Дрожки свернули, ускоряясь на круто опадающей улице, цокк-цокк-цокк. Бербелек сунул руку во внутренний карман кафтана, вынул никотиану и спички. Таак… Затянувшись дымом, он откинул голову на кожаную спинку и засмотрелся на небо. Вопреки пополуденному дождю, оно было безоблачным, звезды шкодливо подмигивали, Луна — та вообще могла ослепить. Лишь спереди, над портом, где на железных цепях висели воздушные свиньи, их толстые силуэты перекрывали звездную россыпь. Никотиана вспыхнула алым, пан Бербелек выдохнул, яркие искры полетели в ночь. Предположим, Кристофф удержит оборот на прошлогоднем уровне. Но после принятия правительственных заказов… Сто двадцать, сто сорок тысяч грошей чистой прибыли. А пятнадцать процентов с этого… Скажем: двадцать тысяч. Тогда я наконец-то выплатил долги отца и закрыл ренты для Орланды, Марии и детей. Следовало бы еще выкупить услуги какого-нибудь хорошего текнитеса тела. Признайся-ка, Иероним Бербелек-из-Острога: ты ведь стареешь, как и любой другой.

Монотонное движение дрожек и ритмичный стук копыт, несмотря ни на что, действовали усыпляющее, чуть ли не гипнотически — когда повозка остановилась, Иероним схватился, будто пробужденный от утреннего сна.

— Мы на месте, эстлос, — буркнул возница.

Высадившись, пан Бербелек лениво выискивал в карманах мелочь.

Ворота перед двором, понятное дело, были заперты, но пирокийный свет горел над меньшей дверью рядом. Бербелек постучал в нее трижды серебряной головкой своей трости. Дрожки неспешно процокали вверх по пустой улице, направляясь к святынной площади. Еще одна затяжка черной никотианой в предутренней прохладе, в тот самый долгий час, когда боги расправляют косточки, а керос Вселенной становится чуточку мягче, чуть ближе Материи…

— Ах, наконец-то! Я уже думал, что ты этой ночью и не вернешься! Ну, и как там бал, а? Так, снимай свою шубу, давай перчатки. Дождя же снова не было?

Пан Бербелек проигнорировал скрипучие словоизлияния старого слуги и, даже не снимая кафтана, прошел в переднюю библиотеку. Здесь, за пустым пультом, на небольшом листке телячьего пергамента он записал краткую информацию об успехе переговоров с министерством торговли. Сложив листок дважды, по еврейской моде, он размягчил над свечой зеленый сургуч и запечатал им письмо. Теперь прижать перстень с гербом Острога и:

— Порте! Пускай Антон занесет это в контору эстлоса Ньюте. И немедленно!

Но от пульта он не отвернулся. Этот дым над свечой — а ведь сквозняка нет — это что, сабля, меч? — в листьях на ветру, в людской толпе, в тумане, воде и дыму, в том числе и этом темном, повсюду — он даже склонился, мигая — искривленное лезвие, так.

В

КУПЕЧЕСКИЙ ДОМ

В этот день пан Бербелек не выспался. Пан Бербелек плохо спал воденбургскими ночами, но теперь, вдобавок, он спал мало: только пробил девятый час, а в спальню, отпихивая с пороге Порте и Терезу, ворвался эстлос Кристоф Ньюте, и тут же всяческая сонливость начала испаряться из тела Бербелека, а кошмары — из мыслей.

— Вайх, вайх, вайх! Иероним, чудотворец, кратистос ты мой салонный, в ножки падаю, в ножки!

— А, чтоб тебя зараза… Не открывай шторы!

— Как ты это совершил, вникать не стану, но вот что скажу — достоин ты последнего гроша, следующий же корабль у Сытына твоим назовем именем. Ну, покажи же рожу, дай-ка я тебя обниму!

— Да пошел ты! Ты бы и сам все устроил, Бруге на все согласился бы, от любви, вроде бы, так поглупел, что… Во всяком случае, в облаках витает… Тереза! Кахву!

Благородный Кристофф Ньюте, иерусалимский рытер и меховой магнат, тоже был родом не из Воденбурга (был он хердонцем во втором поколении, родившимся в Нойе Реэзе Германа, сына Густава), что иногда объясняло его многословие. Тем не менее, здесь он жил дольше Бербелека, и для последнего одной из величайших загадок было, как Кристоф смог остаться таким же холериком, рубахой-парнем, в то время, когда самые настоящие демиурги оптимизма и бесцеремонности после нескольких месяцев жизни под морфой Григория впадали в «воденбургскую депрессию». Только Ньюте вообще был отрицанием банальности: шесть с половиной пуса роста, два литоса живого веса, архитектурные плечища, волосы — словно язык пламени: рыжая борода, огненная грива, и еще этот голос пещерного жителя, рык пьяного медведя, рюмки звенели, даже когда он говорил шепотом.

— Я сразу же сделал новые заказы и срочно выслал факторам более высокое предложение скупки; мы вытесним Крейцека не только из Неургии, но и из балтийских княжеств, я уже вижу это, — продолжал господин Ньюте. — Год, два, не могут же они вечно цепляться за цыганские кредиты, а уже когда мы выйдем на север…

— У Мушахина поддержка королевской казны, — перебил его Иероним, похлебывая горячую коричную кахву.

— Ха! А разве не для того я принял тебя в компанию? У тебя есть приятели при восточных дворах, твоя первая была же родом из Москвы, правда?

— Кристофф…

— Ой, прости великодушно, что я вспомнил, наш ты пан Мученик! Господи Кристе, как же ты умеешь наслаждаться трауром! Помнишь, как мне пришлось вытаскивать тебя из псарни Лёке? Я уже думал, что…

— Уйди.

— Ну все, все, все. О чем это я… Крейцек, Мушахин, братья Розарские. Ну а потом, а потом уже только сибирское ханство.

— Их не пробьешь, транспортные расходы…

Кристофф треснул кулаком по подушкам.

— А я, как раз, и не собираюсь! Наоборот даже! Соболей в Северный Хердон, к примеру. Хоп, через пролив! А когда Дедушка Мороз сморфирует этот ледовый мост из Азии в Новую Лапонию…!

— Да ну тебя, он морфирует его уже с семисотого года. Слишком слабый антос, ему бы перебраться из Уббы к самому проливу Ибн Кады.

— Слушайте, эстлос, а чего это вы меня так обламываете? Три хорошие новости за утро, а он — как из могилы бурчит!

— Да ну тебя… Человек тут встает еще более уставший, чем ложился…

— И что снова тебе снилось?

— Не помню, точно не уверен, даже и не знаю, как все это рассказать. Сам подумай, Кристофф, вот что-то такое: я замкнут, но в бесконечном пространстве, бегу к месту, в котором стою, а они меня режут до костей, как только я повернусь, но только это не я поворачиваюсь…

— Хватит уже, хватит! Растормошить тебя следует, а то заржавеешь тут. На этот ба я же тебя чуть ли не силой выпихнул — и что? Плохо разве сделал?

— Какие новости?

— Вайх, как будто сам не знаешь! Тор отправляется воевать. Снова драка за Уук. Так что представь все эти заказы, один только зимний контингент, а еще же скачок цен…!

— Паразит.

— Гы. А через три часа прибывает «Филипп Апостол» — как раз на рассвете прилетела птица. Досрочно и без каких-либо потерь. И вот теперь говори, что нам не следует произвести инвестиции в собственный флот!

— Без каких-либо потерь, потому что на последний рейс тебе удалось подловить этого перса-гекатомбу. Вчерашний «Всадник» читал? Что-то пожрало клипер Компании, вместе с их наилучшим нимродом, и это где? — в Средиземном море! А ты мне про океанос говоришь!

— Именно потому сейчас ты слезешь с этой кровати и поедешь со мной в порт. Ихмета нужно выловить еще на трапе, пока он не успеет подписать контракта с кем-то другим. Ты его убедишь, чувствую, что вы друг другу понравитесь. В письмах о тебе он выражался с большим уважением — вы и вправду никогда не встречались? Во всяком случае, теперь у тебя оказия будет — обменяетесь своими кровавыми байками, в баню его поведешь, все за счет фирмы, разбрасывай деньги направо и налево, пускай у него в голове зашумит, что только…

— Я не хочу, — буркнул Иероним.

Кристофф с размаху стукнул его по спине — даже чашка с остатками кахвы выпала у Бербелека из рук на постель, а оттуда на ковер.

— Я верю в тебя!

— Фанат…

Пан Бербелек без настроения поплелся в санитариум, где Тереза уже наготовила горячей воды для ванны. Пар осел каплями на цветной розетке, выходящей на внутренний двор дома. Только в это время дня солнечный свет выпирал со двора мокрую тень, но уже через час там уже будет царить каменный сумрак — тогда газовое пирокийное пламя, мерцающе отражаясь от сине-зеленой мозаики, придаст ванному помещению вид морского аквариума. Здесь Иероним частенько кемарил, и рожденные именно здесь сны ласкали его нежнее всего.

Пан Бербелек вообще засыпал слишком легко и частенько — если не считать ночи, когда сон приходил с трудом. С самого детства, сколько он себя помнил, задолго перед Коленицей, его преследовали черные кошмары, о которых после пробуждения он никак не мог рассказать или хотя бы хорошенько вспомнить; помнилось только чувство совершенной затерянности и дезориентации, тревоги настолько глубокой, что ее вообще нельзя было высказать. А вот дни в Воденбурге проходили для него в атмосфере ленивой сонливости, очень часто он вообще не вставал с постели, не одевался — да и зачем все оно было. Слуги только качали головами и ехидничали вполголоса, но он на это не обращал внимания. Голоса, люди, свет и тень, шум и тишина, еда с тем или иным вкусом, смена времен года за окнами — все это сливалось в одну теплую, липучую мазь, что заливала его теплыми приливами, плотно залепляя чувства. Нужна была крепкая рука эстлоса Ньюте, которая вытаскивала Иеронима на поверхность. Ньюте всегда знал — что, как, зачем и почему.

Деньги, деньги, деньги. Казалось, что с момента прибытия в столицу Неургии пан Бербелек ни о чем ином и не думает, во всяком случае, не было никакой другой оси для его действий. Ведь если и вырывался он из этой сети, то не к иным желаниям, но в мрачное безволие и неподвижность, в тот самый тартар старцев и самоубийц, в который из Воденбурга открывались самые широкие врата. Но следовало признать, что богатство — это, по крайней мере, хоть какая-то цель, какой-никакой повод для жизни, может и низкий, но реальный, из него рождаются другие причины, после чего происходит регенерация человечности. К примеру: гордость, личное достоинство — из эстетики одежды и форм этикета. Белизна сорочки и тяжесть перстней на пальцах определяют ценность момента. Так вот мертвые предметы способны морфировать самочувствие человека — так разве не являемся мы самой подлой субстанцией?

Посему, когда он присоединился уже к Кристофу, переодетый в костюм для выхода, с волосами, смазанными пахучим кремом, с завязанным под подбородком зеленым жабо, в черном, застегнутым на все пуговицы британском кафтане и отполированных домашним невольником мягких сапожках — был он уже чуточку иным эстлосом Бербелеком, чем тот, которого Кристофф застал в теплой духоте спальни; чуточку по-другому мыслящим и совершенно иначе себя ведущим. В коляску эстлоса Ньюте Иероним вскочил столь же энергично, как и сам Ньюте. Весеннее солнце уже крепко пригревало, поэтому свой плащ из хумии он сбросил. А вот Кристофф остался в своей обширной шубе с бобровым воротником — когда хердонец располагался в своей обширной повозке, пан Бербелек рядом с ним казался еще более маленьким и незаметным.

Перед выходом он глянул на термометр: семнадцать делений по александрийской шкале — хотя с моря тянуло сильной прохладой, и рваные облака песочного цвета быстро мчались по лазурному небу. Дымы с завода Воэрнера обычно затягивали северный горизонт, но сегодня ветер справился и с ними — небо было словно лаковое. Ехали они в другом направлении, вниз, к порту, и Иероним ни на мгновение не терял с глаз воздушных свиней, длинные корпуса которых сейчас бросало ветром в стороны и вверх. Посчитал: семь. Прибыла одна в цветах султаната Мальты: корзины ходили вверх-вниз. Затем он обратил взгляд к флаговой башне порта. И вправду, уже вывесили извещение о прибытии «Филиппа Апостола». Самого порта он еще не видел, улицы Воденбурга были исключительно крутыми: их спроектировали с мыслью о защите от британских пиратов, которые еще до 850 года ППР нападали на эту часть Европы. Северные города, которые поддались и платили бриттам дань, не подверглись разрушениям, следы которых были заметны в Воденбурге хотя бы в форме выщербленной прибрежной стены. Ее темно-серый массив высился над портовой частью города; теперь в ней находились станции текнитесов моря и причалы воздушных свиней. Из черных глазниц башен выступали овальные хоботы столетних пыресидер.

Прежде чем выехать на портовые бульвары, коляска должна была продраться через еще более сужающиеся улочки старого купеческого квартала — и тут она застряла на несколько долгих минут. Их окружила людская толпа, взвесь окриков, смеха и громких разговоров на четырех языках вползла в уши, а в ноздри — запахи, от самых банальных до самых экзотических, последние — из индийских и персидских лавок, открытых «палаток глупцов», все резкие. Как всегда бывает в такой толкучке и замешательстве, всякая вещь казалась менее сама собой, чуть более — чем-то иным, а значит — ничем… вещь, слово, воспоминание, мысль… пан Бербелек рассеянно постукивал головкой трости по подбородку.

— А этот Ихмет…

— Так?

— Есть у него какая-нибудь семья? Где он живет?

— Связать его через землю? Гмм… У этого города множество достоинств, только мало кто назовет его красивым.

— Нет, скорее уже, я думал о доме под Картахеной, участок рядом с моей виллой в будущем месяце идет на продажу; я тут получил письмо, так что можно было бы…

— Такие связи они очень даже ценят. Гмм…

Не следовало забывать, что в глубине души рытер Ньюте был ксенофобом. Пан Бербелек прекрасно помнил это, он и сам был для Кристофа чужаком; более того, здесь, в Неургии, они оба были чужими. Ксенофобия Кристофа оставалась специфической, поскольку не порождала ненависти, неодобрения или хотя бы страха. Просто, Кристофф к каждому, кто не был хердонцем и кристианом, относился как к дикому варвару, ожидая всего наихудшего и ничему не удивляясь, любое же проявление человечности приветствуя, словно великую победу собственной морфы. За этим всем скрывались громадные залежи ненамеренного презрения, хотя снаружи оно проявлялось лишь в излишней сердечности. «По-гречески говоришь! Я ужасно рад! Может, заскочишь к нам на ужин? Если, естественно, ешь мясо и пьешь спиртное». И при всем при этом, Кристофа просто нельзя было не любить.

Пан Бербелек вынул янтарную никотианницу и угостил рытера. Оба закурили, возница подал огонь.

— Ты знаешь эстле Шулиму Амитасе?

— А как же, — пан Ньюте неспешно выдул из легких липкий дым. — Это что за смесь?

— Наша.

— Правда? Ты посмотри. Так что там с этой Амитасе?

Пан Бербелек захихикал, глубоко затянулся.

— По-моему, я попался в ее корону. Или она попалась в мою. И я так вот думаю…

— Все женщины — это демиурги желания.

— Ндааа…

— Так чего ты беспокоишься? И хорошо делаешь — сплетайся с ними, с Бруге, с его родичами, в этом и дело, как раз в этом. К вящей славе НИБ!

— Она приехала из Бизантиона — знаешь кого-нибудь, кто бы знал ее там?

— Поспрашиваю. А что? Веришь в эти сплетни?

— Какие еще сплетни?

— Будто молодая не потому, что молодая, и красивая не потому, что красивая…

— Ах, как обычно, болтают всякое, потому что завидуют.

— Это факт! Ну, а раз она родственница Бруге…

— Министр глиняный.

Возница стрельнул бичом, лошади дернули, коляска высвободилась из толпы. Из тени улицы они выехали на залитые солнцем бульвары, широкие портовые террасы, где керос тут же застыл, освободившись от натиска толпы, и пан Бербелек тут же выстроил мысли в подчиненный ему порядок, рваный разговор закончился.

Склады Купеческого дома Ньюте, Икита те Бербелек размещались в длинном деревянном блокгаузе, чьи высокие ворота открывались прямо на каменную набережную. Воденбург обладал глубоким портом и замкнутым, безопасным заливом (делом рук какого-то забытого кратистоса), и суда, чаще всего, причаливали борт в борт, плотно закрывая морской горизонт; сегодня было точно так же. Шла выгрузка и погрузка, на самой пристани НИБ крутилась сотня невольников и наемных работников.

Кристофф с Иеронимом подъехали к складам с тыла. Выйдя из коляски, эстлос Ньюте вынул из карманчика часы.

— Еще с полчаса.

По внутренней лестнице они поднялись в контору, что размещалась в надстройке третьего этажа. В дверях они разминулись с Н’Юмой.

— Подгони-ка людей с «Карла». За весла, за весла — они должны сделать место для «Филиппа».

Одноглазый негр кивнул. В прошлом году Н’Юма выкупился от рытера, но ментальность невольника осталась — такая морфа отпечатывается глубже всего.

Здесь у пана Бербелека имелся собственный стол, для него даже выделили угловую комнату, но за все эти годы он заглядывал туда всего с пару раз. Он не видел потребности поддержания фикции — из него был такой же купец, как из Кристоффа дипломат. Если он вообще забредал на склад, то кончалось все в кабинете Ньюте, откуда, впрочем, открывался наилучший вид; широкое, трехстворчатое окно выходило прямо на порт и залив, с высоты стеньг он мог наблюдать весь этот муравейник. Если только не лил дождь или мороз был не слишком большим, Ньюте оставлял окно открытым, и тогда вовнутрь прилетал морской ветер, соленый воздух неоднократно прополоскал здесь каждый предмет, напитал своим запахом стены и ковер.

Докуривая никотиану, пан Бербелек следил за птичьими движениями товарного крана, грузившего на океаносский клипер какой-то другой компании окованные железом ящики, прослеживал взглядом за медленно отходящим от побережья «Карлом Пятой», присматривался к ритмичной работе гребцов на буксирных лодках, к обнаженным бицепсам Н’Юмы, покрытым каким-то племенным морфунком — негр, стоя на куче старого такелажа, сыпал проклятиями и обещаниями в направлении убирающих пристань носильщиков — для них он был хозяином и повелителем, вбивавшим в землю одним только взглядом дикого глаза… Меланхолично кричали чайки. Невольница принесла горячую тею; Бербелек поблагодарил, не отворачиваясь. У него за спиной Кристофф ругался про какой-то давно не выплаченный налог с канцеляристом-персом, в своих ругательствах и восклицаниях они переходили с окского на греческий и пахлави, в любом порядке. Иероним выбросил окурок в окно. Опершись предплечьями о высокую фрамугу, он похлебывал тею, соль пощипывала язык.

Эстлос Бербелек возвращался мыслями к началу своей купеческой карьеры. Лютеция Парисиорум, лето после карпатского наступления Чернокнижника; Иеронима Бербелека принимают в салонах. Тогда он настолько съежился, что даже о себе думал в третьем лице. «Иероним кланяется вам». «Иероним развлекает компанию». «А теперь Иероним вызывает впечатление». «Сейчас Иероним будет отдыхать». «А вот сейчас Иероним перережет себе горло». Антос Чернокнижника залег в нем словно жаркий смрад. Он забывал поесть. Острые предметы, пропасти, лошади, которых понесло, и под которых он мог броситься — все это притягивало его словно мотылька к огню. И, конечно, спал он практически непрерывно. Если и просыпался, то в странную пору, со странными желаниями. Что само по себе было хорошо: что были хоть какие-то желания. Таким его подхватил в свои когти эстлос Кристофф Ньюте. Огромный крест на груди, борода лопатой и ноль понимания и салонного такта: импортер мехов из Хердона с громадными планами и с рынком сбыта под неформальной монополией персов. «Если бы только мог до них добраться, ведь ты же всех их знаешь, а кого не знаешь — тот, во всяком случае, знает тебя. Подумай только, эстлос, как бы мы могли обогатиться!» Золото! Богатство! В тот вечер, за кубком сладкого вина, в цветастых отблесках дзуньгуонских огней на безлунном небе, в облаке морф франконской аристократии, в самом сердце антоса Лео Виалле, Кратистоса Гордыни и Презрения — он принял решение возжелать богатства. Он принял решение пожелать пожелать, решил решить — Юпитером клянусь, нужно ведь как-то выбить из себя чужую волю! О, восклицательный знак — это уже какое-то начало. Затем смена порядка высказываний. «Пан Бербелек решает сделаться богачом». «Пан Бербелек будет богачом». Уменьшилась ли вонь Чернокнижника? На всякий случай, с той поры Иероним держался поближе к рытеру, уверенный, что импульсивный хердонец заставит его участвовать в любом приеме, на который только поступит приглашение — опять же, не позволит слишком долго спать. Со временем, начали проклевываться и другие желания. Новейшей идеей была эстле Амитасе — разве не была она достойной желания? Все шло в хорошем направлении: в настоящий момент пан Бербелек не был уверен, хочет ли он только ее желать, или уже желает. Труднее всего морфировать самого себя, и легче всего пропустить момент изменения собственного кероса.

— Кристофф, они пристают.

«Филипп Апостол» опустил паруса на втором буе и скользил к берегу, теряя скорость; команда приготовилась с баграми и канатами.

Ньюте высунулся из окна и крикнул:

— Н’Юма! Капитана, штурмана и нимрода ко мне!

Тут же он дернул Иеронима за рукав, направляя его к двери в гостиную.

— Я заказал обед у Скеллы.

Если не считать кабинета Бербелека, гостиная, по-видимому, была наиболее часто используемым помещением в штаб-квартире НИБ. Площадь блокгауза, шесть тысяч квадратных пусов, позволяла рытеру различные излишества: среди всего прочего, он поместил в надстройке еще и две спальни (официально — «для гостей компании») плюс шахматную комнату. Гостиная была длинным, узким помещением с окнами, выходящими на стену порта и причалы воздушных свиней. Ее устроили в кельтском стиле: темное дерево покрывало стены, массивная мебель из дуба, хиекса и прошнины — с прямыми углами и острыми краями — собиралась в углах комнаты — за исключением занимавшего центральное положение высокого стола, вокруг которого сейчас крутились три доулоса из «Дома Скеллы». На нем было выставлено пять приборов.

Пан Бербелек уселся за стол, поправил столовые приборы, налил себе вина, и тут же ему пришлось встать, чтобы приветствовать гостей. Двое из них были сильными текнитесами моря и, скорее всего, они не могли полностью контролировать собственные ауры, что Бербелек тут же отметил по поведению вина в собственном бокале и тепле в щеках, когда кровь ударила ему в голову, а лицо зарумянилось. Зарумянились так же лица Кристоффа и невольников Скеллы — но, конечно же, не у самих гостей.

Быстрые пожатия запястий, откровенные улыбки — доулосы поспешили с водой для обмывания рук, а Ньюте — никого не ожидая — уже поднял тост за успешный рейс из Хердона. Он уселся во главе стола, пан Бербелек по левую руку, по правую — Отто Прюнц, капитан «Филиппа», за ним — Хайнемерле Трепт, молодая девушка, но уже океанносский штурман; поскольку Ихмета Зайдара, первого нимрода компании Ньюте, Икита те Бербелек посадили, естественно, возле Иеронима. Последние обменялись любезностями над тарелками с парящим супом. Оба текнитеса сидели по одной стороне стола, и жидкости опасно подползли к краям посуды.

Ихмет, как раз, был единственным в этой компании, кого пан Бербелек совершенно не знал. Отто, кристианин и земляк Ньюте, плавал для НИБ с самого начала, ранее — на собственном клипере, теперь же в качестве капитана «Апостола», первого океаникоса торгового дома. Хайнемерле они наняли сразу же после того, как ее приняли в имперскую гильдию навигаторов. Будучи женщиной, она имела более слабую позицию относительно остального экипажа, создавая серьезный риск конфликта компетентности в ходе долгого рейса, так что ее контракт был подешевле — но способности Трепт говорили сами за себя, и ей удавалось хорошо сотрудничать со старым Прюнцем.

А вот смуглолицый Зайдар… его связи с фирмой оставались наиболее слабыми. В последнее время, когда морские чудовища сделались более агрессивными, цены на услуги нимродов, набивших руку на охране кораблей, значительно выросли; опять же, их не было так уж много. Эстлос Ньюте комбинировал, как только удавалось: контракт на рейс в одну сторону, совместные контракты, подключение к конвоям… Зайдара он заполучил точно так же. Перс закончил многолетнее сотрудничество с Кастигой, и в последнее время принимал только одиночные заказы, что не для всех было удобно; но Кристофф пользовался его услугами, когда только удавалось, и именно его нанял для охраны первого океаникоса, на все сто процентов являющегося собственностью Ньюте, Икита те Бербелек. Он даже начал титуловать Зайдара «первым нимродом компании», надеясь хоть немного причаровать реальность словами. Ихмет неизменно отвечал вежливыми, ни к чему не обязывающими письмами.

— Вчера я прочитал о смерти первого нимрода Африканской компании, — завел с ним Бербелек беседу на пахлави. — Но ваше путешествие прошло, вроде бы, без неприятных инцидентов?

— Если не считать сирен на Локолоидах. Но никаких убийств не было.

— Ах, мы никогда в тебе не сомневались. Особенно, эстлос Ньюте — он всегда о тебе крайне высокого мнения.

На эти слова Ихмет Зайдар склонил голову. Неопытные текнитесы, лишенные самоконтроля, или, как раз, самые опытные, слишком долго занимающиеся своим искусством, те, работа которых требовала многонедельных периодов непрерывного расстраивания антосов, как, собственно, текнитесы моря, месяцами ведущие суда в сильном зажиме собственных аур, или же текнитосы войны — стратегосы, аресы, они часто были не способны контролировать эти ауры, не умея их свернуть, снивелировать, посему отпечатывались в керосе тяжкой печатью независимо от обстоятельств, днем и ночью, наяву и во сне, в одиночестве и посреди толпы. Побочным эффектом долговременного присутствия на корабле такого нимрода бывали смертельные жертвы среди экипажа. Споры, подколки, приятельские соперничества, которые в иной раз закончились бы, самое большее, выбитым зубом — в короне нимрода заканчивались разбитыми головами, перерезанным горлом или утопленниками за бортом. Но Зайдар пользовался исключительно орошей репутацией.

— Это я заметил, — ответил он, щедро посыпав суп приправами. — Боюсь только, что придется разочаровать его.

— Но ведь ты даже не знаешь, какое предложение он хочет тебе сделать.

— Но предложение такое я получу, так? — Ихмет вопросительно глянул на покрасневшего Иеронима.

Пан Бербелек ответил ему взглядом. Глаза перса были голубыми, словно чистая и ясная синь весеннего неба, посаженными в сетках глубоких морщин сильно загоревшей кожи — морщин от солнца и ветра, поскольку Зайдар не выглядел старше тридцати с небольшим лет. На самом деле, ему давно уже исполнилось шестьдесят, если не все семьдесят, только морфа удерживала Материю в крепком объятии. Тело, это всего лишь одежда для разума, как писали философы. Одежды его тела тоже обманывали: Ихмет одевался по хердонской моде, простой покрой, цвета белый, черный и серый, узкие ногавицы и такие же рукава, рубашка зашнурована под самую шею. Лишь черная борода была пристрижена на измаилитский манер.

— Ты подписал уже контракт с кем-то другим?

Перс отрицательно покачал головой, сглатывая горячий суп.

Иероним лишь вздохнул и склонился над своей тарелкой.

Долгое время они молчали, прислушиваясь к громкой беседе эстлоса Ньюте, капитана Прюнца и Трепт. Хайнемерле возбужденно рассказывала о чудесах южно-хердонских портов и дикарях с экваториальных островов, о животных наркотиках и экзотических морфозонах. В перерыве между блюдами рытеру принесли подтвержденный манифест «Филиппа», и Кристофф заново начал высчитывать ожидаемую прибыль.

— На севере тоже, в тех громаднейших пущах, — продолжала рассказывать тем временем Хайнемерле, — а они тянутся от Океаноса до Океаноса, во всяком случае, до Мегоросов, до шестого листа, и Анаксегирос еще не врос там настолько глубоко, чтобы выдавить диких кратистосов, на самом севере или, к примеру, в Хердон-Арагонии; когда мы ожидали товар, то разговаривала с поселенцами — мифы это или правда, трудно сказать — возможно, они уже растворяются в короне Анаксегироса, все эти города из живого камня, реки света, хрустальные рыбы, тысячелетние змеи, что мудрее людей, и цветы любви и ненависти; деревья, в которых рождаются даймоны леса — вот скажи, Ихмет, ведь ты же все видел своими глазами.

— Не умею я рассказывать.

— На корабле, когда впал в меланхолию, ты мог рассказывать очень долго…

— Потому что, то были чужие рассказы, — усмехнулся под носом Зайдар.

— Не поняла, — рассердилась Трепт. — Так что выходит? Враки были? Врать ты, выходит, умеешь?

— Дело не в том, — тихо отозвался пан Бербелек, отламывая хлеб. — Истории, повторяемые за кем-то, могут быть неправдивыми, и это нас освобождает от ответственности. Зато, говоря о собственных приключениях…

— Что? — перебила та его. — Что ты, собственно, хочешь сказать? Будто откровенным можно быть лишь во лжи? Такие зеноновки[1] хороши лишь для детей.

Пан Бербелек пожал плечами.

— Я люблю делиться рассказами, — буркнула Хайнемерле. — Какой смысл ездить по свету, если никому не рассказать о том, что видел?

Перед тем, как подали десерт, Ньюте подписал банковские письма с личными премиями, не зависимыми от гарантированных договором четырех процентов прибыли для капитана и двух для навигатора. Трепт начала многословно благодарить, Зайдар даже не глянул на свое письмо.

Иероним коснулся его плеча.

— Спокойная старость?

Ихмет сделал жест, защищающий перед Аль-Уззой.

— Уж лучше, нет. Хотя, да, эстлос, ты прав — уж начинаю считать теряющееся время. Недели в море… капли крови в клепсидре жизни; я чувствую каждую из них, они спадают словно камни, так что человек вздрагивает…

— Жалко?

Перс задумчиво глянул на Иеронима.

— Наверное, нет. Нет.

— И что теперь? — семья?

— Они давно уже обо мне забыли.

— Так что?

Зайдер указал взглядом на Трепт, все еще шутливо спорившую с Кристофом.

— Пожирать мир, как она. Еще немного, еще чуть-чуть.

Пан Бербелек наслаждался сладким сиропом.

— Мммм… Пока имеется аппетит, так?

Перс склонился к Иерониму.

— Ведь это заразно, эстлос.

— Мне кажется, что…

— Честное слово, можно заразиться. Возьми себе молодую любовницу. Пускай она родит тебе сына. Переберись в корону другого кратистоса. На южные земли. Побольше солнца, побольше ясного неба. В морфу молодости.

Пан Бербелек гортанно рассмеялся.

— Я над этим работаю. — Он набрал себе и соседу ореховой пасты. Зайдар поблагодарил жестом. — Что же касается ясного неба… Вилла под Картахеной. Валь дю Плюа, место красивое, очень гладкий керос. Было бы тебе интересно?

— У меня уже есть немного земли в Лангедоке. Да что я говорю? Я еще не собираюсь играть в кости в садике.

— Ммм, не работать, не отдыхать, — Иероним выдул щеку, — тогда что же ты собираешься делать?

Ихмет вытер ладони поданной доулосом салфеткой, открыл банковское письмо, глянул на сумму и просопел через нос:

— Заниматься счастьем на продажу.

Г

РОДСТВО ПО ОТЦУ

Едва переступив порог дома и увидав заговорщически улыбающегося Перте, пан Бербелек утратил остатки надежд на спокойный вечер и возврат к сонной бездеятельности.

— Что там снова? — буркнул он, морща брови.

— Они наверху, я устроил их в комнаты для гостей. — Схватив брошенный ему плащ, Порте большим пальцем указал на верхний этаж.

— О, Шеол! Кому?

Старик криво оскалился, после чего, с преувеличенным поклоном подал пану Бербелеку письмо.

Бресла, 1194-1-12

Мой дорогой Иероним!

Они тоже твои дети, хотя, возможно, и не ты уже их отец. Помнишь ли ты собственное детство. Я рассчитываю на то, что так.

Тебя они не узнают, так что будь деликатным. Абель оставил здесь всех приятелей, которые у него когда-либо были, большую часть мечтаний; Алитея этой зимой сменила Форму, пройдет несколько лет, пока она не достигнет энтелехии, уже не ребенок, еще не женщина — так что будь деликатен.

Должна ли я извиняться? Извиняюсь. Я не хотела, не желаю сбрасывать этого на тебя, ты был последним в моем списке. В конце концов, пришлось выбирать между тобой и дядей Блоте. Или я плохо выбрала?

Должна ли я давать тебе присягу говорить правду? Ты знал меня; теперь же держишь в руках лишь бумагу. Я прекрасно знаю, какая правда погрузится в керос, тем не менее, напишу: все обвинения, которые ты услышишь, фальшивые. Я не участвовала в заговоре, не выкрадывала завещания урграфа, не знала про его болезнь.

Быть может Яхве еще позволит нам когда-нибудь встретиться. Быть может, я выживу. Сейчас же я сбегаю в огонь божественных антосов; вполне возможно, что тогда ты с тобой не познакомишься, мы не познаем друг друга. Были такие моменты, даже целые дни, когда я любила тебя так, что болело сердце, и я теряла дыхание, на мне горела кожа. Это значит — тебе известно, кого я любила. Ведь знаешь, правда? Рассчитываю на то, что помнишь.

ε. Мария Лятек π. Бербелек

Оох, писать-то она умела. Иероним трижды перечитал письмо. Наверняка, она работала над ним целый день, всегда любила все доводить до совершенства. Во всяком случае, тогда, когда ее знал. Двадцать лет? Да, это уже двадцать лет. Собственно, следовало ожидать, что Мария так закончит: убегая темной ночью от правосудия, жертва собственной интриги, до конца в собственных глазах невиновная, со всей прелестью и лиричным текстом на устах отбрасывая из собственной жизни лишнее бремя, уверенная будто мир ей поможет. Из всего, что она могла о нем теперь знать, Иероним мог быть каким-то какоморфом[2]-психопатом, разносящим по людям гной Чернокнижника. И, тем не менее, она выслала к нему детей.

Пан Бербелек поднялся на этаж. Их голоса услыхал уже в коридоре. Алитея смеялась. Он остановился за дверью гостевой комнаты. Она смеялась, а Абель что-то говорил на фоне, слишком тихо, чтобы понять, но, кажется, по-вистульски. На лестнице появилась Тереза; пан Бербелек отослал ее жестом. Та на него странно посмотрела. Подслушивал ли он собственных детей? Да, именно это он и делал. Ждал, пока не скажут чего-нибудь о нем: отец то, отец другое. Только нет, ничего. Немногочисленные слова, которые различал, касались города, Воденбург явно не соответствовал их представлениям о столице Неургии. Алитея уже не смеялась. Иероним верхом ладони поглаживал крашенное дерево двери. Нужно ли постучать? Он прижал палец к шейной артерии. Успокой дыхание, успокой сердце — собственно, чему тут беспокоиться? Раз, два, три, четыре.

Вошел. Дети были все еще в дорожной одежде; парень стоял возле окна, глядя на город под темным небом и в закатном солнце; девочка полулежала на кровати, перелистывая какую-то книжку. Они оглянулись на него, и только лишь в этом одновременном движении пан Бербелек заметил их семейную схожесть — одна кровь, одна морфа: эти глубоко посаженные очень черные глаза и высокие скулы, твердый подбородок…

Дети глядели безразлично, во взглядах лишь легкое любопытство.

— Иероним Бербелек, — представился он.

Те поняли не сразу.

— Это вы… это ты? — Абель подошел к нему. Ему еще не исполнилось пятнадцати лет, но уже был выше Иеронима. — Это вы. — Парень протянул руку. — Я — Абель.

— Так. — Пан Бербелек внутренне собрался, энергично схватил поданную ладонь, но рукопожатие сына оказалось сильнее. — Знаю.

После чего они попали во власть Молчания. Иероним хотел открыть рот, но форма была сильнее; ему было ясно, что Абель тоже бессильно дергается. Парень приглаживал волосы, поправлял манжету, потирал щеку. Пан Бербелек, во всяком случае, движения рук контролировал. Он оглянулся на Алитею. Та отложила книжку, но с кровати не встала, приглядываясь к ним двоим с серьезным выражением на лице.

Пан Бербелек отодвинул стул от секретера. Усевшись, он склонился вперед, опирая локти на колени и сплетая пальцы. Сейчас он находился на одном уровне с Алитеей. Тут до них дошло, что глядят себе прямо в глаза; тем более невозможно теперь было отвернуться, опустить взгляд. Девочка смешалась, румянец выполз на щеки, шею, декольте; она прикусила нижнюю губу. Мгмм, может, это выход…?

Пан Бербелек сильно прикусил себе язык. Заболело, как следует. Он даже замигал, чтобы отогнать слезы.

По мине дочки он прочитал, что она приняла это как признак огромного волнения. Тут уже он не выдержал и расхохотался.

Пара родичей обменялась непонимающими взглядами. Абель на всякий случай отступил к окну — лишь бы подальше от отца.

— Н-да, — просопел Иероним, пытаясь сдержать гомерический смех, — именно так я себе нашу встречу и представлял.

Ясное дело, что он никак ее не представлял. Не то, чтобы не желал себе этой встречи; вот это уже означало бы, что о себе — и о них — думал. Тем временем, Абель с Алитеей абсолютно не принадлежали его жизни, детей он потерял вместе со старой морфой, с Марией и тамошней карьерой, тамошними мечтами, тамошним прошлым. Здесь, в Воденбурге, он был бездетным холостяком.

Да и какими были его последние воспоминания о них: выезд из Посен, Мария на санях, от лошадей пышет паром, Алитея с Абелем забравшиеся под шкуру, из под которой выступают только их головы — круглые, ясные личики детей в немом изумлении; сколько это им было лет: пять, шесть? Понятно, что они его не узнали.

Иероним вздохнул, выпрямился, добился контроля над лицом.

— Не буду строить из себя блудного отца, — сказал он. — Я не знаю вас, вы не знаете меня. Понятия не имею, что ваша мать натворила в Бресле, что пришлось вот так, внезапно, высылать вас через половину Европы к бывшему мужу. Которому, как она сама утверждала, не поверила бы и собаку. Но все это неважно. Вы — мои дети. Я займусь вами, как только сумею, обеспечу свою опеку. Понятно, что поселиться вы можете здесь. Возможно, мы даже подружимся… Хотя, наверняка нет… Как, Абель?

Тот уставился в пол.

— Ээээ…

— Вот именно. — После этого пан Бербелек обратился к дочери, которая продолжала глядеть на него, широко раскрыв глаза. — Сколько вещей вы с собой привезли?

— Два путевых сундука, остальное идет морем, — на одном дыхании, словно загипнотизированная, отбарабанила та.

— Какой корабль?

— «Окуста». Кажется.

— Я узнаю, когда он приплывает; возможно, тем временем, нужно что-то подкупить. О деньгах не беспокойтесь, тут уже ничего не изменится, я и так до сих пор вас содержал. Но этого вам мать наверняка не говорила.

— Почему же, — буркнул тут Абель. — Говорила.

Пан Бербелек покачал головой.

— Ей это будет засчитано. Вы уж простите мне этот яд, которым, время от времени, плюну в нее — уж слишком много собралось. Конечно, на самом деле, свинья — это я, а она была права. Похоже, она была хорошей матерью, правда?

Алитея отвернулась, падая лицом на покрывало. Черные волосы полностью заслонили лицо, но никак не глушили звуков плача.

— Она сказала, что вернется! Вернется! Она жива!

Абель встал между отцом и сестрой.

— Вам будет лучше выйти.

Пан Бербелек вышел.

Спускаясь в кухню, он снова приложил палец к шейной артерии. Дыхание было еще более медленным, чем мысли — его с трудом приходилось выталкивать из легких. Нечего было так беспокоиться. А разум всегда должен господствовать над сердцем, морфа над хилой.

В кухне он заказал Терезе и Агнии ужин на троих в большой столовой на первом этаже. Туда он спустился, выкупавшись и переодевшись, связав мокрые еще волосы на шее; надев к тому же на палец древний перстень Саранчи. Проверил себя в зеркале: пан Бербелек, облагороженный.

Ни Абель, ни Алитея к ужину не вышли. Он ел сам. Пирокийные огни отбрасывали на стены и мебель неподвижные, медовые тени. Стук столовых приборов раздавался приглушенным треском. Иероним прислушивался к звукам, исходящим из собственного рта, когда обгрызал мясо или пережевывал овощи. Они тоже казались оглушительными — некий сырой отзвук проходил по костям челюсти к ушам и вискам, так что даже приходилось прикрывать глаза. Он не был голоден, только не после обильного обеда, приготовленного Скеллой; но он ел — кушать было нужно. Мысли путешествовали без каких-либо помех, когда тело поддавалось ритуалу. Нужно еще было заняться деловыми вопросами. В конце концов Ихмет согласился, по крайней мере, найти для НИБ приличных нимродов на постоянные контракты. Эстлос Ньюте, понятное дело, тут же захотел выписать Зайдару оплату за агентские услуги, но Иерониму удалось убедить его не делать этого; у Кристоффа, и вправду, чувства ни на грош. Но если перс не найдет себе заместителей быстро, все равно, в Воденбурге его ничто не держит. А сцапать вот так, неожиданно, хорошего нимрода можно только одним путем: перекупить его у конкурирующей компании. Так что Иерониму теперь нельзя спускать Зайдара с глаз — нужно будет двигаться, принимать на себя обязательства, считаться с необходимостью, и делать, что следует, и деньги, деньги — уже завтра он отправится в Дом Скеллы, где Ньюте, Икита те Бербелек оплатят Ихмету номер…

Пан Бербелек перешел в библиотеку. Прикурив от свечи, он погрузился в угловое кресло. Тереза заглянула в приоткрытую дверь, как обычно перед тем, как отправиться на покой, спрашивая, не нужно ли чего эстлосу, может, черной теи — нет, ничего не нужно, поблагодарил он. Дом был погружен в тишину. Временами только из-за окон доходил стук копыт, когда по брусчатке мостовой катились ночные дрожки; иногда доносился человеческий голос.

— Можно?

Пан Бербелек чуть не упустил никотиану.

— Пожалуйста.

Абель деликатно прикрыл дверь библиотеки за собой. Иероним отложил никотиану в пепельницу, присматриваясь к формам, которые принимал в полумраке дым. Абель воспользовался ситуацией и подошел поближе, остановившись перед наполовину прикрытой тяжелыми шторами статуей Каллиопы.

— Она хочет ехать в Толосу, к дяде и его семье, — сообщил парень.

Пан Бербелек провел ладонью в воздухе, дым кружил вихрями вокруг пальцев.

— Я оплачу вашу поездку.

— Я не уверен, будет ли это наилучшей идеей.

— Честь играет? У вас имеются какие-нибудь сбережения?

— С той Толосой. Я не уверен. Но вы сильно хотите от нас избавиться.

— А ты в этом не уверен?

— Несколько поспешное решение, после одной беседы. Вам не кажется?

Пан Бербелек поглядел на сына. Абель лишь раз мигнул, но форму удержал.

— Это будет уже другая беседа, — сказал эстлос. — Сомневаешься?

— Вы хотите от нас избавиться.

Иероним раздавил остатки никотианы, после чего указал сыну на стул возле шкафа. Абель уселся, смерил отца взглядом, встал, придвинул стул на пару шагов ближе и снова уселся.

Пан Бербелек постукивал перстнем Саранчи по поручню кресла, приглядываясь к парню из под опущенных век.

— Видимо, ты прав, — буркнул он. — Наверняка, я предпочел бы именно так… Вынесешь ли ты чуточку несвежей откровенности?

— Пожалуйста.

— Из меня никудышный отец, Абель. Я вообще никудышный мужчина, человек, разрубленный на половинки и слепленный из остатков, чего там осталось. Я сейчас не плачу над собой; просто говорю, как оно есть. То, что выжило из Иеронима Бербелека после Коленицы… Ты видишь лишь развалины и золу. И еще немного гноя Чернокнижника. Так что, в этом наверняка имеется и какая-то доля эгоизма. Тем не менее, и для вашего же добра было оторваться от моей морфы, пускай и слабой, но ведь кровь делает вас податливыми — так что, лучше сбежать как можно скорее, пока глина твердая. Я так считаю. До сих пор я в этом сомневался, но когда вас увидел… — Он выполнил неспешный жест левой рукой, той самой, с перстнем, как бы обрисовывая в полутьме силуэт парня. — Тебе сколько лет?

— Шестнадцать. Почти.

— Так. А Алитее уже исполнилось четырнадцать.

— В децембрисе.

— Опасный возраст, человек в это время наиболее податлив; нужно быть чрезвычайно осторожным — под какой морфой жить, чем напитываться. Вы же не хотели бы лет через двадцать распознать в себе отпечаток, — тут он стиснул пальцы в кулак и опустил на поручень, — отпечаток моей руки.

Абель был явно смешан. Он ерзал на сидении стула, чесал себя в голове; взгляд ежесекундно убегал от отца — к статуе, книжкам, цветным пирокийным абажурам.

— Не знаю, может вы и правы. Но, — тут ему не хватило слов, и он начал снова: — но ведь это всегда действует в обе стороны: если вы настолько переменились, если столько потеряли, то чья морфа вернет и отстроит более истинного Иеронима Бербелека, как не морфа родных его детей?

Пан Бербелек был изумлен.

— Не понимаю, что это ты себе представил. Прости, но ведь это не сказка: приезжаешь, спасаешь отца, счастливое семейство, героические дети…

— Но почему же — нет? — Абель даже наклонился в сторону Иеронима. — Почему нет? Разве собаки не становятся подобными своим хозяевам, хозяева — своим собакам, муж с женой друг на друга не становятся похожи, ведь даже у женщин, проживающих под одной крышей, кровь идет в один лунный день? Уж если ребенок представляет эйдолос родителя, настолько же и родитель представляет эйдолос ребенка.

— Ты долго над этим раздумывал? — фыркнул эстлос. — Ты чего себе намутил?

Абель выпустил воздух из легких — сгорбился, уставив взгляд на носки собственных ног.

— Ничего.

Пан Бербелек тоже склонился вперед, сжав плечо сына. Парень глаз не поднял.

— Что? — повторил Иероним, намного тише, чуть ли не шепотом.

Абель покачал головой.

Пан Бербелек не настаивал. Ждал. Часы в холле медленно выбили одиннадцать. На улице пьяница наяривал неприличную частушку, после этого его цапнула городская стража — это они тоже услышали в ночной тишине. Всякое мгновение в погруженном в темноту доме что-то потрескивало и поскрипывало — дыхание старого жилища. Пан Бербелек руку не забирал.

— В Бресле, в академической библиотеке, — пробормотал Абель, — когда я изучал историю полян… В конце концов, все сводится к новейшей истории, к окружающему миру. Учитель порекомендовал мне Четвертый сон Чернокнижника Крещева. Так вот, вы есть там, в указателе.

— Ага. Ну так.

— Осада Коленицы, 1183, целая глава. Крещев называет вас «величайшим стратегосом наших времен». Конечно же, я и раньше слыхал, и от матери…

— О?

— И я подумал: из его семени зачатый, из его Формы, так что все естественно… Это благородная мечта — пойти следами собственного отца. Стратегос Абель Лятек. Вы будете смеяться.

— Мой отец, твой дед, он был канцеляристом урграфа.

— Вы будете смеяться.

— Нет. Задатки в тебе есть, ведь это же ты уговорил Марию, чтобы она выслала вас ко мне, правда? Хотя ей и не хотелось. Но, в конце концов, ты ее так слепил, что она сама себя убедила, будто с самого начала идея принадлежала ей.

Абель только пожал плечами.

Пан Бербелек отпустил руку сына, выпрямился. Что-то в нем ломалось, формировался конвекционный поток эмоций; нечто, чего он не осмеливался назвать амбицией — предсказание огромного голода удовлетворения, желания гордости. Я мог бы еще быть великим! Снова мог бы вырости под самое небо! В теле Абеля. Ибо лишь только Форма бессмертна. Мог бы! Могу!

— Не очень знаю, как ты все это представляешь, — буркнул Иероним, сохраняя безразличие на лице. — Ты же видишь, кто я сейчас. Скорее уже, это я рядом с тобой буду вести себя по-ребячески, чем ты рядом со мной возмужаешь.

— Не думаю.

— Не думаешь.

— Ты вошел в комнату, секунда, две — и мы не могли оторвать от тебя глаз. Так звезды и планеты кружат вокруг Земли.

— Иди-ка ты лучше спать, а то начинаешь говорить словно поэт. Какие у вас планы на завтра?

— Ммм, ясное дело, осмотреть город.

* * *

Княжеский город Воденбург был заложен в 439 году Александрийской Эры в качестве речного форта в устье Меузы, который должен был обеспечивать безопасность внутреннего речного плавания и брать пошлину для локального македонского наместника. Существовавшие здесь ранее рыбацкие деревни были уничтожены неоднократными набегами — сегодня от тех деревушек, равно как и от первоначального римского форта не осталось ни малейшего следа.

В первые века После Упадка Рима, во времена Войн Кратистосов, когда в Европе и Александрийской Африке только устанавливалось политическое и хилеморфное равновесие, Воденбург завоевал значение в результате бешенного морфинга бассейна Рейна. Именно там проходил фронт, зона наложения корон кратистосов. Долгие годы еще земля не годилась для поселения, равно как и Рейн для плавания судов.

Тем не менее, до седьмого века ПУР Воденбург оставался всего лишь столицей малой провинции королевства франков. Только лишь после 653 года, после изгнания кратисты Иллеи, когда давление кратистосов на керос Европы несколько ослабел, Неургии удалось выбить себе относительную независимость. Ее столица со временем завоевала имя и значение одного из главных купеческих городов Европы. В течение нескольких веков Воденбург даже был резиденцией одного из меньших кратистосов, который вполз в просвет между антосами соседствующих Сил. А уже Сила Формы Григория Мрачного позволила Воденбургу до конца затмить прирейнские граничные города и южные франконские грады.

Колонизация Хердона и начало трансокеаносской торговли в крупном масштабе инициировали эпоху благоденствия. Была открыта академия, начала деятельность одна из первых на севере факторий воздушных свиней, слава и изделия здешних стекловаренных заводов доходили до самых отдаленных уголков света. Верфи работали на полную катушку; персидские, еврейские и готские кварталы непрерывно разрастались. Сюда отовсюду тянулись текнитесы высоких искусств и ремесел, математики и алкимики — ведь именно здесь, в Воденбурге, Ире Гауке изобрел пневманон. Воденбург был третьим городом, после Александрии и Москвы, где была установлена система пирокийного уличного освещения…

В настоящее время князь формирует проект высокого подушного налога, чтобы профинансировать интенсивный морфинг кероса всей Неургии, способный обеспечить калокагатическую Форму — совершенство духа и тела — которой совершенно бесплатно пользовались города-резиденции более альтруистичных кратистосов. Неургия должна была заплатить за это громадные деньги, на многие годы нанимая на тяжкий труд целые полки текнитесов. Но проект принес самому князю огромную популярность среди простого народа, ведь аристократия и богатые купцы, которые в большей части и правят Воденбургом, так или иначе пользуются услугами текнитесов, просто они опасаются наплыва под филантропическую Форму эмигрантов со всей северо-западной Европы. Город, известный в Европе как Столица Бродяг, и так уже лопался по швам.

Антон рассказывал о всем этом, ведя брата с сестрой по залитым утренним светом улицы. Абель с Алитеей намеревались отправиться сами, но пан Бербелек настоял; сначала он вообще хотел предоставить им карету, но в конце концов — впрочем, ему нужно было куда-то отправиться по делам — он согласился на то, чтобы их сопровождал сын Порте. Антон взял с собой длинную дубинку «пожалте» и свисток для стражников.

В первый момент они направились к порту — панорамный вид и наклон почвы ведут к морю всех нерешительных. Но, поскольку они сворачивали всякий раз, когда только что-нибудь заинтересовывало Абеля или Алитею, то вскоре очутились в самом сердце нового персидского квартала — на широкой и прямой пальмовой аллее, среди искусной архитектуры арабских домов, украшенных цветастыми узорами по белой штукатурке; над плоскими крышами вздымался толстый гномон минарета.

Впервые в жизни увидели они живые пальмы, известные им до сих пор только из книжек. Алитея подошла, провела ладонью по шершавому стволу.

— Но они же нигде в этом круге Земли больше не растут, правда? — морщил брови Абель. — Это какая-то порода, морфированная для большей стойкости к морозам?

— Да нет, скорее всего, это не так, — ответил Антон. — Тут вокруг полно измаилитских демиургов и текнитесов. Вот, к примеру, дом Гайбы ибн Хассая, княжеского ювелира; так что они спокойно могут высаживать пальмы, зербиго и апельсины.

И действительно, воздух в этом квартале казался чуточку теплее, во всяком случае, пах он совсем по-другому. Абель пытался различить экзотические благовония: ладан? корица? бекшта? Понятно, что их окружал и обычный запах города, то есть, смрад, вонь громадной людской толпы и сбитых на небольшом пространстве людских жилищ. По аллее грохотали повозки, быстрым шагом куда-то направлялись десятки, сотни прохожих — большинство из них было в традиционных измаилитских джульбабах, джибах, шальварах и тарбушах; женщины — в ослепительно цветастых одеяниях, украшенные одинаково тяжелой, что и дешевой бижутерией. По виду татуировок и морфингу кожи можно было узнать мусульман.

— Хотелось бы ее когда-нибудь увидеть!

— Что?

— Ну, эту их страну. Пальмы, солнце, львов. Ты понимаешь — пустыни, пирамиды…

— Ага, и еще скорпионов, мантикор, ифритов, гиен, стервятников, джиннов, вшей, москитов и малярию.

Алитея показала брату язык.

В последний момент тот удержался от того, чтобы инстинктивно не состроить и ей мину. Нужно с этим покончить, ведь я уже не ребенок. Разве стратегос строит из себя на людях дурака, устраивает ссоры с сестрой? Стратегос всегда хранит гордое молчание.

Понятное дело, это тоже в чем-то было инфантильностью. Разве дети не играют в стратегосов и аресов, кратистосов и королей, не притворяются серьезными — становясь еще более смешными в этом своем подражании? Так что стыда никак нельзя было избежать: безразлично, то ли поддаться инстинкту, либо ему противостоять. Абель отвел взгляд.

Но он помнил, что, столь часто, повторяла мать. Особенно, когда сам он жаловался, как они везде опаздывают по причине ее бесконечного просиживания перед зеркалом — тогда это был ее любимый ответ, произносимый, как казалось, не задумываясь — тем не менее, правдивый в своей банальности.

— Характер рождается из отработанных навыков. Кем бы ты ни притворялся, лишь бы только последовательно, тем ты в конце и станешь. Это отличает нас от животных и низших существ, их Форма всегда рождается снаружи, сами они измениться не в состоянии. — При этом она улыбалась ему в серебристом отражении. — Не стони, потерпи. Красивых женщин всегда ждут.

Мать вырабатывала в себе навык красоты, не позволяя себе забыть об этом хотя бы на минуту. Даже если она никуда не выбиралась с официальным визитом, куда-нибудь на прием или бал, либо сама не принимала гостей — все равно, ни на шаг не отступала от заранее запланированного представления самой себя. Иногда ее красота буквально подавляла. Абель так до конца и не поборол в себе той набожной робости, с которой в детстве входил в ее покои. Спальня, гардероб, ванная, кабинет — здесь ее антос въелся глубже всего. Воздух всегда был наполнен смесью раздражающих и вызывающих головокружение запахов, густая взвесь экзотических духов и цветов, заполнивших оконные вазы. Сам свет обладал здесь иным оттенком — более мягким, тускловатым. Заглушаемые звуки немедленно умирали. Здесь не существовало ни прямых углов, ни резких краев. Все предметы либо, по сути своей, оказывались составленными из деликатных меньших элементов, либо уже распались на тысячи кусочков, во всяком случае — они уже находились в ходе этого процесса, разбитые на какие-то висюльки, покрытые кисточками и френзелями, затерянные в своих собственных орнаментах. Мать появлялась среди них в шелесте кружевных платьев, предшествуемая размытым отсветом их ярких красок и оглушительным благоуханием своих духов — черноволосая королева, кратиста его сердца. Ну что мог он сделать перед лицом такой Формы?

Абель не верил, будто ему удалось склонить мать к чему-либо. Отец ошибается — она с самого начала, видимо, уже носилась с мыслью отослать их в Воденбург. Правда, угадать ее намерения легко никогда и не удавалось, она никогда их с ним не обсуждала (или она это делала с Алитеей?), он уже привык к неожиданностям. Мать управляла их жизнями с бархатным деспотизмом. Точно так же было и в последние дни перед отъездом — и их, и матери. Вдруг в доме начали появляться кучи никогда ранее не виданных Абелем людей, в странную пору, в странных костюмах, под странной морфой — страха, гнева, ненависти, отчаяния. Он видал их сквозь приоткрытые двери, в зеркальных отражениях из-за залома коридора, как они быстро прокрадывались в комнату матери или оттуда, иногда даже без сопровождения служанки. Алитея считала, будто бы это были гонцы, будто бы мать доверяла им какие-то секретные письма. Но иногда случалось и нечто большее: как-то ему удалось подглядеть бедно одетую женщину и пожилого вавилонянина (о его происхождении Абель догадался по бороде и шести пальцам на руках), как они выходили из кабинета матери, сжимая тяжелые, продолговатые свертки. На следующий день, в гимназиуме, Абель услышал сплетню, будто бы урграф был таки убит, будто все это были интриги аристократов-чужеземцев. Когда он возвратился домой, мать уже собиралась. Алитея сидела на ступенях лестницы и грызла ногти. — Говорит, что ее арестуют. Говорит, что ей нужно бежать. Мы тоже должны. Нас отошлет. — Куда? — Подальше отсюда. — Тогда только Абель подумал про Иеронима Бербелека в неургском Воденбурге, это было словно откровение: оказия! отец-стратегос! ведь я же сын легенды! Мать выслушивала его аргументы, стоны и крики, не переставая собираться, что-то быстро набрасывая на листке и подгоняя слуг. В конце концов, она заявила, что поговорят об этом завтра. Она поцеловала его в лоб и вытолкнула за двери. А утром оказалось, что уехала ночью, забирая с собой всего лишь две сумки, и даже не в повозке, а верхом, с одной запасной лошадью. Весь багаж Абеля и Алитеи уже был погружен на речную барку. Их ждало короткое письмецо: Отправитесь в Воденбург. Отец вами займется. Дом был уже продан, деньги распределены. И они поехали.

Так действительно ли он подкинул матери идею, которая, в противном случае, ей и не пришла бы в голову? Склонил ли я к чему-нибудь ее этими своими многочасовыми воплями? Так или иначе, во всем этом не было никакой тонкости, которую Иероним приписывал начинаниям Абеля. Всего лишь детское упрямство. Он помнил, как сильно следил за тем, чтобы не выявить своих истинных мотивов — и как же свалял дурака и сделался смешным. В столкновении с ее Формой, в материнском антосе — он всегда останется ребенком, и никем другим. Так как же отец не мог этого не видеть?

Я позволю ему думать, будто сумел склонить мать к своей воле — но это неправда, неправда.

— В восемьдесят седьмом здесь вспыхнул гигантский пожар, — продолжал Антон, — весь квартал сгорел дотла, тогда, в основном, строили из дерева. В Старом Городе ничего изменить уже было нельзя, но в новых кварталах князь приказал устраивать большие расстояния между домами, определил минимальную ширину улиц, установил запрет пользования открытым огнем в бедняцких жилищах, хотя, естественно, никто этот закон не выполняет. Тогда же были какие-то стычки на фабриках, пошли слухи, будто кто-то из демиургов Огня имел здесь измаилитскую женщину, и, понимаете, той ночью дал жару, хи-хи-хи. Опять же, в восемьдесят девятом… Да не давайте вы ему никаких денег. А ну пошел, зараза!

Оказалось, привязался какой-то какоморфный нищий — третье ухо на лбу, пронзающие кожу кости, длинный хвост, из жабр течет какая-то слизь — и, запинаясь, начал вымаливать у Алитеи грошик, ну полгрошика, будьте так добры. Антон отогнал его ударами дубинки по ногам.

Ничего удивительного, что он привязался именно к Алитее: даже в дорожном костюме (потому что «Окуста» с остальным их гардеробом еще не прибыла) она приковывала внимание, фокусировала на себе взгляды прохожих, родная дочь Марии Лятек. Разве не такое бессмертие было обещано людям? От отца к сыну, от матери дочери — то, что никогда не умирает, манера говорить, способ мышления, манера двигаться, проявлять чувства и скрывать их, способ жизни и сама жизнь, сам человек. Морфа столь же неповторима, как и стиль письма, она отпечатывается словно перстень в воске, одинаково — как от женщины, так и от мужчины. И правильно Провега поправлял Аристотеля: Форма выше пола, и это от Формы зависит сила семени, а не наоборот. Достаточно поглядеть сейчас на Алитею: волосы мастерски сплетены в восемь косичек, темно-синие кружева вокруг шеи, из тех же кружев сделаны перчатки, наполовину расшнурованная кафторская митани, эгипетский лен стекает с плеч накладывающимися одна на другую складками — белизна на синем и на белом, широкие, черные шальвары высоко в талии поддерживаются многократно перевязанным в талии поясом, каблучки кожаных башмачков высотой ровно в четыре тука. Абель мог поспорить, что ее сегодняшние благовония еще недавно принадлежали матери, он знает этот запах, и уж наверняка узнает этот взгляд, которым Алитея проводит нищего: поднятый подбородок вместе с выпрямленной спиной и отведенными назад плечами, наморщенными бровями — сейчас она уже никому не покажет язык, сейчас она кто-то другая.

Неужто всему этому мать ее научила? Нет, наверняка, нет, такому не учат. Было достаточно, чтобы Алитея часто находилась с ней, что жила в ее ауре.

И я ведь тоже ничего большего от отца не желаю.

— Вы тут всегда бьете нищих? — холодно спросила Алитея у Антона.

Слуга оскалил зубы.

— На самом деле, эстле, значительно чаще нищие избивают прохожих.

Они ненадолго присели в садике амиданской таверны. Антон заказал кападдокийский согревающий напиток из дикого меда. Он указал на рисунки, покрывающие стены таверны, и на цвета вывески над входом.

— «Под Четвертым Мечом». Такие страны, как Неургия, балансирующие на самом краю антосов Сил, не подавленные какой-либо морфой, привлекают всякого рода изгнанников, лишенных наследства, лишенных земли и хозяина, остатки несуществующих народов, затерянные диаспоры. — Слуга наслаждался собственным рассказом. Наверняка, он просто повторял слова какого-то эстлоса — его выдавала чужая форма высказывания. — После бегства Григория мы пережили их истинный потоп. По-моему, именно тогда пал Пергам…

— Тысяча сто тридцать девятый, — вмешался в рассказ Абель, отставив чарку. История ли это еще, или уже политика? Видимо, именно здесь и проходит пограничная черта. И вообще, как говаривал прецептор Янош, история — это политика, о которой рассказывают в прошедшем времени. Абель был внимательным учеником. Разбор царства Третьего Пергама дополнил союз Нового Вавилона с Уралом. Словно кольчатые шестеренки железной макины сцепились на землях Селевкидов короны Семипалого и Чернокнижника. Когда-то в Амиде имела свою резиденцию кратиста Иезавель Милосердная, сохраняя древнюю Форму царства Пергама; она удрала первой. Державу разодрали пополам — амиданская провинция досталась Чернокнижнику, пергамская провинция досталась Семипалому. Всех Селевкидов вырезали до одного. Лишь в пергамской диаспоре ходили слухи и легенды о спасшемся потомке царской крови, который когда-нибудь — как и во всех легендах подобного типа — вновь взойдет на трон Амиды; ведь один раз Селевкиды уже возвращались, покончив с владычеством Атталидов! Тем временем, беженцы пытались удержать и передать своим детям морфу уже не существующего народа — что было возможным уже только вдали от родины, которую постепенно, поколение за поколением, проедали ауры завоевателей. Но даже здесь, даже в многокультурном Воденбурге беженцы не находились в безопасности. Язык, одежда, кухня, священные цвета — они спасались этим. Но, в конце концов, и они утратят собственную морфу, когда последующее поколение, рожденное на чужбине, окажется, скорее, амиданскими неургийцами, чем неургийскими амиданами. Так вот умирают народы.

С пальмовой аллеи они свернули в более низкие предместья. В тенистых улочках здесь непрерывно длился один огромный сук — база. Казалось, будто каждый обитатель этого квартала чем-то торгует, что-то продает, во всяком случае, готов продать, достаточно было выразить хоть малейшую заинтересованность его, торговца, одеждой, домом, имуществом, детьми. Товары выкладывались на ступенях, в окнах, на балконах, непосредственно на земле или на импровизированных стойках. Антон тут же объяснил, что здесь и в самом деле верят в «лавки глупцов» — только глупец подошел бы и начал непосредственную торговлю. Достаточно начать беседу с торговцем, достаточно, чтобы он тебя коснулся, взял за руку — и не заметишь, как пройдет час, а ты останешься с кучей ненужных вещей, потратив все свои деньги до последнего гроша. Как говорит неургийская народная мудрость, каждый второй измаилит — это демиург жадности. А здесь, в Воденбурге, можно встретить персов, индусов, арабов, негров и эгиптян, прибывших прямиком из-под солнца Навуходоносора. Неургийцы все еще видят в них экзотических магои, которые обыкновенных, «глиняных» людей без труда склоняют к своей морфе. Тут не было ясно, разделяет ли Антон эту уверенность или нет, когда он столь обширно рассказывал про воденбургские обычаи и объяснял ритуалы. Покупать следует только через посредника или, по крайней мере, сохраняя определенную дистанцию, не отзываясь, лишь показывая на конкретные товары длинной палкой. Свои заказы Абель с Алитеей передавали Антону шепотом. Он всякий раз начинал с того, что указывал на совершенно иной предмет. Толкучка в это время была настолько большой, что брат с сестрой не раз меняли собственное мнение, неуверенные в собственных желаниях под расходившимся керосом.

И так вот, из улочки в улочку, с одной площади на другую, а за углом всегда находилось нечто еще более привлекательное — выходило на то, что они никогда отсюда не выберутся. Никто не может полностью выстоять перед морфой сука, даже бедняка можно запутать в паутине бессильных желаний; особенно бедняка. Среди всего прочего Антон купил изящный готский канджар из черной, пуринической стали, с рукоятью, вырезанной в виде головы священной кобры (для Абеля) и деревянный пифагорейский кубик вместе с набором ножных браслетов, изготовленных, якобы, во времена первого нашествия Народов Моря (для Алитеи).

И они наверняка бродили бы так до самых сумерек, если бы не неожиданное движение толпы, подхватившее их за собой — людская река выливалась между домов прямиком на северные луга. Не успели они сориентироваться, о чем, собственно, говорят окружающие их люди, что покрикивают возбужденные дети, опережавшие их бегом целыми кучами — Абель с Алитеей уже стояли в первом ряду зевак, охваченные той же самой морфой бескорыстного любопытства, засмотревшись на неспешное шествие повозок и животных.

В первых рядах достойно шли элефантийные морфезооны: индийские берберы и вавилонские бегемоты, покрытые шерстью с карминовыми полосами, укладывающимися в спиральные узоры. С гигантских туш берберов свисали, почти что заметая землю, желтые штандарты со стилизованными надписями на пракрите. На спинах элефантов, на шее и за лопатками сидели полуголые всадники, худощавые мужчины и женщины из под азиатской морфы, которые были, как догадался Абель, укротителями, демиургами зверей. У всех у них была серо-коричневая кожа и длинные черные волосы, связанные толстыми узлами; по ним прохаживались десятки, сотни мух и других насекомых, тучи тех же насекомых кружили у них над головами, чтобы тут же покрыть тела бестий. На топорно вытесанные морды вечно сгорбленных бегемотов была наложена сложная упряжь, заслоняющая им глаза, рядами крючьев и цепей пробивающаяся сквозь поморщенную шкуру и твердую кость вовнутрь пасти и в самую средину угловатого черепа. Бегемотов первоначально сформировали для войны, и все так же, во всех своих видах, они отличались податливостью к неожиданным, внезапным приступам ярости, в которых зверь бросался прямо перед собой, раздавливая, растаптывая и разбивая все на своем пути; а поскольку их сформировали таким образом, чтобы их было максимально трудно уничтожить, лишь немедленное уничтожение мозга животного давало какую-то гарантию удержания такого бешеного натиска и атаки. Укротители, в теории, могли управлять бегемотами, но большинство цивилизованных стран не впускала зверей в собственные границы без надетой на них «упряжи смерти». Теперь же, с каждым шагом пары чудищ — бух, бух, тряслась земля — у зевак из уст вырывались пугливые вздохи, и линия толпы волновалась — полшага вперед, полшага назад, Абель с Алитеей двигались вместе с остальными; Абель стиснул сестру за руку, и они следили за животными симметричными взглядами. В следующую очередь, уже за морфезоонами, катились высокие повозки, которые тянули парные упряжки ховолов. На открытых платформах представляли свои умения акробаты, жонглеры, демиурги огня, воды, воздуха и железа, иллюзионисты и магои. Вдоль каравана, от самого его конца, теряющегося в клубах пыли на спускающейся с северных холмов дороге, до сворачивающей на луга головы похода, скакали на тонконогих зебрах всадники, хриплыми голосами издающие короткие окрики на нескольких ломаных языках попеременно и размахивающие дзунгуоньскими факелами, из которых выстреливали фонтаны цветастых искр.

Абель не различал выкрикиваемых визгливых слов, но он и не должен был. Парень тихо рассмеялся, склоняя голову к Алитее — морфа детской увлеченности притянула их к себе.

— Цирк приехал!

Δ

БОГ В ЦИРКЕ

«Циркус Аберрато К’Ире», гордящийся традициями, доходящими еще до римских пандаймониев, и объявляющий себя крупнейшим передвижным зрелищем в Европе, этой весной начал вояж вокруг континента, направляясь вдоль северного побережья Франконии, и Воденбург очутился у него на пути пятым по очередности.

Цирк и вправду был большим: две сотни людей, полтысячи животных, несколько десятков массивных повозок. На воденбургских лугах он расположился концентрическим созвездием пестрых шатров, оставляя в средине пустой круг арены. Ночью там в землю вкопали три высоких столба для акробатов. Клетки и загородки с животными были организованы в закрытый зверинец с северной стороны обоза; от зевак, желающих поближе поглядеть на экзотических зверей брали по полгроша. Аберрато зарабатывал, но Аберрато и тратил — большие суммы он выплачивал воденбургскому текнитесу погоды, старому Ремигию из Плачущей Башни, чтобы тот, по крайней мере, попытался обеспечить несколько дней без дождя. В случае портовых городов сложно было иметь уверенность, тем более, в портах со столь большим движением, с кораблями, постоянно входящими в залив и выплывающими из него. Тем не менее, в первый день выступлений небо оставалось безоблачным, с востока дул теплый ветерок, и пан Бербелек позволил вытащить себя из дома без особого сопротивления — хотя, может он и вправду хотел доставить удовольствие сыну и дочке? Благодаря его, Алитея робко улыбнулась — долгий взгляд из-под черных ресниц, ямочки на щеках, бессознательно наматывает волосы на пальчики — и ледяной коготь разодрал сердце Иеронима.

По традиции западный квартал зрительных мест предназначался для богатых горожан, то есть тех, кто мог заплатить за сидячее место. Здесь поставили несколько рядов кресел и стульев, правда, несколько потасканных, за ними еще дюжину лавок; остальные зрители должны были толкаться возле высоких барьеров, ограждающих арену. Большая часть зрелища должна была произойти выше уровня земли — либо на столбах и растянутых между ними канатах, либо на поспешно возведенной цирковыми ремесленниками сцене высотой в пять-шесть пусов, где сейчас, перед началом выступлений труппы Аберрато, выставляли свои вульгарные пантомимы местные актеры. Но вот выступления зверей и некоторые фокусы демиургов стихий не могли быть представлены нигде иначе, как только внизу, на земляной арене, так что стоящие подальше их просто не увидят. Пан Бербелек заплатил несколько дополнительных грошей и обеспечил себе четыре места в первом ряду. Четыре — дело в том, что он намеревался совместить приятное с полезным и пригласил Ихмета Зайдара. На такого типа выступления в Воденбурге всегда приходили чуточку раньше, относясь к ним как к светским событиям. Иероним надеялся обговорить в это время с нимродом дела компании, тем более, что Абель с Алитеей сразу же куда-то исчезли.

Но только лишь мужчины уселись, закурили свои никотианы и обменялись парой слов, из-за спины раздался трубный голос рытера Кристоффа Ньюте:

— Аа! Аааа! Так вы тоже пришли! А я как раз думал, чтобы вытянуть тебя! Где же эти твои дети? Погоди, сейчас присядем. Эсфирь, Павла и Луизу ты же знаешь. Но, но, познакомьтесь, мои дорогие, с нашим нимродом, Ихмет Зайдар, Ихмет Зайдар, кто-нибудь, передвиньте-ка этот столик, ну, садитесь уже, садитесь, фу, душно как, словно в бане, с этим нашим склеротиком Ремигием оно всегда так, помнишь, как мы заказали успокоить те бури в девяносто первом, могу поспорить, что наш сукин сын их сам вызывал…

Кристофф явился с женой, Эсфирью, с дочкой и зятем. Как следовало ожидать — и что пан Бербелек прекрасно помнил по собственным визитам в доме Ньюте — в присутствии хозяина семья молчала, голос имел один только рытер. Какие-то шансы переломить Форму имел лишь Павел, не имевший кровного родства с Кристофом и бывший под его влиянием короче всего. И действительно, время от времени ему удавалось вставить одно или два предложения.

Пан Бербелек позволил Кристофу говорить — ну кто умный станет пытаться остановить водопад? — но не обращал внимания на слова и не вникал в их содержание. Впрочем, Кристофф обращался сейчас к Зайдару, перс же вежливо улыбался ему и кивал головой. Иероним пока же блуждал взглядом по лугам, между шатрами, повозками, над головами толпы и в самой толпе. Зрители прибывали постепенно, а вместе с ними — продавцы цветов, зонтиков, вееров, сладостей, вина, топорно сколоченных стульчиков, карманники, нищие и подпольные демиурги тела, все громко расхваливающие собственные товары и услуги; шум людских голосов накрывал луга толстым одеялом. Чем большая толкучка собиралась, чем больше накапливалось людей, тем явнее пан Бербелек чувствовал нетерпение и возбуждение приближавшимся зрелищем. Он прекрасно понимал, что большая часть удовольствия от подобного рода представлений бралась не в самих чудесах и штучках, которые ты видел, но в самом факте, что ты смотришь на них с другими, десятками и сотнями иных людей. Ничего удивительного, что выходящие на сцену актеры перед неприязненно настроенной аудиторией теряют голос и способность двигаться. Так что им приходилось быть аристократами высшей марки, чтобы переломить ситуацию, повернуть форму, перетянуть публику на свою сторону…

Пан Бербелек вздрогнул, остановив взгляд на линии боковых загородок; рука с никотианой зависла у самого рта. Эстле Шулима Амитасе — заплатив стражнику и отослав невольника, входит в закрытую четверть зрительного зала. Она перехватила взгляд Иеронима и ответила движением веера вместе с легкой улыбкой. Пан Бербелек поднялся с места и отдал ей поклон над рядами пустых еще стульев и лавок. Выхода у нее не было, пришлось подойти к нему. Ньюте проследил взгляд Иеронима и прервал поток собственных слов; теперь уже молча следили за приближавшейся женщиной. Но у нее не дрогнула даже бровь, таинственная улыбка не изменилась ни на йоту, она не ускорила шаг, движения оставались такими же свободными; взгляды иных людей не могли изменить чего-либо в ней.

Пан Бербелек отбросил и притоптал никотиану; он стоял, сплетя руки за спиной, слегка склонившись вперед. Не отводя от эстле глаз, он считал удары собственного сердца. Она красива, красива, красива… Хочу, хочу, хочу… Эти зеленые глаза, глядящие исключительно на меня, эти длинные пальцы, сжимающиеся на моем предплечье, эти светло-золотые волосы под моей рукой, эти высокие губы под моими губами, эти улыбчивые губы — даже и не улыбчивые, выкрикивающие непристойности под морфой моего собственного желания. Хочу… Иди ко мне!

— Эстле.

— Эстлос.

Она подала ему руку. Иероним поцеловал внутреннюю часть запястья, слегка наклонившись (она была несколько выше его). Горячая кожа обожгла его губы, изумрудные глазки змеи-браслета глянули ему прямо в глаза. Он узнал и благовоние с берегов Нила — жаркий, животный запах, одновременно приятный и дразнящий.

— Позвольте, эстле, представить вам мою жену… — откашлявшись, начал Кристофф.

Все уселись. Между рядами проходил продавец сладких тюльпанов, и пан Бербелек, с мыслью об Абеле и Алитее, купил полдюжины. Шулима выдула щеку. Иероним подал ей один жареный цветок. Та куснула, быстро облизав губы, один засахаренный лепесток упал ей на грудь. Пан Бербелек протянул левую руку, медленно ухватил лепесток между указательным и большим пальцем, поднял ладонь, положил лепесток себе на язык, раскусил — сладость стекла по горлу, он сглотнул. Эстле Амитасе все это время находилась в неподвижности, внимательно следя за ним, лишь грудь легко вздымалась в ритме спокойного дыхания, над темным соском остался влажный след от лепестка.

— А я и не знал, что ты кристианка, — отозвался Ньюте, чтобы разбить форму неожиданной интимности эстлоса Бербелека и эстле Амитасе; всех остальных она замкнула в неудобное молчание. Рытер указал на ожерелье Шулимы с серебряным крестом.

— Ах, нет, — Амитасе подняла подвеску, как будто присматриваясь к нему впервые в жизни. — Это ломаный крест. Уже за несколько тысяч лет до Александра его использовали для магии и обрядов.

Как обычно, слушая ее голос, пан Бербелек пытался идентифицировать акцент Шулимы. Ее окский был мягким, с растянутыми гласными и нерегулярно появляющимся придыханием, как будто она обращалась исключительно к себе и говорила в секрете, приглушая голос перед чужими. Человек невольно тянулся к ней, склоняя голову набок.

— Так ты, эстле, интересуешься старинными культами? — вмешался пан Бербелек, чтобы поддержать беседу.

Шулима глянула на него над своим веером.

— Эти вещи все так же остаются опасными, — сказала она.

— Опасными?

— Старые боги так легко не уходят, — заметил Ихмет Зайдар. — Остается такое чувство, будто бы они были, все же, более… настоящими…

— Козлиная кровь и вой на Луну, — буркнул с презрением Кристофф.

Эстле Амитасе громко вздохнула.

— Неужто нам нужно сейчас об этом говорить? Мы пришли сюда развлечься, а не вести религиозные диспуты.

— Красота всегда притягивает внимание, — усмехнулся пан Бербелек, указывая глазами на серебряный гаммадион между грудей эстле.

— А жаль, — просопел эстлос Ньюте. — Я уж было понадеялся, что встретил сестру по вере. Но ведь должна быть причина, по которой ты, эстле, выбрала такой крест, раз уже тебе известно о его происхождении.

— Разве вкус определяет выбор религии? Не обижайся, только я не могла бы просто так носиться с изображением орудия пыток; в этом есть какое-то извращение.

— Го-го, вот этого я уже так не оставлю! — замахал руками иерусалимский рытер. — Подобные мнения провозглашают те, кто о самой религии мало чего знает, вот они и повторяют, что услышали, а слухи такие рождаются из сплетен, из ничего, из стечения случайных слов, самых мелких корреляций, из туманной формы. Что ты вообще знаешь о Кристе, эстле?

— Ммм, еврейский кратистос четвертого века александрийской эры, еще из диких кратистосов, одержимый местным еврейским культом, осужденный на распятие по политическому делу, но он успел затащить под свою Форму приличное число евреев. Якобы, на кресте этом он не умер, сумев удержать тело. Что еще? Кажется, он еще приписывал себе какое-то родство с Богом.

— Сыном, был и остается Его сыном!

— Никогда я не дарила особым уважением тех богов, — с еле заметной ироничной усмешечкой заявила Шулима, — у которых имеется и тело, и амбиции, желания и комплексы, враги, друзья и любовницы, дюжины детей — все человеческое. Люди стократно не равняются божественному.

— Таким, божественным, как раз и является Аллах, Бог мусульман, — прибавил пан Бербелек. — Правда?

Кристофф схватился за голову.

— Господи Кристе! Да что вы тут говорите! Ведь Мухаммад украл Его у нас, у него просто в голове помутилось под антосом Аль-Каабы, так что все у измаилитов и вышло перекрученным.

— Ага, так это, выходит, Бог Аристотеля? — допытывалась Шулима. — Тогда я ничего не понимаю. Как Он мог бы иметь сына? Зачем? Какой в этом смысл? Ведь все это никак не держится кучи.

Надув губы, она схрустела остаток тюльпана.

Кристофф громко фыркнул. Сейчас начнет рвать свои рыжие патлы, подумал Иероним.

— Мне всегда казалось, — вмешался Ихмет, щуря глаза, когда он задумчиво глядел над головами Бербелека и Амитасе на заходящее Солнце, — собственно, с самого детства… это как с шарообразностью Земли или кровообращением в теле — каждый человек, раньше или позднее, приходит к тому же, попросту наблюдая за миром и делая выводы. В том числе, и люди перед Аристотелем. Вопросы всякий раз одни и те же. Почему мир такой, какой он есть? Почему он вообще существует? Что было перед тем, откуда он взялся, каковы тому Причины? Мог ли бы он быть другим, а если так — то каким, если же нет — тогда, почему? Мы видим, как из форм простых проявляются формы сложные, как из пустоты рождается мысль; под пальцами демиурга из бесформенного сырья появляется сложный артефакт. То есть, и для мира должна существовать Цель, совершенная Форма, окончательная и бесповоротная причина, которая сама причины не имеет, ибо тогда мы должны были бы отступать в бесконечность. Но если вселенная, время, бытие вообще обладают началом, то начало это должно быть именно таким: беспричинным, абсолютным, замкнутым в самом себе, совершенным. От него происходят все Формы, он притягивает первоначально бесформенную Материю к видам, все более близким к нему самому: планеты, звезды, луны — ведь откуда бы они взялись в виде идеальных шаров, на идеально круговых орбитах, если из не навязанной морфы этого кратистоса кратистосов? — моря и суши, болото и камни, растения и животные, и люди, и люди мыслящие, а среди них демиурги, текнитесы, кратистосы — все более приближающиеся к Нему. Все мы живем в его антосе, вся вселенная располагается внутри Его ауры, и с каждым мгновением наш мир становится более подобным конечной Форме, все более конкретным, сформированным, совершенным, божественным. И в самом конце будет существовать лишь одна Субстанция: Он.

Перс говорил тихо, часто останавливаясь в поисках подходящего слова, а когда закончил, улыбнулся, извиняясь.

— Ооо, я и не знал, что вы такой софист! — покачал головой Кристофф.

— Недели, месяцы посреди океаноса… — пожал плечами нимрод. — Что остается? Пялиться в горизонт? Человек либо с ума сходит, либо, все-таки, доходит до некоей эвдаймонии, спокойствия духа, ммм, мудрости.

— Ну ладно, — вздохнула Шулима, переламывая застывающую морфу мгновения, — так что там с этим Богом кристиан? Совершенство не вмешивается в дела смертных, достаточно того, что оно существует.

— Ага! — Ньюте поднял выпрямленный палец. — Может ли совершенство обладать чувствами? Жалостью, к примеру. Сочувствием, милосердием, любовью?

Эстле Амитасе скривилась в сомнении.

— Ну вот, снова мы начинаем прибавлять к абстракции человеческие черты. И закончим Дзеусом или Герой.

— Поскольку ты, эстле, говоришь о Боге, который был бы логически непротиворечивым, я же говорю о Боге, в которого верят.

Шулима сделала неопределенное движение веером.

— Ведь это одно и то же. Кто поверит в квадратное колесо? Впрочем, о каком Боге только что говорил господин Зайдар?

— Признаюсь, что мне, как потомку зороастризма, — ответил нимрод, — ближе Бог Мухаммада, чем Кристоса. Вся эта история с посланием на Землю Его ребенка, и то, вроде бы, на смерть, во всяком случае, на муки, в опасности…

— Ох, именно в этом я и вижу жестокую правду, — издевательски засмеялась Шулима, пряча лицо за своим синим веером. — Проблема заключается в другом. Так вот, сначала следовало бы принять Бога, уже очеловеченного, а не абсолютную Форму Аристотеля, которая представляет собой наиболее очевидную догадку — но что-то, скорее, из сказок древних: Сурового Старца, Мать Любви и Плодородия, Кровавого Воина. И если у одного человека разум склоняется, скорее, к геометрическим мудростям, у другого — к прекрасным рассказам, от которых мороз идет по коже… Но никакой Бог не может быть таким и таким одновременно.

— А откуда же нам, смертным, знать, каким Бог может быть, а каким быть не может, а? — ужаснулся рытер.

— Мы вообще мало чего знаем, — согласилась Шулима. — Но мы продвигаемся от незнания к совершенству не путем принятия иррациональных гипотез, но таких, которые, в нашем незнании, из всех остальных кажутся нам самыми простыми и разумными.

— Но ведь я, эстле, не принимал никакой гипотезы, — заявил Кристофф, который уже явно отказался от тона легкого противоречия и отстраненности, в котором дискуссия велась перед тем. — Я поверил.

— Такое право у тебя было, он сильно отпечатался, многих повел за собой, никто не отрицает, что это был могучий кратистос. Даже если он и вправду умер на этом кресте. Но вот является ли это поводом, чтобы делать из этого креста символ религии? А если бы Кристоса приговорили к четвертованию, и он умер бы именно так. Что тогда? Символом стали бы топоры, пилы, ножи?

— Ты ничего не понимаешь! — Озлобленный Ньюте вскочил с места, снова уселся, дернул себя за бороду, за усы, опять встал и сел. — Это было искупление! Он умер за наши грехи!

— А вот это уже полнейший абсурд! — Амитасе тоже утратила свое предыдущее спокойствие, в ее голосе звучало явное раздражение. — Представь себе такого короля, абсолютного повелителя: вассалы нарушают его законы, они же доставляют ему всяческие неприятности, и вот вместо них — он наказывает собственное дитя. Разве стоит кто-либо над ним, навязывая принципы, определяя квоты обязательного страдания? Нет, слово короля всегда является окончательным приговором. Тогда, какова же единственная причина мук сына? Потому что король того хотел. Видимо, это доставляло ему удовольствие.

Лицо Кристоффа, и так обильно покрытое потом, вдобавок побагровело, когда он открыл рот для медвежьего рыка:

— Да что ты мне тут за глупости плетешь…!!!

— Хватит! — прошипела Шулима, с треском складывая веер; ее рука очертила горизонтальную дугу — жест сглаживания кероса.

И, пожалуйста, иерусалимский рытер замолк. Выпустив из легких воздух, он поудобнее устроился в своем кресле, моментально расслабленный, рассеянным взглядом водя по противоположной части зрительного «зала» цирка. Его семья озадаченно помалкивала.

Через какое-то время Кристофф вынул из рукава платок и вытер лоб.

Когда он вновь поднял взгляд на Шулиму, по его лицу невозможно было что-либо прочесть.

— Эстле, — склонил он голову.

Та ответила вежливым отворотом веера.

Что же это было? — размышлял тем временем пан Бербелек. Вместе с Ихметом они обменялись изумленными взглядами. Нимрод, вдобавок, казался развеселенным всей ситуацией. Быть может, текнитеса подобные вещи смешат — а может, это веселье тоже является всего лишь маской — уж слишком хорошо пан Бербелек помнил ломающий кости и разбивающий все мысли мороз Чернокнижника. Кто она, черт подери, такая? С такой морфой и вправду можно склонять к своей воле министров и аристократов. Действительно ли Бруге ее дядя, или она попросту убедила его верить в это? И я сам — действительно ли тогда я желал пригласить ее в свою иберийскую виллу? А сейчас — хочу, желаю, она ведь красавица — отважился бы я сейчас выступить против нее, сломать форму, к примеру, задать какой-нибудь вопрос — самый неподходящий, непосредственный, даже невежливый — смог бы или нет?

Только ему не дано было это выяснить. Появились Абель с Алитеей, вернувшись после посещения зверинца Аберрато К’Ире, и пан Бербелек взялся за ритуал представления их семейству Ньюте, Зайдару и Амитасе — очень спокойно, крайне вежливо: эстле Алитея Лятек тхыгатер Бербелека, эстлос Абель Лятек ыйос Бербелека.

Дети уселись в противоположных сторонах, Абель возле Луизы с Павлом, Алитея рядом с Шулимой и Ихметом.

Алитея в компании оказалась особой крайне разговорчивой, описания красивых, странных и отвратительных созданий тут же начали изливаться из нее щебечущим потоком слов; каким-то забавным образом она была одновременно забавной и благовоспитанной, маленькой девочкой и взрослее своих лет женщиной.

Пан Бербелек какое-то время наблюдал за ней, совершенно не зная, что и подумать. Никогда я ее не узнаю толком. Неужели это истинная морфа Алитеи-среди-людей? Они мои дети, только я не их отец.

Он склонился к Кристофу.

— В будущем ты уж лучше удерживайся от таких выступлений, — прошептал он. — Ты мне все дело портишь. Бруге еще может передумать. А пока она живет при дворе нашего любимого министра… Так что подумай получше перед тем, как раскрыть пасть, хорошо?

— Она сама начала, сама заинтересовалась. Я только отвечал.

— Кристофф!

— Да знаю я, знаю, что хам и кретин. Но ты тоже должен был меня перебить. Думаешь, обиделась?

— Посмотрим через неделю, когда Бруге объявит таможенные тарифы.

Слопав второй тюльпан, Алитея начала описывать очередные экспонаты из циркового зверинца — крылатых змеев и ледяных жаб. Луиза громко заявила, что она тоже должна сходить туда, они все пойдут туда после представления. Алитея машинально угостила ее цветком, одним простым жестом втягивая чужую женщину в форму доверенности.

— …или вот эти огненные копраки, — продолжала она на одном дыхании, — или такая штука, вырастающая из камня, то ли растение, то ли зверь, откуда они их вообще берут, сами морфируют? Откуда они берут таких безумных звероводов? Ведь это ни для кого не здорово.

— Знала бы ты, эстле, — проворчал Ихмет, — что мы, временами, вытаскиваем из моря. Последние — так вообще трудно сказать, из под какой формы оно берется, может, из Южного Хердона? Не знаю… Течения океаноса несут их десятки тысяч стадионов, в основном — останки, редко когда живых. Раньше мы знали все виды, места и сезоны появления, у меня есть такой вручную написанный атлас, в котором называются даже отдельные представители кракенов и морских змеев: «Буба Щербатый, в двадцать втором году раздавил «Суккуба IV», обломок мачты застрял под левым плавником, ни в коем случае не выливайте кухонные помои в воду» и тому подобное, действительно прелестно… А теперь? Ни в чем нельзя быть уверенным, все изменяется…

Пан Бербелек подавил усмешку, видя, с какой нескрываемой увлеченностью Алитея с Абелем слушают меланхоличные байки нимрода. Что ни говори, Бресля — это затхлая провинция Европы, приедет ли когда-нибудь туда цирк, подобный заведению Аберрато К’Ире? Понятно, что они сильно пережили то, что Мария покинула их, и собственны отъезд — но сейчас, без всяких сомнений, они переживают величайшее приключение своей жизни.

Увлеченность эту легко использовать, но она и сама по себе является могучей силой. Благословенная наивность, лучистое любопытство — неужто Абель, все-таки, был прав? Неужто я и сам потихоньку пропитываюсь их Формой…?

Второй раз уже улыбка гостила на его лице, и на сей раз пан Бербелек не стал ее подавлять.

— Так ведь не только в морях, — говорила эстле Амитасе, не прекращая ритмично обмахиваться веером — блестящая синь мерцала над ее грудями словно крыло райской птицы. — Только что я получила письмо от приятельницы из Александрии. Люди, возвращающиеся из-за второго круга, из-за Золотых Царств, какое-то время привозят странные вести — о деформированных, что их и узнать уже невозможно, джунглях; об уменьшившихся во множество раз стадах элефантов, газелей, тапалоп — все они тысячами гибнут в ходе своих миграций по саваннам. Иногда караван привозит останки — живого экземпляра в Александрию никак ввезти не получается, они держатся подальше от короны Навуходоносора. Только на юге, за границами его Формы, между слабыми антосами диких кратистосов — оттуда это все приходит. И из самого сердца джунглей. Ипатия посылает разведчиков, целые экспедиции с царскими софистами. Аристократия вообще устраивает для себя охоты, новая мода вот уже несколько сезонов… Так вот, читаю, что в этом году даже купцы присоединяются, финансируют собственные экспедиции. Наверняка задержусь там на пару месяцев, потом заеду в Иберию. — Тут она глянула на Бербелека. — Так или иначе, но Воденбург надо покидать, пока не наступило лето, и город стал совершенно невыносимым.

— Ты охотишься, эстле? — спросил нимрод.

— Поначалу из светских обязанностей, теперь для удовольствия, — засмеялась та. — И только лишь на благородную дичь. Но, в конце концов — разве не сам охотник облагораживает любую дичь, проявляя к ней собственное уважение в ритуале погони и сражения?

— Лигайон, Первая река, — Абель узнал цитату и похвастался собственными знаниями.

— Давно я уже хотел посетить Александрию… — робко начал было Павел. — Воистину, это же сколько поэтов прославляло калокагатию Навуходоносора? «Священные сады Паретене, кто увидал их ночью, под глазом светлым Фаросского Циклопа…»

— О, приезжайте, я приглашаю, приглашаю! — тут же затрепетала веером Шулима.

— Ты будешь мне нужен здесь, — отрезал Кристофф Ньюте. — Может, в будущем году.

— Может, — пожал плечами зять рытера.

— Да нет, правда же! — приподнялась эстле Амитасе. — Мне будет крайне приятно! Или, если у вас появится охота… — кивнула она Алитее. — Должна признать, что большинство особ, с которыми я тут познакомилась, я не хотела бы видеть компаньонами в путешествии; их мне вполне хватает во время одного — двух официальных обедов. В этом городе есть нечто такое… Зато вот солнце Александрии! Чем больше я об этом размышляю, тем сильнее становится мое решение.

Алитея с Абелем обменялись взглядами, затем, одновременно, они поглядели на Иеронима.

Пан Бербелек уже не улыбался. Нельзя поддаваться Форме без размышлений, ведь дело не в том, чтобы и вправду вернуться в собственное детство.

Но, не успел он открыть рот…

— Начинается! — Луиза указала на арену.

Мгновение назад актеры покинули сцену. Раздалась дробь невидимых барабанов, и в ритме этой дроби на подмостки вступил сам К’Ире, которого сопровождали два черноглазых сфинкса. Сказочные создания рыкнули, барабаны замолкли. К’Ире поднял руку с золотым скипетром — и все: ему не нужно было повышать голоса, ему вообще не нужно было что-либо говорить; достаточно было одного его присутствия, позы, жеста. Все разговоры тут же утихли; публика замерла, всматриваясь в ожидании в высокого гота. Без единого слова он завоевал их внимание; но ведь и они сами желали быть завоеванными, именно за это заплатили свои деньги.

— Тебя можно на пару слов, — шепнул перс, наклонившись к Иерониму.

— Сейчас? Что случилось?

— Похоже, что здесь находится один из нимродов Второй Гренадийской компании. Я его знаю, по-моему, постоянного контракта у него нет, можно было бы попробовать его переманить.

— Ммм, ну ладно.

Извиняясь перед сидящими, они поспешно прошли к боковому барьеру.

— Это какой же? — спросил пан Бербелек, выискивая среди всматривавшихся на арену лиц. К’Ире объявил первое выступление — зрелище начиналось.

— Я солгал, — сказал Ихмет. — Никого я не видел. Как долго ты знаешь эту женщину?

— Чего? Кого?

— Эстле Амитасе, так ведь? Ее.

— Что ты имеешь в виду?

— Нет, сначала ответь. Так как долго?

— Этой зимой она прибыла в Воденбург из Бизантиона. К дяде — никогда не виденная племянница министра. Нас представили друг другу на каком-то приеме, то ли в децембрисе, то ли в новембрисе.

Перс скривился, дернул себя за ус. После этого сунул руку в карман и вынул янтарную коробочку с никотианами, угостил Бербелека. Иероним, подчиняясь форме Зайдара, молча принял никотиану. Они закурили.

Нимрод оперся плечом о деревянную переборку. Не поворачивая туловища, он повернул голову, оглянувшись над плечом к первому ряду — пан Бербелек провел его взглядом. Они видели только верхнюю часть спины Шулимы и ее головы — светлую корону волос, словно предчувствие короны невидимой, ажурного ее антоса. Женщина увлеченно следила за выступлениями демиургов какоморфов, глядя на арену вместе с остальными, и не почувствовала взгляда мужчин.

— В тысяча сто шестьдесят шестом, — неспешно начал Зайдар, прерываясь всякий раз, когда толпа издавала испуганные окрики или громкие вздохи восхищения, — я перестал работать по охране караванов Благовонного Пути и принял первые заказы на средиземноморских трассах. Плавал я, в основном, на кафторских галерах: Эгипет, Рим, Кноссос, Гренада, Черное море. Царь Бурь вновь переместился на небе — это уже был конец спокойным плаваньям по Средиземному морю. И тогда же, как ты наверняка помнишь, Чернокнижник в третий раз покинул уральские твердыни и пошел на юг — хану пришлось бежать через Босфор. Бизантион готовился к войне, он привлекал к себе стратегосов, аресов, даже нимродов; султан нанял себе Хоррор. Я плавал и туда, и в Крым. Летом в Крым прибыл Чернокнижник. Князь Херсонеса ему покорился. Все это происходило публично, над самым портом, на террасах крепости; все деревья срубили и разрушили стену, чтобы не заслоняли вид. Ты должен был видеть картины и гравюры. Я же там был. Куда не глянешь — толпы. В конце концов, как часто у смертного возникает оказия поглядеть в лицо кратистосу?

Пан Бербелек оставил вопрос без комментариев.

Ихмет Зайдар прервал рассказ, чтобы выпустить округлое облачко дыма.

— Все стояли на коленях. Даже если и удавалось подняться, спину выпрямить было ой как тяжко — в тот день мы все до одного были рабами. Жара. У нескольких десятков женщин начались преждевременные роды — ты наверняка слышал про этих «детей Чернокнижника». Картины представляют лишь сам момент того, как Хесара присягает на верность; это произошло утром. Но потом ведь были бесконечные процессии, речи, благословения, казни. Чернокнижник сидел на громадном троне из челюсти морского змея — это как раз картинкам соответствует. И у него имелась собственная свита: сенешаль, гвардия аресов, два наместника Юга, понятное дело, Иван Карла. А вот справа, в тени балдахина, сидела женщина в богатом кафторском платье. Неоднократно Чернокнижник склонялся к ней, они разговаривали — я сам видел, они смеялись. Золотые волосы, александрийские груди, брови-ласточки, сидела прямо. А где-то после полудня она исчезла. Я знал лишь то, что она не из херсонесской аристократии.

Пан Бербелек оторвал взгляд от наполовину заслоненного ближайшими зрителями силуэта Амитасе.

— Как далеко ты стоял? Сто, двести пусов?

— Я нимрод, эстлос. Вижу, запоминаю, распознаю. В лесу, в море, в толпе — мгновение секунды, лицо, зверь в буше. И никогда не забуду.

— Так что же, собственно, ты хочешь мне сказать?

— Но ведь это очевидно. — Перс бросил на землю и притоптал свой окурок. — Крыса Чернокнижника.

Крысы, мухи, псы — их называли по-разному, самых ближайших сотрудников кратистосов, их доверенных лиц и почитателей, живущих непосредственно в огне короны кратистоса; дни, месяцы, годы, керос не в состоянии выдержать натиска столь сильной Формы — и он поддается, быстрее или медленнее, сразу или этапами, но поддается: сначала, естественно, поведение, речь, но вскоре и чувства, самые глубокие, и тело, до самых костей — и он морфируется, стремясь к идеалу кратистоса, изменяясь по образу и подобию — эйдолос Могущества. Если сам кратистос сознательно не остановит процесс, очень скоро у всех слуг и дворцовых чиновников будет его лицо.

Крысы — едящие за его столом, спящие под его крышей, разделяющие его радости и заботы — проявляют значительно далее идущее подобие. Хозяину даже не нужно что-либо им приказывать или запрещать; они уже знают, мысли в их головах мчатся параллельными путями, морфа симметрична словно крылья бабочки, зеркальный образ, возвращающееся эхо, гордость и унижение.

Но вот только кому нужны такие эмиссары, шпионы и агенты, которых любой распознает с первого же взгляда. Поэтому кратистосы нанимают текнитесов тела — или же сами разрабатывают подходящую его морфу, если только она не противоречит их антосу — и придают своим крысам безопасную и оригинальную внешность.

Долголетие — это всего лишь побочное явление. Ведь если в тысяча сто шестьдесят шестом Зайдар видел ее зрелой женщиной, это означает, что Шулиме, по меньшей мере, лет пятьдесят. А выглядит на двадцать. И как долго она является «эстле Шулимой Амитасе» — год, полгода?

Понятное дело, говорит ли Ихмет правду, выдумывает, лжет или только слегка перекручивает истину — проверить это никак невозможно.

— Это могла быть ее мать, — буркнул пан Бербелек. — Или же кто-то совсем другой: может, она просто переняла Форму от чужой аристократки.

— Если переняла столь совершенно… тогда она ею и есть, не так ли?

На арене обнаженный мужчина хлопнул в ладони и тут же очутился в огненном столбе, публика вскрикнула одним голосом.

Пан Бербелек молча докуривал свою никотиану.

— Я не ощущаю в ней Чернокнижника.

— Хорошая крыса, красивая крыса.

— Я пригласил ее к себе на лето.

— Побежденных врагов всегда следует добивать.

— Но ведь она говорит, что сначала поедет в Александрию, под морфу Навуходоносора, а тот ненавидит Чернокнижника…

— Значит, убьешь ее там, — твердо заявил ему нимрод, текнитес диких охот, и пан Бербелек не стал ему перечить.

Е

СЛОВО, ЖЕСТ, ВЗГЛЯД

Мария им запретила, но они все равно писали письма друзьям, оставленным в Бресле:

Алитея:

По-моему, он нас боится. Ну а город, вообще! Комната у меня маленькая; солнце не заглядывает. Здесь холодно. Ой, а ты знаешь, что на улицах! Сама не знаю, что это за люди, откуда они сюда приезжают. Приплывают. Порт огромнейший. И это море. Вчера пошла на стены, целый час там стояла и смотрела. Волны! Есть ли у моря своя морфа? Мне показалось, что засну. Мы были в цирке!!! Ты в жизни не слыхала про такие создания. А что они делали! Папа знаком со многими важными личностями, с князем, министрами и одной такой иностранкой эстле, какая же она красавица! Может он хочет снова жениться. Только я не спрошу. Иногда он на меня так глядит, что честное слово. А я его, наверное, даже боюсь.

Абель:

Он богат, я и не знал, что настолько. Он немного рассказал мне про фирму. Уже знаю, что ты думаешь, только я понятия не имею, какие у него планы, ведь у него множество других родственников, впрочем, здоровье у него хорошее, а про завещание он не упоминал. Так что не ожидай, будто выдуришь от меня чего-нибудь в долг (я тебя знаю!).

О первой жене, понятно, ни слова. Даже и не знаю, какие из всех этих страшных семейных легенд правдивы. На такого жестокого типа он никак не похож. (Когда, наконец, выберешься в Острог, так расскажешь). Во всяком случае, здесь он никаких собак в доме не держит.

Живем мы здесь на удивление скромно. Но все это может быстро измениться. Кончается сезон, на весну-лето аристократия покидает Воденбург, мы должны перебраться в Иберию. Но, может, его еще удастся переубедить, и тогда мы поедем в Александрию, на охоту вглубь Африки. Не бойся, какой-нибудь сувенир тебе привезу (только не откуси себе язык от зависти).

Что там ни говори, Воденбург — это крупный купеческий город, пол-Европы проходит через него, здесь можно встретить кого угодно. За одну только первую неделю я познакомился со столькими аристократами, сколько не узнал за всю свою жизнь в Бресле. Здесь я видел людей из под самых разных морф. (Кстати, я проверил: у диких хердонцев ДЕЙСТВИТЕЛЬНО имеется хвост — это сколько ты мне уже должен?).

В нескольких десятках стадионов от города стал лагерем Хоррор, три сотни. Прежде, чем мы покинем Воденбург, попробую выбраться туда в поездку.

Пан Бербелек прочитал эти письма, осторожно отклеив над свечой сургучные печати. Антон должен был выслать письма Абеля и Алитеи утром, вместе с почтой самого Иеронима. Пан Бербелек заметил их, лежащие на подносе в передней библиотеке на первом этаже. Он приостановился, взял, повернул в пальцах. Вскрывать, не вскрывать? Как обычно, он не мог спать, так что среди ночи спустился, чтобы покончить с корреспонденцией. Проходя в кабинет, он задержал взгляд на орнаментальной каллиграфии, украшавшей лежавшее сверху письмо, это Алитея так написала адрес зелеными чернилами. Вскрывать, не вскрывать? Он знал, что вскроет.

В кабинете он зажег пирокийные лампы и поплотнее задвинул тяжелые шторы — первый этаж дома был низким, выходящие на улицу окна практически доходили до потолка, но были небольшими; на ночь снаружи они захлопывались железными ставнями, которым не хватало полной плотности. После этого он закрыл дверь на ключ, зажег резкое благовоние и уселся за секретером.

Писем было семь — пять Алитеи и два Абеля. Прочитал их все. Он уловил себя на том, что в ходе чтения улыбается и даже хихикает. Собственное поведение настолько удивило его, что он даже начал комментировать его вслух: Ну, ну, смешно же ты тип, Иероним Бербелек — что вновь показалось ему беспокоящим признаком психического расстройства.

Иероним заново разогрел сургуч и запечатал письма.

Пан Бербелек и сам поддерживал письменные контакты с родичами и знакомыми из Вистулии; правда, кое-каких писем он желал бы не получать, о некоторых особах полностью забыть. Орланда писала каждый месяц, длинные, путаные эпистолы, сигналы своего прогрессирующего безумия. Буквально только что он получил — коротенькое, потому что небольшое, но — как обычно, содержательное письмецо от своей подчиненной времен великих войн и великих триумфов, Янны-из-Гнезна, гегемона вистульской армии. Ее ядовитый юмор как всегда был способен поправить ему настроение.

Ну вот, на твою могилу так и не нассали. Но если хотя бы было известно, то ли мы заключили такой мир, то ли это просто замороженный фронт. Но нет, Казимир и Токач, этот новый полевой маршал, лишь талдычат, чтобы «удерживать позиции» и «не провоцировать последующих инцидентов». А в результате, вот уже четырнадцатый год мы торчим на линии Вистулы, глядя на то, как Москва колонизирует восточные княжества, а Чернокнижник запускает корни в этой земле, в этих людях. Вчера пришли слухи о дезертирах из гарнизона крепости Лужицы. Сейчас через Лужицу проходит большая часть торговли дунайским зерном. Если даже такой тупой солдафон как я способен прочитать эти вибрации антосов, то для Святовида все должно быть совершенно очевидным. Лет пять, десять — ты как считаешь? К счастью, я уже наверняка не дождусь.

А что у тебя? Сцапал себе какую-нибудь франконскую принцессу? Я рассказываю людям, что ты там живешь королем. Спасибо за меха. Я им говорю, что это от одного нордлинского любовника, только ведь никто из них не настолько наивен, чтобы поверить. В последний раз я гляделась в зеркало, когда выколупывала себе глаз после Легницкой Резни. Не думаю, чтобы седые волосы прибавили мне прелести.

В левом потайном отделении секретера Бербелек хранил связку документов, пересланных Ньюте, сверху лежала длинная эпистола, написанная на рисовой бумаге от их партнера с другого конца света, Йиджо Икиты, с подколотой к четвертой странице заметкой Кристоффа: Поезжай в эту чертову Александрию!

Письмо принца дзайбацу пришло полтора месяца назад, то есть, в это время оно добралось до Воденбурга, а написано было парой недель ранее. Кристофф посчитал необходимым показать его сейчас Иерониму в качестве очередного аргумента в тянущейся уже чуть ли не пару десятков дней — с момента встречи на лугах — кампании по убеждению между Ньюте и Бербелеком. Рытер склонял его предпринять поездку в Александрию — от которого пан Бербелек выкручивался краткими, ни к чему не обязывающими ответами.

— А что, у тебя есть чего лучшего делать? — нудил Кристофф. — Что? Какие-то планы, о которых мне ничего не известно, какая-нибудь новая карьера, новая форма жизни, что-то еще?

Нет, ничего у него не было.

Кристофф загорелся этой идеей, поскольку загорался всякой; тем не менее, необходимость визита в Александрию появлялась в их беседах уже неоднократно. Иероним вспоминал, как рвался к отъезду Павел — но они оба знали, что молодой зять рытера в игру не входит, Ньюте отбрасывал эту его идею небрежным жестом, а затем начинал убеждать Бербелека заново.

— Во-первых: рано или поздно мы должны договориться с Африканской, подписать договоры. — (У Африканской Компании в Александрии была штаб-квартира). — Во вторых: если бы нам удалось избавиться от посредников в поставках южных приправ, мы начали бы серьезно зарабатывать на обратных грузах. В третьих: заказы Ипатии. В четвертых: я и не говорю, чтобы ты сразу женился на ней, но, ты же сам знаешь, жаркие ночи в Золотой Ауре рядом с племянницей министра торговли… это большой капитал. В пятых: сам прочитай, что пишет Йиджо. Мы же должны держать руку на пульсе. В конце концов, что там эти три-четыре месяца? Господи Кристе, я заплачу за все из собственного кармана!

Икита-сан писал на классическом греческом, который, под его пером никак не оживлялся чувством и приподнятостью. Сам пан Бербелек никогда с ним не встречался. А вот встреча Йиджо с Кристоффом случилась двадцать с лишним лет назад, за Западным Океаносом.

Из ниппонских колоний в западном Хердоне вышла тогда — спонсируемая отчасти самим императором Аико — экспедиция, цель которой состояла в исследовании географии и керографии Перешейка Эузумена, самого узкого сухопутного соединения между Северным и Южным Хердоном. Дело в том, что появился план сморфировать там междуокеаносский канал по образцу Канала Александра, соединявшего Средиземное и Эритрейское моря; пан Бербелек помнил, что об этом «отделении Шейки» писали все европейские газеты. В экспедиции, со стороны одного из заинтересованных инвестициями дзайбацу, принимал участие и молодой Йиджио Икита.

Предприятие не увенчалось успехом, дело в том, что экспедиция попала прямиком в обезумевшую Форму одного из туземных кратистосов, сбегавших на юг под нажимом распускавшегося холодным, железным цветком антоса Анаксегироса. Исследователям пришлось как можно скорее возвращаться на земли гладкого кероса, пока они еще полностью не потеряли себя. Ближе всего им было до Хердон-Арагона. Самых больных взял на борт корабль, которым командовал отец Кристоффа Ньюте. Сам Кристофф служил там вторым помощником капитана. Он присматривал за Йиджо, страдавшим от заражения крови и деформации костей. Тогда они подружились, их морфы смешались. Когда через несколько лет Кристофф закладывал Купеческий Дом Ньюте, Икита без колебаний профинансировал это предприятие, и ничего на этом не потерял. Будучи активным партнером, он продолжал делиться с Кристоффом конфиденциальной информацией, получаемой многочисленными шпионами дзайбацу Икита, восьмого по силе в Божественной Империи.

«Течет там река, после ее пересечения человек перестает быть человеком», так говорят, такие рассказы нам повторяли. Слухи о появлении новых кратистосов кружат каждую весну, будто бы они проклевываются из водоворотов кероса вместе с ежегодным возрождением природы. Мы их проигнорировали, как и сотни подобных, что были раньше. Но потом начала приходить информация о растущей заинтересованности этими землями со стороны различных европейских и азиатских сил; туда с неясными целями шли посланники королей и кратистосов: возвращались, не возвращались, шли следующие. В этот момент уже даже не важно, что на самом деле представляет источник и причину этих слухов; теперь уже стоит расследовать саму заинтересованность конкурентов. Таким образом, из случайного стечения желаний рождается жизнь, нечто появляется из ничего.

Случайное стечение желаний. Пан Бербелек размышлял о путях судьбы. Сложив письмо Икиты, он закурил никотиану — дым поможет. Путь первый: он поедет в Александрию. Действительно ли Шулима крыса Чернокнижника? Там, в антосе Навуходоносора, у него, по крайней мере, шансы будут получше. А если она не крыса? Тем лучше. Путь второй: в Александрию не поеду. Действительно ли Шулима крыса Чернокнижника? Тогда, чем дальше с глаз, тем лучше, не стану пихаться ей под глаза, скатертью дорожка; а сам потом тоже покину Воденбург, в Иберию не поеду — спрячусь где-нибудь в другом месте. А если она не крыса? К чему ведет меня мое желание?

А если посмотреть на себя глазами Абеля: что сделал бы на моем месте Иероним Бербелек? Сбежал бы? Спрятался бы и дрожа молился, чтобы опасность покинула меня? Или же истинный Иероним Бербелек встал бы у опасности на пути, с гордо поднятой головой?

Самое времечко, чтобы начать притворяться им.

Пан Бербелек передвинул пепельницу. За ней, втиснутое в самый угол секретера, лежало приглашение на ужин к князю, написанное на официальном придворном пергаменте. Эстле Амитасе наверняка там будет. Он проверил дату: сегодня. Пан Бербелек пойдет туда.

* * *

В тот же самый момент, в котором влюбился, Абель Лятек от всего сердца возненавидел объект своего восхищения.

Звали ее Румией, и была она внучкой князя Неургии. Парень увидел ее и залился румянцем. Увидел ее и понял, что не достоин поднять на нее глаз. Он родился и умрет ее рабом. Падает на колени, поскольку не мог бы не упасть.

Ужин подали в Зале Предков. Здесь, в воденбургском дворце, где Григорий Мрачный жил веками, его Форма отпечаталась глубже всего, что ей было труднее всего противостоять. Здесь никто не улыбался. Разговоры утихали уже в вестибюле. Алитея еще попыталась что-то неуверенно промямлить, но потом уже и она лишь водила по сторонам угасшим взором. Пирокийная инсталляция пронзала дворец густой сетью металлических жил; отовсюду их всех окружали созвездия ярких огней, тем не менее — преобладало впечатление темноты, сырого мрака, осклизлой черноты, стекающей по лестницам, стенам, деревянной обшивке, древним камням, по коврам, дорожкам, гобеленам, по серебру и золоту. Пламя здесь дрожало не от жара, а от холода; гости вечно покрывались гусиной кожей. В Протокольном Зале в высоком камине гудел большой огонь, только свет от него не доходил дальше, чем на несколько шагов, во всяком случае, именно так казалось Абелю. Отец предупредил их, так что оделись тепло. Здесь обязывала скромная элегантность, хердонская простота. Ужин давался в честь ново назначенного посла Колонии. Пан Бербелек регулярно получал приглашения на подобного рода приемы, поскольку был единственным обитателем Воденбурга — если не считать повелителей и нескольких чиновников из местной академии — о котором гости князя имели шанс слышать ранее; кроме того, он принадлежал к аристократии и не доставлял неприятностей, редко выражая собственное мнение и, как правило, поддакивая урожденным выше собеседникам. Он был чудесным образом предвидимым, мечта для любого церемониймейстера: человек полностью определяемый чужими Формами. Он в мгновение ока чувствовал любые нарушения дворцового этикета. Двери только-только начинали открываться — он уже поворачивался к ним, колени сгибались, голова склонялась. Дело даже не в том, что он первым опускался на колени — зато опускался именно тогда, когда это следовало делать. Абель опоздал, он еще стоял, когда вошли: князь, княгиня, две дочки, внук и внучка. На мгновение он перехватил ее взгляд. Румия, он знал, что ее зовут Румией. Та усмехнулась ему самым уголком рта, то ли вопросительно, то ли подбадривающее. Абель грохнулся на колени. Сжатые кулаки уперлись в ледяной пол, кровь барабанила в ушах. Боже, какое унижение!

Ужин подали в Зале Предков, под внимательным взором предшественников князя, что глядели на едящих из-под потолка, с галереи портретов, созданных величайшими демиургами кисти и холста. Абель с подозрением поглядывал на картины. Все эти богато одетые мужчины и женщины с красивыми, суровыми лицами, казалось, высовывались из рам, обращая свои взгляды исключительно на него. Парень пересчитал портреты: семьдесят два. Как же глубоко в историю уходит прошлое года Неурга? Сколько поколений аристократов стоит в тени за бледнолицей Румией?

Стоило послушать посла Колонии, эстлоса Карла Реука, как он разглагольствует над индюком в грибном соусе:

— Одичали до такой степени, что, мммм, утратили малейшее чувство иерархии, не существует никаких общественных структур, только, мммм, одна огромная орда, в которой голос каждого стоит одинаково, и решения они принимают совместно — один, один и один, аморфная масса. Ни королей, ни рабов, нет низа, нет и верха; мммм, обо всем забыли.

— Забыли? — отозвался Абель с другого конца стола и тут же пожалел о том, что раскрыл рот, ибо, хотя Румия и глянула на него, на него поглядели и все остальные, и внезапно ему пришлось приложить все силы, чтобы под грузом их по-воденбургски холодных взглядов сказать хотя бы еще словечко. — Забыли, или же им никогда Форма не была дана? Может быть, Анаксегирос там и вправду первый.

— А ты, мммм, вьюноша, никогда не слыхал про «диких кратистосов» в Хердоне, но еще и в Африке, в Земле Гаудата на Антиподах? Порядок лежит в самой натуре мира. Такой вот, мммм, хаос и смешение в равную, единообразную массу ему противен, и они, по сути своей, болезненны. Только лишь в глубиннейших чащобах, за Мегоросами, в лесах ночи, под адскими деревьями, под, мммм, замечательно приготовлено, изумительно, только лишь там человек способен дегенерировать до такой степени.

— Ну раз он без остатка забудет свою Форму, — отозвалась княгиня, — ведь, тем самым, он перестает быть человеком. Ведь правда, Якса?

Якса, придворный софист, прежде чем ответить, вытерла платочком узкие губы и уложила приборы симметрично, по обеим сторонам тарелки.

— Этот порядок повсюду, — сказала она, глядя на Абеля, — и в одинаковой степени относится к людям, животным и растениям; ко всему, что живо и желает жить. Возьми, к примеру, двух любых псов. В каких бы обстоятельствах они не повстречались, всегда они будут облаивать друг друга и тормошить, пока один не поддастся другому, пока не признает его превосходства и своей подчиненности. А разве люди выросли из животных сразу в качестве королей и кратистосов, слуг и рабов? Нет. Но всякий раз, когда встречаются два незнакомца, обязательно происходит столкновение их воли, попытка подчинения — в более или менее тонкой форме. Теперь, когда мы живем в цивилизации, это не всегда можно заметить с первого взгляда. Но вначале, в дикой жизни, соревнования были грубыми, ничем не ограниченными. Покорись либо погибнешь! Сколько же людей способно рискнуть ради собственной свободы, ради независимости Формы? Ибо, в конце концов, всегда приходится играть на наивысшую ставку. Предпочитаешь жизнь или смерть под чужой волей? И одни сгибались, более всего ценя спокойную, безопасную жизнь — из таких потом появляются рабы, холопы, послушный народ; но вот другие — их меньше — не могут вынести никакого унижения; они, скорее, сломаются, чем согнутся, их Форма слишком жесткая — и вот от них потом рождаются аристократы.

— Я знаю, знаю, но… — заикнулся было Абель.

— Но. — Чмокнула губами эстле Амитасе. — Но мы, рожденные из высокой крови, между собой можем признаться в наших истинных страхах. Эстлос Лятек прав, усомнившись в доводах эстлоса Реука. Ведь если эти древние хердонцы когда-то жили в здоровых структурах, раз имели цивилизацию, а теперь — даже вождя собственной орды не могут назвать… то и наше будущее не столь надежное. Никакая Форма не дана раз и навсегда. Те, кто уже родился наверху и не должны сражаться за свое здесь место, им труднее рискнуть всем, когда появится некто, не согнувший шеи и бросивший вызов; ведь ему нечего будет терять, а вот им — все богатства на свете. Легче, безопаснее, проще отдать ему частицу этих богатств. И следующую. А потом еще. Вспомните про судьбу рода Александра.

— Которая является предостережением для всех нас, — буркнул князь, бросив на Румию резкий взгляд; Абель заметил его и с трудом подавил смех, склоняясь над своей тарелкой.

— Мммм, вот именно, ммм, это с ними и случилось, мм, одичание, одичание.

— Ах, дорогой мой посол, — эстле Амитасе потянулась к нему над столом, мимолетно коснувшись пальцами предплечья, — мы знаем, что это правда. Тем более, публично следует ее отрицать. Зачем же поощрять амбициозных мечтателей? Как говорит эстлос Лятек: «эта Форма никогда не была им дана».

— Воистину, Одиссеев разум, — закончил тему князь, подняв бокал в тосте к Шулиме.

После ужина, когда все уже разошлись по углам громадного зала, чтобы вести в тени разговоры шепотом (князь с послом попрощались первыми), Алитея быстро исчезла вместе с Яксой, а отец тоже удалился, взяв под руку эстле Амитасе — Абель остался сам. Он не знал, что делать. Лакеи и стражи в черно-алых ливреях стояли неподвижно, будто статуи, под стенами и у дверей, будто бы ни на кого и не глядя, но он чувствовал на себе и их взгляд, такой же неприязненный, как и у тех увековеченных в портретах предков Румии. Отодвигаясь от них подальше, в конце концов, он остановился у окна, выходящего на фронтальный подъезд дворца. Темнота окутывала город, темнота, густо инкрустированная огнями окон и фонарей. Когда-то княжеский дворец стоял далеко за границами предместий Воденбурга, но в течение веков город подполз и к Холмам Неурга, окружив со всех сторон княжеский надел: сам дворец, лабиринты хозяйственных помещений, конюшни и каретные, знаменитые Сады. Отсюда Абель их не видел, не видел и тогда, когда они подъезжали к парадному входу. Вправду ли тяжкий словно надгробный камень антос Григория Черного сморфировал там землю, сталь, растения и животных в одно громадное, наполовину живое и наполовину мертвое чудище? Парень прижал щеку к стеклу, но вид заслоняло западное крыло дворца.

Только лишь почувствовав ее запах и дыхание, он отметил ее присутствие. Абель отскочил. Она приглядывалась к нему, склонив голову набок, устроив руки под грудью, полностью закрытой зашнурованным корсетом темно-синего платья. Волосы, знак Неурга, такие же огненно-рыжие как у брата, матери, тетки, бабки и деда, окружали ее лицо пламенной аурой — Абель чуть ли не видел расходящиеся от нее волны деформации кероса. Эта избалованная девица, подумал он, не может быть намного старше меня; клянусь Юпитером, ведь я тоже благородной крови, так почему же это я должен, нет, не поклонюсь, не склоню головы, не стану глупить. Улыбочка, двузначные слова, ясный взгляд — вот он, путь.

Румия медленно протянула ему руку.

Абель грохнулся на колени. Не глядя, протянул свою трясущуюся ладонь, закрыв глаза, поцеловал ухоженные пальцы. Сердце билось слишком быстро, чтобы сосчитать удары — он бы и до трех посчитать не смог, красный, вспотевший, дышащий через рот.

Румия подошла на полшага ближе. Она, буквально, вдавливала парня в пол. Запах цветочных духов забивал ему ноздри — еще немного, и он потеряет сознание. Абель чуть ли не расплакался от отчаяния. Ему хотелось свернуть ей шею, хотелось высосать дыхание из ее губ, сияние из ее глаз — ах, еще разик глянуть в них, на вечность в этих очах…

Неужели она что-то сказала? Он ничего не слышал за хрипом собственного дыхания.

Абель вздрогнул, года она положила руку ему на голову, она гладила его волосы, она склонилась над ним — он это почувствовал, хотя и не глядел.

— Встань.

Нужно было встать, встанет, нет, он не сваляет перед нею дурака, она желает, чтобы он встал.

Встал.

— И что, теперь ты уже знаешь порядок света?

Абель кивнул.

Совершенно неожиданно она захихикала, в шутку ударила кулачком по его плечу; почти физически Абель почувствовал смену Формы — выпустил воздух из легких, отступил на шаг, поднял веки.

Румия плутовски улыбалась, избалованная девчонка, нисколько его не старше.

— Хочешь увидеть Сады?

В ответ он, словно пройдоха, оскалился.

Пан Бербелек заметил их, выходящих через боковой выход: его сын и внучка князя, и указал их взглядом Шулиме. Та покачала головой.

— Словно бабочки на огонь.

Они разговаривали о политике; Иероним как раз попытался направить диалог на союз Иоанна Чернобородого с Семипалым, рано или поздно, но Чернокнижника они упомянут. Когда же это случилось, то Амитасе удивила его нескрываемым ядом в словах; но он тут же перебил это впечатление холодной мыслью — именно так она и должна маскироваться.

— Сын козла, — проклинала Шулима, — Шеолов помет! Ты только подумай, как могла бы выглядеть Европа, если бы не этот вонючий гнойник. До меня никак не доходит, почему против него не объединятся, почему его не изгонят! Но нет же, вечные игрушки, однодневные перемирия, и бумаги, бумаги, бумаги… никто не собирается встретиться лицом к лицу, пожать руку, ощутить откровенность другого. С кратистосами все понятно, они никогда и не могут встретиться, но короли, высшие аристократы, повелители Материи? Ведь есть же у них силы, могли бы это сделать. Так нет же, подражают, идиоты, кратистосам; все по-старому: через посредников и посредников самих посредников — а потом все только удивляются, почему это Чернокнижник снова побеждает, захватив в свою сеть еще одного.

Король-кратистос Семипалывй, повелитель Вавилона и прилегающих стран, оставался, по-видимому, единственным искренним союзником Чернокнижника — в отличие от бесчисленных отрядов тех, кто поддавался Чернокнижнику, поскольку не поддаться не могли. Семипалый был вместе с ним еще во время Войн Кратистосов, он соединил свою Форму с его, когда изгоняли кратисту Иллею. Союз Семипалого с Иоанном Чернобородым означал, что политические тиски сжались между Малой Азией и Македонией — по сути своей, он полностью отрезал независимые страны Западной Европы от непосредственной поддержки с востока.

— Лицом к лицу… — сквозь зубы прошипел пан Бербелек. — Тогда бы они поддавались еще быстрее.

— Ох, извини, эстлос, что разбередила твою рану, — сказала она, сжав его плечо, и если бы не этот жест, он был бы уверен, что она над ним издевается, а так лишь сморщил брови, не зная, что и сказать. Амитасе отставила свой бокал на поданный лакеем поднос и вновь взяла Иеронима под руку. — Прошу меня простить, если… Я, конечно же, хорошо знала, кто ты такой, еще тогда, когда увидала тебя впервые, на приеме у Лёки; ты меня, эстлос, не видел. Тогда ты весь вечер заливался вином в углу, хотя остался трезвым. Жалок конец героев, подумала я тогда. Тех, про кого читаешь в исторических книгах, лучше не встречать лично — сплошное разочарование. Но теперь-то я знаю лучше. Тебя не сломили, эстлос, тебя невозможно сломать. Ты всего лишь отступил за стены крепости, сдав наружные шанцы. — Она снова стиснула его плечо. — Хотелось бы мне увидеть, как ты вновь вздымаешь знамена.

К этому времени они уже вышли на западную террасу. Мрачные стражники стояли вдоль каменной балюстрады, держа в поднятых руках белые лампионы.

Пан Бербелек пытался следить за Шулимой краем глаза, не поворачивая к ней лица; тени от лампионов обманывали его — вот что означает эта ее полуусмешка? Иронию, жалость, презрение? В другое время после такой вот прерывистой лирике из женских уст он мог бы подумать: хочу, чтобы меня соблазнили, прошу тебя… Теперь же он лишь вспоминал давние параллели.

Но, естественно, ее Форма и была таковой: вечерний придворный флирт. Может и вправду идея оживления старого героя сыграла на амбициях эстле Амитасе; разве нет для женщины большего удовлетворения, как пробудить мужчину в мужчине, так что, возможно, она и вправду…

Иероним встряхнулся.

— У меня есть знакомые в Византионе, — сухо сообщил он. — Мы успели обменяться письмами относительно тебя, эстле.

Ее пальцы все так же сжимали его плечо. Она слегка повернулась, глядя на ночную панораму Воденбурга и моря. Иероним не спускал глаз с ее лица. Улыбка исчезла, но это и все; больше ничем она себя не выдавала. Неужто он совершил ошибку, блефуя? Момент был подходящим.

Он ожидал, когда она хоть что-нибудь скажет: так или так, выдвинет контробвинение, засмеется, расплачется, станет нагло все отрицать, что угодно. Но нет, ничего. Он осторожно высвободил руку, отошел на шаг. Вынул никотиану. Лакей тут же подал огонь. Пан Бербелек затянулся дымом. Шулима стояла, засмотревшись на Воденбург, постукивая ногтями, спрятанными в белых перчатках, о шершавый камень балюстрады.

Когда, наконец, она заговорила, то застала его врасплох. Когда он смог сфокусировать взгляд, она уже стояла перед ним, лицом к лицу, дыхание в дыхание — склонялась над Иеронимом сквозь дым.

— Полетишь со мной в Александрию? — тихо спросила она.

Он не отвел глаз; возможно, это и было долгожданной ошибкой (Значит там ее и убьешь).

— Да, — ответил.

Шулима быстро поцеловала его в щеку.

— Спасибо.

И ушла, энергично стуча каблучками.

Пан Бербелек докурил свою никотиану.

* * *

Алитея заснула уже в карете. Поте занес ее в кровать. А вот в Абеле все еще кипело. Даже когда пан Бербелек заставил его усесться в одном из кресел библиотеки, юноша все еще потягивался, щелкал пальцами, забрасывал ногу на ногу, потом наоборот, свистел под носом, стучал себя кулаком по бедру — наверняка, сам того не замечая. Какое-то время Иеронима все это забавляло, пока он не задумался над источником подобного веселья и не вспомнил про вскрытые в тайне письма. Отведя глаза, он сглотнул горькую слюну.

Тереза принесла черную тею, он поблагодарил и подал горячую чару сыну.

— Ты хоть понимаешь, что у них таких игрушек сотнями? — буркнул Иероним, не глядя на Абеля.

— У кого?

— У них. Придворных сирен.

— Как эстле Амитасе? — отрезал Абель.

— Да, — очень спокойно сказал пан Бербелек, усаживаясь в кресле по диагонали.

Один раз они уже так беседовали. Путем повторения места, времени и жестов, они вернулись к той, давней Форме, ночь слилась с ночью, высказанное с невысказанным. Изменилось ли что-нибудь за это время между ними? Хотя, Абель уже не обращался к нему в третьем лице.

— Именно так, эстле Амитасе, эстле Неург, они — говорил пан Бербелек, отпивая соленую жидкость. — Почему аристократия женится исключительно между собой? Поскольку невозможно никакое равенство чувств между собакой и ее хозяином: собакой владеет ее хозяин. Понятное дело, хозяин может так выдрессировать животное, чтобы оно его любило по-настоящему.

Абель покраснел. Он долго игрался чарой, не поднимая глаз.

— Знаю, — буркнул он наконец. — Но ведь я тоже благородных кровей.

— Только лишь потому она вообще пожелала с тобой поиграться. Обычный раб не доставил бы ей удовлетворения. Предполагаю, что ты сдался очень даже легко; во второй раз она тобой уже не заинтересуется. Ведь в Бресле ты никогда не встречал высоких аристократов?

— Нет. — Абель отставил напиток, глянул на отца. — А вот у тебя имеется большой опыт, ты жил среди них, был одним из них, правда?

Пан Бербелек покачал головой, игнорируя задиристый тон Абеля.

— Спустя какое-то время перестаешь верить в правдивость других людей. Если в твоем присутствии они ведут себя как безвольные предметы — значит, такими предметами они и являются. С предметами ты не разговариваешь, не одаряешь чувствами, самое большее — коллекционируешь их. Ты ищешь компании других подобных себе, с радостью приветствуя любого, что может противостоять тебе хотя бы в мелочах. В такие краткие мгновения ты уже не одинок. Румия — она хоть надеется, так что ты уж прости ей.

— Потому ли он тебя пощадил? Поскольку ты воспротивился?

— Кто? Ах, он.

— Так потому?

Пан Бербелек глянул на часы. Два часа ночи. Тереза, уходя, захлопнула дверь библиотеки, замкнув ночь снаружи. Все спят, мрак окутал метрополию, здесь нас от него защищают лишь пирокийные огни под матовыми абажурами — так что момент самый подходящий. Пан Бербелек — чара с недопитой теей в левой руке, правая рука на сердце — склоняется к сыну и начинает рассказ.

ε

КАК ЧЕРНОКНИЖНИК

Огнива перестали высекать искры, спички перестали загораться, из кераунетов и пыресидер уже нельзя было стрелять — именно по этому мы узнали, что прибыл Чернокнижник.

Первые самоубийства среди солдат начались уже к вечеру следующего дня. Это был уже второй месяц осады, и под командованием было около семисот человек, не считая шести тысяч жителей Коленицы, которые оставались дома. Но вот самоубийств среди мещан никто не считал.

В то время я ходил в морфе великого стратегоса: войска давали клятву верности от одного моего вида, битвы вигрывались, едва я только глядел на поле боя; приказы выполнялись еще перед тем, как я их до конца выговаривал; я чувствовал, как керос сминается под моими ногами; тогдя я был более семи пусов роста, в Коленице не было подходящей для меня кровати; мне было тогда двадцать четыре года, и до сих пор я не проиграл ни единой битвы: армии, замки, города, страны — все передо мной, не было достаточно крупной мечты. А потом прибыл Чернокнижник.

Тебе следует знать, почему я вообще застрял в этой Коленце. Главнокомандующий армии Вистулии, маршалек Славский по приказанию Казимира III начал контрнаступление вдоль карпатского предгорья, готы должны были тут же ударить с севера и столкнуть силы Чернокнижника назад, на линию Москвы. На картах все это выглядело как классическая подкова: противник или сам отступит, или же будет вынужден сражаться на два фронта; поражение на каждом из которых имело бы одинаково трагические последствия; или же он должен был рискнуть ударом в на первый взгляд незащищенный центр — наверняка в ловушку, которая тут же замкнется смертельным котлом. Но, чтобы провести это юго-восточное контрнаступление, Славскому нужно было многочисленное войско, причем, состоящее из ветеранов; и он собрал его, раза в два, а то и в три ослабляя гарнизоны в средине этой подковы. В мартиусе у меня было три тысячи человек, а в априлисе осталась неполная тысяча. Славский рассуждал правильно: даже после такого ослабления защитников средины, стратегосы Чернокнижника должны были сойти с ума, чтобы ударить на центральные твердыни Вистулии. Предполагалось, что они отступят. Но, как тебе известно, они не отступили.

В течение априлиса мы держались без особых проблем. Каждый день я поднимался на вершину коленицского минарета, оттуда у меня был превосходный вид на посад и поля, до самого леса. В течение нескольких недель я выпускал конные разведывательные отряды, расставил посты в окрестных деревнях в радиусе трехсот стадионов, у нас даже была постоянная связь с Краковией. По сути своей, я отвечал за линию фронта длиной чуть ли не в тысячу стадионов, от Бротты до Церебужа, мне подчинялась большая часть гарнизонов Мазовии. В теории, то есть, согласно стратегии Славского, я должен был ежедневно получать от них и от штаба рапорты о перемещениях войск Москвы, и при первых же признаках отступления должен был передвинуть за ними весь центральный фронт; получается, что я был главнокомандующим Армии Запада, и как раз ее поражение мне в книгах и приписали. Но рапорты с самого начала приходили редко и с запозданием, если поступали вообще, а собственные посты и надзоры мне пришлось свернуть, когда враг подтянул дополнительные силы; как-то ночью они сожгли три наши деревни, это была уже граница разумного риска. Разведчики тоже все чаще возвращались потрепанными. Из допросов захваченных языков я знал, что к нам приближается Трепей Солнышко, внук Ивана Карлика, с почти что десятитысячной уральской ордой. Понятное дело, я тут же выслал нарочного в Краковию, поскольку это была информация, прямо говорящая о том, что они все-таки решились на стратегию фронтального наступления; я ожидал, что мне тут же пришлют подкрепления. Подкреплений я не дождался — мы были отрезаны, Трепей прошел уже глубоко и захватил все мосты и броды перед и за нами. Пришлось положиться на голубей, только это уже была лотерея. Москвитяне привезли с собой хитроумно подморфированных ястребов: девять из десятка наших посыльных птиц они перехватывали еще в небе над Коленицей, мы сами видели, как они разрывают голубей на куски. Так или иначе, Славский приказывал нам «удерживать город любой ценой». Коленица была ключевым пунктом, неприятель не мог оставить ее у себя за спиной или обойти — именно потому ее и доверили Иерониму Бербелеку.

К осаде мы были приготовлены хорошо. Еще ранее я собрал демиургов Ге для ремонта городских стен и укреплений, приготовил запасы, углубил колодцы. В Коленице уже давно жил полудикий текнитес сомы, так что до мартиуса у нас никто не заболел. А потом начался обмен огнем, пыресидры грохотали днем и ночью, тут жертв уже нельзя было избежать. Только я уверен в том, что Трепею досталось еще сильнее, у меня были хорошие солдаты, хорошие аресы, опытные пушкари — мы всегда стреляли точнее и дальше, разбивали пыресидры и пороховые склады москвитян. Как-то раз они попробовали пойти на откровенный штурм — мы его отбросили практически без потерь с нашей стороны. Мораль была на высоте, в моем войске настрой всегда был замечательный. Я сам командовал двумя ночными вылазками, мы им сожгли часть лагеря. Оставался вопрос времени, когда подойдет Славский — то ли с подкреплением, то ли замыкая окружение с юга. Правда, у тех с собой имелся демиург метео, за несколько недель не выпало ни капельки дождя, все высохло. Они рассчитывали на пожар — но я выдрессировал мещан на все сто, уничтожения были минимальные. Мы держались.

С началом майюся подрепления и вправду начали подходить — подкрепления для Трепея. Я глядел с минарета, как они разбивают лагерь на окружающей Коленицу равнине — ряды одинаковых, одноцветных шатров до самого горизонта. От их пересчета ничего полезного для нас быть не могло, все равно, гораздо больше пугает неприятель невидимый, спрятанный из виду. Эти новые привели с собой бегемотов и различных уральских какоморфов, черный помет от Чернокнижниковой скотины — явный знак, что приближается Иван Карлик с основными силами. Гули, украки, вельницы, сморфированные из зверей в людей или, еще ужаснее, из людей в зверей. Их спускали с цепи на закате, они подбирались под стены, поднимались под самые укрепления, некоторые могли говорить — вот и шептали своими черными языками из безлунной темени, солдаты не выдерживали, стреляли вслепую, напрасно сжигая пирос. Украков нам перебрасывали через стены катапультами, уже мертвых. Трепей желал распространить в городе всю ту заразу, которая накапливалась у них в животах, разбухших готовым мором, словно барабаны. Мы уже понимали, что осада будет длительной, раз хотели нас взять какоморфами. А может у них были безумные текнитесы, коорые сознательно накидывали на Коленицу болезненные антосы, короны разложения Формы; но сомневаюсь, все-таки огромный риск для войска тащить кого-то подобного, сумасшедших из принципа невозможно контролировать, первой начинает гнить дисциплина. А может это наш текнитес тела удерживал нас так хорошо в своей ауре. Во всяком случае, эпидемия так и не началась.

Планы бегства у меня были готовы с самого начала. Пробиться в самый неожиданный момент, быстро сколоченный клин и галопом на запад. Самой главной проблемой оставались гражданские, их бы я так не спас. Но мои сотники выдвигали чисто военные аргументы: здесь, сидя в окружении, мы просто теряем войско, в то время как боги знают, что деется в широком свете, не поддается ли как раз Вистулия под бичом Карлика, а сам Святовид — под сон Чернокнижника, кто знает, мы могли бы перевесить чаши весов в свою сторону; я мог бы.

К четвертой неделе майюса распространился слух о поражении основных сил Славского, что король Казимир сбежал из Краковии, а Святовид удирает в западные леса. Почувствовать это еще нельзя было, но люди так сильно в эту сплетню поверили, что было уже все равно, правда это или выдумка, они начали падать духом. Я несколько раз выступил, но слова помогали ненадолго.

К началу юниуса я и сам почувствовал, что происходит перемена. И перед людьми этого скрыть было нельзя — достаточно было бросить на землю горсть палочек, половина всегда складывалась в какие-нибудь геометрические фигуры: квадрат, восьмиугольник, пентаграмма, звезда — ты же знаешь печати Чернокнижника. Горстка палочек, песка, воду замутить, дыму подпустить… Он приближался, тут уже ни на что любые публичные отрицания, должно быть, он спустился с Урала еще в начале весны, наверняка уже прошел Москву и теперь направлялся на запад, прямо на нас.

Одно только, в его короне нам уже не угрожали бунты и истерия перепуганной черни, послушание и дисциплина росли с каждым днем, коленичане вскоре уже падали перед мной земных поклонах, чуть ли не сапоги вылизывали. Сначала я возмущался этим, но антос Чернокнижника вжирался и в меня самого, так что через неделю я приказал отстегать какого-то купчишку, когда тот не упал передо мной на лицо. Небо было ясное, безоблачное, жаркая синева вистульского лета, только все мы знали, что это подлая ложь Материи.

Лагерь Ивана Карлика разбухал вокруг города словно гнойник вокруг открытой раны. По ночам огни, музыка — праздновали. Они даже перестали нас обстреливать, и вот это беспокоило сильнее всего. Я думал о следующей вылазке, чтобы, по крайней мере, захватить языка, узнать, какие у них планы, что вообще происходит. Последний голубь добрался до нас шесть недель назад, мы были полностью отрезаны, мир за пределами взгляда с минарета вообще не существовал.

А потом огнива перестали высекать искры, спички перестали загораться, пирос уже не взрывался. Стражники ночных смен начали бросаться со стен прямо в объятья гулей и украк. Солнышко, то есть Карлик, отвел свои войска под самую опушку леса, теперь осада заключалась в чем-то совсем ином. На закате под самые ворота подъехал герольд. «Сложите оружие и откройте ворота, и я подарю вам жизнь. Все равно, вы падете к моим ногам, живые или мертвые. Он прибыл. Ждет. Откройте ворота. Один порядок на свете, один только повелитель. Вот его тень. Откройте ворота. В Коленицу прибыл кратистос Максим Рог!» Я приказал арбалетчикам снять этого герольда и с места стрелять во всех остальных, какие бы гербы те не предъявляли.

Максим Рог, Чернокнижник, Уральский Великан, Вечный Вдовец, кратистос-сюзерен Москвы, черная легенда Европы, герой сотен романтических драм, червь истории, непобежденный ужас с тысячью имен — впервые я увидел его утром четвертого квинтилиса. С минарета, через подзорную трубу. Он ехал в одиночестве по средине ничейной земли, между линией окопов армии Ивана Карлика и стенами Коленицы, объезжая город вокруг. Он сидел на каком-то рогатом зооморфе с черной будто уголь шерстью и высокой, выгнутой спиной — выведенном из верблюдов или хумий, и только через несколько минут до меня дошли истинные пропорции картины: сидя на столь громадном верховом животном, человек, которого я вижу, сам должен иметь не менее восьми пусов роста. Он же казался, скорее, коренастым, широкоплечим силачом, но никак не кощеем. Было жарко, на нм была только белая рубаха и штаны. Лица его мне не было видно, только черная грива волос и черная же щетина. Один раз он повернул ко мне голову, я был уверен, что заметил меня; это невозможно, только я был настолько уверен, что чуть не упустил трубу. Ты сам должен понять: уже тогда ему было достаточно только глянуть на меня. Спускаясь с башни, я отсчитывал ступени словно минуты, оставшиеся до казни. Я знал, что он выиграет. Знал, что у нас нет никаких шансов. Следовало открыть ворота. Это был Чернокнижник.

Солдаты тоже его видели; это ему и было нужно, ведь сейчас шел чистый бой за то, чтобы навязать волю, Форма против Формы. Я произнес очередную речь. «Не позволю распространять панику, попытки бегства будут караться смертью. Они сюда не войдут, пока мы сами их сюда не впустим. Ждем! Помощь уже в пути!»

Чернокнижник кружил вокруг города словно волк возле огня, день за днем, ночь за ночью, одинокий силуэт в пустынном поле, регулярный, словно черная звезда, гномон[3] поражения. С каждым часом мы все глубже погружались в его антос. Не знаю, вправду ли у него такая корона, или это для нас он выбрал именно такую морфу, во всяком случае, то, к чему шел керос Коленицы, окончательная Форма… Нас притягивала бездна, пустота, неподвижность, мертвечина, тишина и совершенный порядок смерти. Бывало ли когда-нибудь у тебя подобное чувство — насколько неестественно, странно и пугающе именно то, что ты вообще живешь, что дышишь, двигаешься, разговариваешь, ешь, ходишь в сортир; что за абсурд, что за извращение, отвращение теплого тела, слюна, кровь, желчь, все это кружит в мягких органах, в средине; ведь так не должно быть, нет такого права; приложи руку к груди, что там бьется — о боги! — это невозможно выдержать, ужас и отвращение, так что вырви, уничтожь, останови, вернись к земле.

Он нас пережевывал.

Я выходил на пустые улицы, уже, видимо, у одного меня было достаточно сил, чтобы подняться на башню, обойти стены, проверить посты; по правде, нечего было и проверять, те, кто еще там оставался, находились там не по обязанности или из страха передо мной, но поскольку именно это и не требовало никакого движения, решения, импульса воли; они уже почти что не жили. Очень часто не мог отличить мертвых от спящих: не ели, не пили, засыпали в собственной моче и дерьме. Когда как-то вечером я вернулся в казарму, то застал своего заместителя и трех сотников спящих в комнате для советов: они не спали, выпили в вине миндальный яд.

Квинтилис перешел в секстилис, мне уже не было во что одеться; вся моя одежда оказывалась слишком большой, я подворачивал штанины, обрезал рукава, с какого-то мертвеца стащил сапоги. У других были точно такие же проблемы, они и раньше жаловались; но большинство вообще не обращало на это внимания, шатались голыми, оружия вообще не брали. Я пытался удержать порядок хотя бы среди офицеров. Никакие угрозы ни к чему не приводили. У меня появилась привычка к ночным прогулкам, я просто не мог заснуть в этом громадном ложе, вот и ходил, чтобы подглядеть, подслушать, какие среди людей настроения, о чем говорят солдаты и жители Коленицы. Но к этому времени нечего было уже подслушивать, свободные разговоры были такой же редкостью, что и смех. Формой Коленицы стало Молчание.

Я никак не мог понять, почему они не атакуют, ведь ворвались бы на стены в первом же штурме, на защиту города никто бы не поднялся. Неужто они этого не знали, неужто не знал сам Чернокнижник? Вместо этого дни, недели, месяцы в его короне, и город, и люди — разве это он нас убивал, разве сами мы себя убивали, нет, просто подобие смерти преобладало над подобием жизни. Точно так же деревья, трава, животные — измельчавшие, бледные, сухие, если и живые, то умирающие. Один лишь кратистос в подобной ауре мог сохранить и удержать свою Форму.

Лично я, по правде, не очень то хорошо помню это время, память полностью выгорела. Понятно, дело было даже не в том, чтобы не поддаться, не верь книжкам. К тому времени ничего важного уже не было. Скорее всего, если бы кто-то их поднял, позвал, предложил открыть ворота… Вот только никто уже на это способен не был. Я считал удары собственного сердца, чтобы убедиться, что еще существует некое «я», некий Иероним Бербелек, какой угодно. Лишь позднее я узнал что в последние дни оставался единственным живым человеком в Коленице, во всяком случае, единственным, остающимся в сознании — можешь представить, в каком я оставался сознании, раз у меня не осталось никаких воспоминаний от тех дней. Кроме одного: чудовищно огромное Солнце на яркой синеве неба.

Ну и, конечно, последнее воспоминание, когда он уже вступил в город. Теперь мне кажется, что он и вправду искал меня. Ведь он меня знал, то есть — ему сказали, кто здесь командует. Ведь это — пойми — единственная победа над кратистосами: не путем уничтожения, полного истощения, бегства врага, но путем его добровольной сдачи. Настолько, насколько любое наше действие на этом свете можно назвать добровольным. Вот в чем их триумф!

В голод он вступил сам, тут легенда не врет, он всегда входит первый, берет во владение. Даже не уверен, почувствовал ли я это и вышел ему навстречу, либо он сам нашел меня на той улице. Полдень, жара, никакой тени. Я увидал, как он выходит из-за поворота; шел он пешком, в левой руке нагайка, которой он ритмично бил себя по бедру. Шаг за шагом, без спешки — это была прогулка победителя-виктора; и каждое место, по которому прошел, каждый дом, всякая вещь, на которую взглянул — мне и вправду казалось, будто вижу эту плывущую сквозь керос складку морфы — с этого момента любая вещь более походила на Чернокнижника. Он застал меня на земле, и когда он подходил, я пытался подняться на ноги. Сам я давно уже ничего не ел, о еде мыслей не оставалось, охотнее всего я остался бы на четвереньках, я знал, что следовало бы оставаться на четвереньках, на коленях, с головой в пыли, и поцеловать ему ноги, когда он приблизится — вот что следовало сделать, это было естественным, ко всему этому и шло; попробуй понять, хотя это всего лишь слова — когда я поднял глаза, он заслонял половину неба, выходит, он великан, перерос род людской, мы не доходим ему до плеча, до груди, он над нами, а мы — под, мы земля, пыль, грязь, на коленях, на коленях — попытайся понять — ему ничего не нужно было говорить, он стоял надо мной, нагайкой так по бедру, шлеп-шлеп, я что-то там еще лепетал, видимо, молитвенно стонал, слюна на подбородке, со свешенной головой, но которая поднимается; нога, рука, подпираюсь и дрожу, а он стоит, ждет, я чувствовал его запах, что-то вроде миндаля из уст самоубийц, а может это был запах его короны — попробуй понять, сам я не понимаю — я все-таки встал, поднял взгляд, наполовину ослепленный, глянул в его глаза, эти голубые радужки, загорелая кожа, он усмехался под усами, что должна была означать эта усмешка, она до сих пор мне снится, усмешка торжествующего кратистоса. Ты это понимаешь? Если бы он сказал хоть слово, я бы вырвал себе сердце — только бы его удовлетворить.

Я плюнул ему в лицо.

II

Z

АЭРЕУС

22 априлиса 1194 года пан Бербелек покинул княжеский город Воденбург на борту воздушной свиньи «Аль-Хавиджа», отправившись в путешествие в Александрию. Его сопровождали дочь и сын, и еще пара слуг.

Они заняли две двойные кабины — І и К- на верхнем уровне. «Аль-Хавиджа» забрала еще десять пассажиров. Она была арендована княжеским стеклянным заводом для прямого полета в Александрию, без каких-либо промежуточных посадок, и демиург метео аэростата предсказывал, что преодоление 20 тысяч стадионов займет у них от трех до семи дней.

В ночь с 23 на 24 априлиса, когда они пролетали над долиной Роны — тени высоких Альп маячили на восточном небосклоне, желтый лик Луны выглядывал из-за туч — один из пассажиров был убит. Слышали только лишь его прерывистый вскрик, когда он падал в холодную тьму, десятки стадионов по направлению к невидимой земле.

Здесь следует описать обстоятельства места совершения данного убийства. «Аль-Хавиджа» принадлежала к свиньям средней величины, от железного наконечника носа до искривленных крыльев хвоста был неполный стадион расстояния. Оболочку, обтягивающую брюхо свиньи, содержащее аэр, выкрасили в темно-зеленый цвет, чтобы та хорошо выделялась на фоне неба. Оба борта украшал герб манатского эмирата Кордобы: Мичзам и Расуб, святые мечи из святилища в Квидад (компания, построившая «Аль-Хавиджу», принадлежала семейству эмира; до сих пор еще мало кто мог позволить себе купить воздушную свинью).

Деревянное гнездо, выросшее на подбрюшье свиньи, не имело даже половины стадиона в длину, шириной же не превышало двадцати пусов. Нижний уровень полностью был занят грузовым трюмом; под ним, на распорках из ликотового дерева и открытых стальных конструкциях можно было бы подвесить еще сотни литосов дополнительных грузов. Кормовые кабестаны работали на цепных передачах главного перпетуум-мобиле аэростата. Верхний уровень был предназначен для кабин экипажа и пассажиров; здесь же располагались столовая, рулевая рубка, макинное отделение и носовая обсерватория; перед макинным отделением, помимо того, находились кухня, ванные отделения и санитариум. Главный коридор разделял два ряда кабин, по семь в каждом; по обоим концам он соединялся с вертикальными коридорами, которые выходили на окружавшую весь верхний уровень «видовую палубу», то есть, узкий балкон, с которого можно было заглянуть прямо в облачные пропасти. Видовая палуба была завешена густой сеткой, сплетенной из ликоты, сетка была растянута от края деревянного пола до самого зеленого брюха свиньи — через отверстия величиной с кулак не выпадет даже ребенок.

На балкон можно было выйти и прямо из кабин; в каждой имелось по две расположенные друг напротив друга двери: одна выходила в центральный коридор, а вторая наружу. По обеим сторонам внешней двери находились узкие окошки, чаше всего покрытые каплями влаги. Но в момент убийства в них никто не глядел.

Пан Бербелек вместе с Порте и Антоном занимал кабины — І, первые от носа по правому борту. Две другие, К-, заняли Алитея с Абелем. Эстле Амитасе со своей рабыней Зуэей разместилась в кабинах А-В, которые располагались по левому борту, напротив кабин Иеронима. Ихмет Зайдар выбрал для себя правую кормовую кабину.

Теперь следует представить остальных пассажиров «Аль-Хавиджи». Впервые пан Бербелек встретился с ними на обеде 22 априлиса. Это был как раз Диес Мартис[4], в связи с чем подали сочное, кровавое мясо, запах горячей свинины заполнял кормовую столовую. Капитан Азуз Вавзар поднял тост за успешное путешествие. — Попутного ветра! — ответил ему Вукаций, готский купец (кабина Е). Демиург метео, неразговорчивый молодой человек негритянской морфы, лишь склонил голову. На почетном месте справа от капитана сидела эстле Амитасе. С самого начала это не вызывало никаких дискуссий, достаточно было движения ее веера, отблеск изумрудного глаза змеи-браслета; сейчас ей было достаточно приподнять бровь, и Вавзар замолкал на полуслове. Пан Бербелек сидел по левую руку от капитана. Далее посадили семейство Треттов, Гаиля и Анну с троими детьми (кабины Г-); из замечания, брошенного Гаилем над блюдом с жареным мясом, пан Бербелек сделал вывод, что они ехали в Александрию на свадьбу родственницы. Напротив Треттов, справа от Шулимы, посадили Алитею и Абеля, что ни говори, тоже аристократов.

В первый день «Аль-Хавиджа» часто сменяла аллеи ветров, они вздымались и опадали, пневматоры работали на полную катушку, приводя в движение ликотовые крылья воздушных мельниц; и вдобавок ко всем остальным ощущениям, по всему аэростату неустанно проходила деликатная дрожь, то быстрее, то медленнее — и Алитея начала страдать тошнотой уже после первого часа путешествия. На обед еще пришла, но ничего не ела; Абель выпендривался, с усмешкой пожирая куски мяса. Алитея, слегка побледневшая, работая веером так энергично, что можно было опасаться за запястье, чтобы немного отвлечься, вступила в оживленную беседу с соседом по столу. Это был Забахай, один из трех вавилонян (кабины Z, H, N), молодых гвардейцев Семипалого, возвращавшихся домой через Эгипет. Двоих остальных звали Урч и Кистей или Гистей — дело в том, что этого последнего было трудно понять, он заикался и шепелявил, частенько трясясь всем телом. Товарищи его объясняли, что он получил неудачный удар по голове во время драки в корчме; морфа Навуходоносора должна была помочь ему собраться в единое целое. Тем временем, уже явно проявлялись первые признаки потери Формы: у Гистея начали расти волосы на веках и внутренних сторонах ладоней, из хряща левого уха выскочил ноготь, а кожа на предплечьях постоянно меняла цвет, покрываясь фиолетовыми пятнами. При всем при том, спать он мог только стоя, и при этом жевал дерево, полки и стулья. Во время встреч в столовой все зыркали на него подозрительно. Последним пассажиром (кабина М) была высокого рода неургийка среднего возраста, которая регулярно, раз в несколько месяцев путешествовала в Александрийскую Библиотеку, куда ее посылала Воденбургская Академея (как об этом сказал капитан). Одевалась она в мужские шальвары; руки пыли покрыты нордическими татуировками. В ходе первого же обеда она упилась красным вином, а заснув — громко храпела. Шулима щелкнула веером, и Вавзар, дергая себя за бороду, вызвал двух доулосов из экипажа; те чуть ли не силой затащили шатающуюся неургийку к ней в каюту. Тогда пан Бербелек не узнал ее имени.

— Упиваясь, процитировал классика Ихмет Зайдар, когда двери за доулосами закрылись, — человек добровольно идет в рабство.

— А у мммення вссегддда голловва кррррепкая, — заявил Кистей.

Разговаривали по-окски и по-гречески. Сам пан Бербелек ел молча. На него никто не обращал внимания.

Вечером он вышел покурить на смотровую палубу. Планы наступления необходимо обдумывать в спокойствии, в моменты полнейшей эмоциональной отстраненности, холодного безразличия к отчизне и врагу. Точно так же — и планы преступлений. Место. Время. Метод. Придется ли поглядеть ей в лицо? (А вдруг она и вправду пришла не от Чернокнижника?) Вынужден ли я буду это сделать? Он глубоко затянулся горячим дымом. Придется.

Свинья колыхалась под его ногами, они как раз перескакивали со спины одного ветра на спину другого, пришлось схватиться за ликотовую сетку. Склонившись, он глянул вниз. Вихрь свистел между пальцами, трепал волосы, погасил никотиану. Заходящее Солнце растянуло по всем неровностям земли и арабескам пейзажа водянистые тени. «Аль-Хавиджа» летела над страной тысяч озер заката. Долины, овраги, склоны — все было залито тенью; с высоты и не видно, движется ли хоть что-нибудь еще в этом потоке мрака: всадник — едва заметная точка, речное судно — белый парус над поверхностью затоки. Только лишь когда он всматривался в одну выбранную подробность, заякорив на ней взгляд — только лишь тогда можно было заметить ее движение, медленное, равномерное бегство.

Пан Бербелек услыхал скрип двери.

— Как она себя чувствует? — спросил он.

— Заснула, рвота прекратилась, — ответил Абель. — Порте дал ей какие-то травы. Рабыня госпожи Амитасе принесла тебе письмо. А как высоко мы летим? А вдруг сетка не выдержит…

— Выдержит. — Пан Бербелек выкинул никотиану, вихрь тут же ухватил ее, падающий к земле окурок они уже не увидели. — В Александрии… прикажу учредить для вас фонд с выплатой ренты; тебе дам права исполнителя, Алитея станет распоряжаться своей частью, когда ей исполнится шестнадцать; так что будете обеспечены.

— Вы с Зайдаром поедете на охоту? С тобой ничего не случится. Возьми меня с собой, я уже не ребенок, опеки над собой не требую. А в чем вообще дело? Если бы ты погиб, мы и так бы все унаследовали после тебя, правда?

— Ладно, не бери дурного в голову.

— Капитан обещал мне показать завтра макинное отделение.

— Мило с его стороны.

Они оба поглядели направо, когда из кабины N на смотровую палубу вышел Гистей. Он отдал легкий поклон; отец с сыном ответили тем же. Потом вавилонянин начал что-то напевать под нос, ритмично раскачиваясь на пятках. Пан Бербелек с Абелем вернулись к себе.

Письмо от эстле Амитасе вовсе не касалось того, чего ожидал Иероним. Возможно, я смогу помочь твоей дочери. Приду после заката. Позволишь? Пришли слугу. Ну да, она же видела, как под конец обеда девочка позеленела лицом и почти что сбежала от стола, а потом, уже в коридоре, схватилась за живот. А на ужин Алитея уже не пришла, и Амитасе, естественно, начала расспросы. Ее и вправду это волнует, или она просто желает втереться в доверие, замылить глаза? Но Антона послал.

Шулима появилась вместе со своей рабыней, черноволосой девушкой римской морфы, с длинными, стройными конечностями и снежно-белой улыбкой. Зуэя осторожно разбудила Алитею. Пан Бербелек вопросительно глянул на Шулиму. Та указала на дверь, ведущую на балкон.

Было уже очень холодно, женщины дополнительно окутались шалями, Иероним набросил на себя хумиевый плащ. На носу и корме горели масляные лампы, сквозь узкие окошки наружу падал свет из кабин — но как только Абель закрыл за собой двери, их тут же окутала густая ночь.

Ночь ночью, но пронзаемая желто-красным сиянием Луны. Спутник был в полной фазе, тяжелый пирокийный фонарь, подвешенный посреди небосклона — если глядеть прямо, то он почти ослеплял. Гистея точно ослепил, вавилонянин стоял неподвижно, опершись спиной о стену с широко открытыми глазами, по подбородку стекала слюна.

— Спит, — буркнул Абель.

— Оставьте меня, — стонала не до конца еще проснувшаяся Алитея. — Да в чем дело, даже поспать уже нельзя… Абель, скажи же им…

— Тиии… — Шулима охватила Алитею плечом, склонилась к ней; вторая рука деликатно взяла девушку под подбородок и повернула ее лицо к Луне. — Посмотри, — шептала она, — Луна ведь не неподвижна, она плывет, мы все плывем вместе с нею, волна на волне, на волне, ты не можешь сопротивляться, не можешь, ты плывешь вместе с нею, плывешь вместе с нами. Возьми.

Зуэя, которая ненадолго вышла, теперь появилась с металлической миской, наполовину заполненной водой, и подала ее Алитее. Девушка, непонимающе глянула на Абеля, на отца, на Шулиму, на миску, снова на Шулиму и, колеблясь, взяла посудину.

Эстле Амитасе отошла от Алитеи.

— Выпрямь руки, — сказала она. — Отойди от стены, ты стоишь на собственных ногах, никто тебя толкать не будет. Погляди на ее отражение. Ты плывешь. Не отводи глаз! Ты плывешь, упасть не можешь. Она совсем не тяжелая. Ты возносишься на чистых волнах. Спокойно. Тело само прекрасно знает. Гляди.

Пан Бербелек скрестил руки на груди, поплотнее запахнувшись полами плаща.

— Что это еще за гоэтэя? — прошипел он Шулиме. — Чары хороши для черни, ты же сама не веришь в эти глупости.

— Тиии… — Она даже не повернула головы. — Никакие не чары. — Не скажешь же ты, будто не обучал своих солдат каким-нибудь примитивным способам, как обмануть жажду, не обращать внимание на боль, защите перед страхом. Всегда есть штучки, позволяющие нам легче подчинить собственную форму необходимости. Человек потому и есть человеком, поскольку умеет измениться по собственной воле, это правда; но это вовсе не означает, будто все мы равны божественным представлениям о нас самих. Это уже не просто. Нужно уметь обманывать, очаровывать самого себя. Не мешай, эстлос.

Алитея стояла, засмотревшись на отражение Луны в серебряной воде, что колебалась в миске, которую девушка держала на высоте груди; длинные, темные волосы опадали прямыми куртинами — действительно ли она не отрывала взгляда от светящегося отражения, или же вообще заснула так — она и какоморфический вавилонянин, вот только она стоит самостоятельно, босые стопы на деревянной палубе, ноги сгибаются еще до того, как свинья начнет колебаться, вперед, назад, в стороны; Луна не выльется из миски, не имеет права — они плывут на одной волне.

Абель кашлянул, пан Бербелек поднял глаза. В какой-то момент, когда все они не глядели, из своей кабины вышла библиотекарша академеи. В не запахнутом гиматии, с надкусанным яблоком в руке, сейчас она глубоко дышала ночным воздухом, опершись плечом о двери. Гистей находился справа от нее, но, естественно, она глядела не на него, но на устроенную Амитасе мистерию воды и Луны. На какое-то мгновение Иероним перехватил взгляд неургийки: трезвый, очень сфокусированный взгляд.

— А хххолодно, чума его побери, — буркнул Абель, стуча зубами, и скрылся в своей кабине.

— Долго еще? — спросил пан Бербелек.

Амитасе подняла руку, широкий рукав темного платья сдвинулся вниз.

— Не разговаривайте, пожалуйста.

То ли этот претенциозный ритуал подействовал, и Алитея и вправду смогла навязать себе столь сильную морфу физиологии, то ли, скорее всего, подействовали травки Порте — в любом случае, на следующий день морская болезнь исчезла бесследно. Обед Алитея проглотила с величайшим аппетитом, проявляя уже откровенную заинтересованность Забахаем, как усердная сторонница искусства флирта и соблазнения. Шулима послала Иерониму многозначительную усмешку, он не ответил, как всегда оставаясь в молчании. Впрочем, тут же началась громкая ссора между Вукацием и Гаилом Треттом. Как можно было сделать вывод из проклятий этого последнего, он обвинял гота в недостойных намерениях относительно собственной жены. Купец поначалу отвечал смехом, что еще сильнее разъярило господина Третта; он бросился на гота прямо через стол. Снова капитану пришлось звать доулосов, те отвели драчунов в кабины. Остальные пассажиры наблюдали за инцидентом с едва скрываемым весельем; даже сама госпожа Третт с трудом сдерживала смех.

После обеда Азуз Вавзар забрал желающих на короткую экскурсию по аэростату. Понятное дело, что Абель с детьми Треттов собирался сунуть нос в каждый уголочек свиньи; Урчу и Иерониму хватило одного визита в макинном отделении. Помещение было тесным, как и все остальные помещения аэростата, и практически полностью заполненным сложнейшим артефактом из металла, ликота и морфированного до твердого состояния стекла, все время трясущимся — именно от него и расходилась по аэростату эта раздражающая вибрация. Изнутри конструкции доносились шипения, урчания, писки и стуки, как будто бы во всех этих трубках, ящиках и ретортах гонялось друг за другом стадо бешенных даймонов. Войдя туда — но вначале Вавзару пришлось открыть полдюжины замков и засовов — двери за собой они не закрыли, поскольку и так моментально покрылись потом; температура и влажность здесь были достойны римских бань.

Капитану пришлось напрячь голос, чтобы его слышали, южный акцент в его загрязненном греческим языком окском сделался еще более выразительным. Слова свои он направлял к самым младшим, объясняя все, словно детям, наклоняясь и чуть ли не становясь на колени перед малышами Треттов.

— Вся Материя сложена из четырех стихий: Огня — пира, Воды — гидора, Воздуха — аэра, и Земли — ге. Для земных объектов — в отличие от тел небесных, о которых рассказывают, будто бы они сложены из какой-то пятой стихии, пемптона стоикхейона: ураноиза, этера — для земных объектов естественным состоянием является покой. Каждый предмет стремится достичь своего соответствующего ему места: катящийся камень, падающий дождь, поднимающийся дым. Земля тяготит ниже всего, над нею Вода, над нею — Воздух, а над ним — Огонь. Вы видите это ежедневно. Бросьте камень в озеро — он упадет на дно. В замкнутом сосуде жидкость всегда оседает на дне, воздух же напирает кверху. Огонь вырывается ввысь сквозь любой воздух. Это и есть натуральное движение. Но есть еще и не натуральное, вынужденное движение, которое продолжается ровно столько, сколько длится принуждение: движущиеся люди и животные, движимые ими предметы. Человек, который единственный способен понять натуру действительности и умеет склонить ее своей воле, способен изменять форму не только самого себя, но и других объектов: ремесленник, преобразующий бесформенную массу Земли в горшок; садовник, создающий новые виды растений. Таких людей, с особенными способностями воли, мы называем демиургами, керос поддается в результате их работы особенно легко. Тех же, кто способен навязать Материи окончательные Формы, к которым она теперь стремится и в их отсутствии, поскольку пленена уже навечно на новой тропе к совершенству, таких мы называем текнитесами. Текнитес Воздуха изменил в данном случае небольшое количество захваченного здесь Воздуха таким образом, что теперь его естественным состоянием сделалось движение, точно так же, как движение звезд и планет, то есть, в данной замкнутой системе воздух этот движется без устали, приводя в движение лопасти воздушного винта. Винт же этот, пока вертится, заставляет аэростат двигаться вперед. «Аль-Хавиджа» может лететь даже вопреки воздушным течениям. Гораздо даже легче, чем Воздуху, было бы навязать форму этхерного движения Огню, но пир практически невозможно использовать в каких-либо устройствах. Сам же этхер доставить на к нам на Землю и включить в какую-либо макину невозможно; говорят, что его могут применять луняне. В четвертом году Александрийской Эры, Герон из Александрии сконструировал подобную паровую макину, но ее нужно было постоянно подогревать, разводить огонь под водой и подкармливать этот огонь. Зато этот вот здесь автоматон называется пневматоном, и был он изобретен великим воденбургским софистом по имени Ире Гауке, вы наверняка о нем слышали. В Хердоне, якобы, пневматоны уже применяют и для передвижения по поверхности земли, хотя, наверняка это неудобнее и медленнее по сравнению с путешествием на спине животного или в повозке. Подобные пневматонные морские суда более медленные, да и отказывабт чаще, чем парусники, ведомые демиургами и текнитесами Воды и Воздуха. Ибо, в конечном счете, всегда побеждает Форма человека, антропоморфа.

Господин Бербелек, не говоря ни слова, вышел. В коридоре-позвоночнике он разминулся с Зуэей; оглянувшись на него, рабыня свернула в туалет.

Алитея совершенно не интересовалась секретами аэростата: ее пригласила к себе эстле Амитасе. Господин Бербелек согласился, когда дочь спросила разрешения, поскольку не мог его не высказать; после вчерашней ночи Форма между ним и Шулимой полностью исключала отказ. Впоследствии он расспросил Алитею, что они делали. Та пожала плечами — Разговаривали, играли в шахматы, она разрешила мне примерить свои драгоценности. Ничего особенного. — Но господин Бербелек знал, что все именно так и начинается, наиболее беззащитны мы в скучной будничности.

Перед ужином его посетила неургийка. Звали ее Магдаленой Леезе. Она, вроде бы, хотела извиниться за свое вчерашнее поведение, только Иероним чувствовал за ее попытками втянуть его в открытую беседу какое-то скрытое намерение, конкретную цель. Но ведь они же не были знакомы, так, случайные товарищи по путешествию, что могло быть ей нужно? Хотела узнать про ночной ритуал? Только он не позволил ей запутать себя узами знакомства, отговорился тем, что нужно написать письма. Порте все время стоял в углу кабины — холодный контрапункт для неуклюжих попыток сердечности со стороны женщины.

Ужин был спокойным, все молчали, господин Бербелек тоже не стал выделяться. Желая всем спокойной ночи, капитан сообщил, что завтра утром они пролетят мимо Короля Бурь, нужно погасить все лишние лампы, спрятать масла, крепкие спиртные напитки, легковоспламеняющиеся субстанции, быть поосторожнее с курением.

Когда они уже возвращались по каютам, Амитасе задержала ненадолго Иеронима и Ихмета. — Мы еще не определили подробности вашего пребывания в Александрии. Лаэтития наверняка пригласит вас к себе во дворец; передаю приглашение от ее имени. Вы же наверняка не откажете? Эстлос? Господин Зайдар? — Нимрод глянул на Бербелека вроде как вопросительно, но Иероним стоял достаточно близко, чтобы его охватила корона охотника; он тут же понял контекст. Под одной крышей! Доступ днем и ночью! Запусти волка в кошару! Пригласи домой вампира! Жертве никогда не отказывают.

— С удовольствием.

Раздеваясь ко сну, господин Бербелек размышлял над мотивациями перса. То, что он склонял его к более скорой атаке, скрытного убийства, которое бы предупредило другое скрытное убийство, этому нечего удивляться — это лежало в его природе; он был тем, кем был, не нужно искать дополнительных мотивов для охотящегося волка: он волк, вот и охотится. Но-но. Предположим, что солгал, что он совсем даже и не видел тогда Шулимы в свите Чернокнижника, что он вообще не был в Херсонесе, что это какая-то шутка, месть, заговор…

Но тут же Иерониму пришла в голову другая мысль: ему не хочется верить, поскольку настолько глубоко погрузился в антосе Амитасе: еще немного, и уже не поверю в какую-либо подлость с ее стороны, даже если бы увидал ее собственными глазами; то есть, конечно, поверю, вот только она уже не будет иметь значения; гораздо более важным окажется самая малая улыбка Шулимы, ее удовлетворение мною, и я прощу.

Так кто же прав? На чьей стороне правда? В столкновении форм ни разум, ни логика не срабатывают, сколько существует свет, здесь мерка одна: сила. Между Зайдаром и Амитасе, как между молотом и другим молотом — как ударит, такую форму и примет. Вот господин Бербелек, правда, стратегос Бербелек, вот он мог бы….

Крик, смертельный визг, наполовину людской, наполовину животный, пронзил стенки каюты и подхватил Иеронима на ноги. Это снаружи, с балкона — направился он к двери, прежде, чем пришла мысль — так кричат, когда шрапнель разрывает внутренности, когда пуля расщепляет кости. Сам он был босиком, в одних штанах, открывая двери, споткнулся о порожек, выругался, теряя равновесие, и очесал висок о раму. Совершенно дезориентированный, господин Бербелек выскочил на прогулочную палубу.

Холодный ветер моментально выгнал остатки сонливости. Пан Бербелек сощурил глаза: после выхода из света в ночь, он видел все в форме двухмерных пятен тени. Во всяком случае, палуба была пуста — он поглядел в направлении носа и кормы, когда же он вновь повернул голову, на палубе уже кто-то был: из своей каюты, последней в ряду, кабины, вышел Ихмет Зайдар. Одетый в многоцветную, шелковую джибу, одной рукой он завернул ее длинные полы, вторую же руку сунул в дверь за лампой, после чего поднял источник света вверх. Свинья слегка колыхалась, тени затанцевали, изгнанные желтым сиянием. Ихмет указал на предохранительную сетку слева от себя. Они оба подошли, где-то на уровне каюты М ликотовая сетка была разрезана, в сплетениях зияла вертикальная дыра длиной в добрые четыре пуса: разорванные концы трепетали на ветру словно веревочные султаны.

Открывались очередные двери, появлялись другие пассажиры: заикающийся Кистей, Абель с Алитеей в поспешно наброшенных накидках, Порте с Антоном, потом два других вавилонянина и Шулима. Одни только Вукаций, Магдалена Леезе и семейство Треттов не заинтересовались причинами ночного шума.

В этой толкотне, когда все пропихивались поближе к источнику замешательства, достаточно было бы одно резкого рывка аэростата, чтобы кто-нибудь выпал через разрез, самого Иеронима уже несколько раз подталкивали к нему, балкон был очень узкий.

— Что случилось?

— Кто кричал?

— Не были бы вы столь любезны не наступать мне на ноги!

— Может кто-нибудь сказать…

— Эстлос! С тобой все в порядке?

— Может господин Зайдар…

— Кто-то разрезал, вы же сами видите.

— Он истекает кровью.

— М-мнне кккажжжется, чттто эттто…

— Но кто кричал?

Шесть голосов, два языка, полный масштаб эмоций — от истерии до иронии. Господин Бербелек ожидал, когда появится капитан Вавзар, чтобы навести порядок. Но араб все не шел, вместо него появились два доулоса, которые в замешательстве остановились сзади, не зная, что делать. Впрочем, Иероним был здесь самым низким, он не мог заметить за головами собравшихся, кто прибежал еще. Вцепившись одной рукой в сетку, второй он отталкивал наклонившегося над разрезом Урча.

Ненадолго он перехватил взгляд Порте. Слуга указывал на его голову:

— Кровь, эстлос.

Господин Бербелек протянул коснулся лба, в этот самый момент «Эль-Хавиджа» слегка наклонилась, вавилонский гвардеец навалился на него всем своим весом. Иероним отпихнул его, ударив локтем под ребра.

— Молчать! — рявкнул он. — Все! Вернитесь в каюты! Остается Зайдар. Вы! За капитаном! Срочно!

Все подчинились приказу.

Когда они остались на балконе одни, Иероним склонил перед нимродом голову.

— Посвети. Какая-то рана, я чувствую кровь. Погляди.

— Ууу, рана довольно глубокая, даже, вроде, видна кость. Затупленное лезвие. Это он?

— Что? Кто?

— Когда убегал.

Они оба глянули на разрезанную сетку. Пан Бербелек перехватил пальцами одну из веревок.

— Ликот, — удивленно буркнул он.

Ликотовые деревья когда-то были выморфированы из дуба и кедра в столетних садах самого знаменитого из текнитесов флоры, Филиппы из Галлии; их ценили по причине неимоверной прочности и легкости волокон. Ликот часто применяли вместо твердых металлов, когда весьма важным критерием выбора материала становился его вес — чтобы далеко не ходить, гнездо воздушной свиньи на три четверти было сделано из ликота. Следовательно, ликотовую сетку было практически невозможно перерезать: не было столь острых ножей и столь сильных людей.

Пан Бербелек задумчиво прикоснулся к ране на виске и поднял взгляд на нимрода.

Ихмет заморгал, дернул себя за бороду.

— Это не я, — прошептал он. — Это не я.

Только это он и успел сказать, потому что уже прибежал капитан Вавзар вместе с тремя доулосами и сонным демиургом метео.

— Прикажи невольникам проверить всех пассажиров и членов экипажа, — заявил арабу пан Бербелек еще перед тем, как тот успел открыть рот. — Пускай расспросят, где и кто находился, когда услышал крик, а так же, кто это может подтвердить. Пришли людей как-нибудь залатать эту дыру, у нас на борту дети. И пришли мне в каюту чистые бинты, я иду умыться. Доулосы отчитаются моему слуге. Ты спал?

— Да.

— Понятно.

Пан Бербелек вернулся к себе в каюту, шипя на каждом шагу. Впоследствии он пригляделся к ногтю большого пальца на левой ноге: тот был черным от крови. С обмытой и забинтованной головой, Иероним исследовал фрагмент рамы, о которую он ударился (там остался размазанный багровый след). Никаких острых краев, выстающих гвоздей — гладко отесанное дерево.

Порте повторил сообщенные доулосами сведения. Пан Бербелек отослал его с ними к капитану. Они вместе вошли в каюту М. Кровать была еще постлана, лампы горели, на столе лежали две книжки, стоял кубок с вином — какая-то его часть расплескалась. Они проверили багаж. Не хватало штанов, в которых пассажирку видели днем, и, по-видимому, одного химата или рубахи, но тут уже никто ничего определенного сказать не мог.

— Ее точно нигде нет? — удостоверился Иероним.

Измаилит покачал головой.

— Обыскали каждый уголок «Элт-Хавиджи», эстлос.

Зачем было кому-то убивать Магдалену Леезе, библиотекаря воденбургской академеи? Ради денег? Ха! В теории, она сама могла выпрыгнуть, но тогда это бы делало ее самоубийцей, а пан Бербелек не заметил в ней такаого изъяна Формы. Следовательно, кто-то ее убил, разрезая ликотовую сетку и выталкивая Магдалену с палубы аэростата. Знала ли она кого-то из пассажиров «Эль-Хавиджи» ранее? Даже если и так, то оба это прекрасно скрывали. Но почему ее должен был бы убивать случайный попутчик? Причина должна была родиться в течение полутора суток предыдущего путешествия. А учитывая к тому же, что весь первый день она была пьяная… Сегодня она пришла ко мне, хотела что-то узнать, желала открыть между нами Откровенность; а я впихнул ей в горло ту Форму. И вот теперь она мертва. Библиотекарша.

Иероним вновь вышел на балкон. Они летели по ветру, воздух был практически спокойным, Луна выплыла из-за облаков. Невольник ремонтировал испорченную сетку, связывая ее ликотовыми волокнами. Увидев пана Бербелека, он привстал на одно колено и низко склонил голову.

Тот огляделся вдоль ряда закрытых дверей; повсюду горел свет, мутный блеск сочился через узкие окошки.

— Это почти что посредине, он не успел бы обежать вокруг, в носовой или кормовой коридор, у него было всего две или три секунды, пока я не выскочил. Я бы увидел его, по крайней мере — услышал.

— Ты прав, эстлос, этим человеком должен был быть кто-то из этих кают, — согласился Вавзар. — И кто же тут, ммм, господин Зайдар, господин Гистей, ммм, твои дети, эстлос, и, ммм, твои слуги….

— Глупости. Куда ему было легче всего убежать? Где у него было самое близкое укрытие? — Пан Бербелек указал на двери, перед которыми они стояли. — Ведь он прекрасно знал, что каюта Леезе пуста.

— О! Ну конечно же. А потом он мог пройти по центральному коридору к себе в каюту и выйти из нее, будто ничего и не происходило.

Пан Бербелек покачал головой.

— Не думаю. Утром нужно будет расспросить пассажиров. Если бы кто-то увидел его, выходящего из каюты жертвы… Он либо сразу прибежал, в чем ему крупно повезло, либо переждал. Некоторые здесь вообще не появились.

— Господин Третт и господин Вукаций…

Пан Бербелек поднял руку

— Только ничего такого ты говорить не будешь. — Он повернулся к невольнику. — И ты! Иначе, плетка!

Доулос заткнул пальцами уши, закрыл глаза.

— Ничего, ничего, ничего, — повторял он, склонив голову.

Пан Бербелек кивнул капитану.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, эстлос.

Иероним вернулся в кабину Магдалены Леезе. Что она делала тогда? Вышла на балкон подышать ночным воздухом или, к примеру, поговорить с убийцей? Наверняка он пришел, постучал, не разрешите ли на пару словечек, вы еще не легли, много времени я не займу, может тут, не буду же я входить в каюту одинокой женщины — и когда она отвернулась…

За чем же он ее застал? Она налила себе вина. Пан Бербелек понюхал. Дешевое розовое. Винцо она любит, мы все это знаем. Любила. Во всяком случае, этого она выпить не успела. Книжки. Он открыл первую. «Пятая война кратистосов» авторства Орикса Брита. Перелистал. Никаких закладок, дописок. Не похоже, чтобы ее часто читали. Открыл вторую. Буквы были ему не известны, до-эллинская пиктография, несколько символов, упрощенных почти что до букв, и все же, довольно-таки сложные картинки: голова, рога, конь, повозка, корабль, рука, крыло, волна. Кто печатает такие вещи? Ведь средства в это вкладываются сумасшедшие, выгоды никакой. Он перелистал, задерживаясь на гравюрах. Женщины в кафторских платьях, во всяком случае, с открытой грудью и сжатыми талиями (иллюстрации не самого лучшего качества). Мужчина с головой льва, мужчина с птичьей головой. Топор с двойным лезвием. Голые люди, танцуют. Бык. Воин в набедренной повязке, с копьем и овальным щитом. Пахарь в поле, склонившийся над плугом. Женщина с…

Пан Бербелек придвинул книгу поближе к лампе.

Обнаженная женщина с миской в вытянутых руках, над ней полная Луна, рядом другая женщина, в кафторском платье, над ее головой голубь, под ногами — змея.

Пан Бербелек выпил вино и стащил книжку.

* * *

Король Бурь был из числа множества кратистосов, проигравших Вторую Войну. В 320 году После Упадка Рима. На самом деле его звали Юлий Кадеций, сын Юлия, но об этом знали разве что одни историки. Когда он появлялся на свет, над Иберийским Полуостровом безумствовала семидневная буря, от молний и вихрей которой пострадали почти все города и деревни полуострова. Антос Короля Бурь сильнее всего отражался в Огне и Воздухе. Но он не был настолько сильным, чтобы устоять перед натиском кратистосов, с которыми как раз соседствовал: К’Азуры, который окончательно взял под свои крылья всю Иберию; Меузулека Черного и Иосифа Справедливого из северной Африки, Сикста из Рима, Беллы Афродиты с Альп. Он пытался бежать на Корсу, а потом и на другие острова Средиземного моря, но территория уже была разделена, керос застывал. А Королю не хотелось очередной войны. Поэтому он добровольно отправился в изгнание, но при этом забирая с собой собственный город, Оронею. Он был построен на высоких скалах над утесами, подмываемыми с юга теплыми волнами Средиземного Моря. Первоначально александрийская крепость, потом арабский город, один из центров манатских измаилитов, никогда не осаждаемая и не разрушаемая, Оронея сохранила свою эклектическую, эллинско-ориентальную архитектуру и профиль конуса с не крутыми склонами, с белыми стенами каменной цитадели и приземистыми башнями наверху и с низкой, садовой застройкой на склонах; еще ниже были рассеяны спутники — «торговые деревни», за которыми уже тянулись поля и виноградники. Король Бурь забрал все это с собой. Начал он с морфинга скал, на стадион ниже поверхности почвы, на плите которых лежало все плоскогорье. Хорошим чувством ге он не обладал, но для него и не было важно, чтобы сделать землю еще более Землей — совсем наоборот. Поскольку по требованию К’Азуры он подписал Договор Подчинения, время ему дали. Через тридцать три года скалы Оронеи, Форма которых теперь по большей степени представляла собой Формы Огня и Воздуха, начали постепенно перемещаться к естественному месту своего пребывания: в небо, на двадцать стадионов над блестящей синевой Средиземного Моря, на самом стыке антосов К’Азуры, Беллы, Сикста и Иосифа Справедливого. В тихие, безоблачные дни моряки могли видеть Оронею, небольшой эллипс тени под Солнцем; с суши же город был совершенно невидимым. Правда. Вид города считался плохим предзнаменованием, плавать этими путями никому не советовали: оронейцы свой мусор и нечистоты сбрасывали прямиком в море, и портам Европы и Африки ходили легенды о кораблях, уничтоженных «плевком Короля Бурь», потопленных людях, потерянных грузах. Опять же, погода здесь всегда была капризной: антос Короля Бурь, укрепляя Формы пира и аэра, всякий раз порождал ураганы, штормы и торнадо. Отчасти это была сознательная морфа Юлия, который должен был каким-то образом обеспечивать постоянный приток свежей воды на Оронею. Но с момента популяризации воздушных свиней Оронея вышла из изоляции, открылась торговле, весьма востребованным строительным материалом стал камень, измененный в короне Короля Бурь, так называемый оронейгес. В Александрии из него, якобы, строили целые «воздушные дворцы», аэргароны, реализуя мечтания безумных архитекторов. Так, по крайней мере, рассказывала Иерониму эстле Амитасе.

Капитан Вавзар поднял «Аль-Хавиджу» на уровень верхних облаков, чтобы пассажиры могли хорошенько присмотреться к городу Короля Бурь. Обходили они его с востока, на расстоянии нескольких стадионов (Вавзару пришлось несколько сойти с курса). Все пассажиры собрались на верхней видовой палубе. Было раннее утро, Солнце находилось с другой стороны аэростата, они же были скрыты в тени и глядели на залитые в чистом, теплом сиянии сады, поля и предместья небесной метрополии, зубчатые стены и могучие башни цитадели Короля Бурь. Красно-желтые хоругви длиной в несколько десятков пусов развевались на этих башнях в струях сильного ветра, делая башни огненными. Они наблюдали движение на полях и улицах, повозки и лошадей, мелкие фигурки людей, но уже более мелких подробностей увидеть было невозможно. Понятное дело, что более всего всех заинтересовали вихреросты, возделываемые растения, сморфированные оронейскими текнитесами флоры из съедобных лиан. Они стекали далеко за края земли и тяжелыми, толстыми косами длиной в несколько стадионов достойно волновались на ветру — зеленые щупальца каменной медузы. Азуз Вавзар рассказывал, как поздней осенью, когда происходила своеобразная жатва вихреростов, можно было увидеть опускающихся вдоль стеблей оронейцев в плотно застегнутых кожаных упряжах, с кривыми мечами-серпами за спиной, которые тащили с собой пучки веревок с крюками и петлями. При том, это были дни самой спокойной погоды.

«аль-Хавиджа» поднялась над последними тучками, над ней было уже только ясное небо, а под ней — холмы и плоскогорья медовых облаков. На этой высоте было жарко, независимо от времени года и дня. Пассажиры стояли в тени, но уже через несколько минут начали истекать потом. Шулима предусмотрительно надела легкое кафторское платье, без корсета и воротника, и пан Бербелек, всякий раз когда глядел на Амитасе, не мог отогнать злое предчувствие.

Невольники разносили напитки. Иероним подал Шулиме холодный стакан.

— Благодарю. — На мгновение она отвела взгляд од проплывающей над облаками Оронеи. Сразу же за Иеронимом, где стояли три солдата, узор ликотового плетения был явно нарушен рядом толстых узлов. Она указала на них жестом головы. — Так кто же ее убил?

— Не знаю.

— Ведь это же по твоему приказу нас допрашивали, правда, эстлос? И чего-то, наверняка, ты узнал.

— Все были в своих каютах. Одни или же со слугами, с семьей. За исключением господина Урча, который играл в кости с господином Забахаем у последнего. Кто-то лжет. Кто? Никто не видел убийцу, выходящего из каюты Леезе.

— Ах, так он был у нее в каюте.

— Возможно, именно потому она и погибла. У нее имелся некий, компрометирующий убийцу, предмет, информация.

— Хммм. — Амитасе потихоньку цедила разведенное вино. Засмотревшись на залитую солнцем Оронею. Перебросив косу на левое плечо, правой рукой она схватилась за сетку — «Аль-Хавиджа» слегка колыхалась. — Некто, кто способен это перерезать…

— Ты все еще желаешь взять на эту охоту Ихмета Зайдара, эстле?

Та усмехнулась краешком губ.

— Ведь ты не приказываешь капитану посадить его под замок? А? А как только он очутится на земле Гипатии…

— Эмир Кордовы не обладает властью в Александрии.

— В том-то и оно.

— На будущее придется быть внимательнее, с кем вхожу на борт корабля или свиньи.

— Ты, эстлос? — рассмеялась Шулима. — Ведь я же видела тебя ночью. Ты бы отдал приказ и…

— Прошу прощения. Мне нужно сменить повязку.

И скрылся в своей каюте. Сложно было избавиться от впечатления. Она знает, что я знаю. И знает, что я это прекрасно понимаю. Это не было формой флирта — Шулима сознательно дразнила хищника, поглаживала льва окровавленной рукой.

Он поглядел в зеркало. Льва! Тоже мне! Вот если бы это был Иероним Бербелек до Коленицы… Он стиснул кулаки, упирающиеся в столешницу. Пала бы она в ужасе к моим ногам! Призналась бы во всем по одному моему слову. Во всяком случае, не издевалась бы в глаза.

Он присел, налил себе вина. Спокойствие. Размышляй как стратегос. (Вот что сделал бы на моем месте Иероним Бербелек?) Обстоятельства, возможности, вероятности, мотивы, факты. Она не была в состоянии убить Леезе. По-настоящему, единственным на «Аль-Хавидже», кто мог бы это совершить, это Хайдар; она это знает, это известно мне. Но у нимрода не было мотива — некую таинственную связь через знания из древней книги имела Шулима. Убил бы он ради нее? Ведь он, как раз, и уговаривает в меня необходимость ее смерти. О боги…!

Зачем я вообще лечу в эту проклятую Александрию?

* * *

Самым худшим было то, что он уже не мог молчать во время оставшихся совместных трапез. Понятное дело, что у него допытывались о смерти Магдалены Леезе; вдруг оказалось, что он является кем-то вроде военного командира аэростата, гегемона без войск. Только ведь это он сам сделал себя ним — остальные лишь приспосабливались к навязанной им форме.

Если не считать походов в столовую каюту, он не выходил из собственной каюты. Вот только и это не было решением. К нему присылали невольников с приглашениями «на кахву», «на шахматы», «на гашиш». Иероним отказывал. Но Абелю и Алитее он отказать не мог. Днем и ночью дочь и сын обсуждали между собой сценарии преступления. Алитея ставила на Глистея; Абель колебался между Вукацием и капитаном Вавзаром. Пан Бербелек терпеливо выслушивал их фантастические теории. Алитея в своей детской экзальтации была, по крайней мере, забавна, но вот Абель — Абель считал провал следствия личным поражением стратегоса Бербелека, в связи с чем выдвигал против Иеронима более или менее завуалированные упреки, будто тот «позволяет убийце уйти безнаказанно». Абель хорошо знал, какого отца он имеет, лучше самого пана Бербелека, и вот тот отец Абеля никогда бы не простил подобного афронта: убийство под самым порогом его спальни!

— Вот что они подумают, если ты заставишь убийцу броситься на колени? Особенно же после того, как сам публично взял на себя ответственность.

Пан Бербелек пожал плечами.

— Понимаю, это было ошибкой; но она уже никогда не повторится.

А во время обедов и ужинов ему приходилось глядеть на Шулиму, беззаботно флиртующую с капитаном, навязывающую свою власть всем мужчинам на борту, а после того — и женщинам. Веер, улыбка, округлая грудь, теплый голос с аристократическим акцентом, неподдельная благодарность за каждую мельчайшую услугу, пальцы, ненадолго останавливающиеся на твоем предплечье, на руке, щеке, словно мотылек, утренний зефир, цветочное благовоние бьет в голову, невысказанное обещание мутит мысли. Ведь именно подобным способом она обвела вокруг пальца министра Бруге и неургов — так что могут сделать такой себе Вавзар или Вукаций, чтобы защититься перед ее морфой? Даже Ихмет Зайдар поддался чарам Шулимы, во всяком случае, он представлял именно это, может быть, чтобы не отличаться — но, возможно, он начал игру уже ранее, когда по капле вливал в уши Иеронима свои ядовитые обвинения? Пан Бербелек уже не мог знать точно.

Вечером 25 априлиса, в Диес Венерис[5], низко на южном горизонте они увидели сияние, искру холодного огня — свет громадного маяка на Фаросе. «Аль-Хавиджа» начала свой спуск к Александрии.

Н

ПОД СОЛНЦЕМ НАВУХОДОНОСОРА

Поскольку причал воздушных свиней находился над Заливом Эвностос, возле Лунных Ворот, а дворец эстле Лаэтитии Загис располагался на другой стороне города, над Мареотейским озером, им пришлось проехать через центр так называемой Старой Александрии, то есть, через кварталы, замкнутые в древнейших крепостных стенах, поставленных еще в 25 году Александрийской Эры, то есть во времена, когда по приказу Великого Александра здесь, на месте деревушки Ракотис, были возведены первые здания из камня и кирпича. Эстле Шулима Амитасе указывала сложенным веером стороны света, мрачные силуэты здания, очерченные огненным пурпуром закатного неба; по сравнению с небом воденбургским, оно было громадным, цветастым и сочным будто перезрелый плод. Шулима ехала в первой виктике, вместе с Иеронимом и Алитеей; Ихмет Зайдар с Абелем ехали во второй, далее уже тянулась змея из шестнадцати виктик, загруженных сундуками, и многие из этих сундуков, как предполагал Бербелек, были перегружены с «Окусты» на «Аль-Хавиджу», а теперь с нее — на двуколки, и более месяца они ни разу не открывались. Слуги Иеронима и рабыня Амитасе ехали в последней виктике. Кроме того, Шулима наняла в порту банду голых мальчишек и девчонок, всего более сорока человек, орду грязной малышни, чтобы они эскортировали их во время проезда по городу, бежали рядом с повозками и отгоняли нищих, воров, самозванных проводников, нахальных уличных торговцев, жрецов и мошенников. При случае, стало явным владение эстле языком пахлави. Хотя от обитателей Александрии следовало бы ожидать знания греческого языка, большая часть туземной бедноты, особенно тут, в восточных канопийских кварталах, знает не более нескольких греческих оборотов вежливости, предупредила Шулима. Сейчас же она объясняла виды, мимо которых они проезжали, на мягком, придворном греческом.

Они ехали с запада на восток, по направлению к открывавшемуся над городом ночному, усыпанному звездами, небосклону, с последним отблеском умирающего солнца за спиной. Канопийский Тракт расстилался прямо до самых Ворот Солнца и дальше, к западному устью Нила, вдоль Старого Канала, проходя мимо Канописа, Меноута и Гераклейона — когда-то самостоятельных городов, теперь же без остатка поглощенных Александрией. Если не принимать во внимание невообразимых азиатских триполисов Джун-Го, Александрия была крупнейшим городом в мире. Согласно переписи, проведенной во времена Гипатии XII, в границах столицы Эгипта — включая окраинные городишки и деревни — проживало более пяти миллионов человек. С момента своего основания Александрия все время росла и завоевывала могущество и значение — но чего еще следовало ожидать от города Первого Кратистоса? И хотя историки утверждали, будто это неправда, кратистос, в настоящее время проживающий в Александрии, Навуходоносор Золотой, неустанно поддерживал легенду, делавшую его правнуком Великого Александра; это постоянство шло городу лишь на добро. Эстле Амитасе указывала на здания, насчитывающие пятьсот, тысячу, две тысячи лет. Первоначальный проект составил Дейнократес, образцом для которого были планы Гипподамоса из Милета. Именно оттуда был взят перекрестный уклад двух главных улиц: Тракта Канопийского и Тракта Белеукского. Они пересекаются в самом сердце Старой Александрии, и этот перекресток поэты окрестили Рынком Мира. Когда Амитасе показывала в его направлении вытянутой рукой, муниципальные невольники зажгли первые пирокийные фонари. С этого момента шнур виктик двигался между двумя параллельными рядами желтых огней. Фонари были очень высокие, выше пальм.

Когда Канопийский Тракт пересек первый канал, Шулима показала направо, к югу, веер нацеливался над линией огней, над плоскими крышами. Но увидели они только тени вершин самых высоких зданий — Святилище Изиды. Святилище Сераписа, святилище Манат, святилище Аказы, святилище Ормазды, храм Кристоса, храм Посейдона, храм Озириса. Они неоднократно перестраивались, но большинство из них было построено еще в Александрийскую Эру. Если боги и существуют, то именно сюда направляют они свои взоры каждое утро после пробуждения.

Они добрались до Рынка Мира. Посреди перекрестка высилась на половину стадиона каменная игла, увенчанная золотой статуей мужчины. Статуя должна была быть немалых размеров, раз пан Бербелек без проблем увидел, какой жест выполняет золотое изображение: правой рукой вздымает к небу меч, а левой выглаживает керос. Понятно, что это был Александр Македонский. Шнур виктик повернул вокруг обелиска. В этот же момент веер Шулимы вновь указал на юг — Библиотека. Все, что когда-либо написал человек.

Покинув Старую Александрию через Ворота Солнца, они проехали над вторым каналом и углубились в еврейский квартал. Сейчас здесь проживало немного евреев, но вот название осталось; в этом городе названия живут дольше всего — Материя поддается времени, но Форма остается. Амитасе указала налево, на гигантские колонны, образующие фронтон эллинистического дворца, жирные тени лежали между каменными столбами — Трон Тронов; именно здесь в свой сороковой день рождения Александр возложил на себя корону Царя всего Мира.

После этого они свернули направо. Их обогнал отряд гвардейцев на единорогах. Черные нагрудники на белых химатах, белые труффы, обернутые вокруг голов, бороды подстрижены по измаилитской моде, за спинами двойные кераунеты с четырехпусовыми стволами и прикладами, разрисованными яркими узорами, у пояса полулунные мечи. Единорогов морфировали из зебр, из вычищенная черно-белая шерсть в медовом сиянии пирокийных ламп блестела словно смазанная маслом. Пан Бербелек прикрыл глаза. Ему хотелось ощутить, как пахнет этот город, втянуть в легкие его вкус, знак морфы, но единственное, что он чувствовал, это запах благовоний Шулимы. Где-то над Средиземным Морем она перешла с эгипетской парфюмерии на более тонкие, растительные запахи — жасмин? квитра? фуль? Амиасе сидела слева от Иеронима, они сталкивались бедрами и ногами, через одежду он слышал горячку ее тела; когда она поворачивалась, чтобы указать веером что-нибудь за ним, а делала это довольно часто, грудь ее слегка напирала на плечо пана Бербелека. Еще на борту аэростата она переоделась по александрийской моде, то есть, в соответствии с модой Навуходоносора: в длинную, до самой земли, белую юбку, застегнутую высоко на талии; в широкую шелковую шаль, свободно наброшенную на плечи (когда она ее расправила, чтобы показать Алитее, в лучах заходящего солнца загорелся вышитый золотой нитью феникс) и в белую полотняную шляпу с плоскими полями. На предплечьях так и остались браслеты-змеи. Прежде чем опустить веки, пан Бербелек заметил, как командир отряда гвардейцев кланяется в своем седле Амитасе, когда та на мгновение обратила на него взгляд. Улыбки и движения веером Иероним уже не увидел; да и не нужно было, эту Форму он знал на память. Стилет, она должна быть стилетом, размышлял стратегос, когда они ехали на юг, через все более тихие кварталы, в уменьшившейся толкотне. Стилет, и голову не поверну. Если не устою лицом в лицо, если не смогу поднять руку, это означает, что и вправду я недостоин жить, пускай Чернокнижник забирает, что ему принадлежит. Но — посчитал он удары сердца, семнадцать, восемнадцать… нормально — но одного слова Ихмета еще мало, даже если она убила ту Леезе, этого еще мало, даже если она соблазняет меня и желает моей погибели в этой проклятой Александрии, на кой я вообще сюда приехал — слишком мало, слишком, мне нужно подтверждение. Она слишком красива. Затем открыл глаза.

— Парсеиды, дворцовые холмы, — говорила она, а веер мягкими дугами обрисовывал царственные тени, — то есть, не холмы, но все здешнее побережье Мареота было сильно переморфировано во время Пятой Войны Кратистосов, когда Навуходоносор выпирал Химеройса Скарабея; теперь здесь размещаются городские резиденции аристократии. Понятное дело, что много времени они проводят в своих деревенских имениях, в верховьях Нила, насколько мне известно, Лаэтития именно сейчас там и находится — но вот кто же сознательно отказывается от милостей антоса Навуходоносора? Не говоря уже о том, что не слишком-то разумно слишком надолго удаляться от двора Гипатии. Лаэтития, правда, связана с ней родством через бабку со стороны отца, но… А вот и ее дворец.

Двуколка ненадолго остановилась у ворот, пара запыхавшихся виктикариев тяжело оперлась на поперечину. Эстле Амитасе склонилась к одному из стражей ворот, который подошел к повозке, шепнула что-то на ухо, затрепетала веером. Тот отдал низкий поклон, после чего выкрикнул приказ открыть ворота. Прибежали невольники с лампами. Банда портовых оборванцев заклубилась возле стража, тот каждому из них выдавал по монете. Тем временем ворота отворились, они въехали на дорожку среди пальм и гевой. Из-за поворота аллеи постепенно выступали огни дворца, рабы из темноты призывали на трех языках, скрипели колеса старой виктики, прохладный ветер нес от невидимого озера экзотические запахи, ночные птицы кричали в древесных кронах, через аллею пробежал гампарт, в ночной темноте блеснули зеленые глаза. Алитея сжала правую руку пана Бербелека.

— Спасибо, спасибо, папа.

Он только замигал. Пытался защититься, но напрасно; его охватила морфа ее счастья. Улыбка, словно немой окрик победы, улыбка, будто кубок жаркого света. Не говоря ни слова, он склонился и поцеловал дочь в лоб.

* * *

Анеис Панатакис был всем известным налоговым мошенником. Уже трижды ему обрубали правый большой палец за преступления против Казны. Его имя сделалось для эгипетских таможенников синонимом обмана и нечестности. На него работало семь бухгалтеров; седьмой занимался ведением исключительно реестра взяток. У Панатакиса было две жены, шестеро сыновей и восемь дочерей. Три сына и одна дочка уже были в могиле. Самый старший сын помогал отцу вести дело; самый младший сбежал в Хердон; Исман, любимчик Анеиса, ожидал в александрийской тюрьме казни за пиратство. Что касается дочерей — две вышли замуж за таможенников, две зарабатывали себе на жизнь в качестве гетер. Кроме того, у Панатакиса имелось шестнадцать внуков. В правом кармане своего джульбаба он носил список с их описаниями и именами — как сам утверждал, на такие мелочи у него не хватало памяти. Точно так же он объяснялся и во время процесса двух наемников, которые пытались его убить, напав темной ночью — ему никак не удавалось вспомнить их лица. Через неделю из Нила выловили остатки их одежды, серьезно потасканные крокодилами. А вообще-то, Анеис Панатакис был александрийским фактором компании Ньюте, Икита те Бербелек.

Пан Бербелек обнаружил его на задах принадлежавших Панатакису складов. Тот угостил его кахвой, пикваями, финиками, трижды пригласил к себе домой, раз шесть покаялся за то, что столь паршивые условия, в которых вынужден принимать столь замечательного гостя, еще больше раз проклял собственную бедность, жадных таможенников, Гипатию и Навуходоносора, воззвал к помощи всех богов (даже здесь у него имелись маленькие алтари Манат, Кристоса и Меркурия), повздыхал по старым, добрым временам, накричал на невольника, который не вовремя пришел с каким-то сообщением — и только лишь потом позволил пану Бербелеку представить свое дело.

— Мммммм, — задумчиво сосал он потом чубук своей трубки, — то есть ты, эстлос, попросту желаешь узнать о ней все, что только возможно.

— Так.

— И, насколько понимаю, это не просьба эстлоса Ньюте.

— Я передал тебе письма от него.

— Таак. Высшая аристократия. У племянницы Гипатии. Ммммм… Может, еще кахвы?

— Нет, благодарю.

— Так или иначе, но я подошлю к вам человека по вопросам переговоров с Африканской Компанией, эстлос.

На улицах царила жара, солнце выжигало последние пятна тени из щелей между камнями мостовой, из-под навесов лавок и пивных. Возле виктики пана Бербелека ожидал Фарад, сын сенешала дома эстле Лотты, который служил Иерониму в качестве проводника по городу. Увидав пана Бербелека, он прервал громкий спор с каким-то перекупщиком, поклонился и помог эстлосу войти в повозку; только лишь после этого он уселся сам, сохраняя соответственную дистанцию. На Фараде была надета лишь коротенькая юбочка и сандалии, и Иероним, который, выйдя из тени, тут же покрылся потом, окинул его строгим взглядом.

— Куда теперь, эстлос? — спросил юноша.

— Портной, хороший и скорый.

— О, это не проблема, эстле Лотте пользуется услугами самого лучшего, впрочем, он еще сегодня должен будет прийти во дворец, чтобы снять мерку с эстле Лятек.

— Кого?

— Эстле Алитеи.

— Ах, ну да. А далеко до его мастерской? До полудня еще куча времени. Я должен переодеться в что-нибудь, ммм, не-воденбургское.

Кожа Фарада, как и у всех александрийцев, обладала цветом темной меди. Но для этого нужно было достаточно долго проживать в короне Навуходоносора.

Портной, старый мидянин, снял мерку лично, жестом руки отогнав работников. Пан Бербелек заказал несколько комплектов одежды, а один купил уже готовый, сшитый для кого-то другого, но: — Он может и подождать, — заявил на это мидянин, выдувая губы. Белое на белом: свободные, хлопчатобумажные шальвары, такая же свободная кируффа из хлопка и шелка, с синим узором на рукавах. Кируффа была изысканной версией бурнуса, с полами, доходящими до земли, и большим капюшоном. Ее можно было застегнуть, хотя днем все ходили в расстегнутых. В комплект входили еще сандалии, но Иероним остался в своих неврских мягких сапожках. Мидянин обещал доставить одежду еще на этой неделе. Пана Бербелека он проводил до самых ворот, постоянно сгибаясь в поклонах, но тот никаких иллюзий не питал: на самом деле портной кланялся эстле Лотте.

Усевшись в виктику, Иероним спрятал голову в тени капюшона.

Ихмет Зайдар, как и обещал, ожидал на Рынке Мира, под статуей Александра; несмотря на толпу, они нашли его без хлопот. Бросив на Фарада короткий взгляд, нимрод сразу же начал на окском:

— Три вещи. Во-первых, охота. Это и вправду интересная штука, я покажу, что они привозят с юга. Видимо, я действительно не потрачу времени понапрасну, раньше или позже, наверняка бы и сам поехал. Слыхал, что в городе сейчас Даниэль из Орме и старая Люцинда; не знаю, они только собираются туда или уже вернулись. Во-вторых, хороший совет для эстлоса Ньюте: пажуба. Новое зелье. В Золотых Королевствах уже выпирает гашиш. На север идет с ладанными караванами, вскоре перескочит из Европы в Хердон. В-третьих, она. Мы должны решить: здесь, или же несчастный случай во время охоты.

Зайдар тоже отказался от европейской одежды. В покрывающем его с головы до ног черном джульбабе, с бамбуковой тростью в руке он выглядел как один из Пилигримов к Камню. Впрочем, может он и вправду намеревался отправиться к Аль-Кабе. Ведь ранее он открыто и не декларировал своего участия в охоте вместе с эстле Амитасе.

Перс вскочил в повозку и, усевшись слева от пана Бербелека, хлопнул виктикариев бамбуковой тростью по спинам и крикнул что-то на пахлави. Они тронулись, сворачивая в Белеуцкий Тракт, на юг. Солнце тут же ударило им в глаза. Иероним натянул капюшон поглубже.

— Насколько слышу, — ответил он тоже по-окски, — в данный момент все раскручивается самостоятельно. В город прибывают нимроды, все более знаменитые, искушаемые слухами про охоту на бестии, которых не видел свет; они направляются на юг, к ним присоединяются скучающие аристократы, хорошо оплачивая свое участие, ведь где они еще так прекрасно поохотятся, как не в антосе столь великих охотников? Так что, сезон за сезоном идут экспедиция за экспедицией, их здесь называют «джурдже». Так что уже нельзя не принять участие хотя бы раз, это уже светские мероприятия, охватившие весь город, да что там — страну, уже появляются первые песни и драмы. Все они прекрасно знают, что это форма, но желают ей поддаться. Так ты едешь? Только заяви, что отправляешься, и у тебя тут же будет куча желающих.

— А ты, эстлос? Не отправляешься? А, ну да, если ты достанешь ее здесь…

Разве говорят так о собственных жертвах? — подумал Иероним. Стоя с дымящимся кераунетом над окровавленными останками — «Я ее достал».

— А почему сам этого не сделаешь, — буркнул он, — раз для тебя это столь важно?

Нимрод направил синий взгляд на пана Бербелека. Впрочем, видел ли он его лицо вообще, в тени этого капюшона? Бамбуковая трость постукивала о борт виктики.

— А ты этого желаешь, эстлос?

Пан Бербелек не отвел взгляда, так что перс, в конце концов, опустил глаза.

— Она моя, — заявил пан Бербелек.

— Небо слышало, земля слышала, — покорно согласился нимрод.

Пан Бербелек посчитал удары сердца. Двадцать четыре, двадцать пять, нормально. Раз уж он сам уселся на руке, то почему бы и не приручить этого ястреба?

— А теперь скажи то, чего ты не сказал.

Ихмет всматривался в кончик трости, подскакивающий в ритм вращения высоких колес виктики.

— Арджер, восемьдесят первый, Рука Тора. У тебя была всего одна сотня. Я не видел их уже кучу лет, но это вовсе не значит, что мне наплевать на их судьбу, ты, эстлос, должен это понять. Брат, вся его семья. Они бы не выжили. Ты вывел всех жителей, до последнего; а ведь не должен был бы, корабли пошли на дно, Балтика принадлежала Тору. Ты спас всех. И раз теперь Чернокнижник желает тебя достать… Как могу я стоять в стороне? Эстлос.

Невероятно, изумился Иероним, машинально поправляя складки кируффы. На эти тысячи смертных врагов, которые ты получил, сжигая города и вырезая целые армии, на эти десятки тысяч — при случае ты получаешь одного или двух приятелей…!

Тем временем виктика въехала на Мост Белеута, который наискось пересекал Мареотийское Озеро. Здесь растянулся Внутренний Порт, модернизированный во времена предыдущей Гипатии, когда в очередной раз были расширены и углублены каналы, соединяющие озеро с Нилом и Средиземным Морем. Мареот всегда был соленым озером, но в настоящее время представлял собой уже дополнительный морской залив. Александрия расстраивалась вокруг него, на нем и над ним. С моста они увидели первые аэргароны, дворцы, подвешенные над водами Мареота и возводимые у восточного берега, где, в соответствии с законом, могли плавать только ладьи аристократов. Фарад тут же объяснил, какой аэргарон кому принадлежит, и кто в настоящее время как раз проигрывает в этой архитектурной гонке. С правой же стороны тянулись ломаной линией каменные торговые причалы, где разгружались и загружались фелюки и галеры, морские и трансокеанские суда — истинная чащоба мачт, подъемников, такелажа. Фарад указал Иерониму на склады Африканской Компании — гигантские башни и блокгаузы.

С моста они съехали в улицы Верхней Александрии. Здесь уже не было никакой речи о древних зданиях, тысячелетних храмах и стенах, помнящих времена Первого Кратистоса. Каменные дома вздымались на семь, десять, пятнадцать этажей, нередко соединяясь друг с другом над улицей, что, с одной стороны, гарантировало прохожим благословенную тень, с другой же — человеку казалось, что он въезжает в один громадный дом, в грязный лабиринт гигантских коридоров, в котором можно только потеряться. В этом практически замкнутом пространстве какофония человеческих и животных голосов, экзотической музыки и столь же экзотических напевов практически оглушала. Пан Бербелек поднял голову. Небо мигало над ним в нерегулярных просветах между пешеходными мостиками, соединявшими террасы. Там, на более высоких этажах и на плоских крышах домов, там, под солнцем Навуходоносора, шла другая, параллельная жизнь: прохожие, повозки, верблюды, зебры, хумийи, лошади, мулы, козы, прилавки и перекупщики, магазины и мастерские. Одни только мухи, москиты и оводы одинаково клубились и на солнце, и в тени. Пан Бербелек нетерпеливо сбил с лица нахальное насекомое, но оно тут же вернулось.

С невидимого минарета муэдзин взывал к пополуденной молитве.

Они сворачивали столько раз, что, когда наконец остановились, Иерониму было сложно сориентироваться хотя бы по сторонам света. Зайдар спрыгнул первым, без стука открыл дверь и зашел вовнутрь. Виктика остановилась в темном, тупиковом закоулке; окна дома были зарешечены, на стенах свежая известь. Пан Бербелек втянул воздух через нос и тут же об этом пожалел: вонь стояла ужасная. Над дверью висела табличка, правда греческой версии тут не было.

— Демиург Харшин, сын Зебедея, сына Коджи, таксидермист, — прочитал Фарад. Титул демиурга на табличке еще ничего не означал: каждый второй ремесленник объявлял себя чуть ли не текнитесом.

Они вошли вовнутрь.

— Боги, — охнул Фарад, разглядываясь по залу и затыкая нос.

Несмотря на многочисленные окна, большая часть света порождалась подвешенными под высоким потолком лампами; сами же окна были заслонены кучами звериных чучел, выделанных и невыделанных шкур, скелетов и отдельных костей, прозрачными и непрозрачными банками с законсервированными в них фрагментами тел, еще более таинственными запечатанными ящиками и коробками. Все это же самое высилось кучами под всеми стенами; когда-то все это явно расставлялось по полкам. Впрочем, на стеллажах, возможно, какой-то порядок и был, но глаз замечал один только хаос.

Пан Бербелек прошел к центру зала, где на параллельных столах во всей своей отвратительности красовались еще не завершенные произведения мастера-таксидермиста. Чуть дальше, в проходе, ведущем в комнаты в глубине дома, стояли готовые чучела. В сумме, сейчас на Иеронима пялилось более сотни мертвых глаз — а что же с теми животными, у которых глаз нет, и теми, у которых пока что имеются лишь сухие глазницы…? Пан Бербелек осторожно коснулся раскрытой пасти изготовившегося к прыжку хищника.

— Это что? Гиена?

— Ааа, а вот и нет, нет, эстлос, — горбатый старичок полунегроидной морфы приковылял к пану Бербелеку, прервав свою беседу с Зайдаром, которую они вели шепотом. — Это особенный заказ, вызов для демиурга. — Усмехаясь, он похлопал зверя по голой, то есть, лишенной кожи, спине. — Таких существ не существует, я создаю их сам, складываю из мертвых частей.

Сбросив белый капюшон, пан Бербелек стал разглядываться по залу.

— Тогда, как же узнать, какие животные настоящие? Я не разбираюсь в местной фауне. Вот это, например — это будет птица, правда?

— Ааа, эстлос, вот это вопрос, вот это вопрос!

Харшин энергично закивал лысой головой, при этом дергая себя за реденькую, седую бороденку. Иероним только теперь заметил, что левый глаз таксидермиста покрыт бельмом, а тело искривляет не только горб: частичный паралич не давал двигаться левому предплечью, поднимая локоть под неестественным углом. Какова природа безумия этого человека? Если даже, живя в калокагатичной[6] короне Навуходоносора, он подвержен подобным деформациям… Но, во всяком случае, его греческий остается кристально чистым.

— Вопрос, на котором я остановился на долгие годы, прежде чем вообще смог пытаться достичь совершенства в своей текне. Какие животные выглядят «правдивыми», в какие мы в состоянии поверить, а какие вообще никогда не смогли бы появиться? За простотой каждой красоты скрывается большая философия, к которой можно подходить, как шли софисты — с огромным трудом, по трупам мыслей. Именно здесь, в Александрии, были проведены первые вскрытия и вивисекции человека; так что традиция долгая и богатая. Ты, эстлос, думаешь, будто таксидермия — это всего лишь примитивная текне украшения падали? Ха!

Харшин ненадолго проковылял в угол, где выкопал из-под завалов мусора оправленную в кожу книгу. Пан Бербелек воспользовался этим перерывом, чтобы бросить Ихмету вопросительный взгляд. Перс только пожал плечами.

Горбун подсунул книжку под самый нос Иерониму. «Peri fizeos. Katharmoi», — прочитал тот.

— Эмпедокл из Акрагаса! — воскликнул таксидермист, словно жрец, начинающий песнопение в честь бога. — Не Александр, но он был первым истинным кратистосом! Это он воскрешал мертвых, управлял ветрами, его аура выжигала болезни в целых странах, слушая его слова, ни у кого не оставалось сомнений. Воистину, среди них он был словно бессмертный бог, но не смертный человек. Его называли колдуном, чернокнижником. Ха! Он вступил в вулкан, только пир оказался слабее его морфы, языки пламени не были в состоянии уничтожить его тело. За век до Аристотеля мпедокл из Акрагаса познал законы природы, четыре элемента, четыре корня, ризомаа, и филиос, и нейкос — неустанно объединяющиеся и разделяющиеся, вечный балаган и стремление от одной формы к другой, от одного соединения до другого; одинаково, как среди того, что мертвое, так и тем, что живое. И вот что он говорил: В начале не было ни Формы, ни Цели, лишь только смесь всего со всем, свободный хаос: одни только головы, одни только руки, одни только рога, пальцы, волосы, копыта. А потом из них появлялись все возможные и невозможные комбинации: медведь с крыльями стрекозы; три головы без какого-либо корпуса; нога с ухом; рогатые змеи, ладони с жабрами, птицы с тигриными головами, мышцы без желудков, мышцы без жил, мышцы без костей, тела без конца и без начала. Только большинство этих созданий было не в состоянии выжить, а может им и удавалось как-то выжить, только другие справлялись получше и истребили первых. Так что остались наиболее храбрые экземпляры или же обладающие наиболее приспособленными органами. Размножаясь, они передавали собственную Форму потомкам. Так что же должен сделать таксидермист, который стоит над всем этим холодным хаосом тел и выбирает, словно Бог, форму нового, неизвестного до сих пор совершенства? Я должен увидеть в своей голове всю праисторию данного животного, увидеть, как оно живет, как охотится, какие у него имеются враги, как оно размножается; и если оно каким-то образом со всем этим справляется — это уже знак, что оно достаточно правдивое. Даже самый паршивенький текнитес флоры и фауны не должен этого делать, когда выводит новые виды, склоняя потенцию нерожденных, неразвитых растений и животных к собственной Форме, проедая их собственной аурой, притягивая к себе потихоньку, от одного поколения к другому — он знает, что бы не народилось, оно будет более совершенным, ведь сам он не в состоянии сморфировать невозможного. Я, я сам с большим трудом нахожу возможное в потоке невозможного. Это требует специфического способа мышления; мысль ведь тоже может быть заражена. Но спроси в Александрии кого угодно: нет никого лучше Харшина, сына Зебедея. — Тут он оскалил в усмешке остатки кривых зубов, свободной рукой все так же похлопывая по спине искусственного зверя. — Ведь ты же поверил в него, эстлос? Правда? Он столь же настоящий, как и гиена. Я сам назвал его ройпусом…

— Гмм, я и вправду подумал, что это какой-то неизвестный мне зверь. Господин Зайдар…

— Ну да, ну да, уже веду!

Старик бросил книжку под стенку и кивнул гостям, чтобы те следовали за ним. Сам же, не оглядываясь, направился старческим шагом по тесному, погруженному в полумраке коридору в задние комнаты мастерской, не переставая при этом говорить:

— И вот теперь я встал перед той самой проблемой, только решение уже не в моих руках, не я тут решаю; это привозят мне и требуют обессмертить в самой истинной форме, как оно жило; только ведь я не знаю, как это могло жить, какова была правдивая его форма, какой была возможна такая жизнь; я пытаюсь увидеть у себя в голове его предков, историю — только это невозможно, невозможно, нет такой формы, она распадается — как говорил Эмпедокл: головы без туловища, глаза без голов, зеницы без глаз. Может быть правда и то, что в ходе переезда на север они изменились настолько, что и узнать нельзя, что нельзя было ввозить их в самое сердце антоса Навуходоносора, но ведь он, скорее всего, обязан был из выпрямить, посмертно оздоровить, хотя это никакого смысла и не имеет — ни у какого кратистоса антос не настолько силен; здесь что-то иное; понятия не имею, в чем тут дело… не могу… все это просто невозможно…

Бормоча все это, он открыл боковые двери, и они вошли в другую мастерскую. На трех отдельных столах стояли здесь, охваченные проволочными лесами, три звериных тела в различных стадиях разборки.

Поначалу, когда глянул на них, пан Бербелек так про них и подумал, ибо заранее был нацелен словами Зайдара и Харшина на животные формы; но после третьего удара сердца пришла мысль: да какие же это звери, не бывает таких, это вовсе даже и не звери. Только он не знал, что это могло быть вообще.

Слева от него находился темный куст спутанных жил и сухожилий, без крови, без костей — хаос вывороченных на желтый свет внутренних органов — вот только что это были за органы, в какое упакованные тело, какой формы? Не было ни низа, ни верха, ни спины, ни боков, ни головы, ни хвоста — лишь плотное сплетение черных артерий и серых связок, которые не соединяли друг с другом каких-либо частей организма, начинавшихся и заканчивающихся в пустоте.

На столе прямо перед паном Бербелеком между проволоками висел алый, словно кровь новорожденного, скелет гигантской бабочки. Понятно, что у бабочек костей нет. Но глаз видит, ум называет. Если бы хотя бы эта «бабочка» имела голову — так нет, не было, с обеих сторон ее венчали прозрачные надувные шары из напряженной пленки, наполовину заполненные какой-то маслянистой мазью. Левое крыло «бабочки», но, скорее, кости левого крыла — были раза в два больше, чем кости правого крыла.

На столе справа проволока соединяла лишенные кожи конечности крупной обезьяны — только конечности и голова. Торса не было.

— Говорят, что именно так она и выглядела, — ответил таксидермист на вопросительный взгляд пана Бербелека. — А в средине был один только зеленый туман. И вот из этой мглы — лапы, ноги… Якобы, туман стек каплями и испарился, когда охотники возвращались в Александрию. И вот что мне со всем этим делать? — беспомощно разложил руки демиург, и левый локоть тут же подскочил выше плеча.

Ихмет Зайдар подошел к не-бабочке, медленно провел ногтем по шару осклизлой пленки.

— Ну что же, пули их берут, — буркнул он.

После чего криво усмехнулся пану Бербелеку, как будто уже полностью освободился из под его Формы:

— Так как? Неужто не поохотишься, эстлос?

* * *

На следующий день, 28 априлиса, в Диес Лунае, пан Бербелек отправился в Александрийскую Библиотеку. Фарада он отправил уже с утра. Никто не видел, как Иероним достает из под фальшивого дня своего путевого сундучка зачитанную книжку в черной обложке и прячет ее в глубокий карман кируффы.

Музей, основанный Александром в свой шестидесятый день рождения по образцу афинского Лицея его учителя и второго отца, Аристотеля, первоначально состоял из часовенок, посвященных Музам (со временем, превращенных в святилища различных богов), садов, где под открытым небом читались лекции (со временем они все были поглощены Садами Паретене), зверинца-бестиария (также поглощенного Садами) и основанной самим Аристотелем библиотеки. Библиотека, финансируемая из правительственной казны, не занималась исключительно физическими исследованиями и поисками софии, посему оказалась крайне полезной для бюрократического центра Александрийской Империи, в который достаточно скоро превратился город. Вскоре библиотека обрела независимость и расстроилась так, как об этом не мечтал и ее создатель. К настоящему времени, после почти двух тысяч лет непрерывного собирания, копирования, переводов и анализа книг и всяческих других материальных носителей человеческой мысли, Великая Библиотека в одной только Александрии занимала более двух десятков зданий, где размещалось несколько сотен миллионов томов; помимо того, существовали различные филиалы Библиотеки в странах бывшей Империи. Одна лишь Пергамская Библиотека во времена расцвета Селевкидов могла равняться с Александрийской.

Для человека с улицы, желающего воспользоваться этой сокровищницей знаний, правильной дорогой была дорога через Серапеум. Храм Сераписа был первым аннексирован разраставшейся Библиотекой. Он продолжал оставаться местом культа бога плодородия и смерти — хотя, в данном смысле, первенство принадлежало знаменитая множеством оздоровлений святыня в Каноппе — но прежде всего, исполнял роль публичного входа в Библиотеку. Жрецы и библиотекари в течение столетий разработали кодекс мирного сожительства, которым обе стороны были весьма довольны.

Виктика пана Бербелека проехала по мосту над Мареотейским Озером, свернула с Белеутского Тракта налево и, застряв в уличной толкучке, остановилась посреди юго-западного квартала Старой Александрии. Иероним заплатил виктикарию, после чего, накинув капюшон на голову, влился в реку прохожих. По образцу Зайдара, он приобрел бамбуковый посох, так называемую рыкту — служила она, в основном, чтобы бить прохожих по ребрам и ногам, равно как и защищаться от чужих рыкт. Аристократы в принципе не перемещались по городу пешком и без сопровождения слуг.

В Серапеум он никак не мог не попасть, видел его уже издалека. Дело даже не в том, что само здание было высоким — а оно было таким — оно было выстроено еще и на гигантской, вознесенной над городом платформе. Поднимаясь на нее, пан Бербелек считал ступени громадного лестничного марша. Сто шестьдесят три. Посредине платформы высилось святилище, окруженное мраморной колоннадой. Здесь не было ни дверей, ни стражей; во всяком случае, никого похожего Иероним не заметил — войти мог любой. За колоннадой, за тенистой прихожей с блестящей мозаикой на потолке, представлявшей Солнце, открывался Большой Зал храма со статуей Сераписа в центре. Это не было оригинальное произведение, выполненное резцом Бриаксиса, выполненное по личному заказу Александра — та статуя была уничтожена во время Второго Пифагорейского Восстания. Ее заменили фигурой, перевезенной сюда из канопийского Серапеума. Бородатый бог сидел, разложив руки — под одной присел двухголовый пес, во второй был массивный скипетр — и был он такой огромный, что пальцы его касались стен по обеим сторонам. Сами стены были покрыты орнаментами из золота, серебра, свинца, рубии и цинка, сапфиров, гематитов, эмеральдов и топазов. В одной из стен на высоте находилось небольшое окошко, которое открывали в праздничный день, когда в святилище вносили Живое Солнце; тогда через это окошко внутрь попадал узкий солнечный луч и ясным поцелуем ложился на губах бога. Само же Живое Солнце поднимали на высоту рта божества — и там оно зависало в воздухе, между раскрытыми руками Сераписа. Когда вчера они проезжали мимо храма, услужливый Фархад рассказал пану Бербелеку, что в руки статуи были встроены мощные магниты. Иероним весьма сожалел о том, что ему не дано будет увидеть праздника и того, как следует почитать всяческих богов.

За статуей с обеих сторон открывались двери, ведущие в боковые нефы и еще дальше, в подземелья, через постоянно расширяемый лабиринт помещений достигающие главного здания Библиотеки. Под правой рукой Сераписа находился стол с дарами для святыни, под левой — стол с дарами для Библиотеки. Естественно, что все подарки были сугубо добровольными, их размер мог быть каким угодно, но Фархад в своем неудержимом словесном потоке успел объяснить пану Бербелеку и эту традицию.

Иероним свернул направо, вынул из внутреннего кармана каруффы и выложил на столе пять зерновых талантов. Чиновник Библиотеки поднял взгляд над книгой даров.

Пан Бербелек опер о край стола ладонь с родовым перстнем на безымянном пальце.

— Эстлос Иероним Бербелек-из-Острога ищет мудрости в храме Муз, — сказал он по-гречески.

Чиновник дал знак одному из обнаженных рабов, что сидели на корточках под стеной. Невольник тут же подбежал к нему, чиновник что-то шепнул ему на ухо. Доулос быстрым шагом направился в глубину бокового нефа.

— Присядь, эстлос.

Пан Бербелек уселся на мраморной лавке за спиной Сераписа, уложив руки на рыкте, которую поставил между ногами. Лицо его скрывал белый капюшон; железный перстень с Саранчой был сейчас единственным знаком его тождественности.

— Эстлос?

Иероним поднял голову. Вызванная библиотекарша вне всяких сомнений была урожденной обитательницей Александрии, если судить по медной коже, классической формы груди, черным волосам и прямому, узкому носу. Длинную юбку высоко в талии скрепляла пряжка с геммой Библиотеки.

Она провела гостя в восточный неф, где они уселись возле одного из низких мраморных столов, заваленных стопками книг. В глубине помещения работали два библиотекаря, тихо переговариваясь над разложенными бумагами. Здесь было святилище тени, прохлады и тишины; лампы давали лишь столько света, чтобы при нем можно было читать.

Библиотекарша угостила Иеронима медольсином из наполненной фруктами миски. Тот поблагодарил.

— Береника, — представилась женщина. — Чем могу помочь?

Пан Иероним вынул книгу. Береника протянула руку. После едва заметного момента колебаний он вручил ей черный том.

Та открыла его, пролистала несколько страниц и вопросительно глянула на пана Бербелека.

— Греческий, окский, гельский, вистульский, готский, московский или латинский перевод. Есть ли у вас какой-нибудь из них? Наверняка же имеете.

Береника задумчиво положила закрытую книгу себе на колени — грязно-черное пятно на мягкой белизне — сплела на ней пальцы — только сейчас он заметил, что на больших пальцах у нее одинаковые кольца — и слегка склонила голову. Оба скрыли свои лица: она — за занавесом волос, он — в тени капюшона.

— Мне хотелось бы узнать, каким образом она попала к тебе, эстлос.

— Так у вас имеются переводы или нет?

— Ох, конечно же.

— Так что?

— Каким образом? — повторила та. — Эстлос?

— В чем дело? Это какой-то редкий экземпляр?

— Ты и вправду не знаешь…

— Разве приходил бы я и спрашивал…

— Ну так. Так. — Береника помолчала какое-то время. — Собственно говоря, я обязана доложить об этом начальству.

— О боги, о чем это? По крайней мере, скажи мне, что это за книжка? Что это за язык? Что в ней написано. Ты же знаешь.

— Знаю, нам такие книги известны.

То, как она это произнесла — интонация, с которой покинуло ее уста слово «такие» — открыла в голове Иеронима тропу быстрых ассоциаций. В теории, Александрийская Библиотека является независимым учреждением, тем не менее, она находится на земле Гипатии, в антосе Навуходоносора. Береника, являясь жительницей Александрии, носит в себе все добро и проклятия данной Формы.

Пан Бербелек отбросил капюшон. Повернувшись к женщине, он слегка стиснул ее плечо. Та вздрогнула.

— Ты должна мне сказать, — заявил он. — Обязана.

Женщина инстинктивно кивнула.

— Свет Госпожи Нашей, скорее всего, из первого издания, — быстро начала она. — Язык Лабиринта, один из святынных языков Кафтора, которым не пользуются уже несколько тысяч лет. Когда после Пятой Войны Кратистосов и Изгнания Иллеи Коллотропийской появились лунные культы, они приняли тамошние традиции, а заново составленный язык — в качестве шифра. Письма и книги начали расходиться по всей Европе и Александрийской Африке. Сразу же после Изгнания, кратистосы оставались особенно чуткими к подобным вещам, они давили на царей, всех схваченных почитателей Госпожи приговаривали к казни. Прошло несколько сотен лет, но под антосами большинства кратистосов подобного рода книга до сих пор является отягощающим свидетельством. В том числе и здесь, под антосом Навуходоносора — особенно здесь. Ты обязан знать, эстлос: Потния когда-то владела этими землями, от Пиринеев до Садары и Аксума. Эти книги в Библиотеке у нас есть, поскольку у нас имеются все книги, но их не выдают, никто снаружи не имеет к ним доступа.

Проклятая Магдалена Леезе, подумал пан Бербелек. Только этого еще не хватало. А если еще и Шулима макала в этом пальцы…

Он сжал плечо Береники: ведь она раз уже поддалась ему, не откажет и теперь.

— Отдай.

Только та схватилась, освободилась от захвата, отошла от стола, прижав книжку к груди (грязно-черное пятно на светлой бронзе кожи).

— Думаю… думаю, тебе следует уйти, эстлос.

Ну вот, вот тебе и возвращение великого стратегоса, вздохнул про себя Иероним, натягивая на голову капюшон. Какая-то библиотекарша — уже перепуганная, тем не менее, без каких-либо проблем сбегает от него. Другое дело, действительно ли я бросил на весы морфу стратегоса — ведь я не перерезал бы ей горло, это не было приказом, она никогда не давала мне присяги. Не кратистос ты, Иероним, не царь, не аристократ чистой Формы. На твои мысли подействовали детские представления Абеля. Чернокнижник сожрал твое сердце — так что позабудь о прошлой жизни.

Он вышел из Серапеума на залитую солнцем площадь. С высоты ста шестидесяти трех ступеней он видел всю старую Александрию, вплоть до храма Изиды и Великого Маяка на острове Фарос. Небо было безоблачным, ничем не запятнанная синь, с которой стекает очищающее сияние. После нескольких ударов сердца настроение Иеронима полностью изменилось. Несмотря ни на что — подумал он, втягивая в легкие морской бриз, — несмотря ни на что, Ихмет был прав: длинные дни, теплые ночи, растворенный в воздухе свет, более красивые и здоровые люди, более пикантные приправы, чуть более горчащие вина; так можно уговорить себя, что есть жизнь и радость жизни, это благородная форма. Тысячи благословений Навуходоносору Золотому! Нет, я не поддамся. По крайней мере, я всегда могу плюнуть ей в лицо, правда?

Спускаясь с храмовой платформы, пан Бербелек смеялся уже вслух.

* * *

Разделились они у Фонтана Гесиода. Алитея была уверена, что брат собирается посетить римский бордель, она хорошо ощутила его настроение, но Абель был возбужден чем-то совершенно иным. Вчера, после ужина, он разговорился с Зеноном, сыном эстле Лотте от первого брака. Рабыни все время подливали вино, беседа все время переводилась туда, куда вели ее первые же ассоциации — цирк Аберрато К’Ире, черные олимпиады, римские гладиаторы — и вот тут-то Зенон рассказал об этом месте и показал свой шрам, скрываемый перед матерью и семейным текнитесом тела: узкий, бледный шрам на бедре. — У каждого молодого человека из хорошего дома имеется хотя бы один, — заверил Зенон. — Сейчас это в моде. Все ходят. Отказаться непристойно. Сады Паретене, ясное дело, Диес Мартис, час после заката, но нужно быть пораньше. Двадцать второй Сад. По рекомендации. Один шрам — одна рекомендация. Хочешь?

Что за вопрос! Форма не допускала отказа, тут отказался бы только трус — ничего удивительного, что «ходят все». Но он на самом деле хотел. Хотя, возможно, именно Форма вызвала то, что хотел. Из салона в салон, из квартала в кварта, где бы ни встретилось двое или более благородно рожденных молодых людей, достаточно, что только один навяжет ее сознательно, неумышленно — она победит, невозможно ее отвернуть, и уже ее понесут дальше… Когда сейчас он размышлял об этом, входя в Сады, один раз оглянувшись за собой, на вечерний город, на Александрию — от горизонта до горизонта, от неба до неба — к нему пришло воображение невидимых пальцев руки, стиснувшихся на столице Эгипта и выжимающих из нее самые свежие, самые живые соки прямо на плодородную почву Садов Паретене, еженедельно, в День Марса, в час после заката. Если какие-то боги и существуют, то именно такие, сказал сам себе Абель. Именно так мы и приносим им жертвы: добровольно, с желанием, по собственной, никем не принуждаемой воле. Ибо я знаю, что это Форма, но желаю ей поддаться, подчиниться. Если бы я сюда не пришел, то не смог бы поглядеть им в лицо: Зенону, другим, которые бы знали, что я отказался. Разум не управляет стыдом. Стыд рождается из неустанно проводимого сравнения с образом человека, каким бы мы хотели быть. Вот и отец обязан был покарать убийцу на борту «Аль-Хавиджи»; какой стыд, что он позволил ему уйти. Я знаю, как не могу себя не повести. Все это время Абель бессознательно поглаживал рукоять готского канджара, спрятанного под кируффой.

Священные Сады Паретене были основаны еще под аурой кратисты Иллеи, еще до Войн Кратистосов. Говорят, что все наилучшие текнитесы ге и флоры — это женщины, именно их произведения остаются в истории. Сады сотворила Мария Анатолийка, Черная Голубка, та самая, которая вывела молочную пальму и песчаную пшеницу, серб и зербиго. Участок эгипетской земли она переморфировала таким образом, что теперь любое растение было способно навязать ему свою Форму — самые экзотичные экземпляры из самых далеких уголков Земли росли здесь в условиях приближенным к тем, что были в стране их рождения. (Уже во времена Навуходоносора часть Садов была закрыта панелями из воденбургского стекла, чтобы обеспечить дополнительную изоляцию), Софисты до нынешнего дня спорили, в чем конкретно заключалась морфа Черной Голубки, что такого сотворила она здесь с керосом.

Сады Партене были доступны для посетителей круглые сутки, оплата составляла двадцать драхм. Абель заплатил и вошел. От стоящей за самой оградой часовенки Паретене аллейка раздваивалась; дорожки шли в противоположных направлениях, по периметру. Внутри же него находились закрытые сады, остающиеся, как правило, под патронатом храма или высоких домов; снаружи располагались сады открытые, под патронатом Гипатии. Двадцать Второй Сад был садом внутренним, записанным на Птолемеев.

Царили сумерки, невольники зажигали лампы. Освещались только аллеи, идущие по периметру; сами же сады быстро погрузились в полумрак, сплетенный из миллионов подвижных теней. Проходя мимо часовенки, Абель поглядел над железной оградой — из северных садов море было видно превосходно, Большой Залив и остров Фарос, отраженный свет маяка прорывался сквозь ветви даже сюда. Тем не менее, Абель свернул к югу.

В такое время Сады посещались разве что ищущими уединения влюбленными; входные билеты ценой двадцать драхм были введены еще и затем, чтобы отогнать отсюда уличных проституток. Индийский Сад, Сад Хатата, Сад Антиподов — пользовались наибольшей популярностью. А вот в Ледовый Сад и Сад Садары приходил мало кто.

Абель прошел первый поворот. Возле каждой боковой аллейки стояла небольшая фигурка Паретене, по атрибуту, который та держала в руках, можно было распознать характер данного сада. Зенон сказал Абелю, чтобы тот свернул возле Паретене с драконом.

Но при этом он забыл сообщить, что это был всего лишь второй сад южной аллеи, так что Абель удивленно застыл при виде каменной фигуры женщины с чудищем. Пальцы юноши нервно сжимали мокрую от пота рукоятку канджара. Абель облизал губы, огляделся по сторонам — рядом никто не проходил, впрочем, какое это имело значение, увидит ли его кто-нибудь; дело как раз даже в том, пускай все увидят, как Абель Лятек, Абель Бербелек этим вот канджаром…

Со мной могло бы что-нибудь случиться, отец мог меня задержать и запретить идти, я мог заблудиться, ведь мне вовсе и не обязательно идти туда, как-нибудь да отболтаюсь, мне поверят — но при этом знал, что не поверят — ведь любой камень под ногой… я могу споткнуться в неподходящий момент… и на тебе, удар ножом между ребер… а врач не успеет… такой случается, Зенон рассказывал, что случалось — только случай не оказывает влияния на Форму, разве мог бы погибнуть Александр, упав с коня? — если вот сейчас я вернусь, а меня никто не видел, и никто и не узнает, что…

Абель оставил небольшую статую за собой, он уже находился у ограды сада, стальной герб Птолемеев — орел на молнии — горел в полумраке. Решетчатые ворота открылись еще до того, как Абель постучал. Зенон ждал возле привратника, готовый поручиться.

— Проходи, проходи, сегодня начали раньше.

Приятель угостил Абеля никотианой. Тот глубоко затянулся, пахучую никотиану он держал в левой руке; глянул — рука не дрожала. Он криво усмехнулся.

— Замечательно; я надеялся на то, что не придется ожидать.

На Земле Драконов, в Южном Хердоне росли гигантские деревья с похожими на змей стволами; их высокие кроны полностью заслоняли быстро темневшее небо. Дорогу указывали бумажные лампионы и эхо групповых вскриков. Абель с Зеноном шли за невольником, который нес на плече огромную амфору. Зенон подгонял Абеля, и они опередили доулоса6 — Пошли, пошли, увижу, по крайней мере, как там заканчивается! — С ветвей гигантских деревьев свисали гирлянды темно-фиолетовых лиан, покрытых слегка фосфоресцирующими красными цветами. Входя на поляну. Зенон бросил окурок вовнутрь одного из них. Тот тут же стиснулся в пурпурный кулак.

На поляне собралось около сотни человек, юноши и девушки, здесь явно не было никого старше двадцати пяти лет — в единоморфном совершенстве своих тел, дополнительно идеализированном щедро оплачиваемыми текнитесами, похожие друг на друга словно братья и сестры, все аристократы или же потомки родов, претендующих на древность, будущая элита Александрии, Дети Навуходоносора. Они смеялись, скандировали проклятия, оскорбления и приветствия, пили из хрустальных бокалов темное вино, курили в персидских трубочках сладкий гашиш. Кто-то сидел на траве у корней драконовых деревьев, несколько погруженных в ласках парочек вообще не обращали внимания на окружающих — но большинство стояло в широком кругу возле самого центра поляны, где один голый парень с ножом в руке гнался за другим, гонялся за таким же вооруженным ножом голяком. Над их головами висел круг алых лампионов.

Зенон с Абелем протискались в первый ряд. Зенон забрал у проходившего доулоса чару с вином.

— Ха! Так я и знал! Сердце мыши! — Сплюнув с отвращением, он протянул в сторону убегавшего забияки руку с пальцами в жесте Обернутых Рогов.

Абель заметил, что и другие выполняют точно тот же жест. Голоса проклинали трусость Гая и подгоняли Аксиндра, чтобы тот наконец-то догнал соперника. Абель отчаянно затянулся дымом, но никотиана не помогла.

Противники бегали по кругу, это должно было продолжаться уже приличное время, потому что они даже не бежали, а перемещались трусцой; Аксиндр, размахивая своим ножом, орал на Гая — багровый на лице Гай оглядывался через плечо. Ни на одном из них не было хотя бы царапины.

В какой-то момент Гай споткнулся и сбил с ног одного из зрителей, тот отпихнул его изо всех сил, и Гай упал на спину. Аксиндр подскочил к нему — сейчас он его убьет, подумал Абель — Гай отбросил нож, и Аксиндр поставил свою ногу ему на грудь. Оба тяжело дышали.

Толпа начал скандировать одно слово: По-ко-рись! По-ко-рись! По-ко-рись! — Форма ситуации была настолько сильной, что Абель не понял, что и сам начал выкрикивать это слово, момент должен был завершиться, такова очевидность: По-ко-рись! По-ко-рись!

Аксиндр придвинул грязную ногу к губам побежденного. Гай даже не колебался. Закрыв глаза, он поднял голову и поцеловал стопу победителя.

— Аксиндр! Аксиндр! Аксиндр! — скандировала толпа, а Абель вместе со всеми.

К победителю подбежали две девушки, начались объятия и поцелуи; лучащийся триумфом Аксиндр вздымал вверх чистенький клинок словно какой-то трофей; кто-то вручил ему кубок с вином, и он вылил его содержимое себе на голову. Все смеялись.

Гай же отполз за пределы светового круга красных лампионов.

— Ну ладно, — буркнул Зенон и отдал пустой бокал Абелю. — Герман на месте, пока все не разошлись…

И пока до Абеля дошло значение его слов, сын эстле Лаэтитии Лотте вышел на самый центр поляны и трижды хлопнул в ладоши.

— А сейчас! — крикнул он. — Дамы и господа! Сейчас! Ведь вечер только начался! Не расходитесь! Почтение эстлосу Герману из семейства Меретепов! Сыну Адмоса! Тысячелетняя кровь! Правнуку Укротителя Родоса! Девятнадцать лет! Третий поединок! Четыре шрама! Почтение! Уважение! Немедленно! — Герман выступил из круга в самый центр поляны; всю его одежду составляли белые шальвары, он быстро сбросил их; кто-то бросил ему нож, Герман перехватил его в воздухе. После этого Зенон повернулся к Абелю. — И вот! И вот! Почтение эстлосу Абелю из семейства Бербелеков! Сыну Иеронима! Иеронима Бербелека! Так, так! Стратегоса Европы! Победителя из под Умиты! Победителя из под Финас! Завоевателя Собачьего Города! Молнии Вистулии! Позора Чернокнижника! Все правильно! Сына Иеронима Бербелека! Шестнадцать лет! Первый вызов! Почтение! Почтение! Почтение!

С каждым прославляющим отца выкриком Абель с уверенностью чувствовал, что проиграет, что обязан проиграть, что победа попросту невозможна. Не спеша и спокойно, словно в трансе — настолько велика была уверенность — он сбросил кируффу и шальвары, развязал сандалии, вынул из ножен готский канджар. На какое-то мгновение он засмотрелся на черный, искривленный клинок. Рукоять-кобра была мокрой от пота, пришлось оттереть руку о бедро.

Возвращаясь в круг зрителей, Зенон хлопнул Абеля по спине. Тот поднял голову. Он ничего не слышал — остальные что-то уже скандировали, но он не слышал, красный свет отобрал у него слух. Герман шел на него, выше на половину пуса, нож он держал в странном захвате на уровне груди. А ведь он тренировался, подумал Абель, он уже дрался, он умеет — я же кинжалом только баловался. У меня нет права выиграть. Нужно бросить оружие, пасть на землю и поцеловать ему ногу. Иначе он просто порежет меня…

И он представил, как он становится на колени и целует ногу чужака. Кровь ударила ему в голову. Он оскалил зубы. Почтение и уважение эстлосу Абелю Бербелеку! Сыну Иеронима! Он прыгнул на Германа. Тот замигал от неожиданности, поднял нож, в самый последний момент опустил его, отступил на шаг, обернулся и начал удирать. Абель всегда хорошо бегал, в гимназионе он перегонял всех своих ровесников. В десяток скачков он догнал Германа и резанул по спине, по бедру, по плечу… затем схватил за волосы и дернул, задержав на месте, после чего вонзил канджар тому в правую ягодицу.

Герман упал. Тяжело дышащего Абеля оттянул Зенон. Над побежденным уже склонялись врачи, демиурги крови и костей. Абель отвернул свой изумленный взгляд.

Высокая аристократка с алмазными сережками и цветастой татуировкой, оплетавшей шею, подала Абелю огромный кубок с вином, затем широко улыбнулась. Столь же естественным движением, как будто оттирая пот со лба. Абель притянул ее к себе и поцеловал, жадно выпивая ее дыхание между губ.

Зенон дернул его за плечо и поднял его правую руку, все еще стиснутую в кулак, вверх. Все уже скандировали, истина была очевидной:

— Абель! Абель! Абель! Абель! Абель!

* * *

Первое, что эстле Лаэтития Лотте сделала, возвратившись в Александрию, это была организация приветственного приема. Нет, она приветствовала не эстле Амитасе; цель праздника состояла в том, чтобы александрийская аристократия могла приветствовать саму Лаэтитию. Сам прием, по словам Лотте, должен был быть «довольно скромным». Она пригласила больше сотни гостей. Вечером третьего Майюса, в момент Коленопреклонения Солнца — когда край диска светила касается золотой статуи Александра — ворота дворца открылись.

Гостеприимство эстле Лотте, каким бы ни было большим, обладало своими границами, впрочем, и не было такого обычая, чтобы возмещать гостям затраты на покупки, поэтому пану Бербелеку пришлось заплатить за костюмы для себя и детей из собственного кармана. Тем не менее, он удивленно поднял бровь, когда увидел счет, представленный медийским портным и вавилонским ювелиром Лотте: девяносто процентов оплаты составляли вещи для Алитеи. Ясное дело, что заплатил, не споря; тем не менее, при первой же возможности расспросил Порте и Антона относительно ходивших среди слуг и рабов сплетен (самый верный источник информации в любом доме), и тут стало ясно то, о чем, по сути своей, Иероним догадывался и сам: большую часть времени Алитея проводила с эстле Амитасе, во дворце или в городе, в эксклюзивных банях и сомеях текнитесов тела, свои закупки она проводила тоже в компании Шулимы. Она морфирует ее у меня же на глазах, злился про себя пан Бербелек. Теперь, когда Алитея наиболее податлива. Амитасе лепит ее будущее. И как я могу это предотвратить? А не могу; пришлось бы переломить Форму собственной дочери, пришлось бы связать ее волю. Когда же это началось, на «Аль-Хавидже»? Или уже во время встречи в цирке? Все-таки правда, что родители никогда не становятся ближайшими друзьями собственных детей; эта роль всегда достается чужим, когда дети ищут способ вырваться из под формы отца с матерью — они всегда вслепую влетают в противоположные формы. Вот только в случае Абеля таким чужаком стал я. А вот Алитея… — Алитея нашла себе Старшую Сестру.

Но когда он увидал ее тем вечером в огромном атриуме дворца, рядом с племянницей Гипатии, приветствующей новоприбывших гостей, в одном из тех платьев, за которое заплатил чуть ли не состояние — вся злость из пана Бербелека испарилась, и он в спокойствии духа признал, что здесь Шулиме проиграл, и что зол он, по сути своей, даже не по этой причине. Дело в том, что он увидел красивую женщину, гордую аристократку. В течение этих немногих дней Амитасе смогла преобразить Алитею в александрийскую аристократку, даже кожа у нее, каким-то чудом, стала принимать тот самый медный оттенок цвета «навуходоносорова золота». Черные локоны падали на плечи старательно пристриженными волнами, до такого же черного, широкого пояса, прошитого серебряными нитями; из под него вытекал снежно-белый шелк длинной юбки с разрезом чуть ли не до колена; в разрезе мерцали золотые ремешки высоких сандалий, несколько раз охватывающих стройную голень выставленной слегка вперед ноги. Алитея стояла выпрямившись, откинув голову назад, приподняв подбородок, отведя плечи и выдвинув вперед груди — пускай еще далекие от навуходоносоровой морфы; серебряное ожерелье стекало между ними сосулькой холодного металла; наполовину спрятавшееся за горизонтом Солнце высекало из него колющие искры, когда Алитея поднимала правую руку, поворачивая ладонь так, чтобы прибывшие аристократы могли, в поклоне, поцеловать внутреннюю часть ее запястья, и высокие аристократы Эгипта и вправду кланялись, принося формальные поцелуи — она же одаривала их кивком головы и движением черного веера из крыла василиска, который держала в правой руке с легкостью и уверенностью, достойными даже эстле Амитасе: открыть, закрыть, затрепетать перьями, вновь сложить, прикоснуться предплечья гостя — даже когда потом они отходили и смешивались с другими, то все равно оглядывались на Алитею, вполголоса обменивались замечаниями, пытались перехватить ее взгляд. Но она делала вид, будто их не замечает.

Справа от эстле Лотте стояли ее сыновья, а также эстле Амитасе и эстлос Камаль, единоутробный брат Лаэтитии. Это место должен был занимать эстлос Бербелек, но он отговорился какими-то делами. Хуже всего, что отговорка была чистой правдой: в соответствии с информацией, полученной от Анеиса Панатакиса, приглашение принял и во дворце эстле Лотте появился эстлос Кветар Ануджабар, один из двух основных учредителей Африканской Компании. Не ожидая формального приглашения, он подошел к Иерониму и сам инициировал разговор. Понятно, что он был значительно выше собеседника, из-под расстегнутой картибы выглядывал черный, мускулистый торс (большую часть года Ануджабар проживал в антосе Меузелека, в крепости Сала на западном побережье Африки); его лицо обрамляла пристриженная в квадрат борода, толстые губы постоянно были искривлены в оскорбительно откровенной усмешке. В связи с неразговорчивостью Бербелека он легко навязал собственную форму беседы. Рюмкой с абсентом он указывал на отдельных гостей и вполголоса излагал Иерониму наиболее забавные связанные с ними сплетни; иногда эти сплетни, на самом деле, оказывались аллюзиями-комментариями относительно изложенных в письмах Кристоффа Ньюте коммерческих предложений. Пан Бербелек слушал с интересом. Эстле Лотте, по-видимому, и вправду знала каждого, кого бы стоило знать в Александрии.

— Эстле Марта Одийджа, Вторая Поверенная Гемм, на самом же деле контролирует канцелярию Гипатии и разделяла с Гипатией двух последних любовников; как-то раз взбесилась и задушила нескольких своих рабынь. О, а вот это Изидор Вул, улыбнись ему, эстлос; эти двое — это его телохранители, в прошлом солдаты Ужаса; странно, что он вообще пришел, если бы ты знал, в какой крепости он живет; когда-то он практически монопольно вел торговлю с Золотыми Царствами, в последнее время все испортилось, страшная конкуренция, было три, а то и больше покушения. Упрак Индус, нет, не тот, влево… рядом с римлянкой с рубином в сиське — Упрак унаследовал безумие Химеройоса, форсирует проект плотины на Ниле и уже утопил половину собственного состояния; Гипатия с Навуходоносором, естественно, никогда не дадут согласия, но, клянусь Кристосом, не говори ему этого, ха-ха! Ага, а вот появился и наш косоглазый дипломат, Узо, человек ипонского императора — он редко выезжает в город, держится на границе короны Золотого. При дворе очень популярен — дает просто гигантские взятки. Вот если бы только знал, ради какой цели. За цветами джаприса, под зонтиком — сестры Ичепе из Птолемеев. Ази и Трез, только их не различить, кто из них кто: живут вместе, замуж вышли за одного и того же мужчину, текнитес убирает мельчайшие разницы тел, по-видимому, они и сами себя не различают, одна морфа. Ага, вон тот юноша, который никак не может оторваться от руки твоей дочки — эстлос Давид Моншебе, из Вторых Моншебе, внук наместника Верхнего Эгипта, арес. Он хотел сбежать, завербоваться в Ужас — отец держал его под стражей где-то с полгода. Видно, поддался, а может и Давид дал какую-то присягу. А вот эти, что входят — Глакки. В семье имели демократа, подозрительная морфа, лучше держаться от них подальше. Вот эта красотка, что как раз здоровается с Лаэтией — эстле Игнатия из Аршаканидов, родом с Инда, но уже два поколения в короне Золотого; Игнатия, якобы, даже лично встречалась с кратистосом. На другой стороне бассейна, перед флейтистом — эстлос Гейне Оникос, только-только возвратился с джурджи. Ведь ты тоже собираешься на джурджу, правда, эстлос?

— Меня пригласили.

— Так ты как, едешь или не едешь? Поговори с ним.

Без особых проблем эстлос Ануджабар убедил сенешаля, чтобы тот посадил их ужинать всех за одним столом. Эстлоса Оникоса тут же спросили про его недавнюю охотничью экспедицию.

— Этого и рассказать нельзя, — ответил тот наконец, побормотав и подергав себя за бороду. — Как вспоминаю… Нет, все было не так. То есть — мы привезли различные трофеи, но они тоже уже не похожи; раньше то была совершенно другая форма, которая не может удержаться в короне Навуходоносора; точно так же и с воспоминаниями. Ну что я могу вам рассказать? Что чудища? Ну, чудища… Нужно самому отправиться и увидеть.

— Как далеко вы зашли? — допытывался Кветар.

— Не так уже и далеко. Две десятые второго круга. Северный берег Черепашьей. Люсинда хотела идти дальше, но ведь нимроды всегда этого хотят. Зевры и хумии переставали нам подчиняться, еда приняла просто ужасный вкус; ночью камни заползали животным под шкуру, один раб начал срать ртом…

— Эй, только не за столом, — скривилась эстле Игнатия Ашаканидийка.

— Прошу прощения. Во всяком случае, мы решили, что пора возвращаться.

Пан Бербелек молча слушал.

— Вроде бы, помогает, если напоить их пажубой, — отозвался эстлос Давид Моншебе, который тоже сидел за тем же столом. Большую часть времени он вертелся на стуле, чтобы иметь возможность поглядеть на сидевшую за столом Лотте Алитею, и не обращал внимания на дискуссию. Иероним размышлял над тем, а знает ли вообще молодой арес о том, что присутствующий здесь же эстлос Бербелек является отцом девушки; вполне возможно, что ее представляли только лишь как Алитею Лятек.

Эстлос Оникос вопросительно кашлянул.

— Отвар из пажубы, — объяснил Маншебе. — Нужно прибавить к воде для животных. Тогда пойдут с большей охотой. Я слышал, что так делают дикари. Шаманы дают пажубу воинам, которые отправляются за Сухую Реку.

— Существует такое безумие, известное еще древним, — включился Кветар, вытерев губы. — Тело тогда отпадает кусками, шкура, мышцы, до самых костей…

— Проказа, — бросила молодая негрийка.

— Только не за столом, только не за столом!

— Прощения просим, — склонился над столом Ануджабар, но тут же продолжил. — Так вот, до меня дошли слухи, якобы пажуба в больших количествах вызывала проказу.

— В больших количествах даже калокагатия нездорова, — отрезала эстле Игнатия, на что все присутствующие вежливо рассмеялись; такого рода шуточки могли позволить лишь действительные красавицы. По-видимому, один только Иероним подметил, что по сути своей это была политическая шутка: говоря, Игнатия поглядывала на ипонца Узо, сидящего за соседним столом.

После ужина, когда гости разделились, и часть отправилась в зал танцев, а часть — глядеть на выступления оплаченных Лаэтией актеров, акробатов и магои, другая часть разошлась по дворцу, остальные же вышли в сад — эстлос Ануджабар пригласил пана Бербелека на трубочку под луной. Сама луна находилась в полутени, разрезанная светом и темнотой точнехонько между морями, бросала на сад розовый свет, в котором все было более мягким, округлым и скользким. Они уселись на одной из каменных лавок, окружавших площадку с фонтанами. Статуи мужчин, женщин и фантастических какоморфов, из которых под разными углами била вода, были выполнены по канонам навуходоносорова искусства — эллинский натурализм, единые пропорции, эгипетский идеал красоты — в то время, как сам дворец появился еще во времена Химеройса, потом его только обновляли и приспосабливали к новым обычаям. Отсюда, среди всего прочего, и открытый на фронтальный двор атриум, и раздражающая асимметрия плана. Бербелек с Ануджабаром уселись с левой стороны площадки. Перед ними, за серебристой занавесью капель, располагался освещенный тысячами ламп и факелов профиль здания; за спиной — шелест невидимых пальм и акаций, и шум вод близкого Мареотийского озера; над головами же — безоблачное небо, столь густо инкрустированное звездами, что даже и без полумесяца чуть ли не ослепляющее. По аллейкам лениво прогуливалась парочка гампартов.

Доулос принес длинные трубки из горова дерева с каменными с каменными чубуками. Из шкатулки с зельем Кветар выбрал смесь, содержащую четверть гашиша. Они закурили. В сад выходили другие гости, как правило, останавливаясь возле комплекса фонтанов. Пан Бербелек заметил Абеля в окружении нескольких юных гостей. Уже раньше ему бросилась в глаза перемена, трудно отмечаемое в отдельном образе перемещение центра тяжести Формы парня. Например, сейчас: приятели становятся вокруг него так, чтобы все могли видеть его лицо; умолкают, когда он говорит, не перебивают того, на кого он в данный момент смотрит — и это более старшие, выше рожденные мужчины и женщины. Тот оглянулся на проходящего невольника — и даже не успел протянуть руку, как кто-то другой уже подал ему бокал с подноса. Все смеются, когда смеется он. Что-то за этим кроется, что-то произошло — вот только в какой форме он мог бы открыто спросить об этом? И вообще, существует ли такая форма?

— «По крику узнаем мы врага, по молчанию — приятеля», — процитировал эстлос Ануджабар.

— «Наибольшая ложь произносится в тишине», — цитатой на цитату ответил пан Бербелек.

Они сидели, обернувшись в одну и ту же сторону — ноги вытянуты на коротко постриженную траву, оперши трубки на грудь — не глядя один на другого, ночь была посредником в диалоге.

«Народ силен людьми правыми и говорящими правду, ибо каждая ложь требует отказа от собственной морфы, и наиболее совершенные лжецы вскоре забывают, кто они такие».

— «Когда встретятся два лжеца, чья Форма победит: лжеца лучшего или худшего?»

— «Завоевав город, Ксеркс приказал казнить всех уцелевших обитателей, ибо те закрыли перед ним ворота и сопротивлялись, хотя ранее клялись в верности. Тогда начали выступать очередные побежденные, клянясь, будто они желали выполнить присягу, но ничего не могли сделать против большинства. Ксеркс спросил у тех, кто молчал, правда ли это. Те отрицали. Тогда он приказал обезглавить всех. Когда у него спросили, как ему известно, кто из них солгал, царь ответил: «Потому что я их победил».

— «Не верь человеку, который ни разу в жизни не солгал».

— «Как минимум, одну пользу приносят лжецы: когда они говорят правду, им никто не верит».

— «Кто обманывает ребенка, тот оскорбляет богов».

— «В семье лжецов родилось дитя, говорящее правду. Как такое стало возможным? Потому что лжецами были и отец, и мать».

— «Если бы все дети наследовали Форму собственных родителей, не было бы надежды для рода людского».

— «Кто же желает зла собственному ребенку? Мы все хотели бы видеть их лучшими, чем сами обладали волей стать ими, вот так их и воспитываем; а они — собственных детей. Таким вот образом, в конечном числе поколений будет достигнуто совершенство».

— У тебя есть дети?

— Семеро.

— А у меня только двое.

— Они унаследовали ясную и сильную морфу. Ты же видишь это, правда?

— Да. Так.

— И тот самый момент, когда впервые тебе приходит в голову, что работаешь не на себя, не ради собственных амбиций, но с мыслью о том, что придет после твоей смерти.

— Да, видимо, так. В последнее время у меня, скорее, никаких крупных амбиций и не было.

— И, все же, есть у тебя какое-то представление будущего, в котором… Нет? Тогда, по крайней мере, их будущего.

— А зачем, собственно, я должен бы желать обеспечить для них богатство? Если они окажутся достаточно сильными, то добудут его сами, ведь так? А слабые — все равно пустят по ветру.

— Так, в конце концов, нам вообще терять время на то, чтобы забивать себе головы бурями, морскими чудовищами, мелями, пиратами, коварными конкурентами, капризами рынка, меняющимися ценами, нечестными компаньонами, лживыми партнерами — и сражаться за увеличение богатства?

Пан Бербелек пожал плечами и медленно выпустил изо рта сладковатый дым.

— Зачем же?

— Поскольку это лежит в нашей натуре. — Кветар Ануджабар встал, отложил трубку, выгладил картибу. — Послезавтра, в конторе Компании, в полдень. Я представлю свои контрпредложения, так что принеси нужные документы, у тебя есть все полномочия — и если согласишься, мы сразу все подпишем в присутствии свидетелей Гипатии. Эстлос? — Пан Бербелек встал, они обменялись рукопожатием. — Ты оказал мне честь.

Сказав это, Анаджубар кивнул головой и ушел.

Иероним огляделся по площадке фонтанов. Абель со своими приятелями куда-то исчез. В одну из садовых аллей свернул Изидор Вул с какой-то прицепившейся к нему аристократкой, два телохранителя шли за ними словно тени. На садовой лестнице на мгновение появилась Алитея в компании Давида Моншебе; пан Бербелек направился было к ним, но, еще до того, как он обошел комплекс фонтанов, те снова скрылись во дворце. И тут Иероним столкнулся с выходящей Шулимой. Та, полуобернувшись, отправляла доулоса, и Бербелека явно не заметила. — О, это ты, эстлос! — Не успел он перед ней извиниться, обойти и поспешить за Алитеей, эстле Амитасе взяла его под руку и потянула к повороту в ближайшую аллею.

— У нас и не было времени спокойно поговорить, — начала она, спрятав веер за корсет; легкий ветерок с озера приносил приятную прохладу и свежесть. Серебряное колечко Шулимы в свете Луны блестело словно…

— Убивают! Стража! — визжал бегущий через площадку мужчина. — Они гонятся за мной!

Пан Бербелек вырвался из захвата Шулимы. Мужчина уже добежал до первого фонтана; это был Изидор Вул. Пан Бербелек подбежал к нему.

— Стража! — тяжко дышал Изидор. — Стража!

На дворцовых ступенях появился невольник, тут же повернулся и помчался за помощью. Пан Бербелек повернулся лицом к концу аллеи, из которой появился Изидор. Из полумрака появились три пригнувшиеся к земле фигуры.

— Что же твои люди? — спросил Иероним.

— Даже… даже и не выстрелили.

Не спеша, фигуры вступили в пятно лунного света. Голова и когти гампарта, остальное было человеческое. Тут из тени появился и четвертый гампантроп. Они начали окружать фонтаны и стоящих возле них мужчин.

— Если мы побежим во дворец, они разорвут нам горло, — буркнул пан Бербелек. Сквозь занавесь падающих по широкой дуге капель он видел эстле Амитасе, спокойно стоящую на границе тени и лунного света. Она перехватила взгляд Иеронима и покачала головой. Шевеление копны светлых волос обратило на себя внимание одного из гампантропов, который тут же свернул в сторону Шулимы.

Не поворачивая головы, пан Бербелек скосил глаза по направлению дворца. Да где же чертовы стражники? Даже величайший стратегос без войска ничего не сделает. Прижавшись к камню, Изидор читал какую-то молитву.

Гампантроп побежал к Шулиме. Та сделала шаг вперед, колечко отразило лунный рефлекс. Выпрямленной правой рукой она указала на землю у своих ног. Гампантроп остановился, поднял башку, оскалил клыки, после чего лег на траву перед Амитасе. Та откуда-то вытащила небольшой, искривленный нож. — Шшшшш, — пропела та, склоняясь над сигеморфом. Тот опустил голову, и эстле перерезала ему горло.

Остальные три гампантропа, услыхав писк умирающего побратима, остановились на месте и обратили свои холодные, звериные взгляды на выпрямляющуюся Шулиму. Пан Бербелек успел еще заметить, насколько смолисто-черной кажется в свете Луны кровь на синей юбке Амитасе. Кто-то выскочил из дворца. Гампантропы вновь повернули морды. Почему они не нападают? Женщина на бегу сорвала юбку, чтобы та не мешала двигаться. В руке у нее был обломок шеста, на котором подвешивали цветные фонарики. Чудища прыгнули на нее с трех сторон. Зуэя сделала три быстрых выпада обломком — каждый из которых оказался смертельным. Она отпрыгнула, чтобы трупы, падая, не зацепили ее. Пан Бербелек подтянул левый рукав, стиснул правую руку в кулак и ударил себя в предплечье, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть. Синяк появился немедленно, абсурдно крупный, темный, кровь проступила через поры. Выходит, Ихмет Зайдар невиновен. Вот кто убил Магдалену Леезе. На площадку вбежали мамелюки с готовыми к выстрелу кераунетами. Пан Бербелек уселся на мокром мраморе фонтана и опустил рукав, пряча кровоточащий стигмат. Отбросив импровизированное оружие, Зуэя подошла к своей госпоже. Шулима дважды ударила ее по щеке. Рабыня опустилась на колени возле трупа четвертого гампатропа и поцеловала руку Амитасе, все время повторяя: — Деспоина, деспоина, деспоина… До сих пор, пан Бербелек никогда не слышал об аресах0-невольниках; ведь это же само по себе было противоречием, как холодный огонь или царь без власти. Даже у кратистосов, даже у Чернокнижника — аресы всегда свободные солдаты. У Зуэи слезы стояли в глазах. Эстле Шулима Амитасе отвернулась и направилась к лестнице, ветер прижал светло-золотые волосы к загорелой спине. Никогда еще пан Бербелек не видел ее столь красивой. Он стиснул кулаки. Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, сорок; нормально.

Θ

СТИЛЕТ

Анеис Панатакис обнажил стилет.

— Хтонитархотх, Яхветх, Эулама, теперь он обладает душой. Прикасайся только к рукояти, лезвие убивает. Мне пришлось найти действительно безумного демиурга, кузнеца воды, последние дни разложения, тело разливается во вс стороны в черный мор; один он был в состоянии вморфировать яд в металл. Ирга, из жала мантикоры, убивает все живое — прикосновение сжигает кожу, чуть-чуть царапнешь, и яд входит в кровь; если вонзишь глубоко — не выдержит даже кратистос. Избегай воды и ржавчины, эстлос. Держи его на холоде в темноте.

Стилет обладал халдайским лезвием — узкий язык светлого металла, искривленный будто лист хевои, будто язык огня, будто атакующая змея — что однозначно указывало на его предназначение: это было оружие против Формы, но не Материи. Понятное дело, ни в какую магическую чушь пан Бербелек не верил, он с трудом сохранил безразличное выражение на лице, когда Панатакис несколько минут бормотал варварские имена — но даже он должен был признать, что оружие было красивым. Когда он взвешивал его в ладони, по спине прошла дрожь, холодная элегантность вписанной в предмет смерти делала из стилета своеобразное произведение искусства. Демиург не воспользовался какими-либо благородными металлами, драгоценными камнями, он не стал забавляться гравировкой или орнаментами: гладкая сталь, узкий клинок, простая рукоять, круглая головка. Ножны были выполнены из крокодильей кожи. К стилету прилагались три ремня с защелкивающимися пряжками; протянув ремешки сквозь симметричные отверстия ножен, оружие можно было закрепить на поясе, на ноге, на руке. Четвертый ремешок служил безопасности от самого стилета; случайное прикосновение к клинку грозило, самое малое, заражением кожи.

Понятное дело, пан Бербелек не сообщил Панатакису, зачем ему нужно столь смертоносное оружие. Впрочем, он в этом и не нуждался: к купцу он пришел (на сей раз, к нему домой) на следующий же день после приема у эстле Лотте, а вся Александрия говорила исключительно про покушение на Изидора Вула.

— Тихо, говорю Вам, тихо и без свидетелей! — качал головой Анеис, подливая Иерониму вино на травах, оптовыми поставками которого в Хердон он пытался заинтересовать одного из хозяев НИБ. Они сидели на покрытом множеством ковров полу широкого балкона, на высоте пяти этажей над главной улицей Картака, нового индийского квартала. — Вот как убивать следует. А это? Тьфу, полный пшик и оскорбление богов!

— Вул не выходит из дому ни на шаг; теперь нужно настоящий штурм организовывать.

— Ха! Опять же, вопрос: откуда им стало известно, что он вообще появится у эстле Лотте? Причем, с таким опережением, что удалось организовать гамантропов! Не хотел бы я теперь быть в шкуре домашних Вула, уж он теперь не удовлетворится простыми клятвами.

— Говорят, ты вел с ним какие-то дела.

— Больше десятка лет, правда. Я даже надеялся, что он женится на Майе. Может оно и лучше, что ничего из этого не вышло…

— И вс же, это был весьма умный ход, — заметил пан Бербелек, — с этими гампатропами: только они могли проникнуть на участок Лотте без того, чтобы сразу же встревожить ее гампартов. У Лаэтитии их несколько дюжин, уникальная родовая морфа, тут же чувствуют любого чужака. Это было хорошо спланированное покушение; оно просто должно было стать удачным.

— А с другой стороны, сколько в Эгипте текнитесов фауны, способных вывести таких сигоморфов человека и животного? Три? Четыре? А Гипатия никогда не простит нападения на дом своей родственницы.

— Даже если какой-то текнитес и признается, так что? Разводить ему разрешено. А кто покупал у него? Посредник посредника другого посредника. Кто-то из них давно уже попал крокодилам на ужин — и тут след прерывается. Если бы у Изидора был только один враг — дело было бы понятное — но, как я слышал, врагов этих у него столько, что они бесконечно могут перебрасывать подозрения один на другого.

— Святая правда, святая правда, я бы и сам не мог перечислить тех, готовых на убийство за доступ в Кривые Страны; доходы они могут ожидать просто сказочные, хотя, говоря честно, даже и не скажу, на каком основании. Будут и другие убийства, это точно. Но оно всегда так, когда появляется новый рынок, новый товар. Так что, эстлос, как оно вам на вкус?

— Ммм, наверняка привыкнуть можно. Анеис, думаю, мне стоит прикупить какое-нибудь оружие.

— Кераунет?

— Да нет, что-нибудь небольшое, на всякий случай, но что бы с одного удара повалить и бегемота. Стилет… пускай будет стилет.

— Понимаю, понимаю, — закивал головой Панатакис.

И уже через неделю он вручил его Иерониму на том же самом балконе. Договоры, подписанные с Африканской Компанией, обещали Панатакису настолько громадные прибыли, что безопасность пана Бербелека внезапно сделалось для старого фактора более важным, чем безопасность его внучат: человек глядит другому человеку в лицо, человек пожимает другому человеку руку, в то время, как Купеческий Дом не обладает волей, честью, морфой — после смерти эстлоса Бербелека с эстлосом Ануджабаром нужно будет начинать все сначала.

Что же касается первой просьбы Иеронима, тут дела продвигались значительно медленнее. Панатакис высылал пану Бербелеку через своих людей письма с последовательно получаемыми сведениями; правда, их не было много.

«В Александрии проживала в 1174–1176, 1178–1181 годах, в 1184 и, с перерывами, с 1187 года. Жила она у эстле Лаэтии Лотте, у эстлоса Дамиена Шарда, которого считали ее любовником (потерялся в океаносе в 1186 году) и в арендованном ею дворце в Старом Канопийском Квартале. Якобы, в частном порядке ее принимала предыдущая Гипатия. Кредитные письма на крупные суммы от банков в Бизантионе и в Земле Гаудата».

«Участвовала в не менее, чем трех джурджах, в 1192 и 1193 годах».

«В 1176 году, когда раскопали катакомбы Пифагорейских Повстанцев, она выкупила, опередив Библиотеку, три лучше всего сохранившихся свитка».

«Ее видели в Хердоне».

«Более десятка лет назад ходили слухи, что она участвовала в черной олимпиаде; но оказалось, что картина, на которую ссылались, изображала триумфаторов XXV черной олимпиады, проходившей в 964 году ПУР».

Пан Бербелек выслал письменный запрос, в каком бы виде спорта мог выступить двойник эстле Амитасе.

«В Сотне Бестий».

«Якобы, она участвовала в паломничестве к Камню».

«Никакие родственники не известны. Сама же она упоминала о матери, которая «правит на востоке. Ни о каких мужьях, детях ничего не известно.

«Скупала работы Ваика Аксумейца; ее публично обвинили в намерении заново отстроить его автоматон, обвинителя она публично вызвала на поединок. Сообщения свидетелей довольно неясные. Вызванный (мелкий аристократ из Второго Васет) погиб на месте».

Стилет был легким, прохладным в прикосновении, убийственно красивым. Иероним закрепил его под левым предплечьем, поближе к локтю, рукав кируффы прятал оружие без следа. По ночам, в тишине собственной спальни во дворце Лотте, пан Бербелек тренировал движение правой руки — раз, пальцы в рукаве, два, большой палец под ремнем, три, стиснуть рукоятку, четыре, плавно вывести клинок, пять, укол без замаха, шесть, конец — чтобы тело помнило, даже если разум поддастся.

* * *

Необходимо было выполнить строго определенные условия места и времени. Никаких свидетелей — то есть, только они двое в четырех стенах или в абсолютно пустом месте. Не дать ей времени на защиту — то есть, без длительной подготовки, не вступая в разговоры, в противном случае, она бы сразу все поняла. И самому уйти живым — то есть, удар наносить со стопроцентной уверенностью, что нигде поблизости нет Зуэи.

Это третье условие было самым сложным к исполнению. Зуэя и так редко отходила от своей госпожи дальше, чем на несколько шагов, в соседнее помещение; теперь же, после покушения на Изидора Вула, разделить их было практически невозможно. Пан Бербелек начал было носиться с мыслью об опережающем нападении на невольницу-ареса либо о призыве на помощь Зайдара, который, что ни говори, был нимродом. Но инстинкт стратегоса подсказывал ему, что план не следует без надобности усложнять.

Тем временем, приближался эгипетский Новый Год, не забытый в народных ритуалах и древних культах, несмотря на более чем тысячелетнее владычество римского календаря. Астрологи из Мемфиса предсказывали начало разлива Нила на третью неделю Юниуса. День рождения Изиды выпал на девятое Юниуса. Это был день начала новой жизни, новой любви, день чудесных излечений и неожиданных оплодотворений. На рассвете в меноутийском святилище Изиды воскреснет Озирис, в полдень на Рынке Мира произойдет ежегодная Свадьба Гипатии, в два часа дня в окне своей башни в Меноуте покажется Навуходоносор Золотой, вечером жрецы и жрицы Изиды будут драться на улицах с жрецами и жрицами Манат, а на самом закате на Нил, на каналы, озера и приливы выплывут десятки тысяч «колыбелей Озириса» — узких лодочек с подвешенными на носу зелеными фонариками.

Пан Бербелек проснулся довольно поздно; дворец Лотте уже был переполнен отзвуками беготни, слишком уж энергичной для такого дня, когда Лаэтития не устраивала никаких приемов. В воздухе висел запах мирры и фула. Под окнами спальни Иеронима кто-то пел. Пан Бербелек выглянул наружу. Нубийская невольница, кормившая гампартов, напевала под нос утреннюю молитву Богине Трона, слова, значение которых было давным-давно забыто: Нехес, нехес, нехес эм хотеп, нехес эн неферу, небет хотепет! Вебен эм хотеп, вебем эм неферу, нутъерт ам Анкх, нефер эм Пет! Пет эм хотеп, та эм хотеп, нутъерт сам Нут, сат Геб, мерит Аузер, нутъерт аша-рену! Анетй храк, анетй храк, туа ату, туа ату, туа ату, небет асет! — Пан Бербелек щурил глаза в утреннем солнце. Он видел доулосов, расставлявших горшочки с цветами амаранта и лилий, доулосов, несущих в сторону озера украшенные эротическими рисунками узкие лодки из ликота, видел двух слуг, целовавшихся в тени хевои — и внезапно, совершенно четко увидал абсолютно надежный план убийства эстле Шулимы Амитасе.

Сегодня же ночью.

До этого времени он не хотел показываться ей на глаза. Через Порте он расспросил про обычаи дома Лотте: во сколько лодки начинают отходить от берега, нужно ли арендовать собственную, договариваются ли парочки о каких-то знаках или же уговор касается места и времени. В соответствии с традициями Александрийской Эры, встречи должны были происходить совершенно случайно, но, естественно, такими они не были; пары договаривались заранее, темнота же и ритуал позволяли проявить смелость, о которой просто невозможно было бы подумать в любой иной форме.

Порте договорился про лодку с нарисованными на носу фиолетовыми ибисами. Пан Бербелек написал коротенькое письмецо Шулиме: Ежели Изида позволит, с течением воды — шагающие ибисы, притаившийся крокодил. В трепете —. И.Б. Порте отнес записку.

Пан Бербелек ждал. Прошло полчаса, час, два. Опоздал, подумал он, ведь не могла же она меня ожидать, явно уже обменялась знаками с кем-то другим; нужно было все планировать раньше. И бросил миской об стену. Та громко зазвенела. Прибежал изумленный Порте. Пан Бербелек и сам был изумлен: это было первое проявление его откровенной ярости, начиная с… с… — он уже и сам не помнил, с какого времени.

За час перед Коленопреклонением Солнца Зуэя принесла ответ: Когда увидишь празднование кентавров и дриаду, склонившуюся над охотником, знай, что богиня была к тебе благосклонна. И не обращай внимание на течение воды. А.

Воды Мареотийского Озера катились в переморфированном восточном его ответвлении столь лениво, что не было и речи о том, чтобы преодолевать какое-либо течение. Когда пан Бербелек появился на дворцовой пристани, темная поверхность озера уже была покрыта обширным скоплением зеленых звезд — в блеске ближайших из них, на расстоянии шестидесяти-восьмидесяти пусов от берега, можно было увидеть очертания лодок на его поверхности, благородные профили высоких носов; а дальше — только тени среди теней, медленное движение в желто-зеленой ауре. Огни Александрии окружали темные воды мерцающей диадемой: светящиеся квадраты окон, фонари, факела, костры — все они сливались в засветке метрополии. Днем прошел дождик, но сейчас небо было безоблачным, мириады звезд отражались в воде. Взошел молоденький месяц, чтобы затем уйти с мрачной физиономией. Время от времени, над городом взрывались цветки серпийских огней, над озером прокатывалась волна смеха и окриков. Но, если не считать этого, царила тишина, изредка прерываемая одиноким призывом или сдавленным хихиканием. Несколькими минутами ранее по мосту Белеута промаршировал аскалонский оркестр, во главе которого шли амиданские трубачи; эхо веселой музыки еще кружило над темной водой.

Пан Бербелек уселся в колыбель Озириса и оттолкнулся веслом от помоста. Большая часть лодок (все из дворца) была оборудована двумя ликоторвыми псевдо-мачтами: тонкие шесты, соединенные над головой пассажира третьим, горизонтальным. Если не было слишком сильного ветра, над этой поперечиной перебрасывали легкую ткань, которую крепили к бортам по обеим сторонам — при этом получалось нечто вроде шатра или балдахина. Пан Бербелек тщательно спрятал шелковую ткань в ящичек на корме; под ней он уложил черную кируффу, идентичную той, что была на нем. Сама же кируффа, застегнутая под самую шею, с натянутым на голову обширным капюшоном, была единственной его одеждой. Суть заключалась в том, чтобы как можно скорее переодеться и избавиться от окровавленного одеяния.

Иероним отплыл на сотню пусов и повернул, гребя веслом параллельно берегу. Он высматривал кентравров с дриадой под зеленой звездой. Часть лодок дрейфовала с погашенными фонарями — прижавшись бортом к борту, симметричные тени. Но большинство любовников Изиды кружилось по сторонам, выискивая друг друга. Они инстинктивно оборачивались, присматриваясь к лицу всякого гребца, к рисункам на носу его суденышка. В первый момент пану Бербелеку показалось, будто он узнал лицо Давида Моншебе. (А где это Алитея? Нужно было бы выпытать у Антона. Ага, где же Абель? Необходимо больше прикладывать сил к роли отца, ведь не может это быть так сложно. Моншебе принадлежит к высоко урожденным, для него это забава. Среди простого народа весьма популярны легенды про отважных юношей, которые, рискуя смертью, в священную ночь проникают на краденых лодках на воды аристократов и гасят фонарь какой-нибудь божественно красивой эстле. Возможно, какая-то доля правды в этом и имеется, для девочек-подростков из мраморных дворцов такая легенда тоже, в определенной степени, привлекательна…

Спереди, слева: кентавры на весеннем лугу. Спокойная вода омывает эллинский орнамент колышущейся в ленивом дрейфе лодки. Натянутый над ней шелковый шатер скрывает силуэт пассажира. На мгновение пан Бербелек застыл с поднятым веслом. Затем сделал несколько движений, проплывая к другой стороне дрейфующего суденышка, чтобы удостовериться. Никаких сомнений: рыжеволосая дриада кралась за затаившимся охотником; воды Мареотийского озера лизали их стопы.

Иероним инстинктивно проверил стилет. На месте. Теперь оглянуться. Ближайшие свидетели на расстоянии не менее сорока пусов. До берега — пусов сто двадцать. Ну что, имеется ли какое-то препятствие? Никакого. И он направил лодку вперед.

Судна стиснулись бортами. Он отбросил весло, схватился за веревки. Откинулся зеленый шелк; рука с браслетом-змейкой помогла затянуть узел. Теперь «коляски Озириса» соединились по всей длине — нос к корме, корма к носу.

Иероним потянулся за стилетом.

— Погаси, — коротко бросила она.

Погасить фонарь, ну да, конечно. Пан Бербелек погасил свой, перешел на корму, перескочил в лодку Шулимы и погасил ее лампион. Разворачиваясь в сторону шатра…

Он схватил стилет.

На ней тоже была только кируффа, белая, расстегнутая, капюшон отброшен на стянутые сзади волосы. Амитасе сидела на украшенных кисточками подушках, скрестив ноги, с наполненным фруктами блюдом между ними; небольшим, кривым ножиком она как раз чистила апельсин, и когда пан Бербелек повернулся, без какого-либо предупреждения бросила ему его. Тот схватил апельсин в самый последний момент, освободив пальцы из левого рукава.

— Присаживайся, садись, — буркнула женщина, вытирая липкие от сладкого сока пальцы платком. Все освещение под балдахином представляло собой сочащийся с носа отблеск города и звезд; даже если бы Иероним не заслонял его, в этой шелковистой тени сложно было бы видеть лицо женщины, тем более, прочитать выражение на нем. Ей достаточно было слегка склонить голову с капюшоном. И смотрит ли она на меня вообще? Проклятый апельсин, пальцы уже слипаются.

Он сел.

Шулима отставила блюдо, зевнула, вытягивая руки над головой — кируффа полностью раскрылась, капюшон упал — усмехнувшись, она пихнула в сторону Иеронима круглую подушку, после чего, одним плавным, переполненным девственной грации движением, вытянулась перед Бербелеком на пуховом полу: голова поднята на опирающихся на локтях руках, хитрецкий блеск в глазах, согнутые в коленях ноги колышутся в ритм качаний лодки, на пальцах ног отблескивают серебряные кольца, подошвы ног белы словно вистульский снег.

— Шпионишь за мной, — сказала Амитасе.

Иероним снова потянулся пальцами к стилету.

— Ой, у тебя упал апельсин.

Чуть ли не насильно она сунула ему плод в руку. Ее лицо находилось столь близко — ему не нужно было даже наклоняться, не нужно было даже выпрямлять руку, вонзил бы огненное лезвие ей в глаз еще до того, как она успела бы мигнуть. Но вот только этот апельсин, апельсин из преисподней, что ему делать с этим апельсином?

Шулима иронично усмехнулась, ножки мигают в тени.

— Приятель сообщил, что какие-то люди выпытывают о моих давних сделках, что я покупала и за сколько, откуда взялись деньги и тому подобное. Оказалось, что все это компаньоны некого господина Панатакиса. Который ведет в Африке интересы твоей компании. Ведь отпираться, наверное, не станешь, как, Иероним?

Тот выбросил апельсин за борт, вытер ладони полой черной накидки.

— Кто ты такая? — прохрипел он в ответ.

Женщина рассмеялась.

— Как же, как же, неужели ты считаешь, будто бы в ночь Изиды я выдам тебе все свои секреты?

— Помет Чернокнижника!

— Не верь ты этому Панатакису, ведь он величайший мошенник в Александрии. Он сильнее, чем кажется; не мог бы он столь разбогатеть, обладая морфой раба, так что не дай себя обмануть внешностью.

— Ты сидела у его трона во время Крымской Дани!

Амитасе надула губы.

— Ой, ой, ну вот Шулиме и конец!

Она еще издевается над ним! Кровь зашумела в ушах.

Снова он потянулся за стилетом.

Но почему он до сих пор медлит? Рука должна опередить любую мысль. Тем временем, не успел он вытащить клинок из ножен, Шулима уже сидела у него на коленях, опирая ноги о левый борт лодки, обняв Иеронима за шею, пленив его ладонь, стиснувшуюся на стальной рукоятке между их телами, и шептала ему на ухо на аристократическом греческом слова — словно капли горячего меда:

— Иероним, Иероним, Иероним. Послушай мое сердце, испей мое дыхание, увидь мою роскошь. Ведь я не запятнаю твою морфу. Неужто я прихожу от Рога? Есть ли во мне хотя бы след Формы Максима Вдовца? Кто здесь больше похож на бога черного траура и трагической любви? Ну как бы могла я служить Чернокнижнику? Ты не должен так думать.

— Ты была там.

— Да, я была там, сидела рядом с ним. Каким образом кратистосы общаются друг с другом, каким образом ведут переговоры, заключают перемирия, устанавливают границу собственного влияния, как делят керос? Царя, повелителя, вождя они могут вызвать к себе, посетить его дом, выяснить, станет тот данником или нет, поддастся или сбежит — но сама встреча кратистосов лицом к лицу должна означать войну, столкновение Форм настолько могучих, что керос превращается в прах и ломается: каждое слово — это вызов, каждый жест — это принуждение, само присутствие — это уже вызов. Так что лично встречаться они не могут. Высылают посредников. Людей, о которых обе стороны знают, что те не поддадутся, что их Форма достаточно сильна; если они не сломлены, то принесут правду. Они не могут оставаться зависимыми от кого-либо. Они не являются данниками. Они никогда не селятся постоянно в чьей-либо ауре. Они приходят снаружи. Они сами являются гарантией истины собственных слов: то, что они такие, какими являются. Они никогда не лгут, не могут солгать. Ляг, Изида смотрит на нас.

Ах, этот запах, этот запах, что это были за духи: нарцисс, ашуха, фул — эгипетский жасмин? Левая рука расстегивала его кируффу, правая стянула с его головы капюшон. Амитасе наваливалась на Иеронима всем своим весом, нужно было подпереться или упасть на подушки. Когда она стянет с него кируффу — что со стилетом? Иероним развернулся передом к левому борту, делая вид, будто запутался в обширном одеянии, что дало ему пару секунд на то, чтобы сорвать ремни и забросить ножны с оружием в собственную лодку, после этого он сразу же вытянулся навзничь под шатром, захватив с собой и Шулиму. Лодки раскачались. Женщина сунула ему в рот два пальца, после чего слизала с них слюну. — Я сдаюсь, — шепнула она, раскрывая его кируффу. По контрасту с черной тканью его тело было практически белым; ее же тело, загорелое, гладкое, под руками опытных текнитесов сомы очищенное от каких-либо недостатков, морщин, животной поросли, казалось раза в два более живым, гораздо более здоровым, сильным, переполненным жаркой энергией, vis vitae. Амитасе ногтями черкнула вниз по его животу, приветственно стиснула начавший набухать член, потом провела пальцами по внутренней поверхности бедер. Иероним обнял женщину, прижал тело к телу, мягкие груди к твердому торсу, дыхание к дыханию. Она глядела ему прямо в глаза, взгляд был ясным, радостным, спокойным. Семь, восемь, девять; нет, нету в ней ни малейшего следа Чернокнижника. — Я не сражаюсь, — шепнул он, — и оружие уже выбросил. — Она раскрыла бедра, Иероним почувствовал на коже теплую влагу. — Склонив голову, она водила пальцем по морщинкам его лица. Он не мог не улыбнуться, морфа ее беззаботности расслабляла его мышцы и выпрямляла мысли. Так кем, кем же была эта женщина?

Иероним обмотал на своей ладони ее сколотые над шеей волосы, сжав пальцы в кулак, дернул, откидвая ее голову. Амитасе застонала.

— Значит, сражаемся, — прошипел он. — Магдалена Леезе, библиотекарша воденбургской академеи. Твоя Зуэя выбросила ее с «Аль-Хавиджи»; в антосе подобного ей ареса я перерезал бы ликот даже самым тупым ножом. Она же открыла там Форму уничтожения настолько сильную, что и до нынешнего времени у меня из-под ногтя не сошла кровь, а этот шрам на лбу видишь?

— Могу порекомендовать тебе хорошего текнитеса сомы.

Иероним дернул резце. Амитасе не сопротивлялась.

— В одной из своих книжек Леезе узнала этот твой лунный ритуал, — продолжал говорить он. — Или, возможно, сама принадлежала к секте?

— Неудача, шанс один на миллиард.

— Неужели тебя не учили: «Не существует никакой неудачи или везения, имеются только слабые и сильные морфы»?

Шулима продолжала улыбаться.

— Моя была сильнее, — ответила она.

— Ты и обо мне так думаешь? Будто бы твоя морфа сильнее? Будто я готов сделать все, чего только захочешь? Так? Скажи тогда, зачем я тебе нужен? Зачем ты тянешь меня на эту джурджу?

— Ты сюда приехал и не знаешь, зачем? Тогда это отвечает на все вопросы о силе.

Она почувствовала, как уходит его эрекция, сморщила брови. Иероним отпустил ей волосы, закрыл глаза.

Тогда она охватила его голову теплыми руками, поцеловала в лоб, в веки, в уста. Он раскрыл губы. Она куснула его за язык.

— Ты приехал сюда, потому что я попросила. Ты желаешь меня, поскольку я хотела, чтобы ты меня желал. Зачем ты мне нужен? Ты — незачем. Мне нужен Иероним Бербелек. И ты приведешь меня к нему. Я хочу того человека, который может плюнуть в лицо Чернокнижнику.

Он был быстрее ее вскрика, повернув ее на подушках и зажимая руки над головой. Полы их кируфф окончательно спутались — дикая смесь черного и белого: как в шелках, так и в телах. Коленом он развел ей ноги, всунул в нее пальцы, Амитасе вскрикнула во второй раз. Сейчас женщина видела над собой хищную птицу, зависшую в воздухе за мгновение перед атакой. Сузившиеся глаза, расширившиеся зрачки, трепещущие ноздри, жилы под кожей. Иероним раздавливал пальцами ее запястья. Он не отводил взгляда от лица Шулимы и когда заметил первый проблеск откровенного страха, хищно оскалился.

Она облизала губы.

— Одним ударом.

Раз.

* * *

Копия самой подробной из всех известных карт Африки, составленной в 1178 году Мазером ибн Кешла по прозвищу Каламус[7], писцом и картографом при дворе Хуратов, после того, как ее развернули, заняла весь хиексовый стол в библиотеке дворца Лотте, свисая с обеих его сторон на мраморный пол. Мазер бен Кешла был первым из земных картографов, открыто пользовавшихся при вычерчивании карт картинками с орбиты. Как и большинство, он подчинялся традиции описания земного шара, введенной еще в Александрийской Эре Филогеном из Гадеса, развившего на практике расчеты из Географики Эратосфена Киренеянина: деление шара на двадцать горизонтальных, параллельных кругов, десять южных и десять северных, отмеряемых от экватора одинаковой угловой величиной. Круги разделялись на десять подкругов каждый, сами они тоже делились на десять, и так далее. Сконструированные вавилонскими астрологами уранометры и постоянно совершенствуемые со времен Гиппарха диоптрии позволяли очень точно определять географическую сумму. Географические разности отмеряли в двадцати листах — десять восточных и десять западных, которые тоже делились затем по десятичной системе. Запад и восток соединялись на линии, пересекающей Гадес. Эратосфен, сравнивая углы падения тени в Александрии и Сиене, вычислил длину окружности Земли: четверть миллиона стадионов. Несмотря на применение самых дорогих цыганских часов, все равно оставались сложности определения географической разности во время путешествий — антосы различных кратистосов по-разному влияли на работу хронометров — потому-то Хураты (явно получив вначале совет от своего кратистоса, Иосифа Справедливого), в конце концов разрешили пользоваться помощью Лунян. Кроме того, Каламус был автором канонических карт Европы и Малой Азии. Он умер, работая с наемным текнитесом над проектом самокопирующегося глобуса; софисты и философы постоянно утверждали, что меканизм такой представляет собой сказочную невозможность.

Пан Бербелек прижал края карты к матовому хиексу пустыми подсвечниками. Высокие окна библиотеки были широко открыты (окна во дворце Летте оставались открытыми из принципа, у большинства из них не было ни стекол, ни ставень), а поскольку они выходили на восток, утреннее солнце вливалось в средину ослепительными каскадами. В саду пели птицы. В какой-то момент через центральное окно влетела желтоперая птаха и присела на старинной фигурке Манат. Пан Бербелек помигнул ей. Птица склонила головку, открыла клюв.

— Семьдесят восемь… пять и пять… по двадцать четыре… — бормотал под нос Ихмет Зайдар, подсчитывая что-то на абаке. Стоявшие у него по бокам Зенон с Абелем, лежа на черной столешнице, водили пальцами по цветастой Африке.

Пан Бербелек обошел стол с другой стороны. Доулос принес поднос со свежими афрагами. Иероним бросил ребятам по одной, а сам разбил скорлупу собственной, ударив по основанию подсвечника.

Александрия — третий северный круг, второй восточный лист — блестела на пергалоне золотым полумесяцем, вонзавшимся вдоль берега Средиземного Моря в западную часть дельты Нила. Синий Нил уходил на юг через желтые пустыни и зеленые джунгли, добираясь чуть ли не до края стола. На старательном греческом языке были описаны очередные катаракты[8] и линия башен гелиографов, что шла вдоль реки и через Великий Аксум, вплоть до располагавшегося чуть ли не на самом экваторе Агоратеума, куда прибывали все корабли из Индии и Джунго. Вторая, перпендикулярная линия гелиографов вела из Нового Вавилона, через Александрию и вдоль всего северного побережья Африки, до города Сали в первом западном листе.

Но чем дальше от изведанных трасс, чем глубже на юг и на запад, тем карта становилась более общей; описания становились более скупыми; первый и второй северный круг к западу от Нила и на юг от Золотых Царств оставались практически пустыми, если не считать нескольких крупных возвышений, наверняка локализованных Мазером на основании орбитальных карт, а так же выполненных мельчайшим каллиграфическим шрифтом указаний, взятых из легенд и рассказов путешественников.

— Есть! — воскликнула Шулима, появившись в комнате с громадным атласом под мышкой. Она бросила томище на стол и придвинула себе высокий табурет.

Пан Бербелек встал за ней с надколотой арфагой в левой руке, правой же рукой провел вдоль позвоночника Амитасе, по теплой, гладкой коже, под распущенные волосы. Шулима послала ему через плечо предупреждающий взгляд, но и не отодвинулась. Сейчас она перелистывала громадные страницы.

— Вот: второй полет «Пакса», тысяча сто восемьдесят восьмой год. Мы пользовались их набросками для планирования предыдущих джурдж. Вот, гляньте, тут у них кусочек Черепашьей Реки, вот здесь должна быть Сухая, а вот эти холмы — это уже Кривые Страны, Сколиодои.

Она повернула атлас, чтобы все могли посмотреть. Ихмет отложил свой абак.

— Нам еще нужно решить, как мы пойдем. Насколько я ориентируюсь, имеются три трассы. По Нилу до Пахорас и прямо на юго-запад. По Нилу до Форта Стервятников и на запад. До Царств и на юг. Правда, можно и напрямик, через восточную Садару…

Шулима подняла голову.

— Когда ты дал объявление?

— Двенадцатого, эстле. Первая неделя Квинтилиуса в качестве предварительного срока выхода. Планируемый срок: три месяца. Финансирование проводится из разных взносов.

— И?

— Если придерживаться первоначального предела количества участников, то список нужно закрывать. Я, ты, эстле, эстлос Бербелек с сыном и дочкой, эстлос Лотте — это уже полдюжины. Предполагая десять невольников на человека…

— Положи пятнадцать.

— С этой армией из двух сотен человек мы попросту застрянем.

— Половина сбежит уже от самого смрада Искривления, — буркнула Шулима.

— Опять же, животные, — продолжал Зайдар, почесывая свой горбатый нос. — Позавчера я разговаривал с нимродом Даниилом Армянином. Он говорит, что в следующий раз попробует подойти с неба, если только найдет кого-то, кто обеспечит ему воздушную свинью. Нужно нанять не менее двух демиургов фауны. Кроме того, нужно найти какого-нибудь достойного доверия метиса для переговоров с местными дикарями…

— Об этом можешь не беспокоиться, я знаю очень хорошего. Что же касается трассы… — Амитасе склонилась над столом, придвигая открытый атлас к соответствующему фрагменту карты.

Иероним не мог сопротивляться геометрической дуге ее спины. Подняв арфагу, он выпустил на бронзовую кожу струйку холодного сока, та быстро стекла к поясу легкой юбки. Шулима вздрогнула. Ругнувшись, она повернулась к пану Бербелеку. Тот шельмовски усмехнулся и пожал плечами. Тогда она пнула его в голень — хотела пнуть, тот вовремя отодвинулся. Амитасе показала ему Повернутые Рожки[9]. Иероним поклонился.

Абель с Зеноном глядели на все это, с трудом сдерживая смех. Когда Шулима снова повернулась к карте с атласом, Абель понимающе покачал головой. Женщина метнула в него испепеляющий взгляд.

— Что касается трассы… Золотые Царства. Почему? Четыре причины. Первое, Нил забит. Два, сезон дождей в Аксуме. Три, в Царства свинья доставит нас без всяких проблем, пара дней и мы преодолеваем половину пути. Четыре, наиболее широкий подход. То есть, о конкретном маршруте мы можем решать уже в Царствах, на основании наиболее последней информации; идя же с севера, мы получаем доступ практически ко всем Кривым Странам: нет причин открывать уже открытое, девяносто процентов всех этих земель еще не исследовано. Здесь я говорю о восточной половине первого листа и западной второго, во втором круге. — Она обвела ногтем место на карте. — Как у нас с деньгами? — обратилась она к Ихмету.

— Калькуляцию я рассчитал с запасом. Понятное дело, что частное снаряжение в учет не входит. В последнее время цены на кераунеты поднялись. Надеюсь, что закупки уже проведены.

— Мы как раз собираемся к оружейнику, — ответил Абель, значаще поглядывая на отца.

— У меня сегодня еще три встречи, — разложил руки тот.

Пан Бербелек и вправду не располагал в те дни избытком свободного времени. С момента раскрытия договоренности между НИБ и Африканской Компанией (а Анеис Панатакис раструбил о ней по всей Александрии, видимо, в тот же самый вечер), к Иерониму, как уполномоченному и совладельцу «Ньюте, Икита те Бербелек», заявлялись десятки купцов и предпринимателей с предложениями различных сделок, на которых обе стороны обязательно заработают, если только эстлос Бербелек пожелает посвятить часик, полчасика, буквально несколько минут на ознакомление с этой вот гениальной идеей, вот, пожалуйста, и ведь нужна совершенная мелочевка, чтобы ее реализовать, вот, глядите сами, сумма такая, что нечего и упоминать, но раз ты, эстлос, спрашиваешь… Часть из них появлялась у Панатакиса, но другая часть нападала сразу же на Иеронима, нередко под тем или иным предлогом проникая во дворец Лотте, либо же ожидая под воротами и вскакивая в выезжающую с паном Бербелеком виктику. Иероним даже пугался, какие же сплетни распустил о нем Анеис; глядишь, кто-нибудь еще пожелает его похитить ради выкупа! Или же Абеля, либо Алитею! Именно такими были александрийские обычаи, именно так велись здесь дела: из принуждения, насильно, на грани мошенничества. Равноправные общества были редкостью. Богатство было связано с кровью и морфой сильнее даже, чем на севере, в Европе. Как будто бы и вправду южная аристократия сохранила в собственной Форме больше той самой первобытной хищности, которая возвела их предков на вершину общественной пирамиды.

Тем не менее, среди этой массы финансовых обманщиков попадались люди с задумками, достойными внимания. Наткнувшись на дело, обещающее прибыль, его необходимо было перехватить без каких-либо угрызений совести и вести самостоятельно. Потому-то, к примеру, пан Бербелек закупил для НИБ экспериментальную ювелирную мастерскую (где пробовали шлифовать драгоценные камни с острыми углами и ровными плоскостями), цыганский завод рубии, выплавляющий в огромных количествах трансмутированный металл рубина, а так же производство алкимических ядов, которые должны были значительно повысить урожайность во время очередных разливов Нила. В этот же полдень он договорился встретиться, среди многих других, с изобретателем пироматона, позволявшего получить в плавильных печах до сих пор недостижимые температуры, благодаря чему, наконец, появлялась возможность пурификации Материи до чистейшего ге, само-стихии Земли. Если бы теории софистов подтвердились, это бы открыло дорогу к массовому производству само-стихийных материалов: бесконечных, неразрывных нитей, стали, которая была бы тоньше шелка, но тверже алмаза; мягкого мрамора с тысячелетней памятью формы — причем, без какого-либо участия текнитеса или демиурга. Пан Бербелек даже верил в откровенность изобретателя. Но как можно было узнать заранее, какие из гипотез последователей Аристотеля окажутся верными, а какие — нет?

Он подловил себя на том, что весьма обширно рассказывает обо всех этих проблемах сыну, когда стояли в тени под навесом тира мастерской демиурга Яна Ормаса, ожидая невольников с очередной парой кераунетов.

— Ммм, если бы это было правдой, тогда можно было бы делать легкие доспехи, настолько стойкие, чтобы удерживать пули, — сказал Абель, взвешивая в руках замечательный, весь разрисованный кераунет с резьбой и дулом длиной в три пуса. — И тогда Хоррор со своим гидоровым графитом может идти к черту!

— Заметь, что из само-стихийной, воистину чистой стали можно было бы изготовлять более легкие и более мощные кераунеты. И подумай только о периседерах! — Пан Бербелек поднял кераунет к глазу и быстро выстрелил, пока тяжесть оружие не сделает прицеливание невозможным. Грохот ударил в уши, приклад в форме морды бегемота ударил в плечо с силой, достойной этого морфезоона. В тире имелись подпорки под стволы с регулируемой высотой, но ведь на джурдже они будут стрелять не так — нужно подбирать оружие к возможным условиям. Опуская бегемотовый кераунет, Иероним громко застонал. Раб Ормаса забрал тяжелое оружие.

— Завтра приведу Алитею, ей нужно подобрать что-нибудь под свои силы, — сообщил Абель.

Пан Бербелек невольно скривился.

— Что? — отшатнулся Абель. — Думаешь, она не справится?

— А она хоть когда-нибудь держала кераунет в руках?

— Нет. Как и я. Я ее научу. Тут ничего сложного нет.

— Охотнее всего, я бы оставил ее в Александрии.

— Смеешься? Эстле Амитасе едет — так как ты желаешь удержать Алитею?

— Эстле Амитасе. Ну да…

— Так почему бы Алитее и не справиться? Потому что она самая младшая? Так ведь племянница Верониев ненамного старше, а ведь ее ты берешь, правда?

— Да пускай Веронии скорпионов и кормят, какое мне до них дело. Я беспокоюсь про Алитею. Одно дело салоны Александрии, и совсем другое дело — дикие джунгли какоморфной Африки. Давай предположим, что в какой-то неприятный момент она запаникует… Так что, держать ее все время в лагере?

— Знаешь, иногда нужно рискнуть, чтобы Форма могла определиться, направиться в ту или иную сторону.

— О-го-го! Пан Лятек прочитал книжечку!

Абель широко усмехнулся, в тени блеснули его белые зубы.

— Ты про Алитею не беспокойся, еще может оказаться, что она и вправду остается в Александрии, и тогда будешь жалеть, что она не едет с нами.

— Погоди, погоди, о чем это ты… Тот самый арес Моншебе, так?

— Ой, я там знаю! Лучше спроси у своей Шулимы.

— Клянусь яйцами Дзеуса, если внезапно я сделаюсь дедом…!

— Что нет, то нет, черные травки она пьет каждый месяц.

— Вообще не желаю этого слушать!

Абель рассмеялся, подкинул кераунет, прицелился и нажал на курок. Загрохотало. Кажется, он даже попал в мишень.

* * *

«Через час после заката, буду ждать у задних ворот. Пока ты не уехал, эстлос. Пожалуйста. Анеис.» Почерк был тот же самый, что и всегда, но с чего-то пану Бербелеку в голову пришла мысль о засаде. Вот только кто должен был устраивать на него засаду, выдавая себя за Панатакиса? Этого он представить не мог.

И чего это я сделался таким пугливым? — ворчал он про себя, идя через дворцовый сад, погруженный в теплой, сырой темноте. Мимо него прошел молодой гампарт, зеленые глазища в мгновение просверлили душу насквозь. Пан Бербелек проверил стилет в левом рукаве.

Но это и на самом деле был Анеис Панатакис — в своей собственной, неповторимой особе.

— Поклоны, поклоны, тысяча благословений эстлосу Бербелеку, прощения молю, что в такую пору и в таких обстоятельствах, честное слово, сгораю от стыда, но боги бы меня покарали, если бы я не попытался тебя отговорить, эстлос, за твою жизнь беспокоюсь, нельзя тебе сейчас погибнуть, у меня просто сердце лопнет, нельзя тебе!

Как же, сердце, скорее уже: банковский счет, подумал пан Бербелек.

Он оттащил фактора подальше от ворот, чтобы их не услыхали охранники-мамелюки.

— Что тебе нужно, Анеис? Только говори по-человечески.

— Не едь.

— Что?

— Завтра ты выезжаешь на джурджу, ты же сам мне говорил, эстлос. Не нужно ехать.

— Успокойся. Все ездят.

Панатакис дернул себя за бороду, сплюнул, осенил себя знаком креста, левой рукой отогнал биотанатои[10], правую открыл Аказы, затопал, нервно оглянулся по сторонам, после чего начал шепотом:

— Я разговаривал с Изидором. Так, так, в конце концов Вул принял Панатакиса. Изидор почти сломлен. Перепуган… Говорит, что все это именно по причине Кривых Стран. Как только начали ходить слухи, и потом, после первых трофеев, привезенных из за Черепашьей а особенно в последние годы… Он пишет хронику, софиста нанял, мне показал документы. С тысяча сто восемьдесят шестого года, когда придворный медик Хуратов подтвердил первую какоморфию. Они высылают своих шпионов, послов, агентов, крыс. Караваны нанимают в качестве прикрытия. Целые компании выкупают. Он первый на очереди, у него самые лучшие подходы. В Александрии он был крут, никто не мог ему угрожать! Но сейчас он получает такие предложения, что не может ни принять их, ни отказать: его взяли в клещи. Эстлос, он говорил о царях, о кратистосах! Да тут настоящая подпольная война, не видимая ни на шахматной доске политики, ни на шахматной доске денег. Джурджи — это наверняка их задумка, навязанная аристократии мода, чтобы можно было туда ездить, не возбуждая ничьих подозрений. Да покарают меня боги, если я знаю, зачем. У софиста Вула тоже одни только подозрения. Он говорит о топоморфе, второй Аль-Каабе, месте самостоятельного выпячивания кероса. Вот только, какое все это имеет значение — они желают попросту наложить на эту штуку лапу, гарантируя себе прибыли и исключительность. Возьмем, к примеру, пажубу. Софист утверждает, будто бы люди Аксумских Кушихадов провели там эксперименты, посеяли за Сухой Рекой коноплю, и уже из нее, вместо смолы гашиша. Выжимают пажубовый сок. И вот теперь эта пажуба расходится по всему свету; но, чем дальше от Сколиодои — тем сила меньше. Другие, опять же, считают, что туда сбежал кто-то из изгнанных кратистосов, что он там сошел с ума, умирает, поддался джунглям, а все происходящее — это антос его смертельного безумия. Или же родился новый кратистос, из нечеловеческих дикарей, из варваров-негров, и он настолько могущественный, что уже молокососом отпечатал на всей территории эту неслыханную морфу…

— Анеис, да послушай себя самого: Вул заразился собственным испугом, ты же разносишь его теперь словно трупный яд. Ведь ты пришел прямо от него, правда? Так что иди, проспись и забудь обо всем.

— Эстлос!

— Иди, иди, — пан Бербелек повернулся к воротам.

— Гауэр Шебрек из Вавилона, не едь с ним, эстлос. Вул клянется, что это шпион Семипалого; если он подумает, что ты хочешь…

Пан Бербелек раздраженно прибавил шагу. Он не знал, что из горячечной болтовни было правдой (наверняка, ничего), зато он знал что дальнейшее выслушивание этой ночной литании страха и вправду может оставить в нем постоянный осадок изидоровой трусости. Нет, не в такой форме отправляются на джурджу.

Возвращаясь во дворец через темный сад, задумавшись, он зашел в лабиринт узких аллеек над берегом озера. Такая топография соответствовала состоянию его души. Куда ни сверни, одни только тени, тени, очень редко — поляна лунного блеска, да и тот какой-то подозрительный. Свет Госпожи нашей. Если Шулима и вправду имеет что-то общее с данным культом и ради него желает использовать какоморфию Сколиодои… А как она желает использовать меня? Нескоро может случиться ситуация с такой Формой, как тогда на озере, чтобы можно было бы спросить у Шулимы откровенно; пока же что остаюсь на милости аллюзий и домыслов. И ее планы, вероятно, включают еще и Алитею; ведь не ошибаюсь я, предполагая, что это именно Амитасе подтолкнула ее к молодому аресу из Фив. А может, это просто каприз, не следует приписывать женщинам слишком больших предварительных планов, а то потом оказываемся глупыми маньяками. Во всяком случае, арес возвращается в Верхний Эгипет, Алитея едет со мной; в конце концов, это может стать и не самой даже паршивой идеей — сколько раз появлялась у меня возможность поговорить с ней один на один, поработать над Формой отца и дочери? Собственно говоря, ни разу. Я передам им документы доверительных фондов; это будет хорошая оказия. Опять же, неплохо было бы и завещание составить. Правильно говорил Ануджабар: если не ради детей и посмертной жизни, тогда зачем вообще мы стараемся, зачем копим богатства и преходящее добро? Ибо такова наша натура, только лишь затем. А поскольку человек может меняться по своей воле…

Кто-то пробирался по темным аллеям, тень среди теней, хрустнула ветка, взлетела птица, зашелестели листья акации — пан Бербелек остановился, осмотрелся по сторонам, отступил и выглянул из-за дерева — щуплая фигурка вступила на поляну серебристого сияния, подвернув юбку повыше — да это женщина — опустилась на колени, несколькими быстрыми движениями раскопала землю, вынула из-за пояса длинный свиток и сунула его в ямку. Присыпав сухую почву, склонившись — волосы у нее были длинные, распущенные, груди маленькие — она что-то бормотала про себя, не поднимая головы, то громче, то тише. Пан Бербелек сделал пару шагов вперед; пальцы инстинктивно нашли рукоять стилета. Слова были греческими, акцент жесткий; да и сам голос показался ему знакомым — в шепоте, пении и крике узнать сложнее всего.

Женщина начала повторять свои слова.

— Приди ко мне, Господин Тот, как зародыши входят в лона к женщинам; Господин Тот, что собираешь пищу для богов и людей; войди в меня, Чернодеревый Ибис, и морфой своей свяжи — Давида из семьи Моншебов, сына Малите: его глаза, руки, пальцы, плечи, ногти, волосы, голову, стопы, бедра, желудок, ягодицы, пупок, груд, сосцы, шею, уста, губы, подбородок, глаза, лоб, брови, лопатки, нервы, кости, мозг в костях, желудок, член, ноги, здоровье, доходы, прибыли, славу, имя, морфу — свяжи в этом пергаменте! Чтобы с этих пор всегда: когда он бы ни ел или пил, работал, сражался, отдыхал, беседовал, лежал во сне, на солнце и в тени, в одиночестве или же среди людей, чтобы всегда — он думал обо мне, тосковал по мне, желал только меня, никого другого, только меня; а если какая женщина пожелает к нему приблизиться, тогда пускай Давид, сын Малите из Моншебов, отвернется от нее, от ее рук, глаз, груди, живота, срама, губ, внутренностей, тела и тени, имени и морфы, и сбежит из всякого места, всякого дома, всякого города, прочь, прочь, думая только обо мне. Ибо ты — это я, я — это ты, твое имя — мое, твоя морфа — моя, моя морфа — твоя, ведь я твое зеркало. Знаю тебя, Тот, и ты меня знаешь. Я — это ты, ты — это я. Так что сделай все это, Господин — сейчас же, немедленно, и быстро, в этот же миг!

Пан Бербелек медленно отступил, следя за тем, чтобы никаким резким движением или неожиданным звуком не обратить на себя внимание Алитеи.

I

ДЖУРДЖА

Садара, Ассадра Аль-Кубра: рай, пустыня, рай бесконечный. На борту «Встающего», во время двухдневного полета в Ам-Шасу, пан Бербелек начал вести дневник джурджи. Писал он на всистульском языке. В полдень 10 квинтилиуса, когда воздушная свинья уже приближалась к восточным склонам Тибецких Гор, Иероним записал: Если какая заслуга Иллеи Жестокой и должна быть не забытой, то это именно создание Золотых Царств. Весь предыдущий день они летели над садарскими плоскогорьями, в двухстах-трехстах пусах над полями желтой травы, знаменитой «пшеницы бедняков»; тень воздушной свиньи мчалась по полям словно ладонь бога, нежно ласкающего блестящую шерсть. От горизонта до горизонта, куда не брось взгляд, одни только волнующиеся на горячем ветру золотые нивы. Никто этого уже даже не разводит, это сорняк, так его сморфировали текнитесы флоры Иллеи: чтобы он выжил даже в пустыне, чтобы каменистые пустоши превратились в цветущие луга.

Гауэр Шебрек, который утверждал, что в академеи города Кум получил образование софиста, не мешкая похвалился своими знаниями:

— Еще перед временами Эгипта и фараонов здесь существовали царства и большие города, теперь же уничтоженные песком и ветром. Это был рай землепашцев и скотоводов: самые плодородные земли, самый лучший климат; можно сказать — первые сады человечества. Но форма мира изменилась, и вся эта часть Африки превратилась в бесплодную пустыню. Люди сбежали на восток, к Нилу, и так появилась Первая Империя. Кратиста Иллея посвятила три сотни лет, чтобы обратить этот процесс и придать этой земле дарящую жизнь морфу. Быть может, если бы ей было дано еще триста лет, мы увидели бы истинный возврат Рая.

Шулима, с иронией в голосе, посоветовала ему:

— Эмигрируй на Луну; для ее морфинга у нее было целых пятьсот лет.

Гауэр Шебрек пожал плечами:

— Может я бы и решился, если бы это было возможно. Пока же что я читаю на сон грядущий Элкинга.

После полудня 10 квинтилиуса, а был это День Меркурия, пан Бербелек зашел в кабину эстле Амитасе, чтобы оговорить перед прибытием в Ам-Шасу вопрос найма метиса и дикарей; Амитасе с самого начала утверждала, что будет луше оставить это ей, что когда-то их уже нанимала. Говоря по правде, она была здесь единственной, обладающей хоть каким-то опытом джурджи. На самом же деле Иероним надеялся в вынужденной интимности тесной кабины аэростата воспроизвести Форму ночи Изиды.

Шулима лишила его каких бы то ни было иллюзий: она игнорировала любые намеки, не возвращала улыбок, не позволяла того, чтобы морфа хоть чуточку расслабилась; к тому же, в средине беседы она вызвала Зуэю и уже не отсылала. Пан Бербелек должен был испытывать злость отторжения (злость и гнев с его стороны приветствовались бы), но от Амитасе он вышел в настроении всего лишь слегка меланхолическом. Этого следовало ожидать, сказал он сам себе; богиня дает, богиня же и отбирает. В конце концов, я же полетел на эту джурджу — так что нет никакой необходимости меня искушать и подкупать.

На балконе свиньи он застал Алитею и эстле Клавдию Верону, дочь эстлоса Марка и эстле Юстины из клана Веронов, которые первыми обратились к Ихмету Зайдару; с ними же отправился и сводный брат эстле Юстины, молодой эстлос Тобиас Ливий. Вероны проживали в Александрии всего лишь полгода, переехав из Рима, и в них еще явно была видна морфа кратистоса Сикстуса, Ливий же, только гостивший в Александрии, остался римлянином до мозга костей.

Алитея с Клавдией сидели на краю палубы, высунув ноги сквозь ячейки предохранительной сетки. Склонившись вперед, чуть ли не вися на сетке, они глядели вниз, между босыми ногами, которыми все время болтали вперед и назад, в идеально совместном ритме. Опять же, обе были в похожих свободных шальварах, с белыми шляпами, сдвинутыми назад, поэтому пан Бербелек яснее увидал делящую их разницу формы. Алитея, уже наполовину эгиптянка, с кожей цвета темного меда, с длинными черными волосами, узкими бедрами, высокими грудями и узким носом. Клавдия Верона держится крепче своей родной морфы: кожа светлая, фигура более полная, плечи пошире, лицо более округлое. Опять же, Клавдия наверняка не ходила через день к самому дорогому текнитесу сомы, чтобы поддаться морфингу, укрепляющему антос Навуходоносора, как делала это Алитея — явно по рекомендации Шулимы. В глазах Иеронима все это было элементом хитроумного плана Шулимы, цель которого состояла в том, чтобы связать Алитею с аресом Моншебе. Мотива ему обнаружить не удавалось, но в данный момент он был готов поверить в величайшее коварство эстле Амитасе. С Марией тоже все так же начиналось…

Пан Бербелек уселся слева от Алитеи, просунув ноги сквозь сплетения сетки. Он тут же почувствовал, как сапоги сползают с ног. Впечатление было совершенно абсурдным, сапоги — прекрасно подогнанные воденбургские сапожки из мягкой кожи с высокими голенищами — не имели никакого права сползать; тем не менее, он чуть ли не повис на ликотовой сетке, поверил только собственным глазам.

Африка проплывала под ними с громадной скоростью, ветер трепал волосы, пытался сорвать шляпы с девушек, свистел в такелаже «Встающего»; шальвары и полы кируффы Иеронима трепетали… Сейчас они летели исключительно благодаря пневматону и громадным лопастям аэростата, вопреки сопротивлявшимся, недвижным массам жаркого воздуха; не было ни малейшего ветерка, который бы нес их с собой. Земля находилась буквально в сотне пусов под товарными мачтами «Встающего». Если бы на их маршруте появилась какая-нибудь возвышенность или исключительно высокое дерево, рассчитывать можно было только на быструю реакцию капитана свиньи. Но земля была плоской, будто стол: тот же самый морфинг Иллеи Жестокой, который оживил и заставил извергаться вулканы, нивелировал почву вокруг гор на расстоянии в тысячи стадионов. Даже в частоте появления акациевых, каобловых и пальмовых рощ, не говоря уже о расположении речек и ручьев, проявлялась какая-то неестественная регулярность, зафиксированное в керосе стремление к порядку — кратиста Иллея должна быть чрезвычайно методичной, прекрасно организованной особой.

Под свиньей промелькнуло несколько деревушек: сборища круглых хижин, чаще всего, спрятавшихся среди деревьев, с несколькими тощими струйками дыма, поднимавшимися прямиком в ослепительно-синее небо. Дикари поднимали черные лица, провожая взглядом мчащийся аэростат. Алитея с Клавдией махали им, но те, скорее всего, ничего не видели по причине яркого солнца.

«Встающий» вполошил несколько стад диких животных: антилоп, газелей, даже небольшую группу элефантов и одичавших огляков. Но чаще всего встречались стада домашнего скота, за которыми следили пастухи негры, сотни, тысячи голов: ховолы, тапалопы, мамули, акапаси, хумие, трисле — все это было морфой Иллеи и ее текнитесов. Вот эти на пролетавшую воздушную свинью практически не реагировали.

Пан Бербелек втянул поглубже в легкие воздух золотой саванны, смакуя запахом дикого антоса. С седьмого века ПУР, с момента изгнания Иллеи, Золотые Царства не имели кратистоса настолько могущественного, чтобы тот охватил их все собственной аурой. По большей части, они все так же оставались под влиянием неосознанных кратистосов, нередко — племенных шаманов, живущих где-то на самой окраине Царств — именно в таких деревушках, над которыми сейчас пролетал «Встающий». Тем не менее, это была уже дикая Африка, оторванная от форм цивилизации. Здесь люди пили кровь, спаривались с дикими животными, живьем сжигали детей, в приступах необъяснимой ярости вырезали целые города, поддавались морфе безымянных божеств, живших до начала времен; люди и не люди — существа, еще более далекие от совершенства.

— Там! — закричала Клавдия, указывая на точку перед носом свиньи, на самой линии горизонта, под разлившимся на половину небосклона Солнцем, на фоне монументальных гор. Оттуда били яркие рефлексы: из-за горизонта восходила жарко блиставшая звезда.

— Ам-Шаса, — заявила Алитея. — Уже подлетаем. Как вы считаете, она и вправду из золота?

— Нужно было слушать господина Шебрека, кладезь всяческой мудрости, — сказал Иероним, невольно поднимая голос, чтобы его услышали за свистом ветра. — Это иллеум, глина, образовавшаяся после смешения пыли, выброшенной здешними вулканами. Из нее выжигают очень стойкую керамику, применяют и при производстве черепицы. Вполне возможно, что и кирпичей… Не знаю, поглядим. Но на солнце, и вправду, блестит как золото.

— Мы же там ненадолго задержимся? Раз уже едем через Золотые Царства…

— Ну, несколько дней, пока всего не организуем и не выберем маршрут. В Садаре имеется шесть или семь подобных городов, возможно, мы заскочим в Ам-Туур, если отправимся прямо на запад. Все зависит от того, какой путь окажется наиболее обещающим: нужно порасспрашивать, собрать сведения у здешних охотников, подкупить шаманов… Может нам удастся зайти в Солиодои поглубже.

— Знакомый моего отца, — вмешалась Клавдия, — застрелил за Сухой летучего змея.

— Змея, — нахмурила брови Алитея. — Это что же? У него были крылья? Как он тогда летал?

— Длиной, как эта вот свинья. Он показывал мне снятую шкуру, она висит у него на стене в зале, вся скрученная спиралями. Пришлось ее прибивать гвоздями, в противном случае, она поднималась в воздух, сама по себе.

— Надеюсь, мне удастся подстрелить что-то подобное. Змея, дракона или гидру… ведь там может быть все, что угодно, так? И привезу домой такой вот трофей…

— Не беспокойся, в Воденбурге любой какоморф произведет впечатление, — сказал пан Бербелек.

— Воденбурге? — Алитея, явно сконфуженная, оглянулась на отца. — После джурджи мы возвращаемся в Неургию?

— Планы были именно такие, — осторожно подбирал слова пан Бербелек. — Александрия, Иберия, а зимой — в Воденбург. А ты какой дом имела в виду? Дворец эстле Лотте?

— Ты мог бы купить какое-нибудь имение. Я же знаю. Ты там ведешь дела — большие деньги, все об этом говорят — с тем эстлосом Ануджабаром, тебе нет смысла возвращаться в Воденбург, эстлос Ньюте наверняка… Что? Почему нет?

— Ты и вправду хотела бы поселиться в Александрии?

— Абель тоже. Можешь сам у него спросить.

— Какая-то конкретная причина?

Та надула губы.

— Воденбург… ужасный…

Клавдия хихикнула.

Пан Бербелек печально покивал головой.

— А на самом деле?

Алитея пожала плечами. Иероним видел, как очередные настроения перемещаются по лицу дочери, словно тучи по небу, одна темнее другой. Надувшаяся, сгорбившаяся, с прикушенной нижней губой Алитея сбегала в детские формы — она ребенком и была.

Пан Бербелек натянул ей шляпу на голову, пригладив перед тем волосы.

— Подумаем, подумаем.

Дочка тут же развеселилась; ну ничего он поделать не мог — должен был улыбнуться, он и хотел улыбнуться. Он обнял ее правой рукой.

— Но если скажешь мне правду, — продолжил Иероним, продолжая улыбаться.

Дочь мгновенно нахмурилась. Клавдия же расхохоталась. Алитея показала ей язык.

Деланно отвернувшись от них двоих, она оперлась лбом о жесткий канат, перевесила руки через сетку и всматривалась в землю далеко под ногами.

Иероним поднялся, отрепал шальвары и кируффу.

— Если Шулима останется, ты останешься тоже.

Пан Бербелек резко остановился. Схватившись за ликотовую сетку, он склонился над дочерью.

— Что ты сказала?

Та лишь болтала ногами над мерцающим серебром озером, с которого поднялись всполошенные птицы: целая метель алых, желтых и синих перьев.

— Ничего.

* * *

— Что это такое? Повтори.

— Зевра. Ну не строй такой мины. На ней ездят точно так же, как на лошади или зебре. Впрочем, морфировали ее именно из зебры. Весьма популярна во втором и в первом кругах. Предлагаю взять три десятка.

Животное в крупе имело высоту шесть пусов, мощные, массивные ноги, шея чуточку подлиннее и более выгнутая, чем у лошади (но вот голова без всякого сомнения лошадиная) и длинный, густой хвост. Короткая шерсть складывалась симметрично на боках зевры в многоцветные узоры, не черно-белые полосы, но в какие-то бабочки, сложные орнаменты: желтые, пурпурные, даже зеленые. Каприз текнитеса, предположил пан Бербелек; точно так же и Абраксас Гекун, которому тысячу лет назад удалось вывести зебру, которую можно было объездить, без всякой рациональной причины привел ее к форме с огненно-красными глазами — ну вот захотелось так Великому Абраксасу!

— Все остальное и багаж, если не на телегах, будет перевозиться на верблюдах и хумиях, но нам нужны будут верховые животные для охоты, — заявила Шулима, одной рукой похлопывая зевру по шее, а второй отгоняя от лица жирных зарж. — Кстати, они очень хорошо выносят какоморфию.

— Раз ты так утверждаешь, эстле, — кивнул эстлос Ап Рек. В отличие от Иеронима, на базар Ам-Шассы он отправился в эгипетских сандалиях и теперь всякую минуту останавливался, чтобы оттереть подметки от очередной кучи навоза, в которую обязательно вступал. Но при этом он сохранял стоическое спокойствие, приличествующее старому дворянину.

Когда Зуэя расплачивалась, а Шулима договаривалась с седым негром, пан Бербелек разглядывался по забитому людбми базару, выискивая Алитею и Клавдию, которые отошли несколько минут назад в компании пары доулосов Веронов. Зайдар, Зенон, Абель и Тобиас Ливий вообще не пошли с остальными охотниками на торговище, выбрав вместо этого завтрак у римского посла, как оказалось, старинного приятеля Ливиев. Вероны отправились посетить развалины Лабиринта Иллеи, а Гауэр Шебрек исчез из постоялого двора еще перед рассветом.

Когда с другой стороны загородки с зеврами, прямо за местом торговца рабами, вспыхнуло громкое замешательство, пан Бербелек тут же подумал про Алитею — и он не ошибся. Иероним побежал прямо через толпу, распихивая и колотя людей по ногам и спинам длинной палкой, его волнение подпитывалось охватившей всю толпу морфой возбуждения.

Алитею и Клавдию он нашел целыми и здоровыми, громко дискутирующими с негром — шорником, племенной морфинг которого растянул его уши и губы до чудовищных размеров; по этой причине же понять его было весьма нелегко. Сам он говорил на каком-то местном диалекте, девушки — по-гречески, зевака перекрикивали их на пахлави и дюжине иных наречий, а бедный Папугец пытался все это перевести. Каждый при этом пытался представить собственную правоту, энергично размахивая руками.

Пан Бербелек трижды ударил своей палкой по одному из выложенных на коврике седел: тррах, тррах, тарарраххх!

— Тихо!

Понятное дело, негры слов не поняли, но тут же замолчали.

Иероним провел своей палкой широкий полукруг в воздухе. Зеваки отступили на пару шагов. Он повернулся к ним спиной.

— В чем дело? — спросил пан Бербелек Алитею.

Та перепугано глядела на него. Только через какое-то время до него дошло, что палку он держит готовой к удару. Пришлось опустить руку.

— Так в чем дело? — повторил он.

— Кто-то хотел нас обокрасть, — быстро ответила Клавдия.

— Кто?

— Он сбежал. Невольники побежали за ним.

— Надеюсь, деньги, по крайней мере, они оставили.

Алитея показала кошель. Платят всегда слуги и доулосы, аристократия не марает рук мамоной. Обычай, пригодный и для подобной ситуации: если разбойник кого-то и потревожит, пускай тревожит рабов.

— Я уви-видел эстле Лятек, — вмешался Папугец, сгибаясь в поклоне перед Иеронимом, — и при-пришел спросить, где мне найти эстле Ами-митасе. Эстле Лятек по-по-попросила меня, чтобы я переводил при по-покупке. И тут я за-заметил того мужчину, он стоял во-он там, за те-телегой и сле-следил за на-нами. Я по-пока-казал его купцу, чтобы тот подтвердил, его ли это че-человек. Н-но тот сра-сразу натянул ка-капюшон и у-ушел. Я крикнул: «Вор!», и он по-побежал. Не-не-неввольники побежали за ним.

Папугец и был тем наполовину диким переводчиком Шулимы. Заикался он только тогда, когда разговаривал на цивилизованных языках; вторая, дикая половина его морфы была посильнее.

— Если он понял, что ты кричишь, то нет ничего удивительного, что сбежал, — буркнул про себя пан Бербелек. — А что говорит он? — указал он на шорника. — Может, это и вправду был его человек?

— Го-говорит, что нет.

— Понятно, сейчас он не будет признаваться, даже если бы то был его сын. — Пан Бербелек повернулся к девушкам. — А что вы, собственно, хотели купить? Берите быстро, возьмете сейчас за полцены. Седла у нас уже есть.

— Вон те бичи, — показала Алитея.

— Рукаты, — поправила ее Клавдия.

— Вон те рукаты.

— Но ведь это для погонщиков скота, на джурдже они никак не пригодятся.

— А что, мне уже нельзя себе купить? — надулась Алитея. — Я видела, как ними стреляют, громче кераунета. Я научусь.

Пан Бербелек только махнул рукой.

— Эстле! Э-эстле! — Папугец подскочил к Шулиме, которая как раз появилась вместе с Зуэей. — Я их уго-говорил, уже ждут! Во-возле во-водопоя. Поййдемте! Э-эстле!

На всякий случай, Антона оставили возле лавки шорника, пока доулосы Веронов не возвратятся из погони, скорее всего, бесплодной; все остальные направились к южным воротам базара. Вышли они на широкий, песчаный Скотный тракт. Городской водопой находился чуть пониже Ам-Шасы, где стекавшая с гор река делалась медленной в течении и широко разливалась по золотистым пастбищам Садары. К счастью, сейчас по Тракту никаких стад не перегоняли, всего лишь с десяток мамулей лениво тащился по склону, подгоняемый замурзаным негритенком.

Чем ближе к водопою, тем большая концентрация зарж в воздухе. Эти насекомые, сморфированные в незапамятные времена из навозных мух, неизвестно кем и ради какой цели, представляли собой истинную казнь Африки. Даже антос Иллеи не смог их выгнать; а может, сразу же после ее изгнания они попросту вернулись, распространившись перед тем по всей Земле. Пан Бербелек отгонял их руками и риктой; в конце концов, просто зашнуровал кируффу, натянул капюшон на голову и сжал левой рукой белую ткань, оставляя единственное отверстие для глаз. Другие поступали точно так же, если одежда им позволяла. Женщины отгоняли насекомых, обмахиваясь шляпами. Заржи были черные, жирные, раза в три больше мух. По легенде они родились из яиц, отложенных в трупе убитого в Первой Войне Кратистов кратистоса Верцинготерикса Глиноеда. Сейчас пан Бербелек был способен уверовать в эту сказочную некроморфию. Они прошли мимо дохлой туши ховола, полностью покрытой заржами — смрад и глухое жужжание насекомых вызывали головную боль.

Племя называлось Н’Зуи, и Форма его охватывала длинные, иссохшие конечности, кожу, черную и блестящую, словно погруженный в жиру уголь, и практически безволосые, высокие черепа со странными углублениями над лбом. Возле водопоя, сидя полукругом на корточках на краешке не затоптанной травы за поворотом Тракта, под одинокой ратакацией, ожидало пятеро воинов Н’Зуи: один старый и четверо молодых.

Когда белые подошли к дереву, все они поднялись. Папугец быстро заговорил на племенном диалекте. Старик был шаманом, а воин с набедренной повязкой из кожи мантикоры — вторым сыном вождя, именно он будет вести переговоры. Звали его Н’Те, что означает: Тот, Кто Откусывает. Воин широко оскалился на слова Папугца.

— Он спра-прашивает, кто ва-ваш во-вождь.

— Шулима уже вела с ними… — начал пан Бербелек, только заканчивать не было смысла, форма установилась и без его участия: Папугец, уже переводя вопрос, глядел на него, остальные тоже инстинктивно глядели на Иеронима; и Тот, Кто Откусывает прочитал все это безошибочно, становясь напротив пана Бербелека. Остальные отступили на шаг. Иероним знал, что нет смысла противиться морфе ситуации, впрочем, она представляла собой всего лишь последствием случившегося на базаре. Рикта оставалась у него в руке, сейчас ее оставалось лишь поднять.

Он откинул капюшон, открывая лицо; ударил риктой по бедру. Шаман завыл, укусил себя в ладнонь и направил окровавленные пальцы в сторону пана Бербелека. Н’Те оскалился еще сильнее. Он указал на землю между собой и паном Бербелеком. Они присели на корточках, Папугец сбоку. Переговоры начались.

Пан Бербелек затребовал сто восемьдесят воинов: в качестве носильщиков, погонщиков животных, следопытов и охотников, для лагерных работ и для войны, если случится такая необходимость — на срок от трех до пяти месяцев. Н’Те потребовал по одной золотой драхме на каждого воина за один месяц. Бюджет джурджи позволял подобные расходы, но первое предложение, естественно, никто никогда и не принимает. Где-то через четверть часа торгов Папугец даже сделался лишним; пан Бербелек и негр общались, поднимая вверх выпрямленные пальцы, рисуя черточки на земле и покачивая головами. В конце концов, договорились о ставке в полторы драхмы за каждые три месяца на голову. Они сплюнули и притоптали слюну.

Пан Бербелек поднялся, распрямил спину. Собственно говоря, он остался один, даже Шулима ушла. Папугец обсуждал с Н’Те какие-то мелочи.

— Кто их поведет? — спросил Иероним. — Мне хочется иметь кого-то, кто бы непосредственно отвечал за воинов.

— Он.

— Кто?

Папугец указал на Н’Те. Тот, Кто Откусывает закивал головой, словно понимая их слова. Значительным был сам факт, что он не поднялся, оставаясь на корточках и глядя снизу. Пан Бербелек поднял свою палку. Негр хлопнул в ладоши, раз и еще раз. Я принимал и более сомнительные присяги, подумал Иероним. После чего направился в сторону города.

Алитея с Клавдией давно уже потеряли всяческий интерес к переговорам. Перейдя на другую сторону Тракта, они игрались рукатами, безуспешно пытаясь извлечь из бичей эффектные звуки. К этому присматривались, время от времени покатываясь от смеха, Антон и два доулоса Веронов — пока Клавдия случайно не ударила одного из них. Потом началась погоня с криком и смехом, девушки потеряли свои шляпы, запачкали юбки. Над ними и сзади по юго-восточному склону Седла Эбе вздымался золотой город, растворяющаяся в вечерних сумерках Ам-Шаса, пока еще залитая лучами Солнца, прячущегося за Тибецкими Горами — террасы над террасами, на них толпящиеся без какого-то особого порядка одно— и двухэтажные квадратные здания, стены и крыши которых в это время слепили золотым сиянием. На вершине зиккурата святилища Нджад запылал огонь: жрец только-только съел сердце сегодняшней жертвы. В окнах сотен домов загорались огни. Дети пастухов перегоняли скот от водопоев в загоны. Полголые и совершенные голые негритянки различных морф возвращались от верхних источников, разнося по городу кувшины и тыквы с водой; их голоса разносились вместе с течением реки: непонятное чирикание полудюжины диалектов. Мимо Иеронима пробежала Алитея, грозя рукатой хохочущему Антону — продолжение их забавы. Даже зарж как будто сделалось меньше. Солнце спряталось за кривым склоном горы, и тень постепенно выливалась на Аль-Шасу словно холодная кровь из разорванной артерии богини Дня. Меланхолическое предчувствие стиснуло сердце пану Бербелеку: слишком спокойная, слишком прекрасная сцена, слишком много здесь беззаботности и теплых красок. Именно такие мгновения мы вспоминаем, жалея о том, что навсегда утрачено.

* * *

В каждую крупную охотничью экспедицию весьма разумно брать с собой медика, тем более — на джурджу, поэтому Ихмет нанял в Александрии одного из самых опытных, старого аксумейца с негритянской морфой, демиурга тела Мбулу Когтя. Мбуле, якобы, было уже больше сотни лет, но вел он себя как весьма живой старичок, что прекрасно свидетельствовало о силеего Формы. Каким-то сложным для объяснения способом уже в первый день он подружился с девушками. Во время перелета на свинье он забавлялся, разрезая себе пуриническим ножом предплечье, ногу, стопу и объясняя внутреннее строение человека; девицы кривились с отвращением и вроде бы отворачивали головы, тем не менее, увлеченно глядели, под конец, когда врач заживлял раны, даже смеялись. Разговаривал он на плебейском греческом. Среди всех участников джурджи он был единственным, кто был бы ниже пана Бербелека по росту.

Именно Коготь — не Зайдар, не Папугец, не Шулима или Ливий, но старый медик — принес сведения, которые стали решающими для выбора маршрута.

— Марабратта, тут, — клюнул он кривым пальчиком в черно-белую карту. — Дальше на пятьсот стадионов вдоль Сухой и на юг. Понятно, что за границами Сколиодои, но видно с верхушек деревьев. Клянется, что это город.

— Город в Кривых Странах?

— Да.

— И кто же его построил?

Мбула приложил ладонь ко лбу, что в низких кругах соответствовало пожатию плечами.

— В Сколиодои живут какие-то люди? — удивился эстлос Ап Рек.

— По самому определению, раз там живут, то людьми быть никак не могут, — буркнул Гауэр Шебрек.

Зайдар склонился над картой.

— Марабратта… Катамуше… Абу-Ти… Ты эти земли знаешь?

— Зн-наю. Н-но за Марабрат-той никогда не был.

— Кто был?

— Н-н-не зн-н-наю. Н-н-никто.

— Ну а этот твой вольноотпущеник? — обратился нимрод к медику. — Откуда он там взялся? Он пойдет с нами проводником? Золото в зубы и пошел. Так как?

— Нет. Никогда. Полгода он потел песком, вместо слюны — болотная жижа, в форму только-только вернулся. До сих пор еще срет камнями, и ржавчина с него сыплется.

— Напрасные свидетельства дают глаза и уши человеку с варварской душонкой, — буркнул пан Бербелек. Он огляделся по веранде постоялого двора. — Все? Хорошо. Третий день в Ам-Шасе, теряем время. Что решаем? Марабратта? Так? И ладно. Ихмет, Марабратта. Папугец, беги за Н’Те: завтра на рассвете, за водопоем. Упаковаться, расплатиться, лечь пораньше. Так, эстле?

Юстина Верона подкурила никотиану от дрожащего пламени свечи.

— Мне бы хотелось узнать, — сказала она, выпустив изо рта темный дым, — кто и когда сделал тебя стратегосом этой джурджи, эстлос.

Пан Бербелек подошел к ней, вынул из ее пальцев никотиану, затянулся. Марк Вероний сидел с другой стороны от жены, Иероним глядел ему прямо в глаза, когда сбивал пепел на глиняный пол веранды.

— Ты, эстле, — ответил он, не отводя взгляда от пожилого мужчины. — Именно в этот момент.

— Да что это… — вспыхнула Юстина, схватываясь на ноги.

Пан Бербелек остановил ее на половине движения, положив ладонь ей на плече. Та снова уселась. Иероним склонился над ней; эстлос Марк был на линии глаз сразу же за эстле Юстиной.

— Ты желаешь, что бы я вас повел?

Та пыталась искать поддержки у других, но не смогла даже отвести взгляда, лицо пана Бербелека находилось слишком близко. В нем не было угроз, не было в нем и издевки, он не улыбался, глядел на Веронов спокойно, чуть ли не дружески. Она не могла сказать «нет».

Юстина кивнула.

Иероним отдал ей никотиану.

Когда он уже возвращался к столу с картами, то заметил Абеля. Скрытый в тени сын стоял в дверях, ведущих на веранду. Подсматривает за мной, подумал Иероним. Хорошо это или плохо? Ведь Абель именно этого и хотел: унаследовать морфу. И действительно ли зависимость эта действует в обе стороны? Ну на кой ляд мне эта чисто театральная власть? Я вовсе не желаю управлять джурджой. Но я знал, ожидал того, что он будет смотреть… как раз это так и развивается, подкармливает само себя, незаметно вырастает с самых банальных вещей: инстинктивное движение тела, быстро сказанное слово, непродуманная реакция, рикта вверх, приказ из моих уст — вот они и глядят на меня, ожидая следующего, потому я и веду себя так, как требует форма ситуации; Папугец, тот шорник, а раз они — то и Н’Те, а раз он — то и эстле Юстина, а раз она — то… то… — именно это и есть твоя жизнь, стратегос Иероним Бербелек.

— Мы не делаем вещей, которые желаем, но только те, которые свойственны нашей натуре, — буркнул он по-вистульски.

— Что? — поднял голову Зайдар.

— Ничего, ничего… Ты уже подсчитал, сколько дней?

Позднее, когда над Ам-Шасой взошел розовый полумесяц, и на веранде остались только пан Бербелек, Тобиас Ливий и Мбула Коготь, которые втроем пыхали из глиняных трубочек местный вид хердонского зелья и пили так называемое «горькое золото» — спиртной напиток, ферментируемый из золотистых садарийских трав — и паршивое местное пиво, тогда Абель появился снова. Иероним, не говоря ни слова, подал ему бокал. Абель уселся под стеной, сохраняя дистанцию. Эстлос Ливий развлекал пана Бербелека историями, которые сам слыхал у римского посла: о все более многочисленных проходящих через Царства джурджах (как раз одна такая вышла из Ам-Шасы на южный тракт); о привозимых охотниками из Кривых Стран чудовищных трофеях, которые здесь, за пределами антосов цивилизованных кратистосов сохраняют гораздо большую часть своей оригинальной, невозможной в иных местах Формы; о непереводимых рассказах диких бродяг из первого круга, которые заражают паникой целые племена; о софистах из Эгипта, Вавилона, Сидона, Трита, Аксума, даже из Хердона и Земель Антиподов, стремящихся сюда, чтобы исследовать Форму Сколиодои; об атмосферных феноменах, время от времени вырывающихся из Кривых Стран и посещающих южные периферии Царств: огненных облаках на небе, о молниях, шагающих через пустыню на тысячепусовых лапах, о дождях, в каплях которых все живое растворяется будто разваренное тесто… Пан Бербелек выпытывал у Мбулы про город Сколиодои. Его вольноотпущенник, скорее всего, не был особо разговорчивым: Коготь мог повторить всего несколько фраз о «черных пирамидах» и «каменных деревьях света». Под конец Ливий заснул с головой на столе, поддавшись действию «горького золота». Медик оттащил его на кровать.

Абель задержал отца.

— Позволил бы ты мне хоть разок…

— Что?

— Мне хотелось бы самому командовать одной из охот. Проверить, способен ли я…

Пан Бербелек отрицательно покачал головой.

— Но почему?

— Не так, не так, — вздохнул Иероним. — Если бы ты и вправду был способен, то не спрашивал бы разрешения.

— А! Дурацкие афоризмы! Зачем мне с тобой ссориться и заводиться перед людьми, раз могу попросту спросить?

— Ну а если я разрешу тебе командовать, — пан Бербелек так произнес это «разрешу», словно проглотил некую гадость, — то, на самом деле, будешь командовать ты или я? — Он хлопнул сына по спине, криво усмехнулся. — Подсматриваешь? Подсматривай. А сам я, на самом ли деле спрашивал разрешения? Неужто ты думаешь, будто эстле Верона могла мне что-то запретить?

* * *

Первая зевра пана Бербелека звалась Ульга[11] (по бокам фиолетовые языки пламени, шея покрыта спиралями сочной зелени); вторая зевра — запасная — звалась Сытостью (алые зигзаги, белая грудь). Все верховые животные были маркированы с помощью пирморфинга своими именами на варварском греческом. Ульга оказалась великолепно сложенной, она чувствовала легчайшее напряжение мышц ног всадника, постоянно поворачивала голову, краем глаза контролируя его действия. Торговец из Ам-Шасы клялся, что охотники смогут даже стрелять, не спешиваясь. Нимрод Зайдар проверил это, как только они вышли из города, отъехав на подходящее расстояние от каравана, чтобы грохотом кераунета не посеять паники среди животных и людей.

В состав каравана входило восемь телег, которые тянули счетверенные упряжки ховолов; кроме них имелись три дюжины хумиев, на которых придется перегрузить наиболее тяжелый багаж, когда джурджа доберется до мест, которые не удастся преодолеть на телегах. В самом конце, в Кривых Странах, так или иначе, но все придется тащить носильщикам Н’Зуи. Зайдар, Папугец и Н’Те так подобрали маршрут, чтобы обойти джунгли и пустыни. До самой Марабратты они должны были ехать по саванне, по садаровым лесам, где росли одни только баобабы; по самому краю скалистой хамады. Они направлялись на запад и на юго-запад.

Первый день был днем установления ритуалов. Сто восемьдесят негров прибыло под Ам-Шасу, каждый с кожаным мешком за спиной, с треугольным щитом из ликотовой коры и буйволовой кожи и с тремя куррои, кривыми дротиками-копьями из кости хумия, немного похожими на гарпуны. Будучи связанными вместе, костистыми наростами наружу, они служили разрывающей плоть дубинкой, курротой; когда их метали отдельно, они были способны пробить газель навылет. Пан Бербелек не мог сдержать ироничной усмешки. Ведь это было войско, его войско — альфа и омега любого стратегоса. Негры ожидали, сидя на корточках, в предрассветном полумраке; над горизонтом можно было только ожидать появления багровой гривы Солнца. Н’Те поднялся, указал на Иеронима своими куррои и крикнул. Пан Бербелек подъехал поближе, сдвинув капюшон кируффы с головы. Папугец с остальными остался сзади, за телегами и животными; но сейчас важным было не содержание слов, их смысл не имел значения. Иероним подъехал с восточной стороны, чтобы Солнце находилось за спиной. Поднявшись в стременах, он указал риктой на Н’Зуи и перед собой, на запад. — Выступаем! — Все встали, не ожидая подтверждения приказа из уст Н’Те.

Понятное дело, это было только началом. В полдень, когда все сделали остановку на «час воды», один из воинов, что вел хумия от реки, споткнулся и налетел на разговаривавшего с Зайдаром пана Бербелека. Все было настолько очевидным, что Иероним с Ихметом даже успели обменяться веселыми взглядами, прежде чем пан Бербелек обернулся и перетянул негра рыктой по спине. Воин с воплем наскочил на Иеронима — хотел наскочить, но пан Бербелек не остановился, он уже встал лицом в лицо с Н’Зуи, что был выше его на пус, и вместо того, чтобы ударить, тот отступил на шаг, другой, третий; пан Бербелек наступал на него с каменным выражением на лице, указывая рыктой в землю. — Собака! — шипел он (а негр, естественно, слов не понимал). — Служи! — С пятым шагом он начал избивать воина палкой: по груди, по лицу, по спине, когда же вождь сгорбился, склонился и наконец упал на колени, пан Бербелек стукнул его по шее, поставил ногу в сапоге на затылок негра и прижал, вжимая голову того в землю. Когда он наконец отступил, Н’Зуи, не теряя время на то, чтобы отдышаться, хрипло завел какую-то песнь-литанию и начал отбивать перед Иеронимом поклоны. Пан Бербелек ушел, даже не обернувшись.

Той же ночью они впервые разбили лагерь. Пан Бербелек решил сражу же привить порядок на время угрозы, назначая десятую часть воинов для стражи, и группируя палатки в круге повозок. На самом деле, наибольшую угрозу наверняка окажутся ночные хищники, обладающие аппетитом на свежее мясо ховола, хумия или зевры, но Иероним уже включился в роль стратегоса Бербелека. Форма — она либо истинная, либо ее нет; не существует полу-Формы, «вроде бы Формы» — а слыхал ли кто-нибудь про стратегоса-оптимиста? Уж легче встретить трусливого ареса…

На второй день, когда они выехал за окружавшие Ам-Шасу деревушки, пастбища и возделанные поля, нимрод начал учить неопытных охотников пользованию кераунетом. Поутру они отъезжали от каравана на несколько десятков стадионов, там стреляли в деревья и камни. В отсутствии опыта обращения с пиросовым оружием, наряду с Абелем, Алитеей, Клавдией и эстлосом Ап Реком, признался и Гауэр Шебрек (Ихмет утверждал, что вавилонянин и вправду с кераунетом не был знаком).

Эстлос Ливий смеялся над тем, что теперь джурджи выглядели именно так: пикники для аристократии, которые никогда не нюхали пироса. На вторую ночь, возле костра, несколько разогретые «горьким золотом», они впали в болтливую форму. Тобиас признался, что пять лет провел в Римских Заморских Легионах. При этом показал морфинг на плече. Пан Бербелек понял, сколько сил требует от этого двадцати с несколькими годами юноши притворяться, будто бы он не понимает, кем является Иероним. Во всяком случае — не показывать этого ему прямо. Пан Бербелек записал: «Почему, когда я встречал их в салонах Европы, тех самых молодых аристократов, столь любопытных вкуса истинной, смертельной опасности, что высосали бы его даже из моего трупа — впрочем, именно это они и делали, почему тогда их морфа отражалась от меня словно зеркальная пустота в другом зеркале — теперь же я сам насыщаюсь ею без какой-либо умеренности, бесстыдно рассматриваю себя в их глазах — откуда пришла эта перемена?»

Ночи были очень холодными, настолько же, настолько дни были жаркими. Стоя в саванне напротив восхода Солнца, ты физически ощущал прохождение по ней, вместе с видимой волной света, невидимую волну разогретого воздуха. За эти несколько минут исчезал иней со стеблей травы, полностью изменялись краски земли и неба: совершенно неожиданно ты попадал в океан волнующегося золота, с набожно склоненной головой — в Африке нельзя глядеть в лицо поднимающемуся Солнцу, это земля богов огня и крови. У Н’Зуи имелись собственные талисманы, в их заплечных мешках были спрятаны уродливые идолы, и иногда на рассвете они вынимали их, чтобы те напились Солнца, когда его лучи несут наибольшую силу; затем они снова прятали их в темноту, ласково похлопывая каменных уродцев.

По большей части, их поведение следовало из дикости их морфы, до сих пор наполовину звериной; даже если описание поведения можно было как-то облечь в слова, все равно, людям цивилизованным его было трудно понять. К примеру, воины Н’Зуи не воспринимали приказов от женщин. Шулима, естественно, с этим справилась, а вот Алитея и Клавдия уже в первый день пришли к Папугцу и пану Бербелеку с жалобой.

Иероним только пожал плечами.

— Приказом нельзя завоевать уважения.

— Но если бы они хотя бы ставили воду там, где я показываю! — раздраженно фыркнула Алитея. — Плевать мне на их уважение, они и не должны меня уважать!

Пан Бербелек вздохнул, подкинул ветку в костер.

— Это дикари, дорогая. Видела ли ты когда-нибудь дикую женщину-воина? Или женщину — вождя? Нас цивилизация освободила от правления унаследованной морфы и дала власть над хиле, мир подчиняется нашей воле, решающей становится воля — они же, они словно животные. Их можно дрессировать, но сами они не могут переморфировать себя, посему никакая из их женщин не в состоянии взять себе Формы, которая бы дала ей власть над мужчинами; они и вправду являются «несовершенными мужчинами». Их демиурги даже не понимают, что они демиурги; текнитесов они убивают или делают шаманами; даже кратистосы варваров не обладают осознанием собственной морфы, их антосы — это ауры случайной дикости, усиленные отражения локальных деформаций кероса. Погляди на них, — указал он горящей веткой за пределы круга повозок, в тень, заполненную еще более темными тенями, откуда доходило стонущее пение и отзвуки тихих разговоров на скрежещуще-щелкающем языке. Сами костерочки Н’Зуи, малюсенькие, разжигаемые на сухом навозе, с зеленым и голубым пламенем, отсюда были не видимы. — Куда бы они не дошли, что бы не увидели, их невежество останется непоколебимым.

— Благодарствуем великодушно, — ответила Алитея с сарказмом. — А не мог бы ты им попросту приказать?

— Они ту же прибежали бы за следующим приказом. И так по кругу. Вы должны справляться сами. У вас есть Антон. Берите пример с эстле Амитасе.

— Вот именно. — Клавдия глянула на шатер Шулимы. — Ее они слушают. Как так получается? А?

— Потому что эст-тле Амитасе не женщ-щин-на.

Девушки удивленно уставились на папугца.

— Не можешь ты нам выдать, как сделал такое открытие? — фыркнула Алитея.

— Не женщина, так кто же? — Мужчина? Гермафродит? Ифрит? — смеялась Клавдия.

— Мах’ле, д-дочка бог-гини.

— И правда, очень удобно, — через какое-то время пробурчала Алитея. — А не могло бы, случаем, у этой богини быть побольше дочек?

На это пан Бербелек даже не улыбнулся.

— Зачем издеваться? Только в легендах боги рождаются от богов.

Алитея махнула рукой. Она устала, Иероним говорил ей не то, что хотела услышать. Пан Бербелек глядел на уходивших девушек с печальной задумчивостью. Быть может, отцовство вовсе даже не состоит в серьезном отношении к детям, с абсолютной откровенностью, быть может, он попутал формы.

Тем временем, Алитея и вправду чаще всего пребывала с Шулимой или же с Шулимой и Клавдией. В первую же неделю, когда джурджа тянулась через земли племен Н’Ёма и Беречуте, которые непосредственно граничили с землями Н’Зуи, поэтому эти народы имели длинную и кровавую совместную историю, и Папугец советовал избегать каких-либо встреч, даже самых невинных — в первую неделю никто не отдалялся от каравана дальше, чем на пару десятков стадионов, как нимрод во время обучения стрелков. Но потом начали вырываться в дальние поездки, нередко, выезжая на рассвете и возвращаясь на закате. Караван тянулся в темпе, задаваемом ховолами, пейзаж изменялся очень медленно, стеклянистые глаза негров, постоянно обращенные на белых, тоже не делали путешествие приятным — человеку хотелось вырваться хотя бы ненадолго. Африка широко раскрывала объятия; громадное, светлое пространство призывало к себе. Они вскакивали на зевр и уезжали в сторону горизонта. Довольно скоро сформировались группы: Шулима, Алитея, клавдия (обычно, с Антоном и Зуэей); Вероны и Зенон Лотте (тоже с одним или парой слуг); эстлос Ап Рек и Гауэр Шебрек — иногда вместе с Зайдаром; соль же часто нимрод выезжал один или с эстлосом Ливием. Если не считать таких моментов, Ливий не удалялся от каравана, точно так же, как и пан Бербелек. Ладно, таким образом Иероним заполнял Форму гегемона джурджи — что же удерживало здесь Ливия?

Что касается Зайдара — роль нимрода была определена довольно хорошо. С каждым стадионом, отдалявшим их от цивилизации, антос перса расцветал. Первыми, понятное дело, это почувствовали животные, зевры и хумии: они поднимали головы, нервно фыркали, перебирали ногами, как только Зайдар появлялся в поле их взгляда. Зато его собственные зевры слушались его словно самые верные собаки. 23 квинтилиуса нимрод впервые взял с собой около двух десятков Н’Зуи, чтобы пополнить запасы дичи; вернулись они еще перед вечером, неся с собой разделанные с опытностью мясника куски элефанта. Нимрод повалил его одним громом, пуля прошла через бронированный череп навылет. Той же ночью негры протанцевали ход всей охотничьей экспедиции у громадного костра. Тем временем, Ихмет начал одеваться по моде южных манатитов: босые ноги, черные шальвары, кожаная безрукавка с карманами для патронов, белая троуффа, днем, как правило, так обернутая вокруг головы, что видны были только синие глаза и все более густая черная борода. По ночам он надевал толстый, льняной джульбаб и сермовый бурнус. Только тогда можно было застать с караваном: после заката, перед рассветом. По лагерю он перемещался от одной тени к другой, беззвучно, неожиданно появляясь и без предупреждения расплываясь во мраке. Девушки утверждали, будто он специально пугает их, но пан Бербелек знал, что нимрод не делает этого специально, даже не сознательно. Н’Зуи приносили Измету свои куррои, чтобы тот благословил их. Зайдар облизывал костяные острия, чувственно перемещая широкий язык по крючкам и задирам. Как-то вечером, при полной Луне, пан Бербелек подглядел, как нимрод, присев на корточках возле костерка из коровьего навоза, грыз сырое мясо, с громким храпом глотая громадные куски; кровь впитывалась в бороду. Оскалившийся Н’Зуи тут же подавал ему следующий кусок.

25 квинтилиса. По верхнему броду мы перешли Таитси. Перо вываливается из пальцев, писать все труднее. Все стремится поближе к земле. Постепенно мы покидаем морфу цивилизации.

Ночью с двадцать седьмого на двадцать восьмое, между днем Сатурна и днем Солнца, Ихмет Зайдар без предупреждения появился в палатке пана Бербелека и, присев на корточки возле изголовья подстилки, разбудил его, взяв за плечо. Иероним инстинктивно сунул руку под постель. Нимрод тут же схватил его за запястье.

— Спокойно, это я.

— Вижу, — прошипел от боли пан Бербелек. — Пусти.

Ихмет ослабил захват.

Пан Бербелек уселся. Вход в палатку был застегнут изнутри, перед самой палаткой спал Порте, а полотно нигде не было разрезано, если пан Бербелек мог правильно оценить в свете Луны. Он решил не расспрашивать, как нимрод пробрался сюда.

— Говори.

— За нами следят.

— Кто, сколько, как далеко, как долго?

— Шестнадцать хумий и верблюдов, пять зебр. Людей четырнадцать или пятнадцать. Часто разделяются, основная группа держится где-то на половину дня от нас, к югу, юго-западу. По два-три разведчика на зебрах подъезжают ближе, исследуют тропу, опережают нас и отступают. Очень хорошо затирают за собой следы, я не рискнул подойти к ним поближе. Это не негры, не только.

— Как долго?

— Не знаю, как минимум пять дней; мне пришлось бы оставить вас на неделю, чтобы проверить, не от самой ли Ам-Шасы.

— Эти разведчики, они меняются здесь или в основном отряде?

— Лучше всего будет захватить их за два раза. Разведчики скажут, в чем тут дело, мы будем знать, чего ожидать.

— Охотятся?

— Да.

— Нимроды, аресы?

— Никаких; или же хорошо укрываются. Но следопыты хорошие, очень хорошие.

— Знаешь, где они находятся в данный момент?

— Разведчики? Пятьдесят стадионов, — Ихмет указал рукой направление. — Разве что сорвались на ночную вылазку.

— Три или два?

— Два.

— Хорошо. Иди разбудить эстлоса Ливия и эстле Амитасе.

— Эстле Амитасе? Зачем?

— Нам может пригодиться ее рабыня.

Нимрод поднялся.

— Ихмет?

— Да?

— Настоящему стратегосу ты тоже ответил бы вопросом на вопрос?

Зайдар неожиданно рассмеялся.

— А настоящий нимрод приходил бы спрашивать, что делать с выслеженным зверьем?

Он вышел, откинув клапан палатки, разбудив при этом старого Порте.

Из лагеря они выехали под полной Луной, имея три часа темноты в запасе — Бербелек, Зайдар, Ливий, Зуэя. С собой они взяли три запасные зевры. Пан Бербелек перед тем выдал через Папугца точные приказы для Н’Те. Всех воинов разбудили, посты были выдвинуты на несколько стадионов дальше в саванну; караван должен был выступить на рассвете, как и всегда, маршрут был определен; но никому нельзя было удаляться от каравана дальше радиуса взгляда. В отсутствии эстлоса Бербелека командует Мах’ле.

Пятьдесят стадионов хороший конь способен преодолеть за пару десятков минут. Зевры были лучше для дальних дистанций, но до рассвета времени было более, чем достаточно. Да и не могли они поскакать на врага галопом.

В пятнадцати стадионах от предполагаемого места лагеря неприятеля они остановились и сошли с верховых животных. Зайдар снял джульбаб и безрукавку и без слова углубился в ночь; какое-то время они еще видели его худощавую тень под Луной, потом темная саванна проглотила нимрода. Огня, понятное дело, разжигать было нельзя, поэтому все дрожали от холода. Африка дышала во сне неспешно, глубоко; травы сгибались каждые несколько минут, шшшшшш, спи-спи-спи…. В траве горели глаза пожирателей падал. Никто ничего не говорил, ожидали нимрода. Пан Бербелек разыгрывал про себя самые мрачные сценарии, очень убедительные в своем абсурде: Зайдар вывел его сюда специально, не лгал он лишь в том, что там, в темноте, и вправду кто-то таится — на него, на эстлоса Иеронима Бербелека; и вот сейчас они без малейших проблем нападут на него, отдаленного от каравана и войска, всего лишь с одним солдатом и одним аресом, а их — их может быть человек двадцать, и вот его застрелят без предупреждения, потому что он поверил и позволил повести себя в засаду, когда-то у него не было бы сомнений, никто бы не мог солгать ему прямо в глаза и не выдать при том себя, сейчас же…

— Двое, спят, зебры на противоположной стороне, пошли, — просопел на выдохе нимрод, появившись из ночи.

Они поднялись, сняли с седел длинные кераунеты, каждый по два, в том числе и Ихмет. Проверили заряды, проверили молоточки и наковаленки, забросили оружие за спины, после чего отправились за нимродом, который сразу же навязал темп быстрого марша. Скромная ратакациевая рощица выплыла из ночи неровной лунной тенью. Зайдар указал на запад: зебры. Пан Бербелек кивнул Ливию. Тобиас помчался в ту сторону по широкой дуге.

Последнюю сотню пусов они преодолели, пригнувшись к земле, полностью скрывшись в траве. Присев на корточках за стволом первой ратакации и отдышавшись, пан Бербелек шестью краткими жестами представил план, простой, как и все самые лучшие планы. Нимрод отдал Иерониму и Зуэе свои кераунеты, вынул длинный охотничий нож. Он зайдет с востока, Бербелек с Зуэей перекроют территорию под прямым углом, с севера, чтобы сохранить открытую зону обстрела. Ихмет хлопнул Ихмета по плечу. Они разделились.

Разведчики спали среди корней кривой ратакации, низко сгорбившейся над небольшой полянкой, крона практически касалась земли. Арес с паном Бербелеком, приготовившись стрелять в пяти десятках пусов от них, в густых кустах, отмечали в тени дерева лишь очертания темных возвышенностей — тела, не тела, нужно было довериться нимроду. Они ждали действий Зайдара. Каждые несколько минут ветви сотрясались долгим дыханием Африки, холодный вздох из глубин непознанной земли, уффффх, и снова тишина, а потом вдох, выдох; они вообще не заметили охотника, пока тот не выпрямился над неподвижными разведчиками и не махнул рукой. — Все!

Они подошли. Завернувшись в шерстяные одеяла, здесь лежали двое мужчин, двадцати и тридцати лет, оба эгипетской морфы, разве что более южной — Нубия? Аксум? Пан Бербелек стволом кераунета сбросил с них одеяла. Грязная, рваная одежда; и вместе с тем — золотое кольцо на большом пальце у старшего. — Свяжи их, — приказал Иероним Зуэе и отправился за Ливием. Он сам привел на полянку доставшихся им в качестве трофеев зебр, Тобиаса отослал за зеврами.

Тем временем, младший разбойник, скорее всего, не так сильно оглушенный, а может и с более крепким черепом, пришел в себя. Пан Бербелек кивнул Зайдару. Перс сплюнул, языком провел по клинку ножа, после чего начал обрезать пленнику пальцы — тот в крик, даже зебры перепугались — один за другим, начиная с большого пальца на левой руке; пальцы отваливались от ладони словно переспелые плоды. После пятого пальца пришел в себя старший бандит, лысый как колено аксумец. Он вытаращился на Иеронима с Зуэей, присевших на корточки и держащих кераунеты на коленях, на сидящего верхом на его товарище Зайдара, скрупулезно слизывающего кровь с ножа после каждого обрубленного пальца. — Потом ты, — сказал пан Бербелек по-гречески, и повторил это же на латыни и пахлави. Аксумец тут же заговорил, ломаный греческий извергался рваным потоком; нимрод придержал нож. Младший, у которого на руках осталось всего два пальца, то плакал, то выл.

Что же выяснилось: оказывается, джурджи успели обрасти целыми промыслами, как законными, так и незаконными. Пограничные банды, такая как эта, живущие грабежом и разбоем на окраинах цивилизации, между царствами и антосами кратистосов, вынюхали свой шанс. Понятно, что не было и речи о фронтальном нападении на джурджу, атака на купеческий караван принесла бы гораздо больше выгоды; но ведь имелся и другой способ, как выдавить деньги от аристократов севера. Бандиты ждали, когда небольшая группка отъедет на охоту — и вот тут наиболее значащих охотников похищали. Чтобы не совершить ошибку в плане идентификации, за участниками джурджи внимательно следили еще в городах Золотых Царств: кто здесь наиболее важный, кто платит, кому кланяются. Лучше всего было похитить его родственников, на дети становились самой желанной добычей. Аристократы платили сотни талантов. Обмен проводился в пустынных областях Садары или в глубине джунглей, под дикими антосами.

Пан Бербелек вспомнил про, якобы, вора на базаре в Ам-Шасе. Ну так, нужно было догадаться.

Тем временем вернулся Ливий с зеврами.

— Даже поверить трудно, — качал он головой. — Александрия гудела бы от сплетен. А тут никто даже и не заикнулся.

— Это не тот город, где человек добровольно признается в слабости, — заметил на это пан Бербелек.

Тобиас встал над разбойником.

— Но ведь большинство джурдж ведут нимроды; как могли вы ожидать, что вас не выследят?

— Не выследили. Никогда перед тем… Три раза…

Иероним глянул на Ихмета, поднял бровь. Перс приложил пальцы ко лбу.

Связанных разбойников забросили на зебр и отправились шагом назад, в лагерь джурджи. Солнце еще не начало выкапываться из-под земли. Пан Бербелек ехал рядом с зеброй старшего бандита (его звали Хамисом) и выслушивал в тишине африканской ночи спешную исповедь — что только Хамис мог выдать, что только годилось для предательства. Их пятнадцать человек, командира зовут Ходжрик Кафар, это дезертир из Мемфисской Гвардии. В Эгипте, Аксуме, Хуратии, Эфремовых шейханатах и в Золотых Царствах за головы пятерых из них назначены награды. Среди них нет ни одного ареса или нимрода, имеется один демиург воды, который открывает им источники в пустынях. Все вооружены кераунетами. В их лагерь можно попасть так-то и так-то; сменяются тогда-то и тогда-то, если есть стража, то здесь и здесь. Так вы оставите мне жизнь, эстлос?

Смена разведчиков должна была произойти завтра, так что ждать было нечего. Пан Бербелек отдал пленных под охрану Н’Те. Папугцу же приказал объявить, что через час выступит военная экспедиция, есть возможность добычи трофеев, славы и благосклонности богов. Нужно пятьдесят храбрецов! Понятное дело, в воздух поднялись все куррои. Что же касается охотников, то с Иеронимом отправятся, естественно, Ихмет, Тобиас, Зуэя и Папугец, но и тут желающими оказались практически все — наконец-то настоящее приключение. На них должны были напасть разбойники! Будет чего рассказать. Даже пожилой Ап Рек впал в форму юношеского возбуждения. Пан Бербелек отказывал. Абель спросил только раз; ему тоже отказал. Алитея с Клавдией, услышав краткое «нет», обиделись на всю оставшуюся жизнь. Когда паковали на хумиев запасы, Иероним отдавал Шулиме последние указания. Та выслушивала их молча. Под конец подала ему руку. Он поцеловал внутреннюю часть запястья, горячую кожу над пульсирующими жилками.

Караван и отряд Бербелека выступили в противоположных направлениях, быстро теряя один другого с виду. Дюжина животных и полсотни воинов-негров, растянувшись длинной змеей, направлялись прямиком к встающему над саванной Солнцу, в тот туннель жаркого сияния, что открывался на линии горизонта. Н’Зуи начали петь, поднимая голос в соответствии с ритмом бега. Ихмет немедленно поскакал вперед, расплавляясь в солнечных лучах. Пан Бербелек остался сзади, замыкая череду воинов и животных.

Через полчаса рядом с ним появился Абель на покрытой потом зевре. На вопросительный взгляд отца он ответил широкой улыбкой.

— Думаешь, будто можешь мне что-либо запретить?

Пан Бербелек хлестнул его рыктой по груди. Парень свалился с зевры.

Иероним придержал свою Ульгу; подождал, пока сын снова не усядется на свою зевру.

— А теперь будешь слушать мои приказы.

— Так точно, эстлос.

Прямиком в Солнце, в Солнце, в Солнце, когда с каждой минутой растет жара, и сухой воздух расцарапывает горло, с каждым вздохом более стиснутое; если нужно произнести предложение, слово, то вначале следует сглотнуть слюну, а поскольку слюны просто нет, то, прежде чем открыть рот, тянешься за баклажкой. Капюшоны натянуты на головы, шляпы надеты, труффы обмотаны вокруг тела — откуда бы не была родом, тень всегда благословенна. Тень, прохлада, влага — вскоре ни о чем другом просто нельзя не думать; разум уходит из-под власти воли. В полдень они не остановились, и не остановятся до тех пор, пока не доберутся до цели. Н’Зуи бежали без отдыха; белые все это выносили намного хуже. Тобиас начал обливаться водой — когда при очередном своем возвращении это увидел Зайдар, то выругал аристократа на трех языках. Когда же после полудня они пересекали болотистую речушку, не остановились лишь нимрод, арес и пан Бербелек вместе с ведущими хумиев неграми.

Ко времени Коленопреклонения Солнца Зайдар принес известие, что скальная формация, которую указал Хамис — наклоненная призма посреди равнины — находится сразу же за горизонтом. Следовало подождать до заката, прежде чем нимрод мог бы прокрасться ближе и разведать точное расположение банды. Н’Те назначил часовых и людей, занимающихся животными. Пан Бербелек приказал опорожнить кишечники. Естественно, никакого огня, никаких трубок и никотиан. Сам он отошел от круга воинов. Усевшись на разогретый камень, он писал в лучах заходящего Солнца: «Если все сложится, как складывалось раньше, если морфа совпадет с морфой — будет ли это доказательством чего-либо? А если я понесу поражение — доказательством чего будет оно? Можно ли столь хорошо имитировать чужую Форму? Я такой же сын стратегоса Иеронима Бербелека как и Абель; и оба мы желаем одного и того же. Один из нас вернется с этой джурджи победителем». Солнце зашло, больше писать он уже не мог. Вернулся к людям. Ливий угостил его разбавленным водой вином, Папугец бросил арфагу. В оранжевом свете Луны все казались более молодыми, более худощавыми, кожа — более гладкой. Иероним приглядывался к Абелю, который разговаривал шепотом с Зуэей. А если Абель погибнет? Ведь он может погибнуть, независимо от имеющегося у них перевеса, любая битва — это, в потенциале, обоюдосторонняя резня. Но ведь он сам не может запретить ему, смертельный риск принадлежит к его правам и обязанностям, ведь это же его время — юность. Иероним молча высосал свой плод.

Как обычно, возвращения нимрода никто не заметил.

— Никаких часовых. Все под западным склоном, тринадцать человек. Один костер. Большинство животных спутано, в нескольких сотнях пусов к югу. Кераунеты под рукой, наверняка заряженные. Они только-только начали есть.

Пан Бербелек подозвал Папугца и Н’Те.

— Три отряда: Север, Юг и Засадный. Мы подойдем прямиком на расстояние выстрела. Север и Юг по дуге, прямо к скале. Ждать грохота. После этого двухсторонняя атака. Засадный отряд — за нами. Если кто вырвется, мы снимаем его из кераунетов. Потом вы — и к животным. Не добивать. Вся добыча — ваша. Понял?

— Д-да.

— Тогда пошли!

Снова они крались, пригнувшись к земле, разводя руками высокие травы, с тяжелыми кераунетами за спиной, у каждого — по два. Золотая саванна подходила почти что к самой скале; стрелять нужно будет стоя. Уже через сотню шагов пан Бербелек заметил в темноте первые отблески разбойничьего костра; но пришлось подойти значительно ближе, чтобы рассчитывать на какую-нибудь точность выстрелов, пускай даже и в накладывающихся антосах нимрода и ареса. По крайней мере, благодаря этим антосам, все двигались бесшумно, никто не споткнулся, не чихнул, не уронил оружия — а такие вещи встречаются очень даже часто. Хотя, наверняка, не с воинами Н’Зуи.

Пану Бербелеку удалось даже различить среди силуэтов людей, собравшихся вокруг небольшого костра под скалой, мужчин и женщин (женщин была пара). Он приказал остановиться. Теперь следовало обождать с четверть часа, чтобы быть уверенными, что отряды Юг и Север вышли на свои позиции. Иероним расставил стрелков. Сам он в центре, слева Зайдар и Абель, справа Зуэя и Ливий. При этом он распределил и цели, чтобы не тратить понапрасну нескольких пуль на одну и ту же жертву. Тем временем, засадный отряд растянулся за ними широкой подковой, Буйволовыми Рогами.

Пан Бербелек поднял руку. Разбойники ели, смеялись и болтали; один отошел, чтобы отлить. Стрелки ожидали, стоя в одном ряду; Н’Зуи — присев в траве, словно окаменевшие. Над саванной тишина. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать; хорошо. Он поднес кераунет, нажал на курок. Грохот — и тут же четыре следующих. Иероним тут же схватил второй кераунет, даже не поглядев, упала ли его цель. Военный клич Н’Зуи — протяжный, звериный рык, которого не способен издать человек цивилизованной морфы — раздирал ночь. Дождь куррои пал на бандитов с двух сторон, из-за северного и южного залома скалы. Никто не поднялся, никто не убегал. Негры выросли возле костра словно из-под земли — поднятые щиты, над ними острия куррои. Пан Бербелек махнул рукой по направлению к скале. Подняв первый кераунет, он побежал за разогнавшимся засадным отрядом.

В соответствии с приказом, раненых не добивали. В живых оставалось четыре разбойника, один негритянской морфы, один метис и двое эгиптян. Н’Зуи сдирали с побежденных все, что только могли: оружие, одежду, украшения, одинаково, что с живых, что с мертвых. Четыре окровавленных голых тела пан Бербелек приказал перенести к каменной стенке. Те стонали и ругались. У негра куррои торчал из живота, внутренности вываливались из раны, которая открывалась все сильнее с каждым дыханием несчастного.

Н’Зуи разожгли костры, привели верховых животных; начиналось празднование, песни, танцы и драки за добычу. По приказу Иеронима Н’Те выслал в саванну четырех часовых.

Белые собрались под скалой.

— Что будем с ними делать? — Абель оглянулся на стонущего негра. — Этот не доживет до рассвета. Вот если бы мы взяли с собой Мбулу…

— Нужно было бы сразу их добить, — буркнул нимрод.

— За некоторых из них назначены высокие награды, — сказал пан Бербелек. — Трупы пару месяцев не выдержат, а вот живых довезти можно.

Зуэя хрипло рассмеялась.

— Их предыдущие жертвы или семьи жертв заплатят даже больше, во всяком случае, за их предводителя.

— Все так, вот только как их теперь идентифицировать? — вздохнул Тобиас. — Думаешь, они признаются? А когда сориентируются в ситуации, то каждый начнет утверждать, что это именно он, как его там, Кафар.

Пан Бербелек кивнул Папугцу.

— Переведи ему, — жестом подбородка указал он на черного разбойника, — если он представит нам своих дружков, то мы сократим его мучения. Если же нас обманет, то очень легко мы сможем их продолжить.

После чего оказалось, что Ходжрик Кафар и вправду жив — это один из эгиптян, с простреленным левым плечом. И еще была награда за метиса, Гуча Ласточку.

Зуэя присела рядом с негром, приложила ему пальцы к шее. Тот перестал стонать, потерял сознание и умер.

Еще оказалось, что Ходжрик прекрасно знает греческий (чего и следовало ожидать от эгипетского гвардейца). Как только его выпотрошенный приятель простонал их имена, Ходжрик начал оскорблять и проклинать своих предполагаемых в недавнем прошлом жертв.

— Ты уж лучше пережевывай свое счастье про себя, — посоветовал ему пан Бербелек. — Перед тобой еще несколько месяцев жизни.

— Думаете, что я от вас не сбегу? — хрипел Ходжрик, обнажая кривые зубы и дергаясь в путах. — Думаете, что не сбегу от этих слепых собак Гипатии? Три раза я сбегал, так что сбегу и четвертый! Вы, пожиратели падали, вы, заржи чумные! Да я и не таких!.. Дерьмо будете жрать по одному моему слову, дерьмо! Ваших женщин продам, детей сожру, а вас буду сжигать, руки, ноги… Никуда от меня не сбежите! Я же знаю ваши имена: Бербелек! Лоттн! Амитасе! Вероний! Лятек! Рек! Я вас всех знаю! Через год, через два — и Ходжрик Кафар в ваших дверях — и дерьмо, дерьмо, говорю — да не таких как вы!.. Я помню! В четвертый раз! Даже если придется руку себе отгрызть!..

Пан Бербелек повернулся и перерезал ему горло.

— Он меня убедил, — сказал он в ответ на удивленные взгляды товарищей, осторожно оттирая лезвие халдайского стилета.

* * *

До развалин Марабратты было еще две недели пути, тем временем, Африка предлагала огромное обилие натурального зверья; гораздо легче застрелить куду, чем какого-нибудь неправдоподобного какоморфа. Через три дня после инцидента с разбойниками Алитея подстрелила свою первую добычу, молодую тапалопу. Ее не сопровождал ни Зайдар, ни Зуэя, выстрел был неточным — папалопу пришлось добить своей куррои воину Н’Зуи. (Пан Бербелек назначал воинов каждому охотнику, удалявшемуся от каравана). В сумме, все это было весьма неэстетичным: много крови, гадкая рана, тапалопа, конвульсивно отползающая куда-то в колючие кусты с практически оторванной ногой, негр, бьющий крючковатой дубиной, заржи, тут же слетевшиеся на липкие от крови останки и ужасная вонь.

Вечером они съели эту тапалопу. Алитея не отказалась от мяса; только она не выглядела гордой своим первым охотничьим успехом. Пан Бербелек решил попросить Ихмета, чтобы тот несколько последующих дней забирал Алитею с собой на охоту — в жарком антосе нирода девушка быстро избавится неприязни к крови и неизбежного отвращения к убийству, забудет о свойственных цивилизованным людям представлениях на тему смерти.

— А еще говорят: благородная забава! — кривилась Алитея, вытирая губы от жира. — Я просто стреляю и убиваю.

— Погоди, вот станешь ты напротив льва или мантикоры.

— И что тогда?

— Если не попадешь, погибнешь сама.

— Так что с того, если это еще и опасно?

— Потому это и называют благородной забавой. Малый человек не понимает, какое это удовольствие — подвергаться смертельному риску, перебарывать собственный страх и слабость, испытывать границы своих умений. Одни только аристократы — потому они и аристократы.

Алитея продолжала кривиться. Краешком льняного платка она оттирала грудь от капель сока.

— Но ведь это же так… отвратительно. Фу!!!

— Неважно, какое оно есть; главное, как ты на это смотришь. Все возвышенное вызывает отвращение у тех, кто ползает в пыли и смотрит на все из грязи: рождение, смерть, любовь, победа. Когда человек приходит на свет — ты же видела это отвращение грязной физиологии? Когда он покидает этот мир — нет никаких цветов, поющих птичек, чудесного аромата и зари на небе, он не уходит с улыбкой на устах. Когда спариваются тела — снаружи ты видишь только лишь тела и то, что телесное. И когда побеждаешь — всегда имеется побежденный, отвратительный, на которого смотреть уже не можешь.

— Ну и что с того, что не могу. Если он гадкий?

— Это сейчас; неужто считаешь, будто какоморфы умирают приличнее?

Первые какоморфы Сколиодои встретились им где-то за неделю до того, как они добрались до Сухой Реки. Более или менее тонкие признаки деформаций флоры они замечали уже издавна. Первым же, по-настоящему, отметил их Гауэр Шебрек. Вавилонский софист явно не любил охоту, гораздо больше его интересовали фауна и флора Африки в естественном состоянии, то есть, живые и не деморфированные человеком. Он выезжал в саванну с книгами и рисовальным альбомом. Когда возвращался по вечерам, у него всегда было полно различных экземпляров — листьев, цветов, плодов; альбом же был заполнен набросками того, что он забрать с собой не мог. Его шестипалая кисть пользовалась рисовальным угольком с удивительной точностью и деликатностью линий. Возле костра, в кругу повозок, эти рисунки часто переходили из рук в руки; все удивлялись им и комментировали. Шебрек не принадлежал к художникам, которые стыдились бы собственных произведений, впрочем, он отрицал их какую-либо художественную ценность. Алитея с Клавдией выпросили нарисовать их портреты; потом еще и еще — поэтому он рисовал их каждый вечер. Зенон, в рамках вежливого флирта, выкупал их у вавилонянина за символические суммы.

Гауэр Шебрек хотел написать книгу на основании сделанных во время джурджи наблюдений — Несовершенная ботаника в свете Африканского Искривления. Пан Бербелек так и не понял толком, что о нем думать. Если бы Шебрек и вправду был шпионом Семипалого, как утверждал Панатакис, он вел бы себя иначе — максимально бы расстраивая собственную легенду, и при любой оказии долго распространяясь о, якобы, научных увлечениях.

— Имеется две основные природоведческие теории, пытающиеся описать и организовать мир живого: так называемые совершенная и несовершенная ботаника и зоология. Обе, понятное дело, опираются на утверждениях Аристотеля про неизменность видов и определительных классификациях Стагирита[12]. Тем не менее, перфекционисты[13] предполагают, что стремление к энтилехии, внешности, максимально выполняющей предназначение данной Субстанции, касается и самой природы как таковой. Следовательно, хотя виды — как реализация законченных Форм — сами по себе неизменны, то изменяется число и род уже имеющихся видов: от менее, до более организованных. Работы текнитесов фауны и флоры поддерживают такое мнение, поскольку, действительно, виды морфируются в направлении большей пригодности, но не в сторону бесцельного хаоса, ведь человек более совершенен, чем все, что притягивает к себе. Поглядите на эти колбасные деревья. Когда-то они размножались, опыляемые летучими мышами. Теперь эту функцию взяли на себя ифриты, сморфированные, правда, для чего-то совершенно другого; но, поскольку большее совершенство могло быть достигнуто, Форма была заполнена. Или поглядите на эти алоэ. В антосе Иллеи они переморфировались в виды не только лечебные и приятные для глаза — только посмотрите на эти цветы, разве они не красивы? — но и весьма питательные. Естественная телеология[14] мира исключает стремление к хаосу. Но что же на это имперфекционисты[15]: Раз все Формы, все виды заранее определены, и текнитесы просто перемещают Субстанцию от вида к виду, из под одной Формы, к другой Форме, более близкой их антосу — это означает, что в потенциале, пускай еще не актуализированные, должны существовать виды, гораздо более приближенные к хаосу и пустой хиле. В каком-то смысле, это вытекает из самого Доказательства Самозарождения в трактате «О причинах в мире растений» Теофраста: раз вначале был лишь хаос неоживленной материи, а теперь жизнь, вне всяких сомнений, существует, то должны случаться акты самозарождения: живое спонтанно рождается из мертвого. Чтобы не смог сморфировать пускай даже самый безумный текнитес — уже существует в потенциале. Вопрос: можно ли актуализировать именно такую, «искривленную» телеологию, стремящуюся куда-то в сторону от совершенства и ли вообще, противоположно совершенству? Софисты из обеих группировок ссылаются на классические труды, начиная от самого Аристотеля и Теофраста, и заканчивая работами Флорена, Провеги, Борелия и Ульрика Физика. Быть может, это один из тех вопросов, по которым Сагирит и его интерпретаторы были не правы. То есть, следует внимательно изучать природу. Любую растительную и животную Форму приписать под genus proximus[16] и определить ее differentia specifica[17], после чего сориентировать ее по оси совершенства и цели. Если бы подтвердились донесения охотников и рассказы дикарей про деморфов Сколиодои, тогда бы перфекционистам сложно было бы опровергнуть такое доказательство.

Так что ничего удивительного, что именно Шебрек, скрупулезно записывающий все наблюдаемые аберрации природы, первым обнаружил следы Искривленной морфы. Поначалу всяческие мелочи: цвет листьев и коры масляных деревьев, дикие заросли кофейных кустов, цветы, которые отпугивали насекомых, вмето того, чтобы их привлекать. Потом он высмотрел группу молодых финиковых пальм, высотой в сотню пусов, которые плодоносили не кистями желтых фиников, но черными черепами горилл. Несколько Н’Зуи вскарабкались на деревья и сбросили их Шебреку. Подобие обезьяньим головам было не только внешним. После того, как плоды разбивали, появлялись мозги, погруженные в коричневой, липкой жиже. Вавилонянин погрузил в нее шестой палец, понюхал, коснулся кончиком языка.

— Сладкое.

Когда они проезжали через старый баобабовый лес, у Гауэра были сложности с обнаружением подобных феноменов — Субстанция, которая давно уже достигла энтилехии, не столь легко меняет форму; но потом они выехали на последнюю равнину, отделявшую их от Марабратты, и вот тут близость Искривленных Стран проявилась гораздо выразительнее, не только у флоры, но и у фауны.

Восьмого Секстилиса они добыли первого какоморфа. Тот погиб от грома эстлоса Лотте. Зенон и не знал, что он подстрелил, пока не подъехал к мертвому зверю. Н’Зуи перевернул львицу на спину. Но это была не львица: на шее животного был желтый, мясистый нарост осиного гнезда — осы тут же вылетели, атаковали негра, который не успел сбежать — потом Мбуле Когтю пришлось его лечить. Шебрек отвоевал тело, выгнав ос из гнезда дымом. Поначалу он хотел забрать труп в Александрию (то есть, шкуру, скелет и гнездо; Н’Зуи были хорошими специалистами в препарировании животных), но, точно так же, как и Зенон, он пришел к выводу, что со временем им попадутся гораздо лучшие образчики.

И действительно, уже следующим утром, прочесывая руины Марабратты, Ихмет Зайдар застрелил двухголового гепарда. Какоморф убегал как-то тяжело. Это была самка: после того, как ей разрезали живот, выпали плоды трехголовых гепардов. Н’Зуи посчитали это весьма благоприятным знаком. Разбивая лагерь, они поместили вокруг него надетые на колья трупики не родившихся какоморфов — с востока, с запада, с севера и с юга, одного они съели. Мбула предостерегал их перед ядом Искривления, но все обошлось, никто не заболел.

Марабратта — так, якобы, называлось это древнее царство, существующее здесь еще тысячу лет после того, как Садара стала пустыней, и после великой миграции к Нилу и Вавилону. Все, что от царства осталось, это несколько легенд, основанных на еще более древних легендах, и развалины.

Джурджа добралась до них 11 Секстилиса. Здесь заканчивалась наиболее легкая часть путешествия. Запряженные ховолоами повозки проедут еще несколько десятков стадионов по руслу Сухой Реки, но потом придется свернуть на юг. Войти в джунгли, где даже в самом лучшем случае просто невозможно будет найти тропы, достаточно широкой для одиночного хумия. Пану Бербелеку нужно было принять решение, оставить ли повозки и часть снаряжения с парой десятков негров здесь, в руинах Марабратты, или уже в Сухой. Он выбрал развалины — они давали хоть какую-то защиту, от некоторых домов осталось больше, чем только одна стена.

Лагерь они разбили между двумя огромными, сваленными каменными изображениями людей-кошек. В пропорциях статуй было что-то очень раздражающее — Иероним никак не мог решить, то ли это были символы забытой религии, но, может, и реалистичные образы некоей первобытной, до-человеческой Формы. Ему вспомнились слова александрийского таксидермиста, безумие Эмпедокла.

Трудно было сказать, где, конкретно, заканчиваются руины: их поглотила земля покрыла трава и реденький лес. Отдав приказы по устройству лагеря, пан Бербелек вышел на прогулку. Рыктой он раздвигал высокие стебли, дикие цветы и колючие сорняки. Из зелени выглядывали разбитые каменные блоки величиной с элефанта. Судя по фундаменту, здесь свалилась башня с треугольным основанием; вон тот вкопанный в землю треугольник — это остатки каменного обрамления колодца. Форма Марабратты явно была основана на числе три. Пан Бербелек измерил палкой длину и ширину каменных блоков — пропорция одна к трем.

Зашелестела трава, Иероним оглянулся.

Гауэр Шебрек, в надетой набекрень шляпе и с альбомом для эскизов под мышкой, вскочил на груду камней. Молча поклонившись пану Бербелеку, он присел на вершине, открыл альбом и начал рисовать. Пан Бербелек проследил за его взглядом. Скорее всего, вавилонянин рисовал два громадных столба ворот, ведущих в столь же монументальный дом, от которого не осталось и следа; там давно уже росли почерневшие от старости раскидистые акации, могучие баобабы и хевойи — сами же ворота представляли собой вход в погружавшийся в жирные тени лес. В Африке закат и рассвет длятся очень коротко. Сейчас все обернется против света, и ворота захлопнутся. Солнце уже всасывалось в горизонт за развалинами.

Пан Бербелек вскарабкался на камни, присел рядом с софистом, глянул ему через плечо. Шебрек не рисовал руин, нет, он рисовал погрузившийся в джунгли дворец-крепость, ворота были закрыты, их столбы были покрыты позолоченными барельефами, представляющими самые фантастические создания; над воротами пылал высокий огонь. Пан Бербелек пригляделся повнимательней. И действительно, тени на поверхности колонн складывались в подозрительно правильные узоры.

— Ты уже был здесь когда-то?

Шебрек отрицательно покачал головой.

— Выходит, что-то читал про Марабратту? — допытывался Иероним. — И вообще, из какого языка родом это слово: «Марабратта»?

— Нечего читать, — ответил вавилонянин, не переставая рисовать. — Ничего не написано. Возможно, я напишу. Только я еще не решил, в какую легенду поверить. Кто тут жил? Кто правил этим царством? Что это были за люди?

— А может, еще и не люди, возможно, что-то более раннее, — буркнул пан Бербелек. — Имелся ли у них собственный кратистос, или этот город появился именно в трехосновном антосе их повелителя? — он указал палкой на треугольный колодец, на тройной перекресток мощенных улиц. — Кто знает, а вдруг за тысячи лет до Аристотеля какой-нибудь пра-эгипетский мудрец додумался до истины о природе реальности и научил свой народ методам манипуляции собственной и чужой Формой, искусству резьбы по керосу — а потом все это было забыто, знания погибли вместе с древней цивилизацией…

Шебрек зыркнул на пана Бербелека, выдул щеку.

— Но, возможно, сохранились ее творения, быть может то, что мы принимаем за естественный порядок вещей и космическую телеологию жизни, возможно, это уже сами по себе произведения таких текнитесов флоры и фауны их Марабратты…? Растения, животные. Мы.

Свет стекал среди руин словно море во время быстрого отлива. Пан Бербелек почти что слышал шум вливающихся на его место черных волн ночи. Деревья, кусты, трава, камни, золотая саванна к северу, лес на юге — все тонет. Меняется и окраска звуков; ведь музыка дня совершенно иная, такая же иная и музыка тьмы. На развалины слетела цветастая птица, раскрыла клюв, и скрежещущее гульканье пронзило полумрак. Если не считать этого — тишина; лагерь слишком далеко, сюда не доходит эхо вечерней суеты, не добирается пение Н’Зуи, фырканье и рычание животных. Ветра нет, так что молчат и растения. Тишина представляет собой форму всяческих развалин, это тоже род неподвижности. Становится все темнее, вавилонянин перестал рисовать, снял шляпу. На небе над древним городом показались звезды и кривая сабля Луны. В их свете пан Бербелек пригляделся к птице, что драла горло в трех камнях от него. Вместо коготков у птицы наличествовали обезьяньи пальчики, из хвоста рос пучок золотой травы, глаза хамелеона оборачивались во все стороны, один независимо от другого. В какой-то миг птица глянула на пана Бербелека, зрачки застыли. Иероним махнул палкой. Все так же гулькая, какоморф взлетел над развалинами.

— Мы добрались до границы.

— Лучше, начни записывать свои сны, эстлос.

* * *

13 Секстилиса. Мы встали над Черепашьей. На южном берегу открывается царство Кривой Формы. Течение быстрое, река глубокая. Строим плоты. Какоморфия начинает влиять на людей, ночью два воина Н’Зуи срослись спинами, позвоночники выгнуло спиралью. Н°Те проводит племенные ритуалы. Я решил отвести главный лагерь на несколько десятков стадионов к северу, снова в глубину джунглей; Н’Зуи вырубают тропу, здесь же оставим только пост у парома. Зайдар перед рассветом вскарабкался на вершину деформированного бальзамового дерева; говорит, будто видел огни, там, в глубине Сколиодои. Может, и вправду, город. Шулима желает идти, чтобы увидеть собственными глазами. Естественно, я иду тоже; как бы я мог отказать? Так что вяжем плоты.

Пан Бербелек первым поставил ногу на земле Кривых Стран. Он не оглянулся на плот, на гребцов Н’Зуи, взболтанную поверхность Черепашьей Реки, на Шулиму, Зуэю, Зайдара и Шебрека, перескакивающих за ним на крутой берег; он поправил заплечный мешок, баклагу и заброшенный за спину кераунет и, отвернув рыктой заросли, вошел в сколиотические джунгли. На основании ночных наблюдений нимрода были установлены направление и расстояние: предполагаемый город какоморфов должен был находиться в стадионах восьмидесяти к югу от Черепашьей.

Река называлась так, потому что когда-то здесь и вправду буквально роились болотные черепахи; в настоящее же время то, что выползало из нее на сушу, представляло собой асимметрические слепки грязи, гальки и зеленых мышц, скрученных из подгнивших водорослей. У некоторых из этих созданий был даже панцирь — из черного льда, таящего в солнечных лучах, и по несколько лап. В грубо обработанных башках скрежетали каменные мозги.

Пан Бербелек определил для экспедиции жесткие временные рамки: если они не дойдут до цели в течение трех дней, то вернутся, не смотря ни на какие обстоятельства. Восемьдесят стадионов по джунглям — это серьезный вызов даже при плоском керосе. Желание вступить в страну таинственной морфы выразили практически все участники джурджи — только Вероны и Ап Рек не были настолько уже любопытными — но, поскольку Н’Те решительно отказался посылать своих воинов за реку, экспедицию пришлось ограничить вылазкой нескольких человек. Вот когда они обнаружат надежную и безопасную дорогу, можно было подумать и о массовом переходе. Конечно, пан Бербелек мог бы непосредственно нажать на Н’Зуи, только он предпочитал не пробовать; какого бы успеха он тут не достиг, раньше или позднее заплатил бы за него потерей части отряда. Игра не стоила свеч, негров и так уже становилось меньше, как и предсказывала эстле Амитасе. Еще в Марабратте какоморфия коснулась ховолов и хумий: они не хотели есть, их копыта запускали корни в сырую землю, пришлось их на ночь загонять на камни. Рога ховолов за ночь выгнулись в удивительные формы; Папугец рассказывал, как Н’Зуи пытаются по их конфигурации прочесть послания богов; дело в том, что сами негры привыкли уже морфировать рока своего скота, их форма соответствовала Форме племени или рода. Зато длинная шерсть хумий начала выпускать пурпурные бутоны. За время путешествия к Черепаховой они превратились в асимметричные цветы. Ночью на них слетались светящиеся насекомые, которые вдыхали храпящие негры. Один их них поперхнулся и умер во сне; Мбула Коготь потом вскрыл его и вынул легкие — те светились настолько ярко, что приходилось прикрывать глаза. Гауэр Шебрек выкупил легкие покойника у Того, Кто Откусывает за пару драхм. На белых какоморфия пока что не особо действовала, их Форма была сильнее — опять же, большая часть из них была аристократами. Пан Бербелек опасался за Порте с Антоном, и за молодежь: Алитею, Клавдию, Абеля. Это, в основном, по их причине он приказал удалить лагерь джурджи от берега Черепаховой. Пускай поохотятся в северных джунглях, там тоже имеется множество самых разнообразных какоморфов: буквально только что Ливий зарубил деревянную обезьяну с змеиными лапами. Похоже, что кераунет в этой чащобе не слишком и пригоден. Зайдар раздавал охотникам копья, мечи, ножи. Вот она — джурджа: лицом к лицу с чудищем, с напряжением всех мышц, с кровью на лезвии — его или твоей. Если, конечно, чудище истекает кровью: от обезьяны только щепки летели. В спине у нее было небольшое дупло, и в этом дупле она несла небольшую обсидиановую фигурку — яйцо с колючками. Тобиас спрятал его в своих вьюках. Ночью фигурка исчезла, кто-то должен был украсть.

Пан Бербелек шел через Искривленные джунгли ровным, спокойным шагом, глядя под ноги, обходя корни деревьев и узлы лиан, стараясь ступать по голой земле и камням — что в джунглях практически невозможно. Тут же его опередил нимрод: он будет вести, единственный, кто никогда не теряет ориентации. Шебрек, правда, захватил с собой компас. Уже вскоре небо полностью было заслонено плотной крышей джунглей: спутанными, сбившимися, сросшимися кронами деревьев и того, что заняло здесь место деревьев. Подданный вечной пытке керос деформировал любые формы. Здесь не было уже ни единого растения, ни животного, на которое Иероним мог бы указать и с уверенностью сказать, что оно принадлежит к тому-то или иному виду, что называется оно так-то и так-то. Перейдя Черепаховую Реку, они перешли и границы языка. Теперь следует искать приближения в соединении, обращении и деформации известного. Например: не дерево, но одеревеневшая мышца, вытолкнутая из под земли на шестьдесят пусов, вытянувшаяся к небу конечность захороненного под джунглями великана. Или: не лиана, но выгнувшийся язык пламени (к тому же, обжигающий при касании). И другая лиана — напряженная жила, в которой пульсирует темное месиво. И рядом еще одна лиана — локон людских волос длиной в стадион. Или: птица с шестью крыльями. (Зайдар подстрелил его. Птица упала; тут же воскресла и сразу же закопалась под ствол крокодилового дерева). Или же: укоренившиеся валуны, откладывающие яйца. Шебрек не закрывал своего альбома уже ни на секунду.

Пока всяческие какоморфные хищники их обходили. Зайдар шел спереди, Зуэя сзади. Лишь бы только ничего не выскочило прямо из джунглей, не выпрыгнуло сбоку, не схватило за ногу, не напало из-под земли… Нет, только не думать об этом! Жертву можно узнать точно так же, как и раба — вроде бы ничем и не отличаются, но достаточно глянуть, и тебе уже известно: вот этот проиграет, а вот этот поддастся.

Шулима шла сразу же за Иеронимом, равняясь с ним, когда джунгли позволяли это.

— Все, как ты хотела: вместе в самую глубь Сколиодои.

Та легко усмехнулась.

— А ты нет?

— Ты же хотела, чтобы я хотел.

— Бедняжка. Что же такого я с тобой сделала. А ведь сколько развлечений ожидало тебя в Воденбурге и Валь де Плуа.

Иероним расхохотался так громко, что даже нимрод на него оглянулся. Но пан Бербелек чувствовал, как вместе со смехом извергает из себя в эти мрачные джунгли какую-то флегму души, злую желчь, как он выплевывает старые струпья и гнилую кровь. Не останавливаясь ни на мгновение, он притянул к себе Шулиму и поцеловал. Неужто она и сейчас упиралась? Дело в том, что впоследствии он даже не мог и вспомнить, хотя, ему было плевать — Форма принадлежала ему. Оторвавшись от губ женщины, он инстинктивно смахнул у нее с груди песчаного комара, который уже пробивал бронзовую кожу, добираясь до крови.

Все были в шальварах с узкими штанинами и в высоких сапогах. Уже через пару минут пот начинал стекать по спине и торсу. Пот привлекал насекомых Сколиодои будто мед — пчел; а, может, это и были какие-нибудь какоморфированные пчелы. Люди убивали их, лишь только те садились на кожу. Иногда насекомые умирали от одного удара, но иногда приходилось давить с большими усилиями: слизни с крыльями бабочек, стрекозы с железными туловищами, пауки с ледяными костями. Шулима сняла с шеи Иеронима черную гусеницу, сегменты тела которой были заполнены аэром — она плавала в воздухе, то сворачиваясь в бублик, то разворачиваясь. Может быть и следовало накрыться какой-нибудь курткой, толстой рубахой, льняным химатом — но было слишком уж жарко, повсюду царили страшная сырость и духота.

Чем дальше к югу, тем стихии смешивались сильнее. Вскоре уже все кашляли, выплевывая собирающийся во рту песок: стеклянистые дробинки поднимались в воздухе, поблескивая в полутьме — калечащий кожу твердый туман. Воздух пах, да и на вкус напоминал старую горелую падь. Видимость ухудшалась. Вода стекала по стволам деформированных деревьев, била вверх из скрытых источников спиральными фонтанами, захватывая с собой камни, ветки и мелких животных; кроме того, она катилась по тропкам каплями величиной с собаку: сплющенные шары мутной жидкости, шастающие по мрачной чащобе то тут, то там, отражающиеся от помех, заползающие на склоны. Пан Бербелек пробил одну из них своей палкой. Та зашипела и разлилась грязной лужей. Да, это была вода, гидор, но не в Форме Воды. Что же касается Огня, то вскоре они пересекли какую-то очередную тайную границу Сколиодои, и с тех пор у большинства замеченных ими животных шерсть состояла из миллиона малюсеньких язычков пламени, шкура была из огня, панцири — из лавы, все они светились в темноте демоническим блеском. Таких какоморфов они замечали без труда, особенно, когда те достойно проплывали у них над головами сквозь ту взвесь аэра, гидора и ге, что исполняла тут роль воздуха. Иногда какое-то из созданий срывалось в резкий полет, скачок, бег — цап, и хватало свою жертву. Одна из этих несчастных взорвалась словно осадная мина, на охотников просыпался трупный дождь, струя же воздуха между какоморфными деревьями запылала зеленью.

Очень скоро видимость снизилась до двух десятков пусов, через воздух нужно было прогрызаться, ноги грязли в болотистой грязи, джунгли ухали, трещали, гремели, клокотали, рычали, стонали, шипели, всхлипывали, хохотали, шептали непонятные слова. Мимо них достойно проползла громадная змея, скатанная из воды и огня. Все смешивалось со всем, границы затирались, мир превратился в одно какоморфное сборище.

— Привал! — крикнул пан Бербелек.

Они уселись на стволе медной рыьы. Под кроной газовой пальмы висел пламенный гиппопотам, из его пасти скапывали прозрачные камни — пришлось подвинуться, потому что те, разбившись, взрывались прожигающим кожу снегом.

Гауэр Шебрек начал ругаться на чем свет стоит, выяснив, что не может отложить карандаш, тот врос ему в кости, теперь у софиста на правой руке было уже семь пальцев.

— Кто еще?

Шулима прошла вдоль ствола. У Гауэра вдобавок что-то было не в порядке с ушами, оттуда лилась липкая жидкость. У Зуэи ребра проросли сквозь кожу — симметричные гребни из черного стекла. Зайдар не мог снять свой заплечный мешок — ремни спутались с мышцами на спине. В бороде у него выросли алые цветы. Заметив это, он хотел было ругнуться, но не смог; оказалось, что потерял голос. Нимрод захрипел — из уст посыпались белые перья, настоящая метель тяжелого пуха. Облако тут же поднялось в воздух, на десять, двадцать, тридцать пусов; там, в высоте, дыхание Зайдара сгорело на брюхе гиппопотама. Чудище зевнуло — хррррзззррр! — и фонтаны снега! Амитасе теперь склонилась над Бербелеком, повернула, попросила поднять руки. Он ожидал самого худшего, но эстле не удалось обнаружить никакой аберрации. Она молча покачала головой. Под самый конец она сама сняла груз и одежду — пока что и она тоже держалась в Форме.

— Как ледако мы залишли? — обратился пан Бербелек к нимроду.

Ихмет показал на пальцах: пятнадцать.

— Пятнадцать стадиотов? Это флохо.

— Ну, не знаю, — Шулима подняла голову. — Мне так кажется, уже симнеет.

— Так мы лишли целый пень? Незвоможно.

Решили вынуть еду из мешков. Сушеные фрукты и сухари как-то еще сохранились, но остальное в большей или меньшей степени изменило внешний вид и консистенцию, отчасти даже принимая признаки жизни: вяленое мясо отскакивало, когда его касались ножом, лепешки выпустили колючие ростки. Но вода в баклажках, по крайней мере, оставалась водой.

— Придется тут ночевать, люйди, — вздохнул пан Бербелек. — А завтра смотпотрим.

На страже стояли поочередно, первым был Иероним. От этого сгущенного, загрязненного воздуха глаза слезились. Он не хотел вытирать их грязными руками, поэтому видимый мир окончательно утратил форму, перед паном Бербелеком уже только плавали аморфные темные пятна, становящиеся темнее с каждой минутой, пока наконец ночь не залила Сколиодои, и теперь свет исходил только от огненных растений и животных.

Разбудив Шулиму на ее вахту, Иероним сказал:

— Те огни, которые видел воннопущееник Когтя — они могут ничего даже значичать, сама видишь.

Амитасе встала, стряхнула с себя землю, воду, огонь, живое и мертвое, все то, что заползло на нее во время сна.

— Я верю, что фущещтвует. Если и не город, то что-то иное, щще плиже.

— Но почему?

Эстле уселась на рыбе.

— Покажи харту.

Тут она выдернула из камня черную сосульку и подожгла от пробегавшего мимо полоза. Придвинув грязный огонь к пергамону, она указала обозначенную красным область Сколиодои, продвинула пальцем вдоль Черепашьей Реки.

— Как ледако мы прошли? Мы только-только перешшли границу. И видишь, с каждыйм здадионом деформация все сильнее, керос выпучивается постепенно, чинаная от реки, а чотнее, от этих одиночных какоморфов перед ней. Так что глянь, посчитай. Раз все так возрастает — а мы находимся всего туты — а здесь вроде бы город, ненамного дальше — так что же ханодица там — в сердце, в центре, в ядре Сколиодои?

— Столица Кривых Стран? Котыбель безумного крафтистоса?

— Ты прафда тумаечь, што токто мог бы там выжить? Я даже не спрашиваю пришины; я спрашиваю, каков максимум этого Искривления? Как это фыхлядит? Какой же это мир?

— Это, самое малое, штытыриста стадиотов от Чирепашьей.

— Так.

Засыпая, пан Бербелек пытался вспомнить, в какой точно момент Шулиа впервые вспомнила про Сколиодои и джурдже, каковы были ее слова, как звучала суть приглашения. Ей нужен стратегос Иероним Бербелек, так она утверждает, даже если бы пришлось воскресить его из мертвых — но вот для чего он ей нужен? Чтобы завоевать Сколиодои?

Он заснул. Ему снилось то же, что и всегда: пленение в бесконечности, боль разделения, стремление к чему-то, что находилось под рукой, рядом — хотя, естественно, рук у него не было — затерянность среди невысказанного. Но на сей раз, по крайней мере, он запомнил, чего не мог высказать, это осталось с ним наяву.

Утром они не смогли добудиться Шебрека. Вавилонянин стоял предпоследнюю вахту; когда он менял Зуэю, то еще держался Формы; несчастье должно было случиться перед самым рассветом. Он запустил корни, врос в землю. Выкопать не удавалось, пришлось рубить. Вот тогда он пришел в себя — с воплями. Он что-то бормотал, совершенно бессмысленное, никто ничего не мог понять. Из ушей текли потоки клейких слез. Идти он мог только задом, кто-то должен был его вести и следить, чтобы Шебрек не упал или не подпрыгнул слишком высоко — сейчас он был очень легкий, при любом толчке поднимался в воздух. Силой заставили, чтобы он съел двойную порцию, фрукты должны были сделать его потяжелее. Но он изрыгнул их потоком кипящей лавы, которая обожгла ему живот и грудь. Кожа сначала покраснела, потом начал светиться. Угольным пальцем он царапал по ожогу — черные буквы в огне, и те же непонятные звуки.

Выплевывая фонтаны перьев, Ихмет Зайдар указал на север. Пан Бербелек махнул своей палкой.

15 секстилиса, утро. Это не имеет мыстла. Возвращаемся.

В лагере за Черепашьей вавилонянин вернулся к Форме уже через день. Остались шрамы на ладони, на спине, на груди, но с ними мог справиться любой текнитес сомы. Но к медику джурджи он обратился не по их поводу.

— Мбула, мог бы ты приготовить такой яд, который подействовал бы и смог убить только через десять дней, и противоядие для такого яда. Вот здесь и сейчас. Смог бы?

План у Шебрека был следующий: отравить разбойников Ходжрика и послать их в город какоморфов. Пусть вернутся и ответят: только так сохранят себе жизнь. Пять дней туда, пять дней назад — должны успеть. В конце концов, хоть какая-то польза от бандитов будет, раз мы их поим и кормим, польза для знания, для софии. Всего у них было четыре пленника: два разведчика и два раненых из основного отряда, в том числе и тот, за голову которого была назначена награда, Ласточка. У второго раненого было разможжено бедро, для излечения которого, в отсутствие текнитеса сомы, самому Когтю понадобилось бы несколько месяцев. Так что оставался Хамис и его товарищ, Абу Хаджан.

— Ну хорошо, а как мы можем быть уверены, что они не посидят пару дней сразу же за рекой, а потом не вернутся и не наплетут нам баек? — сомневался Зенон.

Пан Бербелек и Шулима обменялись взглядами.

— Вот это меня как раз совсем не беспокоит. Поверь мне, мы сразу узнаем, солгали они или нет, ходили или отсиживались.

Яд Когтя представлял собой черную, вонючую мазь. Вымазанные ею пальцы демиург силой сунул в рот, в уши, анусы, и через пупок — во внутренности обоих бандитов. Те дергались, плевались, проклинали. Шебрек объяснил им все условия, показал противоядие, дал вычерченную на выделанной коже карту и запас еды. Н’Зуи забрали их к Черепашьей Реке и переправили на южный берег.

Для Иеронима началась самая спокойная за всю джурджу неделя. Джунгли здесь, по большей части. Были самыми натуральными африканскими джунглями, какоморфия у флоры была редкой и никогда полной; животные какоморфы встречались чаще, особенно, птицы которые свободно перелетали из Сколиодои за Черепашьей. Очарованные исключительно эффектным экземпляром, девушки решили отловить несколько таких птиц живьем — чтобы забрать с собой в Александрию, там будут держать их в клетках, ни у кого во всем Эгипте ничего подобного нет. Пан Бербелек заметил, что в антосе Навуходоносора ничто не может удержать собственную Форму, чем более она дикая, тем скорее изменяется, приближаясь к Форме кратистоса. Но девушки стояли на своем: пускай даже какорнеоны в неволе частично морфируют — все равно, останется хоть какой-то образ чуда. Н°Зуи сплели из лиан большие сети. Клавдия с Алитеей уходили в джунгли на целый день, забирая с собой по сорок-пятьдесят воинов, иногда даже уговаривая идти с собой и нимрода. Зайдар шастал по джунглям до темноты и после нее, собственно, никогда не ложась спать, а может он все время спал, погруженный в охотничий транс, постоянно идя по следу, на первый взгляд сконцентрированный на чем-то другом, совсем не на том, на что глядел немигающими своими глазами. Вероны с его помощью поймали громадного какоморфа аэра и гидора, туманную бестию, растянутую между деревьями на пару десятков пусов — воздушного спрута, всасывающего, поглощающего, переваривающего на лету птиц, насекомых, летучих мышей. К сожалению, спрут расплылся через несколько часов после смерти, но Шебрек успел его зарисовать, с Веронами, гордо забравшимися на тушу.

Пан Бербелек охотился мало. На охоту он шел исключительно тогда, когда отправлялась Шулима. А может это Шулима шла, когда отправлялся он. В данный момент между ними было трудно рассудить, одна Форма представляла собой отражение другой, но вот какая какой? Даже если они забирали с собой Зуэю — ему было достаточно кивнуть, и невольница исчезала с глаз, теперь уже и он был ее господином. И вот он кивал, тянул Шулиму, или это она тянула его, в зелень, в багрец, в тень и полумрак, в жаркую чащобу, и вот уже руки на теле, язык на коже, дикость под формой дикости, джунгли в сердце, не ногти — когти, не зубы — клыки, не тело — мясо, не человек — зверь, не просто влечение — но голод. Да, да, именно такое желание он себе запланировал, именно это она ему обещала — без слов, без мыслей — еще в Воденбурге, в это он уверовал, и это он получил: эти зеленые глаза, глядящие только на него, эти длинные пальцы, сжимающиеся на его плече, эти светло-золотые волосы — под его рукой, эти александрийские груди — под его губами, эти уста — и улыбчивые, и не улыбчивые, выкрикивающие непристойности под морфой Иеронима Бербелека. В какоморфных джунглях, на самой границе Сколиодои. Если бы там и тогда эстле Амитасе понесла бы ребенка — какая бы потенция материализовалась в ее лоне?

Как-то Ихмет Зайдар зарубил исключительно эффектного какоморфа: внешность гуманоида, крылья гигантской моли, ореол языков черного огня вокруг каменной головы, хвост из чистейшего света, цветастой радуги, волочащейся по джунглям на половину стадиона за чудищем. Только лишь когда Зайдар отрубил ему башку, и Н°Зуи приволокли останки в лагерь, кто-то узнал лохмотья одежды и железный амулет на ноге какоморфа. Это был Абу Хаджан. Пан Бербелек выслал нимрода, чтобы тот пошел по следу бандита и нашел его товарища, если и тот возвратился из-за Черепашьей — могло статься так, что у него не было крыльев и он не мог перелететь реку, а пост возле парома ни о каких попытках возвращения разбойника пока что не доносил. Зайдар появился на рассвете, таща на длинной веревке морфировавшего Хамиса. Тот не мог даже выпрямиться, ходил, подпираясь руками. Из лба у него рос огромный, крученый рог из пульсирующего пурпурным светом кристалла — явно, чрезвычайно тяжелый, поскольку какантроп вовсе не поднимал головы, самое большее, сворачивал ее влево, показывая поросшее мхом лицо и плавающие в залитых грязью глазницах болотные огни. Он мучался постоянным поносом, выстреливая фосфоресцирующие ракушки и оставляя за собой след, по которому нимрод обнаружил его без труда. Из ракушек через минуту вылупливались небольшие гнойные ифриты; они вздымались в воздух и кружили вокруг Хамиса словно стадо зарж. Тот отгонял их рогом, тряся головой. Мбула Коготь втер ему в тело противоядие, но какантроп, скорее всего, этого и не заметил. Тем не менее, вавилонский софист так легко не сдался. Привязав Хамиса к дереву, он начал его расспрашивать, обкладывая палкой, чтобы обратить на себя внимание. Как далеко вы зашли? Видел ли ты город? Кто там живет? Как они выглядят? Что сказали? Чего хотят? Ты выдел город? Пан Бербелек прислушивался к этим вопросам с заинтересованностью; гораздо сложнее лгать спрашивая, чем отвечая; тут вавилонянин открывал свои истинные намерения. Через какое-то время вавилонянин отбросил палку, схватил бич. Избивая разбойника, он все время повторял свое: Говори! Говори! Н’Зуи присматривались в молчании. Хамис тряс башкой, бил рогом по стволу дерева, огни кружили в его черных глазницах, гнойные ифриты окружали его по более плотным спиралям. Из истекающего кровью рта посыпалось какофоническое бормотание: — Город, гор от, град от, и живут, и жилА, и жилла, в вогне, кипят там, кипятке, когда щщел туда и хадил, то меня жгли, от рожи до рожи, и ты мення пийош, как онни мучшилли, тут, и тут, и ещщще тутт, што никакой кипят и ок нне жжот, и у себбя в башке, в моей калабашке, што я умем, не умем, а оне жар, по костямм, по фсе му теллу, нитож не прожиет, и ввы штто дела ите, бах, трах, боль, бий, жгги, згги, жгги ми ня…

28 секстилиса. Я принял решение возвращаться в Марабратту. Пойдем дальше на запад, где Черепаховая пересекает открытые саванны, и Сколиодои открываются по самый горизонт. Опять же, будет неплохо на какое-то время отступить в область плоского кероса, поскольку люди крайне плохо выносят здешнее искривление; Алитея жаловалась на кошмары. Даже и не спрашиваю, какие.

* * *

— Семейная охота, буркнул Абель, садясь на свою зевру. — Что же, не имел бы ничего против такой традиции.

Алитея завязала под подбородком ремешки шляпы. Солнце еще не встало, на золотистой траве все еще искрился иней, когда черноволосая девушка вышла из палатки в застегнутой под самую шею толстой куртке, вскочив на верховое животное, она надела широкополую шляпу и натянула на руки кожаные перчатки. Пара следопытов Н’Зуи вышла в ночь, не ожидая приказа от пана Бербелека. Иероним тронул свою зевру пятками. За всадниками трусцой бежала дюжина негров, на самом конце — два нагруженных провиантом и всем необходимым хумия; охота может продлиться и больше, чем один день, возможно, придется заночевать где-то в саванне.

Остальной лагерь спал; на темную равнину они выехали в абсолютной тишине, каждое фыркание животных разносилось будто грохот кераунета; понятное дело, никто ничего не говорил. Молчание — вот форма охоты. Новолуние, на небе остались только звезды, чтобы указывать, где находится север, где юг, где восток и запад, тот самый запад, в сторону которого направляются охотники; силуэты черных следопытов затоплены в самый плотный мрак, ту предрассветную темень, настолько густую, что останавливаются часы, а мысли грязнут под поверхностью яви; охотники заснули бы, если бы не щипающий кожу холод.

Пан Бербелек ехал, закутавшись в такую же черную кируффу, капюшон скрывал лицо. Иногда он ехал помедленнее, иногда же подгонял свою Ульгу. Проезжая мимо участников охоты, он мог свободно приглядеться к сыну и дочери. Они уже держались в седле с подсознательной уверенностью в себе, взятой из Формы нимрода; стремена, по хердонской моде, были подтянуты высоко, ноги всегда согнуты, поводья в левой руке, правая же свободна, чтобы в любое мгновение схватить кераунет — не далее как позавчера Абель подстрелил вот так, прицелившись в течение секунды, хищного какоморфа, который бросился на пасшихся ховолов. Кераунеты (по паре у каждого седла, слева, приклад направлен к голове зевры) всегда были заряжены, с отведенными молоточками; их чистили тщательно по два раза на дню, даже Алитея. В последнее время ее пару раз брал с собой на охоту Зенон Лотте и, по-видимому, сумел заразить охотничьей горячкой, во всяком случае, дал почувствовать ее жар. И вот теперь она заявляла, что сегодня подстрелит своего первого какоморфа. Что же касается Абеля, то после Зайдара, какоморфов на его счету было больше, чем у кого-либо из остальных. Именно он добыл некоторых из наиболее экзотических созданий, хранившихся теперь в повозках джурджи, а точнее — их останки (начиная гнить, мясо какоморфов издавало ужасный смрад).

Когда теперь пан Бербелек опережал сына, догоняя следопытов, он заметил на груди Абеля выпущенный на верх сорочки амулет, сделанный Н’Те из кости одной из убитых Абелем бестий. Тот холодно блестел в свете звезд: трубка сухого льда, внутри которой неустанно кипит белая кровь какоморфа, не выливаясь при этом с какой-либо стороны. Абель утверждал, что достаточно было втянуть воздух с запахом этой крови (он прикладывал трубку к носу, зажимал вторую ноздрю и отбрасывал голову), чтобы изгнать из тела всяческую усталость и возвратить хрустальную чистоту мыслей.

Следопыты Н’Зуи, хотя обычно, в отсутствие нимрода, используемые для обнаружения и спугивания зверья, сегодня должны были довести охотников до места, ранее описанного Зайдаром.

До рассвета оставалось еще полчаса, когда они въехали — пан Бербелек первым — под корни аэр-фикусов, собранных в этой роще за пол-стадиона от северного берега Черепаховой Реки, протекавшей по саванне в широком, мелком русле. Сколиотические фикусы высились в воздухе в десяти-пятнадцати пусах над землей. Зато ее достигали их корни, чашеобразными балдахинами распростирающиеся под стволами. Когда над саванной дул более сильный ветер, вся роща проплывала на несколько стадионов в ту или иную сторону, а гибкие побеги всякий раз заново пытались углубиться в почву. Наверное, именно таким образом аэр-фикусы и прибыли сюда из Кривых Стран.

Охотники вместе со своими верховыми животными укрылись под корнями какоморфических деревьев — Иероним с Абелем и Алитеей, под тем, что было более всего выдвинуто к югу. Они уселись на распушенной, прохладной земле, приготовили кераунеты; пан Бербелек прочистил стекла подзорной трубы, Абель вскрыл бутылку «горького золота», угостил отца и сестру; Алитея отбросила шляпу на спину… А потом были только недвижность и молчание; все уже было сказано и сделано. Они ждали восхода Солнца.

Если бы хоть молчание это было деланным, искусственным, каким-то неудобным; так нет же, оно соответствовало форме минуты, и это была хорошая форма. Пан Бербелек запомнил деликатный шепот листьев аэр-фикуса над головой, треск его корней, время от времени — громкое пердение хумия, запах земли, вкус холодной сырости, когда сорвал и сунул в рот золотистый стебель; монументальную темноту африканского неба — и близкое присутствие сына с дочкой; их наличие как еще один цвет, звук, запах, и тем не менее — не цвет, не звук, не запах, а как бы самое непосредственное чувственное восприятие: Абель, Алитея — именно здесь, под крыльями моего антоса.

На линии горизонта слева от пана Бербелека взорвался алый пожар. Сначала горизонтальная кровавая линия, потом подтек розовой краски, все выше карабкающийся на небосклон и гасящий очередные созвездия, и наконец горизонтальная волна огня, от которой вся саванна затряслась и зашаталась, с треском лопаясь на две части: свет и тень. Неожиданно все вокруг начало истекать тенями; охотники под аэр-фикусом очутились в самой глубокой тени. Тревожный шум прошел по равнине, сорвался ветер, деревья задрожали. Из могилы поднимался бог. Первый шаг… второй… третий… — голова поднята. Исчезла последняя звезда, небо залила глубокая синева, резкий свет ворвался в глаза всего живого и обладающего глазами. Над Африкой встал день.

Пан Бербелек с подзорной трубой у глаза склонился вперед между корнями. Абель протягивал сестре руку с бутылкой «горького золота». Та отрицательно покачала головой, сбросила перчатки, расстегнула куртку.

Пан Бербелек отложил подзорную трубу и схватил кераунет. Это был сигнал; остальные схватили свои кераунеты, присели рядом с отцом.

Они появились на южном горизонте, отражаясь от фона ярко-фиолетовым цветом. Лететь они должны были очень быстро, через минуту можно было уже различить отдельные силуэты. Пан Бербелек невооруженным глазом подсчитал: два, четыре, пять.

— Второй справа, самый крупный, — сказал он.

Все должны были стрелять в одного и того же; не было никакой уверенности, упадет ли он от трех или даже от шести пуль.

Когда они спустились над Черепаховой, готовясь приземлиться на северном берегу, на уютном песчаном завороте — как и предсказывал нимрод, мол, так и сделают, это их водопой — пан Бербелек подбросил кераунет к щеке и нажал на курок. Грохот. Второй грохот, третий. Он уже тянулся за запасным кераунетом. Жертва металась над самой землей, остальные четыре какоморфа в панике взвились вертикально в небо и помчали назвд, к югу. Грохот, грохот, грохот. Алитея раскашлялась от пиросового дыма. Абель подал ей бутылку — теперь приняла. Н’Зуи, визжа во все горло, мчались в сторону Черепаховой, подняв над головами щиты и куррои. Пан Бербелек не спеша направился за ними, Абель с Алитеей тут же опередили его.

Негры плясали вокруг бросающегося на речной мели чудовища, коля его куррои, вонзая курроты, отскакивая и вновь подскакивая; но тот никак не хотел умирать. Чудище имело почти пятьдесят пусов в длину, весить оно должно было за сотню литосов. Голова женщины, туловище шакала, крылья нетопыря, лапы (больше десятка лап): крокодила, обезьяны, паука, гепарда; хвост — не хвост: пучок каких-то папоротников; на спине цепочка кварцевых камней, на плечах — серые термитники, в волосах лианы, и все это умноженное на десять и жутко фиолетовое. Какоморф настолько рьяно молотил воду, что вскоре все промокли до нитки. Он зацепил крылом одного из воинов, забросив пусов на двадцать в воздух, затем открыл гигантский красный рот и начал стонать: эээуууиииии, эуууииииииии… — выдержать было невозможно; когда он ненадолго повернулся спиной, пан Бербелек подскочил и кольнул какоморфа халдайским стилетом в одну из задних лап. Бестия наверняка и не почувствовала, тем не менее, через пару десятков секунд она ослабела, крылья опали на воду, умолкла, перестала дергаться, и наконец опустила голову и застыла. Н’Зуи выли, ритмически барабаня куррои по щитам.

Пан Бербелек вскарабкался на берег, снял промокшую кируффу. Солнце прильнуло ему к спине; он вздохнул, потянулся.

— Я бы перекусил чего-нибудь.

Привели верховых животных, в землю воткнули стержень и поставили примитивный шатер. Охотники уселись на персидском ковре. Алитея, сбросив куртку и распустив волосы, вытянулась на боку и вот так, по-гречески, лакомилась медовыми лепешками и засахаренными сливоблоками. Пан Бербелек с Абелем наблюдали за Н’Зуи, придумывающими все новые и новые способы, чтобы вытащить на берег громадный труп. Несколько собако-какоморфов — крылья саранчи, сложенные вдоль покрытых грязью боков — присматривались к неграм с другого берега, присев на задах и вывесив белые будто снег языки. Пан Бербелек откупорил бутылку вина. Алитея начала напевать что-то под нос, бормоча пару слогов и постукивая в ритм кубком по блюду с фруктами. К сестре присоединился Абель, щелкая языком. Иероним вынул трубку, набил, прикурил. Затем лег навзничь, опирая голову на сумку, чубук лег на груди, грея хозяина под сердцем. В струйку трубочного дымка влетел сколиотический мотылек, панически затрепетал всеми тремя крылышками и мертвый упал на ковер. Пан Бербелек взял насекомое двумя пальцами, поднял, прищурил глаза. Проходя сквозь крылышки, свет удивительным образом…

— Что это? Папа, ты куда положил подзорную трубу?

Абель встал, приложил к глазу поданный ему оптический прибор, повернул его в сторону запада.

Поначалу все думали, что это вернулся какой-то из родичей убитого какоморфа, но форма на небе была желтой, а не фиолетовой, и она обладала резкими, прямыми краями. Десять, пятнадцать стадионов? — не зная фактических размеров создания, расстояние трудно было оценить. Что самое странное, казалось, что оно совершенно не движется, торчит в одной точке на небе, словно привинченное к синеве.

Зарядив кераунеты и позвав шестерых воинов, они уселись на зевр и двинулись вдоль Черепаховой Реки по течению ее вод и лучам Солнца. Подзорная труба вернулась к пану Бербелеку, и это именно он, когда через несколько минут они в очередной раз остановились, заметил длинный, прямой, достигающий земли хвост чудовища. Но несколькими стадионами дальше уже невооруженным глазом стало видно, что никакой это не какоморф, и вообще никакое не живое существо — но гигантский воздушный змей, парящий на привязи, исчезающей за густо поросшим пальмами холмом. И тут же они заметили между пальмами силуэты людей и животных. Солнце было у всадников за спинами, так что их самих никто не заметил.

Тогда пан Бербелек приказал остановиться, спешился и положил Ульгу в траву. Абель с Алитеей уложили и своих зевр. Подзорная труба переходила из рук в руки. Очередные бандиты? Это казалось неправдоподобным, только не здесь, у границ Сколиодои; да и зачем им был нужен воздушный змей? Скорее всего, еще одна джурджа. Выслать Н’Зуи на разведку? У тех были свои негры, чернокожих фигур крутилось между пальмами больше всего. Но пан Бербелек видел и белых, одетых в одинаковые темные штаны и кафтаны, даже на этой жаре застегнутые на последнюю пуговицу высоких воротников.

Иероним отдал подзорную трубу Абелю.

— Отступите на пару стадионов. Наблюдайте. Если я не вернусь, езжайте за Зайдаром и эстле Амитасе, соберите всех Н’Зуи.

Абель с Алитеей обменялись взглядами.

— А если…

Пан Бербелек поднял руку. Больше ничего уже сказано не было.

Иероним надел черную кируффу, не застегивая, но капюшон накинул на голову. Дернул за узду Облегчения, поднял ее на ноги и вскочил в седло. Двинулся шагом, даже не оглянувшись, чтобы проверить, выполнили ли дети приказ.

Он не отводил глаз от лагеря под пальмами. Когда заметил там неожиданное усиление движения, придержал зевру. Ждал. Теоретически, его могли застрелить сейчас, но Иероним знал, что такого не сделают, ведь предполагают, что лишь потому выехал в самый центр ничейной земли, как посылают герольда от одной армии к другой, что и фактически за ним стоит какая-то армия, силой, по крайней мере, равняющаяся их силе — такова была форма поведения пана Бербелека. Он ждал спокойно, время от времени похлопывая Ульгу по зеленой шее.

Десять-пятнадцать минут, вот сколько времени это заняло, прежде чем от пальм к нему выехал на сивой лошадке с огненно-красной гривой одетый во все черное мужчина. Черное к черному — когда они встретились под висящим в зените Солнцем, тени склеились с мягким причмокиванием. У мужчины были рыжие волосы, густая борода, широкий нос. Для участника джурджи он был чрезвычайно бледным, как будто бы все время прятался под шатром или на повозке. Среднего возраста, прямая спина, на груди амулет с крестом — кристьянин. Судя по морфе, рожденный в Хердоне. Не аристократ, но явно не из простолюдинов.

Незнакомец подъехал к зевре слева.

Пан Бербелек сбросил капюшон.

— Эстлос Иероним Бербелек, — сказал он, подняв в знак приветствия руку, перстень Саранчи блеснул на солнце.

Хердонец поклонился.

— Теофил Агусто, Белый Иерусалим, софист Королевской Академии Нового Рима.

Пан Бербелек указал на небо за софистом.

— Мы приняли это за какоморфа, — сказал он, как можно скорее применив множественное число. — Только что одного пристрелили. Или это приманка?

Агусто оглянулся через плечо, как будто и для него вид воздушного змея был неожиданностью.

— Нет. Командуешь джурджей, эстлос? Мы не охотимся. Если, понятное дело, не возникает необходимости.

— Так что же?

— Ах. Хотим как можно подальше заглянуть в Искривление.

Пан Бербелек снова поднял глаза на воздушный змей.

— Закрепили там человека?

— Да, доулоса, одаренного исключительно хорошим зрением.

— И каким образом он передает вам информацию?

— Он расскажет все, когда мы спустим его вниз. Кроме того, он еще рисует там карту.

— Карта, возможно, останется.

— Мы все тщательно распланировали, эстлос. Воздушный змей сконструирован из аэро-деревьев, возможно, ты сам их видел — кружат тут по равнине целыми рощами…

— Да.

— Так что ему не нужно ветра, чтобы удержаться наверху. Вся штука заключается лишь в том, чтобы избежать неожиданного дуновения, когда мы выпускаем и спускаем змея. Но среди нас есть два демиурга метео.

— А не проще ли было воспользоваться воздушной свиньей?

— Мы получили от короля Густава обещание, что он финансирует аренду или закупку аэростата, если эта экспедиция принесет конкретные результаты. Мы высадились на Берегу Зубов пару месяцев назад и теперь продвигаемся на восток вдоль Черепаховой Реки. Если у тебя есть сведения о землях, лежащих к югу от реки, и о природе их какоморфии, мы были бы чрезвычайно благодарны, эстлос, если бы ты поделился ими с нами.

— Почему же вы сами туда не войдете?

Софист удивленно замигал.

— Вы шутите, эстлосс.

— Разве я шучу?

— Это больная страна. Я сам не отважился бы войти в Искривление даже на пару шагов. Мы даже не ночуем возле реки, каждый вечер возвращаясь к повозкам на север.

Пан Бербелек выполнил левой рукой жест, значение которого было неясным, вдохнул и выпустил воздух.

— Если ты достаточно силен… Здесь, впрочем, безопасно, открытая территория, можно быстро преодолеть несколько стадионов, да и само Искривление не имеет такой опоры в природе как дальше, на востоке, в джунглях. Но даже в джунгли можно безопасно зайти стадионов на десять.

Софист какое-то время молчал.

— Ты туда вошел, эстлос, — шепнул он наконец, даже не глядя на пана Бербелека.

— Я и другие.

— А ты вообще хоть понимаешь, что это такое?

— А вы знаете?

— Нет. Но опасаемся самого худшего. Король Густав послал нас, поскольку обеспокоен сам кратистос Анаксегирос.

— А самое худшее — что вы под этим понимаете?

Теофил Агусто поглядел Иерониму прямо в глаза.

— Что является причиной того, что мир именно такой, какой он есть? Что делает камни камнями, воду — водой, коня — конм, человека — человеком? Форма! Форма, которая организовывает Материю относительно конкретных Субстанций. Если бы не морфа, существовало бы одно-единственное однородное болото невозделанной хиле, бесконечная топь бесконечной вселенной. Но где же записана потенция данной Субстанции, прежде чем она вообще станет Субстанцией? Что должен изменить текнитес тела, когда меняет Форму лысого на Форму кудрявого брюнета, всего лишь раз охватив этого человека своим антосом? В чем заключены те силы, которые формируют Формы? Мы называем этот предполагаемый уровень реальности керосом, воском, поскольку любая морфа отпечатывается в нем словно штамп, но никакая из них навечно, и никакая не способна изменить природы самого кероса. Но что бы произошло, если бы керос был уничтожен? Ты можешь себе представить такое, эстлос? Это не было бы даже концом света; конец света тоже обладает собственной Формой. Этого вообще невозможно представить, ибо это смерть всякой Формы. Понимаешь ли ты, чем рискуешь, вступая в Сколиодои? Не здоровьем, ни жизнью, не телом, не душой. Все это можешь утратить, но, тем не менее, остаться эстлосом Бербелеком: больным, мертвым, бестелесным, бездушным. Но когда распадется твой керос… Тогда уже, в соответствии с истиной, нельзя будет высказать какого-либо утверждения относительно Иеронима Бербелека, даже того, что Иеронима Бербелека уже нет.

* * *

Абель проснулся тем утром с предчувствием чуда, заполняющим воспоминания предутренних снов. Жаркая энергия текла по его жилам, не кровь, но ручейки небольших молний, щекочущих изнутри мышцы и кожу. Сегодня он ведет охоту, сегодня он выступит и примет решение!

Парень спешно побрился над ручьем (именно во время джурджи на его лице появилась первая щетина, а поскольку никакой текнитес тела не сморфировал для него вечно гладкой кожи, пришлось быстро освоить чуждое аристократам искусство оперирования острм клинком на собственном горле). Абель вернулся в свою палатку и натянул кожаные шальвары, высокие сапоги, завернул труффу на голове. Помимо того, он пристегнул к поясу готский канджар, еще раз глубоко вдохнул и вышел.

— Папугец!

Он знал, что никто его не удержит: Зайдар не вернулся с охоты с Марком, Юстиной и Клавдией Веронами; отец исчез на несколько дней с Шулимой; Ливий отсыпался после ночной вылазки за Черепаховую. Эстлос Ап Рек и Гауэр Шебрек, самое большее, помямлят что-то и предупредительнопокачают пальцами.

— Дюжину воинов, три хумия, запасы на пять дней, и быстренько, шутро! — рявкнул он на Папугца, как только тот подошел со стороны повозок.

Лишь бы побыстрее покинуть лагерь, рассчитывал Абель, а там я уже буду единственным белым, а поскольку Н’Те нет, поддерживать дисциплину будет несложно. Взять с собой переводчика? Нет, согласно договору, он всегда остается в лагере; потом могут иметь претензии, что это из-за меня…

— А куда это ты собираешься?

Алитея!

— Ой, только не надо, не станешь же мне устраивать проблем — или поедешь жаловаться отцу?

Но сестра, еще мокрая после утреннего купания, лишь обернув вокруг бедер легкую хлопчатобумажную бурду и выкручивая длинные волосы молча, с ироничной усмешкой глядела на Абеля, левая бровь слегка приподнята — и ему уже было понятно, что этой ее формы ему не переломить.

— Ладно, — вздохнул он, — но у тебя всего четверть часа, подгони Антона. Одеваешься и тут же вскакиваешь на зевру.

Сестра чмокнула его в щеку и побежала в свою палатку.

Он глянул на нее, бегущую — белая материя клеилась к ее мокрым ногам, вот она споткнулась на каком-то камушке, размахивая руками и крича слуге, исчезла за стенкой палатки — и на секунду его ослепило видение ближайшего будущего: расширенные от страха глаза Алитеи; Алитея, которой он никак не может помочь; Алитея, разорванная какоморфом, жертва моего бессилия; вот я привожу в лагерь ее изуродованное тело и кладу его перед отцом. Горячая кровь ударила ему в голову, пришлось потрясти ею, словно оглушенный бык. Нет, нет, нет, такого не произойдет. Впрочем, все равно возврата нет — она меня не послушает.

О чем я вообще думаю? Ведь подобные размышления — это просьба о поражении…

Выехали вовремя, сестру ждать не пришлось. Все обошлось без драматических стычек воли, к которым он готовился про себя. Абель махнул рукой, указал направление — выступили без слова. Никто ничему не удивлялся, никто ни о чем не спрашивал — так, еще один выпад на охоту. Понятное дело, это и было наибольшей победой, настолько бесспорным триумфом навязанной воли, что его никто даже и не заметил — из-за чего Абель чувствовал недосыт.

Они сразу же свернули к Черепаховой, к броду. Через час уже были в саванне Сколиодои, стебли Искривленной травы достигали зеврам до груди, Н’Зуи полностью прятались в них.

Абель специально взял с собой бамбуковую рыкту — сейчас он коснулся ею плеча ближайшего негра и указал на юг, подняв левую руку с выпрямленными четырьмя пальцами. Н’Зуи обменялись скрежещущими окриками, и четыре следопыта помчали в глубину Кривых Стран — уже через мгновение видимые лишь как короткие волны на поверхности травяного моря.

Алитея поправила шляпу и, прищурив глаза, глянула на небо.

— Эти тучи, что идут со стороны Солиодои… Думаешь, снова будет дождь?

Неделю назад на северную саванну пролился сколиотический дождь — вымыл волосы из кожи, глаза из глазниц, прямые углы из всех каменных и деревянных предметов, белизну из всего, что было белым — Алитея с Клавдией не успели уберечь перед ним клеток с какорнеонами, в результате, одна треть всех изловленных птиц сдохла. Абелю было интересно, как вынес дождь Искривленный Хамис. Отец передал его хердонским софистам — когда выяснилось, что какантроп уже не возвращается к людской Форме, не было смысла держать его дольше. Тем не менее, Абель находил это решение, в каком-то смысле, бесчестным — «ведь это же наш пленник!», вот только он никак не мог указать, в отношении кого это решение было бесчестным.

— Зенона видела? Вчера я дал ему на время свои копии карт; он и потащился куда-то еще ночью.

Алитея пожала плечами. Она склонилась над шеей зевры, правой рукой подсовывая эивотному пригоревшие медовики.

— А с чего это мне знать, где он шатается?

— Ха, только не строй из себя невинную девочку! — засмеялся Абель. — Красивенький аресик на другом конце Африки, так что…

— Свинья.

— Сучка.

— Заржеед засранный.

— Шлюшка.

Алитея плюнула на брата, он сбросил рыктой шляпу у нее с головы, но девушка успела схватить ее в последний миг.

— Я их подслушала, — сообщила она через какое-то время.

— Кого?

— Нууу, отца и Шулиму. Когда же это… в День Юпитера. Помнишь, тогда еще Н’Зуи плясали под барабаны. Ага, и я подслушала разговор в ее палатке. Они перешли на окский, так что я не все поняла… Но звучало это так, будто она хотела его нанять. Он спрашивал про цену. Она смеялась, только все это было серьезно, я знаю.

— Нанять? Для чего?

— В качестве стратегоса.

Абель с изумлением глянул на сестру.

— Ты что-то напутала. И какой же это армией он должен был бы командовать?

— Я слышала, — поджала губы Алитея. — Он тоже спрашивал об этом. А она на это: «Самой большой». И смеялась. Но все это совершенно серьезно, я же ее знаю.

— Нет, ты напутала, — повторил Абель. — И что значит «самая большая»? Они просто шутили, а ты…

Рычание и размазанное пятно багреца, даже не форма, а лишь впечатление цвета и движения, Абель не успел повернуть голову — это выскочило из золотой травы, из-за кучи камня, освобожденная пружина, вперед и вверх, прямо на Алитею — рррааарггхххрр!!! Зевра девушки с визгом дернулась, пытаясь одновременно отскочить и повернуться к нападающему задом — ей это не удалось, но, по крайней мере, она сбросила Алитею из седла, так что какоморф упал на пустую спину животного. Тут же, на мгновение он замер, Абель сфокусировал на нем взгляд — что это такое? Что за Форма? Где у него голова, туловище, из чего они сделаны? Чудище замерло, чтобы еще сильнее вцепиться в зевру: либо эти лапы у него были раньше, либо он сформировал их только что; или эти когти у него имелись, или выросли только-только, алые крючья ороговевшей ткани, тррактччч! — прямо в бока бессильно мечущейся и страшно ржащей зевры, под ребра, внлубь, пилообразный багрец ломает кости, выжимает внутренности, передавливает позвоночник верхового животного, что падает на землю переломанное пополам; в стороны брызжут фонтаны крови и клочья мяса. Абель получил по лицу чем-то твердым, и только это его отрезвило. Где Алитея? Не видел ее. Он заорал на Н’Зуи, даже не слово — бессмысленный боевой окрик, пустая форма агрессии. После того рванул кераунет и выстрелил практически вслепую, конец длинного ствола находился всего в половине пуса от алого клубка. Грохот обратил внимание какоморфа. Снова момент его неподвижности, после чего — тшшшррр, изнутри гладкого туловища выстреливают ярко-красные сталагмиты: струпья-гребни, струпья-зубы, струпья-иглы, струпья-рога, струпья-острия. Сейчас он прыгнет на меня, думает Абель, убьет. Он дернул головой, схватился за канджар. Нет, не убьет! Уважение эстлосу Абелю Бербелеку! Сыну Иеронима! Куррои вонзались в чудовище и выпадали из него, на багровом туловище не оставалось следов, раны исчезали бесследно, словно слегка сморщившаяся поверхность озера. Знаю, уже знаю, что это за какоморф, подумал Абель, знаю: Кровь! Кровь в форме хищника. Чудовтще зарычало во второй раз и прыгнуло на Абеля: две дюжины остроконечных выростов на одного-единственного человека. Абель ударил зевру пятками, стиснул пальцы на голове железной кобры. Он еще успел заметить встающую за какоморфом Алитею и черную струну ее рукаты, дважды обвившуюся вокруг багровой туши, режущую поверхность Крови — и поднял канджар, искривленное лезвие блеснуло на Солнце — перед тем, как громадный вырост-рог вошел в его тело, тупой кол боли, разрывая кишки, дробя таз; прежде чем ринулась на Абеля рычащая Кровь, тяжкая масса жидкой гнили — и все же, вонзить в нее канджар, раз, раз, раз! — пока рука послушна воле, пока свет в глазах, пока дыхание в груди, пока еще он слышит это рычание — ррраагггрррррррр!

Эстлос Абель Лятек пал в Сколиодои, в Кривых Странах за Черепаховой Рекой, 17 септембриса 1194 ПУР. Шестнадцать лет, второй вызов. Уважение!

Κ

КАК ОТЕЦ

18 септембриса

Мы возвратились в лагерь. Абель разорван какоморфом, без сознания. Мбула говорит, что он умрет. Алитея не покидает его палатки. Н’Зуи бьют в барабаны; ночь света и шума. Я ушел в саванну. Знаю, что он умрет.

19 септембриса

Он все еще жив. Мбула спит, Алитея спит. Я сидел рядом с ним (глупость). У Абеля распорот живот, раздавлен позвоночник, поломаны ноги, лицо разодрано когтями, левая рука держится только на коже. Пульс нитевидный, в артериях воздух вместо крови. Много флегмы и черной желчи, паршиво. Его постоянно трясет. По словам Мбулы, у парня очень сильная морфа, раз он, оставаясь без сознания, до сих пор живет. Лишь бы он пришел в себя, лишь бы вернулась душа, тогда воля прижмет Форму, тело это всего лишь подлая материя, а демиург удержит ее на поверхности, пока мы не доберемся до какого-нибудь текнитеса сомы. У него очень сильная морфа, кровь аристократов. Лишь бы он пришел в себя… Что я плету?…

19 септембриса, после полудня

Алитея плачется у Шулимы. Похоже, та испытывает чувство вины. Папугец допросил Н’Зуи, которых Абель брал на ту охоту (выжило семеро). Это Алитея оттянула какоморфа от Абеля, она разрезала его той своей рукатой; сам какоморф был сформирован из жидкости, из крови жертв, власть над которой захватила какая-то дикая Форма. Он увеличивался и растекался, самое большее — его можно было расплескать, но не убить. У малышни не было ни малейшего шанса. Все так и должно было случиться.

19 септембриса, ночь

Так что же, собственно такое, это Искривление? Точка, в которой лопается керос, и от которой по нему расходятся трещины, разрушающие всяческую Форму, чего так боятся хердонцы? Вернулся Зайдар с Веронами. Зайдар напомнил мне про Аль-Каабу: Черный Камень, Аль-Хаджар Аль-Асвад, ведь это тоже мертвый предмет, место — но влияет на все окружающие его формы. Говорят, будто бы он упал с неба. Я обязан писать, спать не могу. Алитея сидит перед палаткой, кормит этих своих птиц, яростно бросает пифагорейский кубик. А если и она погибнет? Нет, конец джурдже, уже не будет никаких охотничьих экспедиций, прикажу возвращаться в Эгипет, как можно скорее. На небе пухнет Луна. Не могу спать.

20 септембриса

Он все еще жив.

20 септембриса, полдень

Все еще жив. Мбула пробовал на вкус его кровь. Говорит, что это может быть заражением, что с его кровью смешалась кровь какоморфа, кровь Крови, и вот теперь внутри Абеля дерутся две морфы, человек с Искривлением. Я этого не понимаю. Что все это значит? Нет такой медицины. Может, следовало бы удалиться от Сколиодои, возвратиться к гладкому керосу — но я боюсь трогать Абеля.

20 септембриса, еще

Шулима извинялась передо мной, еще одна, считающая, будто все это по ее вине. Мегаломания несчастий — это, видно, какая-то мода.

20 септембриса, полночь

Меня разбудил Антон. Абель пришел в себя. Стою перед палаткой: стоны, тень Когтя. Бежит Алитея.

21 септембриса, полдень

Мы заснули рядом с ним, Алитея с головой у меня на груди, сам я уже не чувствую левой руки. Мбула говорит, что все будет хорошо. Н’Зуи снова шумели всю ночь. Абель заснул на рассвете. Он нас узнал, говорил с трудом, но не бредил, голова в порядке, он не сошкл с ума, тело же выдержит. Будет хорошо.

21 септембриса, вечер

Длинный разговор, теперь Мбула его кормит. Чем дальше, тем лучше; он выздоровеет. Остальные вышли, мы разговаривали спокойно. Понятное дело, он начал с самообвинений. Это плохая форма, особенно сейчас; я убедил его. Каков самый наибольший триумф? Не сбежать, когда смерть напротив. Иногда можно плюнуть ей в лицо и уйти, но, бывает, необходимо заплатить полную цену; но мы не сбегаем. Именно в таком огне закаляется истинная Форма. Он это понял. (Сейчас я размышляю: я лгал? Обманывал? Действительно ли коленица была моим наибольшим триумфом?) Я знал, что он ждал этих слов. Ведь я был точно таким, как он, солодость нельзя до конца забыть, до смерти мы тоскуем по этой несовершенности, времени больших потенций. Он хотел схватить меня за руку, но еще не мог. Это я сжимал его руку, наверное, он это почувствовал. Вообще не плакал. Он сильный, так. Мбула говорит, что боль должна быть ужасная. Значит, говорить: будущее, Александрия, да ладно уже, куплю им этот дом, перееду сам, где он еще выздоровеет быстрее, чем в антосе Навуходоносора? Какие-то неуклюжие шутки (но смеятся он еще не мог), рассказы про александрийские романсы, выдумывает, нет, какая разница; ему уже хорошо, а будет лучше. Как только Мбула позволит, мы возвращаемся на север. Взять самого лучшего текнитеса в Эгипте — полгода, и не останется и следа. Итак, я остался коленицким виктором, победил самого Чернокнижника. Ха! У меня отличный сын. Алитея тащит меня танцевать. Черт, как же я устал.

24 септембриса

Он сгнил бы по пути в Александрию, и мы похоронили его в саванне над Черепаховой Рекой.

III

Λ

ШУЛИМА АМИТАСЕ

Край солнечного диска коснулся края стены Старого Города. Виктика наконец-то вырвалась из затора на Канопийском Тракте и свернула в северную поперечную улочку. Остановилась она перед узким зданием с давно уже не ремонтированным фасадом. Пан Бербелек и Анеис Панатакис сошли здесь; фактор кивнул вознице, чтобы тот подождал.

После этого он энергично постучал в главную дверь. Практически сразу же им открыла старая невольница с двумя малышами, вцепившимися в ее юбку. При этом она кричала на пахлави кому-то, находившемуся в глубине коридора, так что Анеису пришлось обратить ее внимание, резко хлопнув в ладоши. Только лишь после того она глянула на прибывших, поклонилась и раскрыла дверь пошире… Они вошли. Невольница прошлепала вглубь дома, не переставая кричать, теперь уже, явно, кого-то призывая. Пан Бербелек вопросительно глянул на фактора; тот ждал, машинально пощипывая себя за бороду. Из открытых проходов в помещения, располагающиеся справа и слева, время от времени выглядывали доулосы, слуги, дети. По заваленному всяким хламом коридору достойно промаршировал полосатый кот; зашипев на пана Бербелека, он выскочил на улицу сквозь не прикрытую дверь.

По лестнице спустилась пожилая эгиптянка в черной химате и серой юбке. Измазанная мукой женщина остановила ее, но эгиптянка отправила ее жестом головы. У нее были седые волосы, что в Александрии было чрезвычайной редкостью.

— Эстлос. Анеис. — Пану Бербелеку пожилая женщина поклонилась, Анеиса одарила холодным взглядом.

— Так я пойду, — поспешно сказал Панатакис и сбежал к ожидавшей виктике.

Оба оглянулись, глядели, как он уезжал. Кот тем временем вернулся и с протяжным урчанием стал тереться о ноги эгиптянки. Где-то на задах дома варили медовуху, запах тек нараставшей волной; Иероним почувствовал, как рот наполняется слюной. Он сглотнул, переложил рыкту в левую руку.

— Афина Ратшут, — начала женщина, опустив взгляд на кота, но пан Бербелек перебил ее тихим голосом:

— Знаю, Анеис все мне рассказал. И то, что вы были ученицей Антидекта. Надеюсь, что Анеис не давил на вас, он не отличает просьбы от шантажа.

— Любая просьба — это уже шантаж, — буркнула та рассеянно, оглядываясь за собой, в полумрак дома. Где-то плакал ребенок, пищала флейта.

Вздохнув, она отбросила ногой кота, поправила длинную юбку.

— Вообще-то, мы уже должны идти. Солнце почти зашло, он встает. Пожалуйста.

Они вышли, эгиптянка закрыла за ними дверь. Пан Бербелек плотно закутался в черную кируффу, натянул капюшон; ударил рыктой ближайшего прохожего, заблокировал путь следующему — так они влились в поток пешеходов, текущий через старый еврейский квартал Александрии.

— Может, все же, было лучше взять виктику.

Женщина отрицательно покачала головой.

— Нет смысла, это недалеко, возле прибрежной стены.

Какое-то время они шли молча. Многочисленные амулеты и камни памяти, которыми была увешана женщина, грохотали и позванивали на каждом шагу. На лбу был прикреплен лингоурион — интересно, какие такие болезни лечит моча рыси?…

Когда с Афиной столкнулся бегущий против потока грязный и совершенно голый мужчина, пан Бербелек подал ей руку.

— Он сказал тебе, будто я занималась филонекрой, правда, эстлос? — буркнула та.

Пан Бербелек не ответил.

— Я знаю, что ты потерял там сына. Если носишься с намерением…

— Нет, — грубо отрезал тот.

— Это хорошо. Это хорошо… Когда душа покидает тело, ему можно уже лишь навязывать звериные формы: ест, чтобы есть, дышит, чтобы дышать, существует — только чтобы существовать. То же самое и с автоматонами.

Теперь уже пан Бербелек глядел на седую эгиптянку с холодным гневом.

— Раз уж вы затронули эту тему, — процедил он, — мне хотелось бы узнать, что вы думаете о спекуляциях Олога. Вчерашний «Герас» читали? Вы же пробовали построить такой кероматон, нечего отрицать.

— Больше двадцати лет назад.

— Это не имеет значения. Кому-то другому могло и удастся. И теперь мы имеем Сколиодои.

Женщина качала головой, амулеты звенели.

— Нет, нет, это невозможно. Ты не понимаешь, эстлос. Олог пишет чушь. Ну как это кероматон мог бы вызвать нечто подобное? У него была одна простая функция: генерировать запланированную ауру. Именно такая идея и была у Ваика Аксумейца: мертвый предмет с живым антосом. Меканизм для накачивания кероса. Элкинг пишет, что лунные кузнецы этхера могут вковывать его непосредственно в керос. Разве ты не видишь, эстлос, что это совершенная противоположность некромантии? Подумай только о массовом производстве калокагатических кероматонов, часовых механизмов красоты и здоровья. — С каждым предложением Афина все сильнее вдохновлялась, на ее лице появился румянец; она выпрямилась, левая рука начала играть с завитком седых волос. — Посмотри только, в каждом доме, в каждой комнате, у каждой постели один такой кероматон — это, словно каждый бы имел своего личного кратистоса, антос которого можно было бы моделировать как угодно, и он был бы намного сильнее антоса Навуходоносора — для бедных и для богатых, для сильных и для слабых, для аристократии и для простого народа: здоровье, красота, ум…

— И для этого вы убивали младенцев.

Вся энергия мгновенно вытекла; женщина замолчала.

Когда через какое-то время она вновь заговорила, то голос ее превратился почти что в шепот; зато впервые в нем появился след горькой злобы:

— Такова природа действительности. Только глупцы злятся на то, что Солнце подымается на востоке, а заходит на западе. Где взять силу для изменения чуждой Формы, которая уже достигла состояния энтелехии, и весь ее потенциал уже был реализован? Кероматон должен делать Субстанции наново неисполненными, молодыми, способными к формированию. А что в наибольшей части своей и является горячей потенцией? Семена растений. Еще больше — яйца. Еще сильнее — детеныши. Еще более — животные и человеческие зародыши, младенцы, дети доулосов. И гораздо сильнее — дети аристократов.

— Вас должны были лошадями разорвать.

— Ты, эстлос, и вправду судишь, будто бы Ваика прокляли по причине этих младенцев, а не потому, что кероматон — это макина свободной демократии?

— Какое отношение имеет политика к справедливости? Вы же убивали.

— А скольких людей убил ты, эстлос? И во имя чего?

— От своего имени, собственного.

Афина поджала губы. Когда она поворачивала голову, пан Бербелек ухватил ее резкий профиль, линию лица, подчеркнутую вечерней тенью. Двадцать лет назад — двадцать лет назад она была красивой женщиной, наивные глупцы падали ниц пред ее формой, теплым прикосновением она благословила молодых мекаников смерти. Да и кто бы устоял перед материальной идеей добра?

На прибрежной улице — то есть, на мощеной площадке, растянувшейся между наиболее древней застройкой еврейского квартала, стенами первой Александрии и сморфированного в виде высокой скалы морского берега — еще не закончилось несколько публичных аукционов, толпа до конца не разошлась. Пан Бербелек раздвигал чернь рыктой, создавая для Афины свободный проход. Воры и мошенники обходили их издалека, какому-то нахалу он выбил палкой глаз. С северо-запада, со стороны Короля Бурь, шел сильный ветер с запахом морской гнили, на ветру трепетали одежды прохожих, занавески и москитные сетки в открытых окнах, полотнища палаток, вывешенные на старинных укреплениях штандарты. Над северной Александрией неслись предвещающие ночь вопли чаек и хальбатросов.

Афина Ратшут остановилась перед воротами скрытого в тени крепостных стен старого дома, походившего на башню с квадратным сечением. Дом и вправду был выше стен, последний этаж вздымался над ними — только этого последнего этажа с уровня улицы и не было видно; башня перевешивалась над краем прибрежного утеса, высовываясь к поднимаемым ветром волнам. На первый взгляд, два самых высоких этажа вызывали впечатление недавно пристроенных к старинной конструкции; их явно выделяла архитектура в стиле Навуходоносора.

Афина дернула за звонок, раз и другой. Появился мускулистый невольник. Он узнал Афину и, не говоря ни слова, повел их через прихожую, по лестнице и по тесному коридору к помещению без окон на третьем этаже — на мгновение он исчез за бордовым занавесом, чтобы вернуться и с поклоном впустить Ратшут в средину. Пан Бербелек молча ожидал. Он стянул капюшон, коснулся висящего на груди амулета — блестящей трубки, заполненной белой массой, на мгновение поднес ее к носу. Доулос стоял неподвижно, его лицо словно отлито из старинной бронзы. Пан Бербелек распрямлял рыктой складки цветастого коврика под ногами. Дом был очень богатый, даже пирокийные лампы к стенам крепились на серебряных литых статуэтках.

Афина выглянула из-за занавеса.

— Войди, эстлос. Твое время до полуночи. Этим он оказывает мне услугу, так что не дави.

И даже не глянув больше на Иеронима, быстрым шагом она направилась к лестнице.

Пан Бербелек отодвинул рыктой богатую материю и вошел в комнату. В какую комнату — в зал: помещение должно было занимать половину всего этажа; можно было видеть и низкую колоннаду, ведущую к террасе, что повисала над приморским утесом; эта часть дома, в какой-то мере, наверняка была выстроена из оронейгеса. Залу не доставало не только одной стены, но и части потолка, железная лестница вела на самую вершину башни. Сквозь широкое, прямоугольное отверстие пан Бербелек увидел фрагмент какой-то деревянно-металлической конструкции; заходящее Солнце отражалось кровавыми рефлексами от полированной стали — там как раз крутилась пара служащих, чистящих конструкцию и манипулирующих с ее невидимыми элементами. Двое других слуг, пожилой эгиптянин и молодая негритянка, расставляли на выдвинутом частично на террасу каобабовом столе подносы, миски, тарелки и бокалы. Это было сложным заданием, поскольку стол этот, вообще-то громадный и массивный, был завален неправдоподобными количествами бумаг, пергаментов, карт, стеклянных и металлических колб, алембиков[18], реторт и флаконов; здесь же ошивались два уранометра, простая диоптрия, несколько линеек и кругов с делениями, разнообразные устройства, названия которых пану Бербелеку были неизвестны, а о предназначении которых он не имел понятия; кроме того: пожелтевшие кости, несколько черепов (нечеловеческих), горшок с экзотическим растением, огромный фонарь, рубиновый пифагорейский кубик, масляная лампа, золотая статуэтка. Предалександрийского Быка-Аписа, чернильницы, угольки, перья, мелки, ножи, иглы, ножницы, курительная трубка сломанная, курительная трубка целая, кальян, грязный джульбаб, на котором валялся камень, треснувший глобус, блестящий лунариум, несколько десятков книжек и свитков; в углу же медленно вращался перпетуум мобиле.

— Ну что же, эстлос, присаживайтесь, прошу, прошу. Я как раз готовился, гмм, скажем, к ужину, так что с охотой разделю трапезу. Даже если ты не голоден… угощайся, пожалуйста, прошу. Афина рассказала мне о твоем сыне, эстлос, жалко, неприятно, конечно же готов послужить своими скромными знаниями, если это каким-то образом поможет успокоить боль, хотя… никогда ведь не… Да садись же, эстлос, не стой надо мной!

Пан Бербелек уселся на подвинутом кресле. Слуги смогли как-то разобрать этот конец стола, его часть, выдвинутую на террасу, и здесь поставили блюда с едой. Очень быстро приборы появились и перед Иеронимом. Сам он сидел спиной к западу, хозяин — лицом к заходящему за древнюю крепостную стену Солнцу. Видимо, жалящий глаза свет позволял ему до конца проснуться. С тех пор, как Антидект занялся астрологией, он полностью перешел на ночной способ жизни.

Пан Бербелек отложил рыкту, обмыл ладони в поднесенной миске с водой, вытер их полотенцем. Негритянка разливала в бокалы молоко и разведенное вино. Зажгли кадильницы — террасу залила волна кисловато-розового запаха.

— Ты должен знать, эстлос, — продолжил Антидект, — что в течение последнего года я не слишком внимательно следил за известиями с юга, меня увлекли несколько другие проблемы, возможно, более отдаленные от… хотя, кто может знать, на самом деле все порядки проникают друг в друга, один только хаос по-настоящему оторван от реальности, всякий же порядок обязан плотно содействовать со всеми остальными порядками, то есть — он представляет собой и их отражение, и небесные гармонии, хотя, боюсь, это звучит слишком уж по-пифагорейски, но небесные гармонии, пускай сейчас пугающе расстроенные и разбитые, несут нам сведения о наиболее актуальных, приземленных делах; и тут я не говорю о какой-либо восточной магии, лишь о классической зофии, хотя суеверный народ никогда не мог увидеть разницы, и всякую чрезвычайно большую силу должен был объяснять тайными словами; священное бормотание приятно ушам раба; ты почему не ешь, кушай, угощайся, и, к примеру, знаешь ли ты вообще, откуда взялся этот термин?

Изумленный разрывом в потоке слов софистеса, пан Бербелек чуть не поперхнулся.

— Какой термин?

— Магия. Маги. Так вот, как пишет Геродот, в странах, лежащих к западу от пред-александрийских персов, жило племя мидян, из которого выделилась замкнутая каста жрецов, культивирующих определенные и специфические ритуалы, лишь отчасти зороастрийские. Именно их на древнем авестийском языке и называли «Магои». И кого же первого записали в истории в качестве магов: Зороастра, Астрампсихоса, Останаса, Гобриаса, Пазатеса — именно их. Святых мужей, неосознанных текнитесов или совсем еще диких кратистосов, основателей религий, мудрецов. Аристотель весьма подробно объясняет в «Магикос», что никакой магии не существует. Кто же они такие те, кого сегодня именуют «магои», и которые выступают перед толпами? Тщеславные демиурги, каждый из которых наловчился в одном, эффектном фокусе, например, демиурги пира, глотающие огонь, демиурги стремления, левитирующие над крышами — тоже мне, магия, но люди желают верить, что есть чудеса на этом свете, что не все можно охватить разумом, ибо там живет их надежда, в той сточной канаве между познанным и непознанным, где…

— Что, в таком случае, убило моего сына?

Антидект замигал, как будто лишь сейчас, после того, как полностью закатилось за городские стены Старой Александрии, ослепило его красное Солнце. Он отложил кусок мяса, который собирался разрезать. Слуги зажигали пирокийные лампы, на какое-то время он засмотрелся, как те работают. Ветер Короля Бурь шелестел покрывающими стол бумагами, двигал самыми легкими бокалами — и те тихо позванивали, шевелил полами черной кируффы Бербелека, зеленого джульбаба софистеса. Когда темнота воцарилась над террасой, над городом и бурным морем, Антидект, освещенный только лишь грязным, серно-желтым пирокийным светом, наконец-то предстал перед паном Бербелеком именно таким измученным, насупленным старцем, какого Иероним и представлял на основании слов Анеиса Панатакиса. Антидекта охватывала морфа сухого разрушения, а если ежедневно он и привык потреблять столь обильные блюда, как сейчас, в присутствии Иеронима, морфа эта должна быть воистину сильной. Выглядывающие из широких рукавов джульбаба запястья состояли исключительно из коричневой кожи, натянутой на птичьи косточки; казалось, что сморщенная шея была не толще запястья руки пана Бербелека. Что бы там не удерживало Антидекта при жизни — Материя, наверняка, не играла в этом ведущей роли.

— Я был придворным софистом Гипатии целых двадцать семь лет, до девяносто первого, — снова заговорил хозяин, на сей раз говоря медленно и с какой-то меланхолической задумчивостью; взгляд его кружил где-то над левым плечом пана Бербелека, изредка касаясь лица гостя. — В это время по приказу Гипатии, и благодаря ее финансированию, состоялись четыре экспедиции в Кривые Страны. Я участвовал в двух из них, в третьей и четвертой. Свои заключения я представил в трактате «Об Искривлении», который был напечатан Академеей Музея, и с которым можно в той же Библиотеке ознакомиться. Ты прочитал его, эстлос?

— Я прочитал все, что написано про Сколиодои.

— Тааак.

— Ты описал много любопытных какоморфий, очертил границы и проследил историю, но не написал: почему. Не объяснил. Не представил причины.

— А ты уверен, что задаешь правильные вопросы, эстлос? Может, скорее, следовало спрашивать про Цель?

— Разве это не одно и то же?

Антидект откинулся в кресле и вытянул руку над балюстрадой террасы, указывая на покрытое звездами небо.

— А вот объясни мне это. Ну, представь причину, эстлос.

Пан Бербелек игрался пустым бокалом.

— То есть, ты утверждаешь, будто бы Сколиодои принадлежит к порядку нашего мира, а не нарушает его? Ладно, тогда какова энтелехия Искривления? К чему оно стремится?

— Почему тогда ты сразу же не спрашиваешь, эстлос, откуда оно приходит? — слегка усмехнулся софист. — Задай себе вот такую загадку: откуда приходим мы? Если сейчас мы существуем в порядке, в котором существуем, а в будущем нас ждет все большее и большее совершенство — что же было перед тем? Отступи — и еще дальше — потом еще дальше. Что ты видишь, отступив так далеко от Цели? Сколиодои. Вот он, тот Первый Сад, из которого родилось все живое; а в его сердце: место начала — хиле, полностью отделенная от морфы.

— Да, это я знаю, знаю, — сказал пан Бербелек, крутя в пальцах гладкий хрусталь. — Все возникло из хаоса и так далее, весь мир и жизнь, безумная зоология Эмпедокла.

— Есть разные космогонии. Другие говорят, будто бы все начинается от превращения Огня в Воздух, затем в Воду и Землю. А потом наоборот — все возвращается к Огню. То есть, мир начинается и умирает в Огне, в процессе, повторяемом бесконечное число раз. И в каком же просвете языков пламени мы живем?

— Так или иначе, пару десятков лет назад этот фрагмент Африки ничем не выделялся. Что же там произошло? Отступило время?

Антидект потянулся за трубкой, сориентировался, что та сломана, взял другую, начал искать зелье. Появился слуга. Пан Бербелек отставил бокал, он предпочел ждать.

— Я разговаривал с Рашелью, — сказал он, когда софист спрятался в облаке пахучего дыма. — Почему ты не расскажешь мне того, что и ей?

— Ты со всеми разговаривал, правда? С каждым, кто имел дело с Искривлением. Несколько знакомых уже говорили мне об этом… Собственно говоря, я ждал, когда ты появишься у меня. И мне это не нравится, эстлос. Я понимаю тебя как отца, только это ведет в никуда. Ты ведешь себя так, будто выслеживаешь убийцу. Ты должен кого-то наказать за смерть своего сына. Правда? А поскольку обладаешь столь большой решимостью, и люди сгибаются перед тобой поочередно, словно тростник на ветру… Представь, что во время шторма в Средиземном море гибнет сын Навуходоносора, и кратистос решает отомстить за эту смерть. Вот он вызывает всех мудрецов и спрашивает одного за другим: какова здесь причина? Откуда берутся бури на море? Что их вызывает? Куда ударить? А мудрецы обязаны отвечать, и кратистос действует на основании услышанных ответов. Куда бы это нас привело?

— Возможно, уже не было бы смертельных штормов.

— Ха!

— Что же, я не первый. Ксеркс приказал бить море железными цепями. Оливий сравнял с землей гору, погубившую его приятеля.

— Воистину, история полна рассказов о безумии правителей.

Антидект замолчал. Он курил трубку, наморщив брови, закусывая чубук и что-то бормоча под нос. При этом он поглядывал на пана Бербелека сквозь клубы дыма. Тот терпеливо ждал. В конце концов они всегда говорят — это сильнее их: женщина не скрывает свои прелести, а софист гордится своими знаниями; скрытность и молчание противоречат их Форме, так что достаточно подождать.

— Еврейская алкимия! — рявкнул наконец Антидект. — Вот что я считаю источником Искривления!

— Как? — тихо спросил пан Бербелек. — Скажи мне, как они это сделали?

Софист откашлялся, повернулся в кресле, отложил трубку и начал копаться под бумагами, пока не нашел небольшой, простой нож из черного железа.

— Пуриническая сталь, — сказал он, проводя лезвием по большому пальцу. — Ее называют пуринической, только на самом деле это не чистое ге; только высшей очистки Земли достичь никак не удается. Зато можно дистиллировать чистый гидор, и уже сотни лет ходят слухи, будто Луняне получают у себя пуринический аэр и добывают пуринический этхер. Предположим, что, в конце концов, мы тоже достигнем успеха и сможем по своей воле располагать всеми четырьмя стихиями в чистом виде; а возможно, и пятой — звездным пемптон стоикхейоном, ураноизой. Что каждый сможет вынуть из шкафа, — Антидект махнул ножом в сторону пустых колб и алкимических флаконов, — и смешать по своему желанию: Землю, Огонь, Воду, как только захочется. И вот он сольет все в одну реторту, и что получится? Аристотель отвечает нам: то, чья Форма овладеет этой Материей. Но вот пифагорейские алкимики, еврейские нумерологи говорят иначе: то, Числу чего соответствуют пропорции смешанных элементов.

Антидект отложил нож, нашел чистый листок бумаги и уголек. После этого он кивнул пану Бербелеку, чтобы тот придвинулся поближе.

— Левкипп утверждал, что наименьшей частичкой материи является атом. Мы же знаем, что существует пять видов материи. Того, что является наименьшим, увидеть нельзя, но о нем можно додуматься. Ничто не может делиться до бесконечности; там, где оно кончает делиться, становится единством, основой и чистейшим принципом. Итак, у нас есть пять архе, из которых построена вселенная: ге — холодная и сухая Земля; гидор — холодная и мокрая Вода; аэр — горячий и влажный Воздух; пир — горячий и сухой Огонь; и еще пемптон стоикхейон, который Аристотель называет этхером, а Провега и Борелий — ураноизой.

Софист вычертил пять знаков:

V

— Но почему, все же, вино отличается от лимонного сока, а сталь от песка? Дело в пропорциях составных элементов. В любой Субстанции количество архе отдельных само-стихий различно. Сам Аристотель предпринял исследования по данной теме, что описывает в четвертой книге своей «Метеорологии». Но вот по мнению алкимиков, именно Число является решающим для Формы. Весь мир и все существующее они расписали на числа. Первые алкимические таблицы были созданы еще до Пифагорейских Восстаний; евреи взяли метод и написали собственные Книги Жизни, основываясь на нумерологических кодах своих священных текстов. И вот тебе эти Книги, цеферы:

11

11

11

— Таковы три первые цеферы Земли, в которые, по мнению еврейских алкимиков, хиле связывается спонтанно. Это грязь грязи, настолько простая, что даже сложно говорить о ее Форме. Что же касается более сложных Субстанций, различные школы согласия уже не имеют. В Эгипте преобладают Западные Пифагорейцы, и они более всего продвинулись в собственных исследованиях. Вот, к примеру, их цефера песка:

591614

— А вот цефера масла:

8171766

— Вот тебе цефера крови:

11449719

— Может, ты замечаешь некое подобие между числами в этих цеферах, эстлос?

— Ты бы не спрашивал, если бы никакого не было.

— Тогда погляди вот на какую цеферу:

1020422

— Так вот, эстлос, такая субстанция не могла бы существовать. Даже если бы ты смешал стихии в соответствующих пропорциях, архе вначале соединились бы иным способом, конкретно же, так:

510211

— Пропорции остаются идентичными, но эта Форма является более простой, и она всегда побеждает, точно так же, как сотня архе ге, это никогда не какая-либо сложная Субстанция само-стихии Земли, а попросту сотня отдельных архе ге. Данная алкимия значительно тоньше, чем предложения древних, к примеру, Эмпедокла, по мнению которого кости были составлены по следующей пропорции:

224

— Современная алкимия соглашается в том, что каждая цефера должна состоять из неделимых вместе количеств. По мнению же еврейских алкимиков, Форма тем сильнее, чем сложнее раздробить числа. Естественно, идеальным является случай, когда число каждого элемента-стихии, является неделимой сама по себе, то есть, когда цефера состоит только из эвклидовых чисел, которые делятся только на единицу и саму себя:

2 3 5 7 11 13 17 19 23 29

— И так далее, до бесконечности; пифагорейцы до сих пор ищут все более высшие, все более сильные эвклидесианы. Такой, как видишь, является цефера крови: чисто эвклидова. Форма с хотя бы одним эвклидовым числом сильнее, чем любая неэвклидова Форма. Форма с двумя эвклидовыми числами сильнее Формы, основанной на одной эвклидесиане. И так далее. Чем больше числа, тем Субстанция становится более сложной. Где-то у меня здесь есть книги с таблицами… Это как раз один их Отцов Библиотеки, Эратосфен из Кирены, разработал методику… Погоди.

— Неважно. Сколиодои.

— Так. Где-то у меня записано… Терпение, эстлос. Эти евреи не останавливаются ни перед чем, чтобы облить грязью самое святое. Вот! Погляди:

4509508057898545445375950091510800166524492237927267489854520529454131600736458420908277115908726128251795513361021965934093082899

— Это цефера человека. Точнее же, человеческого зародыша, Субстанции в состоянии зачатия. Понимаешь ли ты, эстлос, что это означает? Песнь сто тридцать девятая из их священной книги описывает такое создание, «появится в укрытии, сотканное в земли глубинах». Это уже часть их религии!

— Но ведь они не способны этого сделать, не могут сотворить человека или любого другого живого существа, просто смешивая само-стихии, ведь правда? Все это только лишь пустые теории, гипотезы.

Антидект долго глядел на пана Бербелека. Отодвинув бумаги, он снова поглубже погрузился в свое кресло. Его трубка погасла; слуга подал огонь.

Софист повернулся в сторону бьющему в высокий утес темному морю и желто-розовой Луне над ним; вытянул прямо перед собой худые ноги с босыми стопами.

— Основной вопрос, — медленно произнес он, — сводится к тому, является ли Форма только лишь нумерологической комбинацией и ничем другим, равняется ли морфа Числу, и достаточно ли сложить в достаточных пропорциях и количествах архе, чтобы нужная нам Форма появилась самостоятельно, Материя организовалась единственным, конечным способом, образец отпечатался в керосе — или же Форма это нечто большее: дополнительная информация и дополнительная сила, которая сама собирает и организовывает хиле в заранее определенной конфигурации, «впечатывая» в себя соответствующие элементы, а все остальное отбрасывая; словно скульптор, который освобождает фигуру из мраморного блока: конечная Материя находится в блоке, но вот знания и воля — в скульпторе, и даже если бы мы тысячу раз сбрасывали в кучу каменные обломки в соответствующих количествах и пропорциях, из этого никогда не получится статуи Гермеса. Спор идет в течение тысячелетий. Эрасистрат, к примеру, проводил такой опыт: он тщательно взвесил птицу, закрыл ее, а потом взвесил заново, едва живую, взвесил вместе со всеми экскрементами и потерянными перьями. Так вот, этот последний вес оказался меньшим. Действительно ли должна происходить эманация некоего невидимого фактора, ведь разница должна откуда-то браться — из веса жизни? Из веса Формы? Вот в чем вопросы.

— Но пока что алкимики не располагают само-стихиями, которые бы они могли смешивать вот так, вслепую…

— А разве им обязательно располагать ими?

— Но ведь ты только что сам говорил…

— Если Форма — это всего лишь Число, и ничто другое, тогда не нужно отступать к отдельным архе само-стихий, достаточно будет произвести определенные операции на числах. Именно на этом, по мнению пифагорейцев, и основана власть над миром. Представим, что нашелся некий алкимик, который не стремился к очищению хиле и построению всего с самых оснований, но нашел метод нумерологической рекомбинации вселенной. Во всяком случае, рекомбинации отдельных Субстанций. Каково число возможных конфигураций архе? Бесконечное. Форма тут не должна иметь какую-либо цель, достаточно, чтобы она была нумерологически непротиворечивой. Сколько таких Форм? Бесконечность — когда механически преобразуешь числа, всегда, причем, всегда, можно что-нибудь прибавить, умножить. А какое имя у бесконечности? Хаос.

— И за Черепаховой Рекой…

— На отшибе. Чтобы никто не сориентировался.

— Но каким конкретным способом? Что это значит; «рекомбинация Субстанций»? Пошел и произнес Число?

Антидект пыхнул трубкой, пожал плечами.

— Это не я занимаюсь пифагорейской алкимией, не я совершил открытие, так что не меня и спрашивай, эстлос. Я тебе лишь представил объяснение. Скажи мне честно, разве мое описание не соответствует природе Искривления? Разве не это ты там видел?

— Я слышал множество подобных описаний, — ответил на это пан Бербелек, — и штука именно в том, что все они прекрасно подходят, но ни одного из них нельзя подтвердить, схватить виновного за руку, увидеть сам метод сотворения Сколиозы. Теперь ты хочешь, чтобы я начал искать виновного среди евреев.

— Это ты пришел ко мне с вопросами, эстлос.

— Ибо, как ты сам уже сказал, я хожу ко всем и всех выслушиваю. А теперь скажи, почему ты не представил данное объяснение в своей работе?

Антидект хрипло рассмеялся.

— Вот здорово! Только не строй из себя наивного простака, эстлос, или ты считаешь, что мне разрешили бы это напечатать? Более тысячи лет они управляют финансами всех Гипатий, достаточно просмотреть списки придворных чиновников; это они засели на всех важных должностях. Александрия, Рим, Изийон, Византий, Толоза, Кордуба, Хрем — они обладают влиянием во всех крупных городах. Ведь это они вызвали оба Пифагорейских Восстания — а найдешь ты что-либо по данной теме в работах историков? Ни слова. Как ты думаешь, почему это Гипатия вдруг перестала финансировать экспедиции в Кривые Страны? Почитай «Иерусалимские войны» Бен Шиля, эстлос. Не без причины Бен Шиля изгнали из академеи. А почему бы это он утратил пост при дворе? Афера, связанная с оскорблением величества, это только прикрытие. Он достал их, и вот сейчас…

Направляясь в Парсеиды, во дворец Лотте, через ночную Александрию в скрипящей и трещащей виктике, пан Бербелек размышлял над загадкой юдофобии. Да, действительно, евреи считают себя избранным народом, и они единственные сохраняют свою национальную Форму, даже когда поколениями живут под сильными антосами не-еврейских кратистосов. Впрочем, история до сих пор не отметила ни одного еврейского кратистоса, если не считать того поехавшего на религии безумца с крестом; но среди евреев рождается и крайне мало невольников. Зато очень много евреев демиургов и текнитесов, особенно текнитесов сомы и психе. Евреи образуют стержень правительственной бюрократии во всех пост-александрийских государствах, их можно было чаще всего встретить в банках и коммерческих компаниях — Число весьма сильно в еврейской Форме. Но ни в коем случае, это не те преимущества, которые бы возносили их над другими нациями. Если бы ненависть бралась отсюда, то гораздо сильнее ненавидели бы греков, македонян, римлян, персов или даже хердонцев. А это не так. Следовательно, причина должна лежать в чем-то другом.

Вообще-то, существовала лишь одна общественная группа, которую дарили подобной ненавистью, одинаково всеобщей и иррациональной: пифагорейцы. Эта секта уже более двух тысяч лет, чуть ли не при жизни самого Пифагора, возбуждала страх, ненависть, презрение, зависть и нечто вроде набожного почитания, которым человек подсознательно одаряет То, Что Скрыто. С самого начало они действовали в качестве открытой политической партии, но уже сам Пифагор спровоцировал последующее отношение, внедрив сложную систему посвящений, обучая из-за занавески и в маске, приказывая адептам сохранять многолетнее молчание и навязывая строгие правила различных религиозных запретов и обычаев, о которых Аристотель обширно пишет в трактате «О пифагорейцах». Уже древние, желая кого-нибудь очернить, писали: «Его подозревают в принадлежности к пифагорейцам». И если еврея можно увидеть по лицу и по имени, то пифагорейцы существуют исключительно в подозрении. Кто-то сделает слишком быструю карьеру, слишком гладко войдет в доверие начальства или повелителя, в делах его успехи непропорционально велики по отношению к силе своей морфы — и в этом сразу же видят руку пифагорейцев. Не далее как десять лет назад в Сицилии начались крупные волнения, когда среди людей пошли слухи, будто бы в одной из тамошних рыбацких деревушек появился сам Пифагор, в очередной раз возродившийся по милости Гермеса. Существует ли на самом деле эта секта и функционирует ли до сих пор, этого никак нельзя знать. Даже те, которые открыто признаются в членстве в ней, наверняка делают это из желания участвовать в легенде, прикрыться чужой формой.

То есть, возможно, это просто два имени для одинаково универсальных и укоренившихся в человеке чувств, как гнев, радость, любовь, жадность, обожание. Наивен тот, кто верит в обратное изменение морфы. Точно так же, в любой крупной группе детей всегда должен найтись один ребенок, которого все другие будут презирать; и в каждой крупной группе мужчин обязательно должен присутствовать один такой, которого остальные будут бояться.

Во дворце эстле Лотте давно уже прозвонили третий ужин, и гости отправились на отдых; горела всего лишь каждая четвертая лампа, в коридорах царили тишина и полумрак; пан Бербелек встретил только одного доулоса, спешащего куда-то с охапкой простыней, босые ноги беззвучно ступали по скользкому полу. Коридор северного крыла завертывался спиралями; когда Иероним проходил мимо закрытых дверей спальни Алитеи, из-за них донесся приглушенный смех. Прошло почти два месяца со дня смерти Абеля — но лишь когда из Верхнего Эгипта вернулся Давид Моншебе, Алитея вышла из депрессивного цикла переменчивых настроений, в котором находилась во время обратного путешествия.

Отправив Порте, разув сапоги и сбросив кируффу с шальварами, пан Бербелек направился в банное помещение. Шулима лежала на кровати: вытянувшись на животе, она читала при свете масляной лампы какой-то покрытый каллиграфическими знаками свиток, она даже не подняла головы, когда Иероним прошел рядом.

— Он и вправду хорошо влияет на нее, — сказал пан Бербелек во время омовения. — Сегодня утром я встретил его во дворе…

— Кто? — закричала Шулима.

— Этот твой Моншебе, — уже громче ответил Иероним. — Можешь себя поздравить, какая бы не была цель в твоей интриге. Он чуть ли не попросил ее руки…

Встреча походила на случайную, хотя и из рода тех случайностей, которые можно было спланировать: пан Бербелек шел к виктике, уже ждущей возле переднего подъезда дворца, он договорился встретиться с Анеисом Панатакисом в Канопис, где вместе должны были посетить кристианский госпиталь для страдающих от пажубы; но едва лишь он вышел на ступени — из тени, из-за поворота появился Давид Моншебе. Вежливое приветствие, обмен банальными фразами; пан Бербелек спешил, но арес последовательно навязывал форму ленивой болтовни, и вот так, от одного предложения к другому, от одного воспоминания к последующему — Давид, курящий никотиану, Иероним, постукивающий рыктой по краю каменной ступеньки — они дошли до тем небанальных и уже наиболее серьезного разговора. — С первого же момента, как я увидел твою дочь, эстлос, в тот самый вечер на приеме у эстле Лотты, когда я только лишь поцеловал руку Алитеи… — Ты пытаешься мне сказать, что влюбился? — Пан Бербелек делал все, чтобы не рассмеяться. Арес сощурил глаза, повернулся спиной к Солнцу. — Да, видимо так. — А говоришь мне это, поскольку…? — Она дарит вас глубочайшим уважением, эстлос. — Правда? — Я тоже. И мне не хотелось бы… Со всем уважением, эстлос. — Пан Бербелек крепко пожал протянутую руку, склоняясь над молодым Моншебе (странно, а по приему у Лаэтитии он запомнил его более высоким). Давид неуверенно улыбнулся. Именно в такой Форме они и расстались — неуверенность, робость улыбки эгипетского аристократа, дрожание губ, когда он поднимал глаза на пана Бербелека — вот что было печатью его дани, знаком подданства. Он еще не произнес соответствующих слов, но уже Просил.

— Почему ты всегда подозреваешь меня в каких-то интригах? Да еще и против тебя. Ну почему бы я хотела плохого Алитее? Давид — это одна из лучших партий в Эгипте. Даже если он и вправду женится впоследствии на какой-то из дочерей Гипатии, Алитея останется Первой Женой.

Пан Бербелек вошел в спальню, шлепая мокрыми стопами по гладкой поверхности мозаики. Ночной ветерок шевелил белыми занавесками в окнах, лунный свет проходил сквозь тонкий материал рассеянными потоками; но помимо того весь свет в большой комнате исходил от стоящей у изголовья лампы. Шулима лежала на смятых шелках, лунная тень ложилась на ее ягодицах и вдоль спины легчайшим покрывалом. Расставленные по углам спальни старинные кадильницы напитывали воздух тяжелым, жирным запахом сжигаемой коры гиекса; невидимый дым через нос проникал в мозг — все казалось более мягким, замедленным, более материальным, даже эти лунные лучи — мороз по коже, когда они падали на обнаженную кожу.

Пан Бербелек прошелся вдоль окон, отодвигая занавески и затягивая до самого пола сетки; но уже и так возле лампы толклось с десяток ночных бабочек. За окнами находился узкий балкон, с которого можно было спуститься в дворцовые сады. Окна словно двери, никаких ставен и стекол, открытые лестницы снаружи — все инстинкты пана Бербелека выступали против подобной архитектуры, тем более, после многих лет, проведенных в Воденбурге. Но таким был антос Навуходоносора, именно такие обычаи и такую эстетику он притягивал, и только тот, кто упрямо не поддавался ему, считал их неестественными.

— Что это у тебя? Снова какие-нибудь старинные мирные трактаты? Зачем ты их читаешь?

— Нет, нет, это копия рапорта командира легиона, который потерялся во время южного наступления Упазия. Пятьсот девяносто восьмой год от вступления на трон царя Вавилона Набунасира — ведь это уже Александрийская Эра, правда?

— Да, вроде бы так.

— Библиотека утверждает, что это подлинник. Оказывается, что тогда они шли через земли Марабратты, погляди, вот здесь, к примеру…

Пан Бербелек с тяжким вздохом вытянулся на ложе.

— На сегодня мне уже хватит, ты уж меня прости.

Она глянула на него над краем свитка.

— Что, был у этого Антидекта?

— Он попытался натравить меня на своих врагов. Впрочем, если бы он был прав в своих теориях, та экспериментальная плавильня в которую я вложил несколько тысяч, должна оказаться напрасной тратой денег. Возможно, такой она и окажется… Завтра меня примет Директор Библиотеки; послезавтра еду в Пахорас, там еще живут люди, которые водили купеческие караваны за Черепаховую. Правда, как только снова подумаю про эти вонючие мазанки феллахов из тростника и нильской грязи…

— Может ты бы уже успокоился? Софисты годами ломают над этим головы. Чего ты хочешь — шантажом выдавить из них то, чего они и сами не знают?

Пан Бербелек сунул пальцы в ее волосы, распрямил между ними ее светлые локоны.

— У меня умирает сын, а я должен — что? — вернуться к сделкам? К приемам и оргиям в солнечной Александрии? Забыть?

Женщина раздраженно фыркнула.

— Странные у тебя траурные ритуалы. Могу подсказать тебе несколько гораздо более лучших способов для того, чтобы выровнять счета со своей совестью. Например, посвяти это время Алитее. Или мне. Ну, или хотя бы деньгам: если это твое сражение, именно в нем ты восстановишь свои силы. В самом крайнем случае, я могу тебя хорошенько отметелить, может в этом ты найдешь облегчение. Знаешь, что ты стонешь во сне?

— Что я делаю?

— Стонешь, бормочешь, плачешь, стиснув зубы. Мне приходится тебя будить, чтобы потом заснуть самой. Советую тебе успокоиться, чем дольше будешь копаться в этой своей ране, тем сильнее она воспалится.

— А мне казалось, будто ты меня поддержишь. Сама — сколько лет ты посвятила исследованиям тайны Сколиодои? Двенадцать? Так что не ревнуй к чужим наваждениям. Да я и не поверю, будто ты уже ею не интересуешься. Зачем ты тогда читаешь все эти древности?

Шулима отложила свиток. Перебросив подушку на другую сторону ложа, она налегла на лежащего ничком Бербелека, выпрямила свои ноги вдоль его ног, предплечьями оперлась о его грудь — горячее тело на теле прохладном и влажном. Он отвел рукой ее волосы, чтобы те не падали ему на лицо.

Женщина глядела серьезно, отдаленная всего лишь на два-три дыхания; он знал эту серьезность.

— Значит, ты не бросишь? — спросила она.

— Нет, — ответил ей Иероним, приспосабливаясь к ее тону. Он искал в ее лице какие-нибудь знаки, выдающие чувства, мысли, настроение, но — как обычно, когда она надела на себя алебастровую маску эстле Амитасе — не мог прочитать ничего.

— И ты действительно хочешь знать, — прикусила она нижнюю губу.

Только тогда до него дошло.

— Ты знаешь, — прошептал он.

— Знаю.

— Ты все знала, знала.

— Знала.

— И забрала меня туда — зачем?

— Погоди, погоди. Сначала — ой, больно, отпусти! — сначала мое слово: мне не хотелось, чтобы с вами случилось хоть что-то плохое, Абель мог вообще не ехать, для меня было главным лишь то, чтобы ты перешел Черепаховую, мне хотелось увидеть тебя в Искривлении. Веришь мне, Иероним?

— Ты же знаешь, что я тебе всегда верю. — Пан Бербелек обхватил голову Шулимы обеими ладонями, придвинул к своей, половина, четверть дыхания, антосы сливаются в один, сейчас даже их сердца станут биться в одном и том же ритме. — На озере, в ночь Изиды. Что ты мне тогда сказала. Ты вовсе не гонец кратистосов. Так что я никогда не смог быть способным солгать.

— А я не говорила, что я гонец. Вспомни. Я не говорила.

— Зачем отпираешься. Раз ты не гонец, лги, сколько влезет.

Шулима хрипло рассмеялась. Положив жаркую ладонь на щеке Иеронима, она провела ногтем по изгибу его носа, над губами, вокруг глаза. Она выскальзывала из его Формы, но тут он ничего не мог поделать, сейчас она и его заставит рассмеяться.

— А если я сама говорю, что лгу. Это будет правдой или ложью?

— Правдой будет то, что ты говоришь, что лжешь.

— Не шути, Иероним.

— Когда ты начинаешь это говорить, это еще правда; а вот когда заканчиваешь — уже ложь.

— А если бы ты получил такое письмо: Все, что здесь написано, это ложь.

— Не имеет значения, что бы там было написано. Допустим, я держу в руке яйцо, из которого проклевывается цыпленок. Окажется он петушком или курицей? Этого еще нельзя утверждать. Но я решительно заявляю: «Это петух». И пускай это и вправду будет петух. Тем не менее — я лгал.

— Следовательно, решающим является намерение.

— Всегда. Да и что такое ложь без лжеца? Просто словесный пример.

— А правда?

— Тоже.

— То есть, даже если потом удостоверишься, что слова совпадают с действительностью…

— Раз они были произнесены с намерением солгать…

— Ну а неправда, высказанная с полнейшей уверенностью?

— Откуда ты знаешь, что это неправда, раз считаешь ее правдой?

— Узнаю потом.

— Но потом ведь не заявляешь, что это правда.

— Так как же это получается? Один раз утверждение правдиво, а другой — ложно?

— Знаю, знаю, сторонники Аристотеля забили бы меня камнями. Никакой из меня софист. Но ложь и правда всегда зависят от того, кто говорит и кто слушает. Вот ты, к примеру. Кто ты на самом деле? Что бы ты мне сейчас не сказала — я знаю, что поверю, и это будет правдой.

Шулима дернула головой и вырвалась из объятий Иеронима. Энергично подтянув ноги, она села у него на груди, раздвинув ему плечи коленями. Сейчас Шулима сидела выпрямившись, уложив руки симметрично на бедрах, отбросив волосы на спину, голова поднята — она глядела сверху, без улыбки, правый профиль освещенный, левый в тени, правый браслет блестит, левая змея затененная — поза царя или жреца, даже груди практически не поднимаются в спокойном дыхании; почему она такая спокойная, когда глядит вниз, на него, словно на гадину, на которую только что наступила, на то, что ползает в пыли и не стоит какого-либо проявления чувств, даже презрения или отвращения; в этот момент до пана Бербелека наконец дошло, почему тот гамантроп без колебаний пошел под нож эстле Амитасе, в ту майскую ночь приветственного приема у Лаэтетии, почему он безвольно улегся у ног Шулимы, красивой, прекраснейшей, и ждал прихода смерти.

— Я родилась в семьсот тринадцатом году После Упадка Рима, — начала она на классическом, аттическом греческом языке, наполовину шепот, наполовину пение. — В стране пира и гармонии. Первые двести лет я не ступила на поверхность Земли. Я жила в огне; жила под зеленым глазом Земли, под ее черным зрачком, полумесячный день и полумесячная ночь, все было большим, практически бесконечным — время, мир, счастье, молодость, мать. Четыре века в короне моей матери, рядом с ней — да, дорогой мой, ты видишь и эйдолос богини; куда бы я не пошла, сколько не пройдет лет, ее морфа останется во мне, останется мной. Леезе увидела и узнала. Она пришла сложить присягу на верность — но ее верность была такой: хранить молчание; так что она должна была умереть. Ведь за меня до сих пор карают смертью. Я присвоила себе другую внешность, хотя и знаю, что она менее всего важна; если бы могла, то маскировалась бы лучше. Но не могу — мать слишком сильна. Она самый сильный человек, который когда-либо родился. Перед тем, как против нее объединились и изгнали, она распространила свой порядок на большую часть Европы, на половину Африки, часть Азии. Да, она охватила бы всю Землю, и это было бы хорошо, вы благословили бы ее за это. Ты прав, я не могу говорить иначе, не могу иначе мыслить, но — ты веришь мне, Иероним?

Тот взял ее руку, придвинул запястье к своим губам.

— Я не могу думать иначе.

Шулима вырвала ладонь.

— Смотри мне прямо в глаза. Я дочь кратисты Иллеи Коллотропийской, Иллеи Потнии, Иллеи Жестокой, Лунной Ведьмы. Шулимой Амитасе я зовусь по отцу, эстлосу Адаму Амитасе, текнитесу психе. Я спустилась на Землю, чтобы положить конец Искривлению мира.

Семь, восемь, девять — считал Иероним удары собственного сердца; паршиво.

— А как я могу присягнуть тебе на верность и выжить?

— Не хочу, чтобы ты присягал мне!

Шулима схватилась в столь же неожиданном порыве энергии, что и ранее, спрыгивая с кровати и подбегая к ближайшему окну; если бы не сетка, наверняка бы выпала на балкон или сбежала бы в сад. Крупная ночная бабочка трепетала за сеткой — Шулима ударила ребром ладони, бабочка свалилась.

Чтобы успокоить дыхание и голос, ей понадобилось какое-то время.

— Я обещала тебе величайшую битву всех времен. Ты от нее уже не сбежишь, уже ожидаешь ее. В ней относительно тебя у нас имеются два плана. Какой бы из них не осуществился — нам не нужен Иероним Бербелек, стоящий на коленях, но тот Иероним Бербелек, что плюет кратистосам в лицо. Я хочу такого Иеронима Бербелека.

Шулима не глядела на него, отвернувшись спиной, когда говорила, засмотревшись в александрийскую ночь. Пан Бербелек уселся, коснулся стопами холодного пола. Запах гиексового дыма замедлял его движения и мысли. Стройный силуэт женщины в высоком прямоугольнике окна — только одна эта картина четко и выразительно вычерчивалась в его зрачках. Ему вспомнился ирговый стилет, оставленный под кируффой. Поздно, слишком поздно, для всего поздно, морфа юношеской любви сжимала его сердце. Абель, Алитея — из вас я родился. Абель, Абель, Абель…

Совершенно сдавшийся пан Бербелек покачал головой.

— Так что же, кто Искривил Африку?

Желтый блеск Луны придавал смуглой коже Шулимы Амитасе гладкость и цвет тысячелетней бронзовой статуи.

— Пора уже, чтобы ты встретился с моей матерью.

М

УБРАТЬСЯ

Огни Кноссоса, рев бьющегося в волноломы моря, крик птиц, вонь большого города, огни Лабиринта — все это они оставили за собой. Черноволосая пастушка вывела пана Бербелека — через оливковые и фиговые рощи, через виноградники, по полевым тропкам и между участками неоморфированных хлебов — на зеленые луга, раскинувшиеся на склонах южных возвышенностей. Весь Кафтор — это горы скалистые и горы зеленые; боги неоднократно перепахали его вдоль и поперек, многочисленные землетрясения, извержения вулканов — это был край чудовищного беспорядка и усталости природы, пока Госпожа Иллея не взяла его под свои крылья. То ли здесь начал возрастать ее антос, то ли именно отсюда пошла она в мир? До сих пор нет согласия между культами и историками. Тем не менее, этот остров выкормился на ее груди первым, еще до того, кратиста выступила на север, на восток, на юг, выглаживая и упорядочивая керос, куда бы не ступила. В настоящее время Кафтор балансирует на границе трех корон: Чернокнижника с северо-востока, Семипалого с востока и Навуходоносора с юга. И, видимо, не вся морфа Лунной Ведьмы была отсюда стерта; разве не благодаря ей могли они сейчас, среди зимы, в сырые предрассветные часы короткого дня путешествовать по бесснежным лугам, одевшись всего лишь в легкие плащи, с сочной травой под ногами?

Едва лишь они свернули влево, на восток, над хребтом горы засветилась рваная линия зари. Пастушка указала посохом прямо перед собой, на холмы над Амнизосом и на растянувшийся ниже, к северу, порт. Он не знал ее имени, девочка не представилась, спрятав монету, лишь молчаливо улыбнулась. С того момента, как они покинули Кноссос, она не обронила ни слова. Шла неспешно, за что он был ей благодарен: несмотря на вшитый в дно заплечного мешка плоский оронейгосовый камень, тяжесть багажа выжимала из пана Бербелека пот и сокращала дыхание. Лишь столько, сколько сможешь унести, сказала ему Шулима. И будь готов не на недели, но на месяцы; это не выезд в загородное имение аристократа и даже не джурджа. Ты покинешь земную сферу, мир четырех стихий и людских законов.

Когда они встали на террасе холма над Амнизос, Солнце висело уже на высоте пальца над горизонтом. Земля понемногу согревалась, с расположенных ниже лугов поднималась белая мгла, которую разгонял утренний ветер.

— Площадь Алтарей, — отозвалась проводница, очерчивая посохом в воздухе окружность. Затем она обернулась к мелкому оврагу и указала на группу старых фиговых деревьев. — Эйлеития. — Затем к северу: — Амнизрс, Диа.

Пан Бербелек кивнул ей и со вздохом облегчения сбросил заплечный мешок.

Еще раз вежливо поклонившись, маленькая пастушка двинулась быстрым шагом, чуть ли не бегом, вниз и в сторону побережья. За каким-то холмом она полностью исчезла с глаз Иеронима.

По словам Шулимы, лунный контрабандист должен был прибыть на рассвете. Сейчас он наверняка наблюдал за лугом из укрытия, ожидая, пока пан Бербелек не останется сам. Иероним медленно прошелся вдоль склона и обрыва. Здесь осталось где-то около дюжины громадных камней в форме параллелепипеда — это и были те самые старинные алтари. После изгнания Иллеи были запрещены все культы, родственные ее морфе, особенно на землях ее антоса, тем не менее, в случае религии, подобные запреты часто оказывались не действующими. Камни не заросли сорняками, не покрылись мхом; на поверхности некоторых пан Бербелек заметил следы воска, горелые места, темные пятна (засохшей крови?), процарапанные рисунки. Издалека были заметны бычьи рога. После стольких веков к запретам относились не слишком серьезно. К примеру, в городе никто не удивился, когда чужеземец громко искал проводника к Гроту.

С Площади Алтарей и от края оврага открывалась ничем не заслоненная панорама Амнизос и темного, бурного моря до самого северного горизонта; рыбацкая лодка с ромбовидным парусом как раз проплывала мимо скалистого островка Дии. Пан Бербелек повернулся спиной к морю и спустился в чащу фиговых деревьев. Вход в Эйлеитийский Грот был скрыт за самыми старыми деревьями. Тропинка была, нельзя сказать, чтобы вытоптанная — тем не менее, она и не заросла. Иероним склонился к входу в грот, не видно ли там света, может, что-то блеснет в темноте. Почва спускалась здесь вниз не слишком круто, свод, пускай и не очень высокий, позволял свободно выпрямиться. После сужения «прихожей», пещера расширилась в длинную, шириной в пусов с двадцать камеру, что пан Бербелек увидел, как только минул это сужение и оставил за собой свет зимнего дня — поскольку Эйлеития сейчас пульсировала мягким, красноватым светом, заметным от самого входа. Кто-то разжег костер в самой глубине грота.

Спотыкаясь на покрытых маслянистыми тенями неровностях, на гравии и каменных обломках, пан Бербелек шел к свету, проходя мимо сталагмитов, сталактитов и могучих, широких сталагнатов, на которых были вырезаны (а может все это было искусством природы) фантастические формы: каменные сны о людях, животных, даймонах. Даже в этом слабом, мерцающем свете он видел бесчисленные рисунки и прочерченные изображения, покрывающие поверхности закопченных камней. На полу валялись какие-то тряпки, прогнившие деревяшки, огарки свечей, возможно, даже кости — Иероним споткнулся и на них.

Старик стоял на коленях возле небольшого костерка, повернувшись к входу боком. Он должен был услышать подходящего пана Бербелека, тем не менее, не обернулся. На широкие плечи была наброшена толстая куртка из невыделанной шкуры бездведя. В левой руке он медленно крутил глиняную чашку. Рядом с ним лежал джутовый мешок.

Пан Бербелек присел на корточки за костром. Белые, кустистые брови, грубые черты лица, бледная кожа — старик был родом не из этих сторон, скорее уже, с севера Европы, из ауры Тора. Шея и подбородок у него были покрыты сложным морфингом, проблескивающим через сморщенную кожу сталью и звериной костью.

— Благословения от Госпожи Благословений, Потнии Атаны, матери с сотней имен, — произнес пан Бербелек на диалекте койне.

Старец поднял свою чашку.

— Под землей обращаешься к Эйлетии, — захрипел он.

— Я разговариваю с тобой, эпистатес.

— Под землей Эйлетия слушает.

Пан Бербелек понял, что старик одурманен дымом гашиша или каким-то наркотическим напитком; на пьяного он никак не был похож. Иероним пытался заглянуть ему в глаза, но тот пялился в средину чашки, тяжелые веки закрыли голубые радужки глаз.

Иероним взял старика за плечо, потянул.

— Пошли, пошли, уже день, время уходит, ведь у нас же был уговор; разве не давал ты ей клятвы. Давай, выходи на свежий воздух, ну, нам пора идти.

— Все так, конец ночи, как я и обещал. На, выпей. — Он сунул в пальцы пану Бербелеку чашку с остатками темной жидкости на дне. — А как по-другому их встретишь? Сегодня точно так же, как и пять, десять тысяч лет назад. Он располагался здесь, точно в этом месте, небольшой лабиринт, прямая стена, только пятикратно завернутая. И нет ни следа. И сколько же здесь похоронено под ее именем, тоже ни следа. Но погляди на камни. Видишь их? Они выходят ночью, когда разожжешь хороший огонь, не слишком маленький, но и не слишком большой, и когда выпьешь молоко Маковой Богини. Морфа у них еще до-человеческая: головы животных на мужских и женских торсах; людские головы на торсах чудищ — даймоны, что жили с начал света. Может, поприветствуешь их? Поклонись им. Держи. Пей. Видишь?

Мерцающий свет костра скакал по стенам, сталактитам и сталагмитам, каменистым развалам, одна конфигурация уже почти что означающая что-то, вторая — протяжное бормотание темноты.

Пан Бербелек рявкнул проклятие и зашвырнул чашку в глубину пещеры.

— Встань!

Старик повел головой, распрямив плечи, он глянул на склонившегося над костром пана Бербелека, замигал. Тени прыгали по лицу и фигуре Иеронима.

— Да, эстлос.

Они вышли на Площадь Алтарей.

— Куда теперь?

— Туда, эстлос.

— С головой уже все в порядке?

— Да. Прошу прощения. Я уже старик.

— Погоди, мне еще нужно забрать мешок.

По склону на северо-восток, потом снова вверх по поросшему пальмами склону переформированной горы (уж слишком регулярной была форма), и к источнику холодного ручья, затем между развалин приморской наблюдательной башни, и вот уже снова вниз, и по холмам вдоль побережья — так вел пана Бербелека лунный контрабандист, старый Нану Агилатила, который, как он сам утверждал, помнил времена царя Атапоса Четырнадцатого, последнего из династии Кафторских Еверитов. Как будто бы устыдившись собственного поведения в Эйлетии, теперь он, на всякий случай, не позволял пану Бербелеку сказать и слова, продолжая тянуть громкую байку о давно уже минувших временах:

— Ее святыни, ее лабиринты, Кноссос, Фест, Закро, Маллиа, Сидон, Ретимнон, Гурния, Монастираки; здесь она родилась, здесь появилась на свет из тени, из под земли; здесь услышала свои первые имена. Что дал ей Восток, что дал ей Эгипет — пол, место между небом и землей; ибо родилась она тут. Если тебе, эстлос, будет дано увидеть ее, хотя бы издали… Ах, до сих пор есть люди, которые ожидают ее возвращения, хотя, естественно, чужаку этого вслух они не скажут: Чернокнижник садит на кол, Семипалый посылает на костер, КАзура рубит голову, Навуходоносор тоже голову с плеч — как же они ее боятся. Люди до сих пор есть — но все, что они о ней знают, это легенды о легендах. Все в молчании. И заметил, эстлос, как согласно здесь о ней молчат? Я посещаю Кафтор раз, пару раз в год. И в них западает все глубже, это самое молчание, эта глухая тоска. Ведь в первые века После Упадка Рима Кафтор в ее ауре снова сделался первой силой Средиземного Моря, как четыре-пять тысяч лет перед тем, снова он управлял всей морской торговлей, распространял свои колонии по побережьям Европы и Африки; именно отсюда, ты сам видишь эти руины, эстлос, отсюда ежедневно выплывали сотни кораблей, сюда свозили величайшие богатства всего света — в ее храмы, в лабиринты; до сих пор все их тайны так и не раскрыты, не верь официальным версиям, она созывала текнитесов ге из самых дальних стран, веками работали они в подземельях, в подводных гротах, кажется, имеются тайные входы из горных святилищ; и вот там расстилается самый крупный лабиринт, вечная Форма Земли, стойкая ко всем катаклизмам, по всему Кафтору, и даже еще дальше — под морским дном: коридоры на сотни стадионов, комнаты пыра, сокровищницы, черные дворцы, древнейшие алтари, города в камне. Когда-нибудь она вернется.

В полдень они остановились на вершине приморского обрыва, в сотне пусов над волнами, в грохоте рвущимися на клыках скалистого залива — ни один корабль не заплыл бы сюда, никто бы не спустился по отвесной стене — и Агилатила в первый раз замолчал, когда они ели холодный обед: сыр и сухари, запиваемые горькой агрыттой. Небо было серое, тучи низкие, распухшие злыми ферментами аэра и пыра, сильный западный ветер гнал их над островом, сбивая в массивные фронты, и, благодаря этому, на короткие мгновения показывалось грязное небо.

Сыто рыгнув, старый контрабандист вытянулся навзничь, подложив руки под голову. Пан Бербелек понял, что это не стоянка на полдороги, что они уже добрались на место. Он сидел рядом, на своем плаще, пожевывая стебель зимней травы. Две рыбацкие лодки отважно боролись с волнами и порывистым ветром, их низко опущенные паруса то появлялись, то исчезали на фоне темно-зеленой кипени.

— Пятьдесят лет уже служу ей, — бормотал Нану. — Один раз мне удалось посетить ее царство. Я не дурак, понимаю, что она обо мне даже и не слыхала. И сколько же таких, как я, которые удовлетворяются тихой надеждой, частенько платят за нее собственной жизнью. Мы проходим, а вы остаетесь. И что же вы думаете о нас на самом деле?

Пан Бербелек жевал стебель. Все-таки, это «мы» из уст Агилатилы произвело на нем впечатление, хотя он и старался это скрыть.

— Тебе же не хочется откровенности, — тихо сказал он.

Старик уселся, поглядел на пана Бербелека.

— Хочется.

Иероним выплюнул траву.

— Вы не люди. У вас нет собственной воли. Вами правит чужая Форма. Пятьдесят лет, и что ты с этого имеешь? Даже не видел ее. Умрешь, тебя забудут, ничто не сохранится. Безусловная верность пристойна только доулосам.

— Гляди, эстлос, они уже здесь.

Агилатила поднялся и начал махать руками.

Сквозь завал грозовых туч на севере пробилась каменная башня, спадая по дуге над морем прямо к оврагу. Пан Бербелек тоже встал и засмотрелся на чудесное явление. Минарет планировал в воздухе, лежа на боку, куполом вперед; из окон и галерей вывешивались длинные штандарты, стреляющие на ветру словно рукаты. Вдоль верхней части башни было закреплено узкое веретено аэростата, раз в десять уже, чем самая худая воздушная свинья. Веретено было черным, а камни башни темно-красными, огненный мрамор — только сейчас до пана Бербелека дошло, что она полностью была сложена из оронейгеса. Архитектору башни, явно, полюбились формы раковин, спиралей, разорванных окружностей, несимметричных дуг — именно так укладывались в ней вертикальные и горизонтальные этажи, площадки, завернутые в оскалившиеся на воздушную бездну колоннады, серпантинные террасы, окруженные статуями богов, людей, животных, даймонов. На носовом куполе стоял каменный ангел и хрустальной косой указывал направление полета, от его крыльев тянулись длиной в несколько десятков пусов белые ленты, разодранные бинты, сорванные с выздоравливающего ветром; у ангела не доставало левого предплечья; видимо, его забрало какое-то поднебесное препятствие.

Башня спускалась все медленнее, достигнув, в конце концов, уровня обрыва и повернувшись к нему боком. Собравшиеся на главной террасе люди (Агилатила криком обменивался с ними шуточками и ругательствами) забросили на вершину скалы пару десятков тросов с крюками.

Пан Бербелек указал на черные бока аэростата и идущий вдоль серебристый узор: спутанные терновники словно цепочка стальных молний.

— Не знаю этого герба.

— Не думал же ты, эстлос, что я заберу тебя прямиком на Луну? — засмеялся старик.

— Тогда чей же это аэростат?

— Изгнанники всегда держатся вместе. Король Бурь остается верен Госпоже Иллее. Опять же, по— другому ему и не пристоит. Перепрыгнешь, эстлос, или мне тебя связать?

* * *

Жизнь в Оронеее по сути своей не отличалось от жизни на поверхности Земли. В течение недели пан Бербелек нашел там одного врага, одного союзника и несколько подданных; а еще в него влюбилась некая ангелица.

Ангелы проходили мимо вознесенного неподалеку от края Оронеи Лунного Двора каждый день утром и на закате, когда отправлялись на жатву вихреростов, и когда возвращались назад. Ожидающие прибытия лунной ладьи путешественники выходили на луг перед Двором, присматриваясь к нерегулярной процессии. Ангелы были люди с аэровой морфой, потомки древнейших родов Оронеи, уже полностью пропитанные антосом Короля Бурь. Они носили богато изукрашенные доспехи из бронзы и железа, ноги и руки им обвивали цепи тяжелых украшений. Без них они были бы слишком легкими, естественное место ангелов находилось где-то между небом и землей. Это как раз они спускались вниз по вихреростам (стадионы и стадионы под плитой плоскогорья), ухаживая за ними и срезая в пору жатвы. Ангелы, даже если и сорвутся — не упадут. Даже когда они шли, смешавшись с толпой других сельскохозяйственных рабочих, их можно было распознать без малейшего труда: их волосы, если не обмотанные вокруг шеи или коротко подрезанные, вздымались за ними горизонтальной волной, расщепляясь в ореол отдельных локонов, когда ангелы поворачивали головы или делали шаг назад — словно воздух вокруг них обладал плотностью воды.

На полях и дорогах Оронеи лежал толстый слой ослепительно белого снега. Каждый день, чаще всего, перед рассветом, кратистос устраивал обильные осадки. Лунный Двор, точно так же, как и все другие дома (пан Бербелек не бывал в городе, но так рассказывали ему оронейцы), на крыше и на тылах имел огромные резервуары, из которых затем черпали дождевой или снежный гидор. После прибытия пана Бербелека выяснилось, что на Лунном Дворе уже пребывали в гостях двадцать пять путешественников, ожидавших прибытия ладьи на Луну; если учитывать слуг и постоянных обитателей Двора или же сезонных жильцов типа Агилатилы, оказалось, что воды может и не хватить на всех в тех количествах, которых они желали бы иметь, поэтому ее распределяли по порциям. Понятное дело, что величина порции соответствовала позиции, которую успевал выбороть для себя каждый из путешественников — так установилась иерархия (ведь какая-то иерархия устанавливается всегда), и это же было поводом для первых столкновений воли.

Как размышляет врожденный доулос? «Да ведь все это глупости, не стану я драться ради пары чашек воды, а эти идиоты пускай собачатся между собой». То есть, он уступает, и уже все знают его место — так рождается Форма. Как размышляет аристократ? «Ничья чужая воля не ограничивает моих поступков. Разве я клялся ему в верности, чтобы теперь исполнять его желания?» Подчиненность не входит в его натуру. Пан Бербелек потребовал для себя неограниченного доступа к воде, а когда этому воспротивилась одна из хельтицких жриц, Арианна, он заставил ее поцеловать свои ноги. Так он обрел верного союзника. Зато вечную вражду ему объявила дочка жрицы, Марианна, которой не исполнилось и двадцати лет. Большинство остальных путешественников лишь молча склонило головы.

Кроме пяти жриц из Хельтии ладью ожидала многочисленная группа цыган. Ведь кто, собственно, участвовал в этих тайных паломничествах к Повелительнице Луны? Ее почитатели, ее агенты, участники ее культов и культов, симметричных ее морфе, а так же многочисленные изгнанники, беглецы из под антосов враждебных ей кратистосов, искатели убежища за пределами земной сферы или же, наконец, софистосы, которые каким-то чудом смогли завоевать доверие проводников и оплатить путешествие на Луну — прекрасно зная, что уже никогда не получат разрешения покинуть ее, не после того, что сделал Элькинг. Но Госпожа до сих пор питалась тайнами, наиболее могущественной Госпожа была в неописуемом.

Из обрывистых разговоров во время трапез, из перешептываний слуг, из сплетен, подслушанных на прогулках через снежные заносы, пан Бербелек выстраивал истории отдельных путешественников. К примеру, двое молодых людей с анаксегиросовой морфой оказались разыскиваемыми всеми милициями Хердона профессиональными богоубийцами, Яном и Хеном Зарцог. Хердонские компании нанимали их, чтобы те убивали туземные культы. Братья отправлялись в дикие земли, находили жрецов, священные места и чудесные персонификации, после чего силой заставляли проводить ритуал покорности, в ходе которого местные подчинялись воле Анаксегироса или короля. Вся штука состояла в том, чтобы избрать для ритуала такую Форму, чтобы ни у одного дикаря не оставалось потом ни малейшего сомнения относительно могущества отдельных божеств. Братья Зарцог убивали богов вдоль восточного и южного побережья Хердона, оставляя за собой пепелища снов, золу мечтаний и трупы бессмертных. К несчастью, они обладали еще и чувством юмора. Когда стало известно, что они принимали дань от имени несуществующих повелителей, тут же создавая для остававшихся наполовину животными автохтонов безумные религии и иконоборческие мифологии, приговор прозвучал очень быстро. Богорождение является более грязным и опасным занятием, чем богоубийство.

Пан Бербелек обменивался с товарищами по ожиданию вежливыми замечаниями и осторожными шутками. Несколько раз он выбрался на прогулку в сопровождении пожилого франконского софиста, самозванного биографа Иллеи Коллотропийской, Шарля Донта. Катрина. Британская аристократка с веселым характером, тоже провела с Иеронимом несколько утренних часов; пан Бербелек подозревал, что та исполняла подобную функцию (функцию шпиона и агента Иллеи), что и Зуэя. Вместе они поднимались на вершину вала, заглядывали в пропасть. Катрина смеялась, бросая в закрытую тучами пропасть камушки и снежки.

Лунный Двор находился всего лишь в стадионе от вала, что тянулся вдоль края поднебесного плоскогорья. Эта земная плотина имела в высоту чуть ли не сотню пусов; утром и на закате тень от нее подкатывалась чуть ли не к порогу Двора. Местами вал превращался в самую настоящую крепостную стену, с воротами, калитками и нависающими помостами, с которых — на сложных подъемных системах — ангелы спускались в чащобу висячих садов и виноградников. Именно на валы опирались высокие пандусы и спирали Лестницы в Небо. К ней швартовались прибывающие в Оронею воздушные свиньи, поскольку Король Бурь отдал приказ, которым запрещал приближаться аэростатам к самому городу; в самом сердце антоса кратистоса странные вещи могли происходить со сжатым во внутренностях свиньи аэром, даже в случае столь небольших количеств аэра, которыми пользовались для управления высотой полета башен из оронейгоса.

Двор стоял у самой дороги, ведущей от города к одним из главных ворот в валу; рядом выстреливала ввысь арабская архитектура Лестницы в Небо, предназначенной для швартовки ладей с Луны. Пану Бербелеку очень хотелось понять, какую роль исполняют ворота города, в который ведут исключительно воздушные пути. Впрочем, город — видимый от Двора массивом ослепительной белизны или же рваной тенью в облаке тысяч развевающихся на ветру флагов — имел собственную стену и ворота в этой городской стене. С другой стороны (и как раз это пан Бербелек понимал прекрасно), Форма города без стен, без городских ворот всегда была бы не полной, слабой, искалеченной.

Теперь у пана Бербелека было множество свободного времени без какого-либо дела. В библиотеке Двора обнаружилось более десятка различных изданий и переводов книжки «Мое путешествие на Луну, и что я там видел» Фердинанда Элькинга; он читал ее еще в детстве, теперь же просто напомнил. Еще там были «Путешествия Гаудата», написанные Яном Гаудатом, «Сон Сципиона» Цицерона, «Фарсис» Ибрагима ибн Гассана. Вернулось чувство нереальности, сказочности всего этого путешествия.

А может, на самом деле он и не покидал Воденбург, может, заснул там в теплой ванне, во мраке тесного банного помещения, наконец-то перерезав себе вены, а все это — один долгий, предсмертный сон…? Или посмертный сон. Философы пишут, будто бы подобного рода предположений невозможно верифицировать; только пан Бербелек ясно видел, что оно не может быть правдой: тот Иероним Бербелек, в Форме которого помещалось самоубийство, не видел бы сны о таком Иерониме Бербелеке, что ведет джурджу в дикую какоморфию Африки, что заставляет сгибаться шеи женщин и мужчин, и который владее всеми прелестями дочери Лунной Ведьмы.

Он размышлял над тем, чтобы написать письмо Алитее. Из Оронеи в Александрию воздушные свиньи летали каждые две-три недели. В письме он мог бы написать то, чего не мог сказать — форма письма совершенно иная, позволяющая проявить некую отстраненную откровенность, уж слишком стесняющую, когда стоишь лицом к лицу с кем-то близким, с дочкой — особенно с дочкой. Совершенно не связанным стеснением можно быть лишь в присутствии лиц, мысли и чувства которых для нас ничего не значат. Всякая любовь, это определенный вид подчинения чужой Форме — матери, отца, любовницы, ребенка.

Тогда он не сумел закрыть собственное сердце, считая про себя сколь угодно долго; его прощание с Алитеей было коротким, сухим и бесстрастным — Должен успеть до лета. Ты говорила, будто бы не желаешь возвращаться на север, в Неургию. У эстле Лотте можешь жить столь долго, как только пожелаешь; впрочем, ты же знаешь, что Лаэтития тебя очень любит. Про Давида поговорим, когда я вернусь. Я нанял для тебя учителей. За деньгами всегда можешь обратиться к Анеису Панатакису; и только пускай не говорит, что таможенники вычистили ему кошелек. Шулима остается. Ее слушайся. Ты и так ее слушаешься. — Не нужно было все это приказывать. Шулима всем займется. Она, отражение Формы Иллеи, и Алитея, в которой, в свою очередь, отражалась форма Амитасе… В конце концов, богиня видит себя в морфе любой женщины.

И вот теперь в письме он напишет именно это: какую гордость ощущает в себе, отмечая в Алитее очередные признаки аристотелевой энтелехии, предчувствуя ее наивысшее развитие, всю ту красоту и силу, которых сама она еще не предчувствует.

Понятное дело, что письмо это он так и не отослал.

Ожидание, казалось, тянулось до бесконечности; это была единственная деятельность, с которой все находящиеся здесь могли предаваться с полнейшей вовлеченностью: ожидать. Некоторые гадали по тучам и звездам, по полету птиц и воздушных свиней, другие просто напивались допьяна. Цыгане играли в свои игры, абсолютно непонятные чужим. Хердонские богоубийцы жарили громадные количества до отвращения сладких оладий. А сам пан Бербелек ходил на вал, поднимался на вершину ворот и оттуда высматривал прибытие ладьи, заодно приглядываясь к работе ангелов и спокойному волнению гигантских вихреростов.

Так и застала его молоденькая ангелица. Закутанная в белый мех какого-то оронейского животного — а может и птицы, поскольку он казался сплетенным из миллионов голубиных перьев — она присела рядом (при каждом ее движении позванивали невидимые доспехи) и угостила пана Бербелека никотианой. Табак был в Оронее чрезвычайно дорог, он никак не желал расти в короне Короля Бурь, а свиньи из Хердона прилетали нечасто.

Пан Бербелек поблагодарил. Греческий язык ей был известен. Они закурили.

Ангелица размахивала ногами в тяжелых сапогах. Иерониму вспомнились Алитея и Клавдия Верона на борту «Встающего».

— У меня есть дочка твоего возраста.

Ангелица склонила голову, светлые волосы закрутились вокруг нее по кривой спирали.

— Зачем ты туда летишь? Ведь ты же не должен, ты сильнее их.

Действительно ли на Луну отправлялись, в основном, люди сломавшиеся, с разбитой Формой?

— Я должен командовать ее армией.

Ангелица подняла бровь.

— Она хочет вернуться?

Пан Бербелек пожал плечами.

— Как тебя зовут?

— Лоилеи.

Она протянула ему руку, перья зашелестели на ветру. Мужчина крепко сжал запястье.

— Иероним Бербелек.

На следующее утро она вновь очутилась у ворот. На сей раз — и он вдел это — она его разыскивала.

— Эстлос.

Иероним зыркнул на нее с подозрением. Та одарила его шельмовской усмешкой.

— Дедушка интересуется политикой, — сказала она, усевшись рядом, на привычном месте. — Сказал, чтобы я держалась от тебя подальше.

— Не слушаешься дедушку…

— Вистульский гром и молния, ха! Ну, и в скольких битвах ты победил?

— Во всех. Кроме последней.

— Он сказал, что ты можешь приказать мне зарезать себя, и я что я бы зарезалась.

Иероним решил позабавиться за ее счет; он повернулся к ангелице, взял за руку, склонился поближе.

— Лоилей, — шепнул он.

Та раскрыла свои светло-синие глаза еще сильнее.

— Да…?

Пан Бербелек ждал, не отводя от нее взгляда. Он не мигал, так что и она не могла мигнуть. Он видел, как ускоряется ее дыхание. Рука в его захвате начала дрожать, перышки меховой накидки тревожно шелестели. Ангелица раскрыла губы, но не была в состоянии издать из себя хотя бы звук. Он стиснул сильнее. Ангелица застонала.

— Что ты… хочешь… чтобы я…

Иероним засмеялся и отпустил ее.

Он снова обернулся к облачной пропасти. Вынул коробочку с никотианами, спички. Хотел угостить и ее, но, когда вытянул руку, ангелица схватилась с места и убежала, спрыгнув со стены прыжком диной в четверть стадиона — и быстро исчезла с глаз, белая на белом фоне.

Через два дня анонимный посланник принес в Лунный Двор для пана Бербелека первое любовное письмо от Лоилеи Икуцца. Там же был адрес, по которому можно было послать ответ. Иероним ничего не написал. На следующий день пришло следующее письмо. Никаких истерик, она писала спокойно, что мечтает только лишь о нем, и что будет ждать его возвращения во главе армии Иллеи Жестокой. В ответ он написал, чтобы она его не ждала. Лоилеи, в свою очередь, написала, что если не встретится с ним лицом к лицу, то Иероним не вынудит, чтобы она о нем забыла. Теперь уже пан Бербелек вообще не покидал пределов Лунного Двора, чтобы избежать такой вот «случайной» встречи. От последующей переписки он удержался. Письма от ангелицы приходили ежедневно и становились все длиннее. Она расписывала ему свою жизнь, рассказывала про амбиции и надежды, описывала историю рода и всей Оронеи. Ее греческий язык был неуклюжим и достаточно убогим, тем не менее, он передавал всю ту наивную откровенность, с которой Лоилеи открывала свои тайны. Пану Бербелеку следовало сжечь все эти письма; вместо этого он заботливо прятал их за обложкой собственного дневника. Он вспомнил, сколько подобных любовных признаний получал после всякой победы. Так чему удивляться? Такой была Форма стратегоса: он завоевывал. Ведь он ничего не запланировал, не желал, не имел намерений. Просто, все это лежало в его природе.

В час страшнейших кошмаров, где-то между полуночью и наступлением рассвета, раздался протяжный звук гонга, вонзающийся металлическими вибрациями в стены, обшивку, полы, ковры и мебель Двора, под одеяла и под сны его гостей. Проснулись все немедленно. Никому не нужно было их подгонять и объяснять, что означает этот звук. Все вещи давно уже были собраны. Путешественники спускались через промерзший холл и с крытой веранды выходили на луг и на дорогу к Ступеням, что были засыпаны снегом, искрящимся всеми цветами огней Двора. Доулосы и слуги высыпали с лампами и факелами в руках. Путешественники шли молча, склонив голову против ветра, в кружащих хлопьях гидора — над Оронеей как раз бушевала очередная метель. Пан Бербелек, хельтийки, цыгане, Донт, Катрина, шпионы и изгнанники, богоубийцы и славящие богов всуе — две дюжины закутанных в плащи и меха фигур. Снег перед паном Бербелеком был чистым и гладким, любой шаг ломал его замороженную поверхность. Но — если не считать этого морозного хруста — тишина. Слова заменяли облака пара, на каждом шагу вырывающиеся изо рта.

Даже и в глубоком снегу, на то, чтобы пройти стадион не требовалось более десятка минут. Вокруг Ступеней в Небо были развешаны десятки лампионов. Но самое сильное сияние исходило с вершины Ступеней, где светло-голубым огнем пылал громадный корпус лунной ладьи. Называлась она «Уркайя», что на языке, о названии которого пан Бербелек не спросил, означало «Подзвездная». Ее построили на небесных верфях для плавания через сферы Огня и этхера, посему именно эти стихии и составляли основу ее конструкции. Пыр означал свечение и жар, этхер означал вечное движение по кругу. «Уркая» постоянно пылала звездным огнем и вращалась сама вокруг себя.

Внутрь ладьи путешественники входили по растянутому над черной пропастью веревочному мостику; внутренности ладьи были темнее, чем внешние оболочки, наконец-то можно было перестать щурить глаза. Последний взгляд через плечо, когда ветер еще мечет в лицо замороженный гидор; освещенная тропка и темная Оронея за снеговым занавесом. Последний взгляд на «Уркайю», вращающуюся вокруг горизонтальной оси, вдоль которой и входят в пасть этого полупрозрачного скорпиона: гигантские клешни начинают разворачиваться в этхерные паруса, от пыровых бортов бьют клубы пара, багровое сияние пробегает вокруг змеиных колец «Подзвездной», спиральный хвост разгоняется в тысячах ураноизовых вечнодвигателях — расцветающая роза перпетуум мобиле. Горящий человек высовывается из застывшей на поворотной оси башки скорпиона и, окруженный облаком снежного пара, дует в черный рог: уууууууррммммм! Пора покидать Землю.

Пан Бербелек повернулся спиной к ночи и вступил в сияние.

* * *

3 януариса 1194. Начинаю дневник заново. Конечно же, я не владею пером с искусством Элкинга, но не простил бы себе, если бы не записал. Величайший глупец тот, кто доверяет собственной памяти.

Мы как раз покинули сферу аэра, ладья вступила в домены пыра и этхера. «Уркайя» обладает двумя брюхами: внутреннее, сложенное из ге, в котором мы проживаем, и внешнее, сквозь которое мы видим удаляющуюся поверхность Земли, уже освещенную, поскольку Солнце над нашими головами — точно так же, как и Луну, именно ее нам придется догонять. Три часа назад мы начали разворачивать основные крылья, и до сих пор их разворачиваем.

Делается все жарче. Все сбрасывают одежду. Луняне ходят обнаженными, их кожа на ощупь кажется болезненно распаленной — словно кожа Шулимы. Они пользуются странным греческим диалектом; понятным, но раздражающим ухо. Живут они в кабинах в этхерной голове «Уркайи» Сам я видел всего лишь нескольких, но экипаж состоит из не менее трех дюжин. Ладья громадная. Я прошелся по самому нижнему трюму ее внутреннего брюха, считая шаги: двести четырнадцать.

После ужина — когда Солнце перегнало Луну, выглядывая из-за нее огненной дугой — пришла черноволосая лунянка в этхерной бижутерии и сообщила, что капитан желает видеть меня; он примет меня, когда пробьет полночь. Мне качалось, что полночь наступила незадолго перед нашим отлетом с Оронеи, но у них здесь другие полуночи и другие полудни, другие цыгане проектировали часы для Луны.

Софистос Донт шепчет мне, чтобы я случаем не рассердил капитана (большинство пассажиров перешептывается, хотя никто их не подслушивает); что в жилах у них течет Огонь, и немного нужно, чтобы распалить ярость лунян; чтобы я покорно поздоровался и ничего не говорил. Идиот. Я надел кируффу из белого шелка, стилет с мантикоровым лезвием прячется в рукаве бесследно. И думаю: ярость. Ярость. Ярость!

— Оронейцы говорят, что тебя прислала Лакатойя.

— Кто?

— Вечерняя Госпожа. Дочь. Шулима.

Омиксос Жарник, гегемон «Уркайи», принимал пана Бербелека полуночным завтраком в своей личной кабине на носу, то есть, в голове ладьи. Все четыре низкие стихии всегда стремятся к центру вселенной, к центру Земли, и хотя пассажиры и члены экипажа перемещались по ладье, Землю — черную или зеленую — они неизменно имели под ногами, под прозрачной скорлупой из пемптон стоикхеион. Зато этхерные носовые кабины, вся голова скорпиона оставалась все время неподвижной, что, казалось, противоречило самой натуре ураноизы. Омиксос объяснил этот секрет звездной меканики пану Бербелеку без каких-либо просьб с противоположной стороны, видя любопытствующий взгляд гостя и ту осторожность, с которой он ступал по прозрачному полу. Все искусство этхерной алкимии именно в этом и заключается: на изменении вечного кругового движения архе ураноизы. Движения этого невозможно остановить, зато можно изменять его орбиту и направление — и как раз именно таким тонким меканизмом, складывающим миллионы круговых движений этхерных тел «Подзвездная» и является. А вот движение головы ладьи является «скрытым движением» Провего, невидимым изнутри, заметным лишь во внешнем сравнении; оно возможно, благодаря размещению головы на недвижной оси «Уркайи». Пан Бербелек пытался все это представить в соответствии со словами гегемона, но тут же почувствовал, как только что проглоченная пища подходит к гортани.

Блюда, поданные доулосами, по большей части были приготовлены из компонентов, рожденных не на Земле, во всяком случае, это были вкусы и запахи совершенно чуждые пану Бербелеку. Во рту они обжигали живым огнем, приходилось много и часто запивать; он попросил для себя чистой воды, лунное вино тоже обжигало рот. И дело здесь было не в том, что блюда эти были слишком горячими или острыми. Даже холодные, сладкие лунные фрукты (морфированные яблоки, груши, померанцы, арфаги, сливы) с трудом воспринимались земным организмлм.

Омиксос вскрывал длинным ногтем большого пальца скорлупки каргатов — после вскрытия каргаты взрывались краткими вспышками огня — и целиком глотал горящие плоды. Когда он смеялся, а хохотал он почти беспрерывно, искры сыпались у него из уст, ноздрей и уголков глаз.

— Ритер пыра, гиппырес[19], Всадник Огня — сообщил он пану Бербелеку, когда тот зашипел от боли, убирая руку от обжигающего кожу приветственного рукопожатия. — Это мы пойдем в бой.

Они пойдут в бой — какой еще бой? Об этом Иероним, конечно же, спросить не мог; Омиксос предполагал, что пан Бербелек обладает этим знанием, и признание в неведении было бы признаком слабости, актом несомненного самоуничижения.

Гипырои, скорее всего, представляли некий род рыцарской касты среди обитателей Луны. Поскольку лишь один Всадник Огня находился на борту «Уркайи» — ее капитан — пан Бербелек не мог различить, что в его морфе принадлежит морфе гиппырои, а что исключительно морфе Омиксоса Жарника. Ростом гегемон соответствовал пану Бербелеку, под кожей — будто из полированной бронзы — узлы мышц спускались, как на анатомической модели, с широких плеч на величественные предплечья, через торс и плоский живот в резную мускулатуру бедер и ног. Гиппырес был обнаженным и совершенно безволосым, на поверхности идеально шарообразного черепа отражался свет Солнца, Земли и звезд, пронзающий этхерные стенки головы «Подзвездной».

Кабина была оборудована весьма скромно, наверняка, чтобы не заслонять панорамы космоса — никакой мебели, никаких украшений, несколько брошенных на пол ковриков и подушек. Более всего глушило блеск звезд постоянное свечение ладьи; донимал и доходящий до самых внутренностей огненный жар.

— Лакатойя. Вечерняя Госпожа — сколько же это раз я возил ее вниз и назад? Последний раз, по-моему, года полтора назад, правильно; и она говорила мне, что, вроде бы, наконец-то нашла нужного человека. Слишком далеко все заходит, нечего ждать, Госпожа должна принять решение, как только это началось на океаносе, на южных островах, в Земле Гаудата, в Южных Льдах; кто знает, что там делается, в морозе. В снежных метелях. Лакатойя хотела, чтобы я спустился там прямо с неба, вот только «Уркайя» не выдержала бы тамошнего холода. Знаю, у Госпожи имеются свои причины, старая ненависть, так зачем ей спасать тех, кто ее Изгнал — только вначале это пришло к нам. Ты посетишь Обратную Тюрьму? Попроси, чтобы тебя отвезли туда. Нужно ударить как можно скорее.

Ударить. Как можно скорее. Пан Бербелек молча грыз горорехи. Меня используют, как я и знал, что Шулима меня использует, слепое орудие. (Ярость!) Действительно ли она не желала смерти Абеля? Ведь она наверняка не помешала планам Шулимы. Ярость! Но именно ярости от меня и хотят.

Он отрепал ладони, поднял взгляд на округлую тень Луны, которую «Подзвездная» нагоняла по более низкой дуге; Солнце в своем ежедневном окружении Земли было сейчас совершенно невидимым по причине окружающей Землю практически в том же темпе Луны — только изменение это родилось по причине изменения положения ладьи, а не из астрономической меканики. Солнце быстрее Луны. И в конце концов оно выглянет из за нее (или же из под нее, если ладья изменит плоскость орбиты). Тогда внутренне брюхо «Уркайи» затянут черным шелком, чтобы земляне не ослепли. А как же луняне в голове?

— Пока что ничего еще не было решено, — произнес пан Бербелек, высматривая в ночи Луны огни городов Иллеи. — Если цена будет соответствующей…

Омиксос Жарник захохотал так громко, что на бицепсах и груди запылали десятки маленьких огоньков, словно он выпускал огонь через открытые поры кожи.

— Хочешь с нею торговаться! Подкинешь ей цену и — «или согласен, или нет!» Ха!

— Раз ее дочка потратила так много времени… Думаю, что ей придется согласиться.

— Ха! — Всадник Огня стер с глаз золотые искорки. — Хотел бы я это увидеть!

— А вот скажи мне, — глянул пан Бербелек на гиппыреса, — какая цена будет подходящей за первородного сына?

— Ах!

Омиксос замолчал, подлил себе вина, а гостю воды.

— Месть, — произнес он наконец.

— Так.

— Кого ты винишь? Иллею?

— Мне кажется, что она желает купить мою месть, что именно так они все и спланировали. Не знаю, летел бы я сейчас, если не ради мести. Но сам я, видимо, о «мести» никогда не думал. Но вот сейчас вижу, что Форма именно такая. И так же это выглядит с их стороны. Обязательно ли он должен был погибнуть? Не знаю. Но помогло.

Омиксос сделался серьезным, почесал свой голый череп, внимательно глянул на пана Бербелека из под тяжелых век. Над его правым плечом восходила какая-то исключительно яркая звезда. Венера?

— Ты оказываешь мне честь своей откровенностью, — буркнул он; он и вправду чувствовал себя не в своей тарелке, никакой иронией здесь и не пахло. — Что я могу сказать, эстлос? Всего лишь раз видел я Госпожу Иллею, издалека, когда она принимала присягу гиппырои. Я не мудрец. Но. Но так. Почему ее называют Жестокой? Подумай. Она послала вниз, к своим величайшим врагам, в пасть величайшей опасности, свою единственную дочь.

Пан Бербелек кивнул.

До самого конца беседы форма ее удерживалась в меланхоличной тональности. Поднявшись, чтобы выходить, глядя, как гегемон «Уркайи» открывает перед ним дверь и кратким поклоном благодарит за морфу чистой откровенности, пан Бербелек понял, что по сути своей он выиграл и подчинил гиппыреса себе, хотя совершенно и не планировал этого; что это тоже является методикой, и на трон вступают и такими тропами.

Несмотря на боль, он крепко стиснул запястье Омиксоса.

— Лакатойя была права, — сказал Жарник. — Она сделала прекрасный выбор, эстлос. Именно такой нам и нужен.

— Кто?

— Кратистоубийца.

5 Януариса 1194. Крылья полностью развернуты, громадные полотнища этхера, диной в пять, семь стадионов. Самих их увидеть невозможно, свет проходит сквозь них; одни только их ребра, жесткая несущая конструкция, словно жилки громадных, космических листьев, только они одни видны на фоне звезд. Сейчас я запишу так, как мне объясняли: этхер вращается вокруг Земли по орбитам, зависящим от его концентрации, от скорости и от вида архе, с которыми он связан (в случае Солнца — пыра). Чтобы подняться с Земли на орбиту Луны, ладья должна захватывать своими «парусами» ураноизу, находящуюся все выше и выше, пока сама она не сравняется с эпициклом Луны; а хвост в данном случае служит дополнительным рулем. Именно таким образом ладья ходит галсами по небесным сферам.

Правы были те, что шептались. Через горячий воздух, заполняющий внутренние помещения ладьи, звуки проходили сотни пусов по тайным этхерным орбитам, стекая — словно горные ручейки — в темные закоулки и открытые перекрестья построенного из «ге» скелета «Уркайи». Тот, кто знал места пересечения невидимых орбит, мог подслушивать всех и каждого. Именно так подслушали Марианну Хельтитку, которая пыталась перекупить своими прелестями одного из цыган, чтобы тот приготовил ей аэровый яд; цыган спросил, для кого же это, она не ответила, но ведь всем и так это было прекрасно известно. Все это подслушала одна из женщин-штурманов «Уркайи», после чего передала гегемону. Не было никаких допросов, процесса, обвинений и просьб в признании. Омиксос приказал выбросить Марианну за борт.

Ей связали руки за спиной; на левую ногу надели пуриническую цепь. Лунные доулосы привели ее на корму ладьи, цепь закрепили к хвосту скорпиона и вытолкнули женщину в пустоту. Все это было прекрасно видно сквозь прозрачные стенки «Подзвездной». Луняне не стали смотреть, а вот пассажиры собрались на корме. Арианна беззвучно рыдала, прижимаясь лбом к горячей ураноизе. Пан Бербелек стоял за ней, держа ее плечо. Дочь жрицы кружила на длинной цепи вокруг вибрирующего тысячами вечномакин хвоста «Уркайи». Наверняка она кричала, судя по широко раскрытому рту, но внутри ладьи им ничего не было слышно. Первый час она металась так на привязи, пытаясь освободиться от цепи или подтянуться к хвосту — но все безрезультатно. Потом на ней начала тлеть одежда, отпадая все большими кусками. Постепенно сгорели и волосы. Несчастная кашляла и царапала горло — мало аэра, слишком много пыра, легкие не выдерживали. Около третьего часа она зацепилась бедром за эпицикл какого-то крупного выступа ураноизы, и этхер вонзился ей в тело, разрывая кожу и мышцы, раздавливая кости. Огонь тут же прижег рану. Около четвертого часа она потеряла сознание. Около шестого — снова пришла в себя: теперь уже горела вся кожа, этхер вжирался в кровоточащую плоть, от лица осталась лишь бурая маска черепа и кровеносных сосудов. На седьмой час из-за Луны взошло Солнце.

7 януариса 1194. Мы догнали Луну. Сейчас входим в сферу ее Воздуха. Солнце уже значительно опередило Луну, сферы этхера загорелись красным, белым и синим цветом. Мы живем здесь в коконе черных шелков, только в них можно чувствовать себя в безопасности. Луняне ходят в омматорах из угольных кристаллов, это выглядит так, будто из глазниц у них выросли остроугольные камни. Говорят, что это уже конец, что сегодня или завтра мы пристанем. Они уже начали сворачивать паруса; черная поверхность Луны под нами; неожиданно она сделалась центром Вселенной, а не Земля над головой; космос перевернулся — я этого никак не пойму, ведь не может же быть два центра. Хвост скорпиона бьет словно сумасшедший, этхерный панцирь кружит в лунном аэре. Мы падаем в темноту.

N

СВЕТ ГОСПОЖИ НАШЕЙ

Горит, горит, горит все: воздух, вода, земля, тело пана Бербелека. Даже когда он стоит недвижно под черным небом — зеленая Земля посреди вечно мрачного небосклона является единственным источником света, ночь окутала Луну, длинная, двухнедельная ночь — но даже сейчас пыр, связанный здесь с каждой живой и неживой материи, проникает через кируффу, сквозь кожу, прямо в кости и сердце пана Бербелека. Всякий вздох раздражает гортань и режет легкие, всякий глоток слюны прожигает горло, всякий шаг — это новый жар земли под подошвами (луняне ходят босиком), всякое перемещение — это перемещение через ад.

Понятное дело, что огня не видно, не видно и пепла, кируффа не дымится, кожа пана Бербелека едва покраснела, словно болезненно загорела. Солнце еще не опередило Луну настолько, чтобы показаться на небе над краем Кратера Мидаса — но концентрация архе пыра в лунной атмосфере не зависит от поры дня или месяца.

Хотя кратиста Иллея провела здесь более полутысячи лет, ей так и не удалось притянуть эту планету к форме, полностью соответствующей ее натуре — человеческой, земной, дарящей жизнь, упорядоченной. Ведь субстанция рождается именно из такой Материи, которая доступна на данный момент. Луна Госпожи Благословений рождается из Огня наивысшей сферы Земли, из чистой ураноизы, а так же из низких стихий, последовательно освобождаемых из этхеричных цефер, в которых те связаны во всех небесных телах. Все эти поля, огороды, сады, виноградники, на которые пан Бербелек глядит сейчас с вершины спальника, все это родилось и выросло из стихий, самостоятельно очищенных от ураноизы в короне Лунной Ведьмы. Именно так, в масштабе столетий и тысячелетий, черная и мертвая Луна перетекает к Форме рая, золотой страны урожая и счастья, которую Потнии не дало было создать когда-то в Садаре.

Пока же что для пана Бербелека это страна пыток. Он ходит медленно и говорит лишь шепотом, удерживаясь от глубоких вдохов.

Спельник тянулся вдоль всего имения Обкоса, до самого восточного склона кратера. Подобные жилы ураноизы видимы с Земли как более светлые полосы на лице Луны, места, чуть получше отражающие свет.

Несколько десятков лет назад поверхность этого спальника выгладили, и теперь он служил главной внутренней дорогой имения (такие лунные латифундии называли «имопатрами»). Дорога вела от самой династозовой рощи, на юго-западе, до Карусели на северо-востоке: шрам пуринического этхера, выступающий из почвы Луны будто обнаженная ее кость, костомаха длиной на сотни стадионов.

С хребта спальника, с высоты в несколько десятков пусов растягивался царский вид на возделанные поля грыза и сады, где работали крестьяне и невольники Омиксоса. Кроме того, кратер Мидаса был источником одного из популярнейших сортов лунных вин — именно таким, мидасским вином Жарник угощал пана Бербелека на борту «Уркайи».

В зеленом свете Земли вся эта панорама вызывала впечатление погруженной в подводную тень, словно бы Имопатра Мидаса на самом деле располагалась на дне океан оса, воды которого, посредством какой-то тайной алкимической трансмутации сделали возможными для дыхания.

Аурелия Кржос, которая бежала по вершине спельника, опередила Иеронима на добрый стадион; теперь же повернула обратно. Племянница Омиксоса Жарника тоже была урожденным гиппыресом, твердую мускулатуру ее безволосого тела можно было бы использовать в качестве образца для статуи Артемиды Охотницы. Гиппырес движется с тем большей энергией, чем большей стремительностью обладает данная часть его тела, тем больше пыра выбивается на поверхность темной кожи. Бегущая трусцой Аурелия с каждым рывком ног и рук выжигала в воздухе пламенные полосы, послевидение которых калечило зрачки Иеронима; вокруг предплечий, а ними она размахивала сильнее всего, на доли секунды вырывались гривы белого огня. Даже когда она остановилась после пробежки, слегка запыхавшаяся, маленькие огоньки продолжали свой танец на ее груди, плечах, черепе.

— Это уже недалеко, за пальмами.

Ему не хотелось объяснять ей, что здешние покрытые скорлупой деревья с багрово горящими листьями с морфой пальмы имеют общего только название.

За паровыми пальмаими от спельника отрывалось низкое ответвление перламутрового этхера, на расстояние в половину стадиона далее застроенное ящичными конструкциями, башнями и подъемниками, вокруг которых крутились дюжины две людей и где-то столько же доулосов. Там же на искривленных осях вращались ураноизовые вечномакины — не знающие отдыха приводы лебедок, спускающих вниз, в ярко освещенные шахтные стволы, переплетения толстых канатов и черные цепи. Именно в таких глубоких лунных шахтах добывали чистый пептон стоикхеион, не смешанный с архе низших стихий; после этого в свои руки его брали этхерные кузнецы, демиурги ураноизы, после чего деформировали его эпициклы, изменяя его движение с движения по окружности вокруг Земли, как движется в своей этхерной натуре остальная часть Луны, на движение по новой орбите: небольшой, с окружность пальца — для ювелира, чтобы изготовить кружало-перстенек, либо диаметром со стадион — для Карусели, или промежуточной величины, для какого-нибудь промышленного перпетуум мобиле. Когда-то шахта ураноизы в Мидасе приносила большие доходы, и ее эксплуатировали более интенсивно; сейчас же ее то открывали, то закрывали, в зависимости от колебаний цен на лунном рынке этхера.

Аурелия сбежала на площадь возле главной башни над средним шахтным стволом. Там ее, склонив головы, уже ожидало несколько особ, доулос упал на колени. Еще до того, как пан Бербелек дошел до них — спускаясь по спельнику ровным, спокойным шагом, который, маскируя страдания тела, одновременно навязывал форму определенного достоинства — они успели доложить Аурелии про инцидент и указать направление; она тут же побежала, махнув Иерониму. Пан Бербелек на мгновение приостановился в тени башни, в грохоте угловатой вечномакины. Присутствующие вновь склонили головы. Он окинул их безразличным взглядом. Тогда они упали на колени, свободны и рабы вместе. Он прошел мимо, не говоря ни слова. Какое-то время он уже не прятал лица под капюшоном, к нему возвращались противоречащие этому инстинкты, анонимность свойственна формам слабых людей.

Загнанный в закоулок под терриконом перемолотой породы, монстр бессильно метался во все стороны. Пан Бербелек замигал, пытаясь сконцентрировать взгляд. В действительности анайрес не перемещался, он, просто, сам состоял из движения, этхер был его телом, высоко-энергетическая ураноиза, разогнанная в миллионе нескладных эпициклов. Все в нем кружило, обращалось вокруг себя самого, тело вокруг тела, если вообще можно было здесь говорить о теле: ибо, где лапы, где ноги, где голова, где туловище — нет, нет, вечно-движение смазывает Контуры; где шкура, где мышцы, где кровь — тем не менее, все это мчится, искры на пересечениях орбит, оно трется о землю и молотит воздух — не конечности, но связки эпициклов; не корпус, но ось осей; не глаза и уши — но громадные окружения быстрого этхера, прорезающие пространство вокруг чудовища, словно антенны насекомого: чего коснется, что помешает движению, о том и проходит информация в организм. Таков единственный орган чувств анайреса — облако этхерных дробинок, распыленное на десяток пусов вокруг создания.

Как только Аурелия Кржос в него вступила, чудище еще глубже забилось в тупик, разбивая свои органы/орбиты о склоны террикона. При этом оно наежилось в костянистом треске и грохоте блестящими эпициклами ураноических острий, колючек, задиров — и все они представляли собой мчащееся все быстрее и быстрее, паническое торнадо этхерного мусора; насколько же оно должно было быть перепуганным.

Аурелия оглянулась через плечо на пана Бербелека — возбужденная, оскалила зубы. На спине, вдоль позвоночника и вокруг мышц плеч развернулись голубые и багровые языки огня.

— Эстлос! Гляди!

Она бросилась вперед, прямо на чудовище. Это случилось настолько неожиданно, что на мгновение секунды вообще исчезла с глаз Иеронима, он стоял слишком близко — впрочем, они исчезла бы так или иначе, ему пришлось прикрыть лицо, огненное дыхание ударило словно мягкий кулак Гели оса. Ему удалось воспроизвести движение Аврелии по выжженному на сетчатке глаз отпечатку — как она, окутанная столбом пыра, напала на чудище и, достав из замаха правой рукой его внутренности, разрывает анайреса в пустой хаос. Раздался грохот, словно взорвали кузницу или мастерскую меканикоса, после чего, во все стороны — в том числе, и на пана Бербелека, заслоняющего голову предплечьем — полетела лавина мелких осколков этхера, освобожденного в открытые орбиты из под морфы убитого зверя.

Ритер пыра обернулась к пану Бербелеку. Шипя сквозь стиснутые зубы, она стирала с кожи спекшуюся кровь из тысяч ран. Большая часть вражеского этхера была сожжена в ее собственном огне, но даже сгорая, он калечил тело девушки. В самой глубокой ране, слева на ребрах, трещал яркий жар, полоса жесточайшей белизны от груди до пупка.

— Ой, — шепнула Аурелия, делая неуверенный шаг в сторону Иеронима. — Сильно. Сейчас. Присяду.

Пан Бербелек сделал короткий жест в сторону десятка горняков, сбившихся у другого конца насыпи. Те подбежали, подхватили гиппыреса под руки, вывели под спельник. Кто-то принес цветоврик, расстелил на земле, кто-то еще притащил бутыль вина, два доулоса с трудом подтащили канджу пуринического гидора и начали обмывать Аурелию, лишь только она присела на цветоврик. Пан Бербелек сел рядом, скрестив ноги.

Ото всюду сходились зеваки, шорох их приглушенных голосов нарастал.

— Прочь! — рявкнул Иероним.

На кого он глянул, тот, не имея возможности проигнорировать глаз эстлоса, быстренько отступали за пределы его взгляда. Не прошло и пяти минут, как попрятались даже шахтные надзиратели.

Кржос руганью отгнала и доулосов. Громко вздохнув она откинулась навзничь на фиалковом цветоврике. Иероним медленно потянулся к бутыли и чашке, налил себе вина.

Прошло три дня с момента прибытия пана Бербелека на Луну — три дня, потому что трижды они окружили Землю, трижды повторились над паном Бербелеком контуры бурых континентов и зеленых морей, все время в похожем рисунке света и тени. Иероним знал это тем лучше, что черное небо с неподвижной Землей представляло собой единственную крышу для лунных домов, здесь не возводили многоэтажных строений, а крыть одноэтажных не было смысла. Дожди падали очень редко (а потом рассказывали о них месяцами), сильных ветров тоже не случалось, температура была постоянной. Раз в месяц, на восходе Солнца, по поверхности Луны проходила длинная волна густого тумана, который потом сжижался в лужи пуринического гидора — это был День Очищения

Луняне жили на открытых пространствах, не часто сбегая в окружение стен. Династозовая роща рода Жарника были именно тем самым: рощей, рощей сознательно сморфированных деревьев и кустов, регулярным лабиринтом огненной лунной флоры. В течение первых пары десятков часов пан Бербелек — только-только сойдя с «Подзвездной», которая тут же отправилась в дальнейший путь, у Омиксоса только и было времени, что приветствовать семью и передать Иеронима заботам брата — в течение первого дня пан Бербелек валялся на эаркой поросли выделенной ему поляны, насквозь прожигаемый паровым воздухом Луны, то засыпая, то просыпаясь, с Землей над головой, за ним присматривали домашние доулосы, которые обмывали тело гостя холодной водой, только это не приносило облегчения, потому что родниково-прохладный гидор, но буквально розовый от растворенного в нем пыра, тоже палил его кожу.

Таким был День Очищения пана Бербелека. Лежа в тихой муке, сжигаемый изнутри и снаружи, один на один со своим хриплым дыханием и сказочно красивой планетой перед глазами, Иероним проходил через ритуал пурификации души.

Действительно ли то, что он испытывает, эта ненаправленная тихая ярость, покрытая иглами макина гнева у него в груди, накрученная где-то под страшным солнцем Африки — действительно ли им движет месть, желание отомстить за сына? И чем же является эта жажда, как не определенным желанием удовлетворения за ранение души? Так мстят аристократы: путем равенства унижений. Унижает страдание, унижает слабость, которую испытал и проявил, унижает тоска, любовь унижает в чужих и собственных глазах. Ведь дело не в том, чтобы покойник почувствовал себя лучше, раз виновник его смерти погибнет; мертвому никакое удовлетворение уже не поможет. Правда, можно верить в те или иные законы, управляющие мирами мертвецов, и действовать в соответствие с такой верой; но это не был случай пана Бербелека, который привык отдавать приказы об умерщвлении в таких количествах, что просто не мог себе позволить верить в какие-либо иные миры. Еще можно усматривать мотивы для мести в стремлении к справедливости. Но если месть, это справедливое наказание — тогда это уже и не месть; если же справедливость, это месть — тогда это уже и не справедливость. Но пану Бербелеку и в голову не пришло искать спасения в степенях справедливости — это путь доулосов. Мстят всегда ради себя и за себя самого.

А ведь это же Форма, да еще и какая мощная — отец-мститель! Наверняка, более сильная, чем Форма пожилого любовника. Разве нужны какие-то дополнительные мотивы? Точно так же, как он запланировал для себя свое желание овладеть Сулимой — когда еще ее не желал — точно так же сейчас видел себя в новых ролях: Бербелека-кратистоубийцы и Бербелека — стратегоса Луны. Эти роли взаимно исключали друг друга, но это не имело значения; отец-мститель и так отходил в тень. Если бы сейчас он убил Иллею, то уже не из мести.

Убить Иллею — ибо слова Омиксоса Жарника все еще звучали в его ушах. Он не доискивался, какая за ними стояла мысль; воображение уже жило собственной жизнью. Кратистоубийца! Он чувствовал, как эта Форма неспешно и неумолимо притягивает его, словно змея загипнотизированного кролика.

Убить Иллею — он не был в состоянии ударить стилетом даже ее дочку. И вот размышляя так под нынешней своей морфой: пан Бербелек молча сгорающий в роще кратера Мидаса, под зеленой Землей — он не видел для себя ни малейшего шанса. Намного более вероятной ему казалась возможность преобразоваться в альтернативную Форму. Стратегос Луны. Армии Госпожи. Величайшая битва всех времен. Они знали, что это его искушает. Он не был бы собой, если бы отбросил такое предложение. Месть? Это тоже эгоизм, только иного цвета. Впрочем, причина смерти Абела была точно такой же, как и причина смерти любого другого человека: Абель погиб, потому что был Абелем. Если бы он был кем-нибудь иным, до сих пор бы жил. Так или иначе, время Абеля на этом свете подошло к концу.

Но потом пан Бербелек закрывал глаза и снова на мгновение побеждал отец-мститель. Это был мой сын! Если бы не Шулима! Если бы не Сколиодои! Если бы не Иллея!

Бес пламенный огонь очищал его от фальшивых мыслей и случайных Форм.

В конце концов, он поднялся на ноги и выпрямился в боли — Иероним Бербелек и все то, что в нем имеется, и ничего из того, что им не является.

Ему сказали, что земляне адаптируются через неделю-другую; пыр входит в их организмы, пропорции архе выравниваются, под конец, живя в атмосфере Луны, они даже перестают испытывать боль. Так, впрочем, описывал это Элькинг. Пан Бербелек сказал себе: на второй день хожу, на третий день ем и пью, веду светские разговоры, на четвертый день становлюсь лунянином. План удался лишь наполовину. Можно навязать собственному телу морфу игнорирования боли, но невозможно навязать миру морфы игнорирования тела. Разве что ты настолько сумасшедший кратистос.

— Мне казалось, будто бы у тебя больше ума. Они ведь и сами могли забить его палками. Правда? Ведь этот твой способ, твоя атака, совсем не обыкновенный способ? Держи, напейся.

Левой рукой она царапала раскаленную рану.

— Я видела, как отец так убил одного. Это самые слабые анайресы, из самой средины ее антоса. Действительно, они могли с ним справиться и сами. Но закон есть закон.

— И часто так?

— Неее. Почти что никогда. Но всегда, когда заново запускают шахту, вечно чего-нибудь из темноты выскакивает. Дурное, слабое, дезориентированное; такого загоняют куда-нибудь в угол и посылают гонца в рощу.

Она поднялась, вздохнула поглубже. Затем несколько раз подпрыгнула, ударила себя кулаком в грудь, замахала руками — затрещали огненные языки.

— Когда-то, в самом начале, когда Госпожа прибыла на Луну обнаженного этхерного камня и разогнанного в орбитальных вихрях Огня, они были здесь единственной естественной формой жизни. Анайресы, Добываемые из Глубин. Точно так же, как нарождается всяческая гадость: из воды, гноя, грязи, теплой земли, сырого мусора — ведь у вас, внизу, то ж самое, правда?

— Да. Начала жизни, самозарождение. Глисты, мухи, тараканы, дождевые черви.

— Вот именно. Живая морфа движет мертвой хилее. — Девушка снова уселась, подлила себе вина. — Итак, здесь была только лишь морфа Госпожи и ураноическая хилее. И на самой границе антоса Иллеи, где равновесие наиболее слабое, и Форма сломана, из глубин морфируемой Луны начали выплывать самозародившиеся чудовища грязных стихий. Тысячи, десятки тысяч анайресов окружали людей, нападали на них, уничтожали урожаи, домали молодые еще деревья. Они пытались напасть даже на саму Иллею.

— Что, действовали сообща? Ты говоришь так, будто бы у них имелся план.

— Нууу, словно стадо. Не знаю… — Аурелия хлопнула раскрытой ладонью по бедру. — Так пишут историки. Во всяком случае, погоибло много людей. И вот тогда Госпожа призвала Всадников Огня, чтобы те защищали людей от анайресов; Госпожа родила Гиерокриса Красивого. Ведь мы можем даже выйти за пределы антоса Иллеи, в дикую Луну, в пустоту пыра и этхера, мы способны сражаться в небесных сферах, под Солнцем и во тьме, во власти движений Космических эпициклов. Мы можем найти и убить анайресов на самой границе державы Госпожи и даже за этой границей, пока они не проникли на заселенные земли — там, где они самозарождаются, а еще лучше, убить нерожденных, все еще мертвых. И так уже множество веков — мы стоим на страже. Антос Госпожи охватывает уже почти что всю Низкую Сторону, граница проходит далеко отсюда, зато она намного длиннее, чем раньше. Да и они уже не нарождаются столь часто, не в таких количествах.

— В конце концов, Иллея замкнет в своей короне всю Луну.

— Да, когда-нибудь так и случится. Может быть, тогда мы станем такими же, как и вы. Говорят, что внизу, на Земле, ритер — это всего лишь почетный титул, который можно себе купить, даже если никогда не сражался и никогда ни за что сражаться не будешь; и что подобный титул покупают себе даже не аристократы.

— Это правда.

— Мои родители, мои деды и прадеды, мои двоюродные братья и сестра — все они гиппырои. Наши морфы острые и сильные, мы могли бы жить по сто, сто пятьдесят лет. Так говорят. Только никто столько не живет. Гиппырои гибнут в бою.

— И ты погибнешь.

— Да. — Аурелия отставила кружку, снова разлеглась на цветоврике, ложа руки под голову. — Клаббищ нет. Когда Форма лопается, пыр побеждает и сжигает нас, превращая в золу, нас поглощает почва там, где мы пали, нас поглощает в себя Луна.

— Семейные легенды… — буркнул пан Бербелек. — Так, тебе это наверняка предназначено. А ты никогда н представляла для себя другого будущего? Ну, знаешь же, дети бунтуют. Форма против формы: копия или ее противоположность.

Ритер рассмеялась.

— Но ведь это и есть мой бунт!

— Против чего? Против кого?

— Против себя самой. Сама себе представила и выбрала себя такой, какой стала — я, Аурелия Кржос. Потому что так мне хочется.

— И конец.

— Нууу, мне, конечно же, интересно, как там у вас. — Она показала на Землю, подвешенную над ними посредине черного неба. — Думаешь, что я бы могла…? Но не просто полететь с дядей туда и обратно — но свободно путешествовать по поверхности, переодевшись, в городах, среди людей. Эстлос? Но вот не слишком ли это опасно? Что бы они подумали?

— Что ты демиургос огня.

— Я — демиургос огня. Ха!

И тут ж пан Бербелек повернулся на цветоврике, склонился над Аурелией.

— А хочешь? Потому что я туда вернусь. Раньше или позже. Омиксос давно уже им сообщил, за мной пришлют. И какие бы планы в отношении меня Госпожа не строила… Раз ей нужен стратегос… Я туда вернусь. С армией или без нее. Так как?

Из уголков широко раскрытых глаз гиппыреса начали выстреливать искры, между коричнвыми губами потянулись струйки дыма.

— В качестве кого?

Теперь он засмеялся.

— Нет, дитя, я вовсе не мечтаю о ночном всесожжении; горящие ложа оставим поэтам. В качестве — моего солдата.

Аурелия уселась.

— Я не дам тебе клятвы.

— Разве я прошу от тебя дать мне клятву?

— Эстлос…

Она чувствовала ловушку, но была слишком молода, чтобы ее распознать. А ведь самые грозные это те, которые никаких присяг не требуют.

Девушка задумчиво расцарапывала жаркую рану. Поглядывая на пана Бербелека, она кривила голову, выдувала щеку, поднимала сморфованную из черного коралла, безволосую бровь. Ему эта форма была знакома.

— Госпожа Вечерняя ждет меня, — произнес он. — Я вернусь туда, с тобой или без тебя.

Протянул руку. Энергичным движением Аурелия схватила его за предплечье, сжала.

Иероним скривился от боли. Горит, горит, все горит.

* * *

— Гиерокхарис, сын Гиерокриса, сына кратисты Илли Коллотропийской, Госпожи Луны, кириос, кириос, кириос, Первый Гиппырес, Огонь на Ладони Ее, Гегемон Луны, к эстлосу Иерониму Бербелеку, Стратегосу Европы, что гостит у ритера Омиксоса Жарника, с приветствием и дарами земными, трижды, прибыл.

Звук гонга несся по роще, длинной волной проходил по огненным живым изгородям и завернутым вокруг беседок жар-лиан. Был шестой день пребывания пана Бербелека на Луне, час Хердона (Хердон просвечивал под границей тени, пересекавшей Землю).

Гиерокхарис прибыл в этхерной карете, которую тянула пара апоксов, лунных лошадей с огненными гривами и хвостами. Его сопровождала скромная свита: два гиппырои, секретарь и дюжина слуг. Слуги притащили из кареты сундук с дарами и открыли его перед сидящим под ивой пиршественной поляны эстлосом Иеронимом Бербелеком. Внутри кружил этхерные шедевры лунного ремесла, звездным жаром пылали замечательнейшие механизмы иллеичного покроя.

Пан Бербелек поднялся, склонил голову. Гиерокхарис, с широкой улыбкой на лице, подошел к нему и столь же экспансивный в жестах и манерах, как и все гиппырои: их характеры огненные, как и их тела, и их сердечность, равно как и страшный гнев одинаково горячи: подошел, пожал запястье пана Бербелека, хлопнул его по плечу.

— Эстлос! Я должен был лично убедиться, выбрала ли она хорошо на этот раз!

Пан Бербелек сдержанно улыбнулся. В его голове шрапнелью взорвались тысячи новых подозрений. «На этот раз»! Но он ничего не сказал.

В рощ кратера Мидаса сразу же планировали большой пир в честь внука Госпожи, но Гиерокхарис быстро заявил, что выезжает, как только соберется эстлос Бербелек. А что было собирать Иерониму, раз весь его багаж помещался в одной дорожном мешке — ну и еще в этом сундуке с подарками, который слуги Гегемона Луны тут же снова затащили в карету. Прощания тоже длились недолго, краткие рукопожатия, с Аурелией Кржос тоже кратко, она лишь улыбнулась пошире, в уголках глаз запрыгали светлые искорки. Пан Бербелек зашнуровал кируффу, покрепче подтянул ремешки ножен стилета, прижал к ноздрям белую трубку амулета, посчитал до семи — и покинул рощу.

Карета — лишенная крыши ажурная ураноизоидная макина с шестью громадными колесами и шестью еще большими маховиками, перпетуа мобили, непрерывно вращающихся высоко над конструкцией. Их защелкивали на нижних осях на время езды и передвигали вверх, чтобы остановить движение. Из этхера была выполнна и верхняя часть кареты, скомпонованная из симметричных эпициклов ураноизоидных вееров, открывающихся и закрывающихся балдахинов, мягко хлопающих гидоропорных сеток.

Длиной в сорок пусов, шириной в пятнадцать — карету Первого Гиппыреса на самом дле эта пара апоксов даже и не тянула; ими возница управлял с помощью вожжей и огненного бича для смены направления, чго было невозможно делать исключительно манипуляциями с постоянными орбитами вечномакин.

Возница гыкнул, стрельнул бичом, кони фыркнули дымом, перпетуа мобиле опали на шестеренки железных колес, тронулись…

Гиерокхарис и пан Бербелек сидели в средней части повозки, перед решетками, крепящими багаж, и за опущенным ниже купе для слуг, частично спрятанным под сидением возницы. Пол кареты так же был изготовлен из решеток твердого дерева, только искусней вырезанных. Пан Бербелек наблюдал через них перемещавшуюся все быстрее под ними почву. Вскоре они въехали на спельник, этхерная кость Луны заблестела под ногами пассажиров.

— Нам нужно успеть до Диес Солис (Дня Солнца), Илля желает переговорить с тобой до того, как уехать на рождение Ракатоша.

Пан Бербелек вопросительно поднял бровь. Гиерокхарис махнул рукой в южном направлении.

— Новый город, тысяча стадионов от экватора.

Лунный экватор вычерчивали на картах планеты вдоль линии сияния Земли и границы Обратной Стороны.

— Мидас расположен — в скольки? — шестистах стадионах от Лабиринта? — буркнул пан Бербелек. — Быстро.

— Мы продали несколько таких карет в Землю Гаудата, там у них громадные песчаные пустыни, в которых не выдерживают даже самые крепкие животные. — Жестом головы Гиерократис указал на зеленый фонарь на небе. Южный, подобный трапеции континент еще не был видн. — Но оказалось, что софистесы были правы, в столь низких сферах этхер слишком нестабилен, уже через несколько недель макины начинают распадаться, ураноиза вырывается на высшие орбиты, всякая стихия стремится к своей сфере.

— В Хердоне, якобы, испытывали автоматоны, приводимые в движение аэром с этхерной Формой.

Гегемон хлопнул ладонью по бедру.

— Может им и удастся.

Они добрались до восточного склона кратера, съехали со спельника, делая широкий полукруг, чтобы въехать на рампу Карусели. Возница дернул покрытый резными драконами и мантикорами рычаг и поднял маховики кареты. Апексы тянули транспорт медленно, подходя к краю въезда. Гигантская Карусель, вечномакина, сконструированная на обруче белого этхера длиной в несколько стадионов, проворачивалась со звездной неспешностью: от дна до вершины кратера почти два часа. Но благодаря этой медлительности, повозка Гегемона и могла безопасно въехать на одну из встроенных в ураноизоидный обруч платформу из Ге. Платформы постоянно выравнивались, треща в подвесках осями толщиной со ствол баобаба.

Пассажиры вышли из кареты. Пан Бербелек подошел к поручню — дно Кратера Мидаса уже удалялось, постепенно изменялась перспектива панорамы погруженных в желто-зеленом отсвете полей, садов, виноградников, рощ. Пан Бербелек поднял голову. Высоко, над гребнем склона кратера горели огни верхней платформы: симметричный треугольник, выдвинутый из тени склона в звездное небо.

Карусель скрипела и тряслась, в оси платформы все время что-то резко щелкало, клокотали этхерные водовороты кареты, ржали обеспокоенные паровые кони.

— Что у нее? — спросил Гиерокхарис, остановившись у балюстрады, рядом с Иеронимом.

— Ммм?

— Мы не виделись уже более двадцати лет.

Пан Бербелек вынул из кармана кируффы портсигар, задумчиво выбрал длинную никотиану — спички вынуть не успел: гиппырес щелкнул пальцами, из под ногтей выстрелил синий огонь.

— Благодарю. Когда я ее видел в последний раз, у нее было все в порядке.

Гиерокхарис сердечно рассмеялся.

— Ох, можно было понять хотя бы по этому сарказму ее мужчин! Дамиен до сих пор не может решить, может пора ее возненавидеть.

— Дамиен?

— Шард. Возможно, ты его встретишь. Но, насколько мне известно, он переехал в Эртц, за Море Воронов.

— Дамиен Шард, Дамиен Шард — ну да, Анис писал о нем в своих рапортах. Предыдущий александрийский любовник Сулимы, который, якобы, погиб в океан осе. Выходит, не погиб.

— Он не обладал славой великого стратегоса

Пан Бербелек выпустил дым, дот замерцал в пропитанной пыром атмосфере.

Гиерокхарис странно глянул на Иеронима.

— А что она, собственно, сказала тебе, эстлос? То, что ты стратегос, это дополнительная удача; ведь мы искали не стратегоса.

Пан Бербелек выпрямился, повернулся к гиппыресу. Он был выше лунянина больше, чем на тук.

— Я отберу у тебя власть, сказал он. — Если Госпожа доверит мне командование. — Сбил пепел с никотианы, правую ногу выдвинул вперед, левую руку положил на поручень. — Таковы неизбежные последствия. Подчинишься, когда Она этого потребует?

Вокруг черепа и на плечах Гиерокхариса выстрелили короткие языки огня. Слуги перестали разговаривать, секретарь сделал к ним пару шагов. Карусель громко трещала в лунной тишине.

Пан Бербелек не отводил взгляд, медленно поднес никотиану к губам.

— Ха! — рассмеялся Гиерокхарис. — Ведь на самом деле ты и не знаешь, что тебя ждет! Эстлос! Или ты считаешь, что тех двух перед тобой — что Госпожа от них отказалась? Нет. Мы продолжали искать, потому что они оказались слишком слабыми.

— А ты?

— Я знаю, что слишком слаб. Но ведь здесь дело не в том, чтобы командовать в битве.

— Вы ищете кратистоубийцу.

Гиерокхарис наклонил голову.

— Да, можно сказать и так. Хотя, конечно, это будет в тысячи раз труднее.

Пан Бербелек отшатнулся. История не знает случая, чтобы кратиста или кратистос погибли от рук кого-либо иного, чем более сильная кратиста или кратистос, только тупое быдло повторяет сказки про Изилора Родийского и героических пастухов, вступающих на троны. По определению, тот, кто победил кратистоса, тои и Всемогущий. Труднее в тысячи раз? Так это чушь.

— Почему ты мне не скажешь этого ясно и без аллюзий?

— Раз Шулима тебе этого не сказала… Госпожа будет знать, как получше набросить на тебя сеть. — Гиппырес оскалил белые зубы. — Эстлос. Впрочем, это все еще остается тайной.

— Ритер Жарник знал.

— И вправду, некоторые гипперои уже участвовали в первых стычках.

Пан Бербелек выбросил окурок за платформу, в сторону далеких полей кратера. Они уже приближались к вершине.

— Но ты хотел встретиться со мной до того, как я встану лицом к лицу с Госпожой. Ты ожидаешь, что она сделает мне такое предложение, и что тебе придется уступить мне место.

— Да, я хотел встретиться с тобой до того, как с тобой встретится она. Пока же что ты тот Иероним Бербелек, о котором мне писала Шулима.

Когда они съехали с Карусели на внешний склон Кратера Мидаса, перед ними открылась панорама лунного царства Иллеи: равнины, долины, реки, моря и озера, горы и кратеры пониже, до самого горизонта, правда, не такого уж далекого, ведь Луна намного меньше Земли, 35000 стадионов по окружности, как Гиерокхарис сообщил пану Бербелеку во время одной из немногочисленных стоянок.

Возницы сменялись на козлах, апексы могли бежать без отдыха пару десятков дней, не уставая и не требуя сна, их организмы совпадали с месячным солнечным циклом, а уж вечные двигатели никогда не уставали. Так что они мчались по Луне, почти что не останавливаясь, изысканная макина серебристого этхера, разорванного на тысячи мастерских орбит — полоса рваного сияния для глаз лунян, мимо которых они ехали. Луна была покрыта сетью дорог Госпожи, отчасти использующих возвышенности натуральных спальников, отчасти морфированных из подобной шлаку Ге; сетью, тем более плотной, чем сильнее они приближались к сердцу антоса Иллеи. Да и движение по ним тоже становилось оживленнее — только они не снижали скорость. Все другие едущие уступали дорогу издалека заметной каретой потомка Госпожи. Воистину, это была страна гармонии, естественного порядка, отпечатавшегося в керосе так глубоко, что, наверняка, не записываемого в каких-либо законах. Только сейчас до пана Бербелека дошло, рядом с кем, собственно, он сидит в этхерной повозке, кому он бросил вызов, и кто перед ним отступил, уступил и сдался по-настоящему. Повелитель Луны, второе на ней лицо после кратисты Иллеи, держатель военного могущества, об истинном размере которого Иероним только начал догадываться.

Тем временем, разговаривали они о банальных вещах, обменивались анекдотами; Гиерокхарис рассказывал истории мест, которые они проезжали, пан Бербелек — смешные и страшные легенде о Луне, что ходили по Земле. Несколько раз Гиерокхарис погружался в меланхолические воспоминания о детстве, проведенном с Шулимой. Он был моложе ее почти что на сотню лет. Она первая забирала его на прогулки в паровые чащи, с ней первой ходил он под парусом по горячим лунным морям, под ее присмотром подстрелил первого анайреса, ей шептал в секрете о своих первых любовных переживаниях, по ее приказу исполнил первый приговор, вырезав сердце какантропа. Они были родом от семени разных мужчин (отцом Шулимы был Адам Амитасе, текнитес психе; дедом Гиерокхариса — Аракс, арес), но ведь наиболее сильной в них оставалась морфа Иллеи, так что было много похожего.

— Ты его помнишь? — спросил пан Бербелек.

— Кого?

— Ее отца, эстлоса Амитасе.

— Он умер еще до моего рождения.

— Ах, ну да. Судьба смертных, которых полюбили боги.

— По крайней мере, ты предполагаешь, что она и вправду его любила, — рассмеялся Гиерокхарис. — Спасибо и за это.

— Она его любила, но он был обязан любить ее. Между сильными и слабыми нет любви, дружбы, уважения, благодарности. Есть только насилие.

— Так говорят, — буркнул Гиерокхарис. — Но, быть может, для по-настоящему могущественных кратистосов и эта невозможность становится возможной.

В час Азии в Диес Солис — а Солнце и вправду уже поднималось над Луной, значительно перегнав ее в ежемесячной гонке вокруг Земли — карета проехала Тронный Перевал и съехала на Абазон, центральное плоскогорье, свернувшееся вдоль берега Раненого Моря. От растворенного в его водах пыра, высокие волны мелкого моря в солнечном свете набирали цвета бледных румян, а ночью — грязного, разваренного сахара.

На Абазоне растянулся Лабиринт. Дом Госпожи, печать ее ауры, Город Гармонии, столица Луны, место начала, в котором она высадилась после Изгнания, и откуда ее антос начал охватывать планету; Четвертый Лабиринт. Земляне могли заметить его на лице Луны в виде маленькой треугольной мозаики, астрономической брошки, сплетенной из сотен геометрических линий. Глядящие через телескопы астрологи вычерчивали его форму с детальной точностью, десятилетиями споря один с другим относительно солидности наблюдений. Ведь Лабиринт не обладал постоянной формой, менялся во времени; его Формой был принцип регулярности, а не какая-то конкретная физическая фигура. Здесь был центр короны Иллеи, ось ее морфы, внедренная в керос так сильно и глубоко, что, в каком-то смысле, сам Лабиринт был Иллеей — точно так же, как Чернокнижником были чудовищные геоморфии Уральских гор.

Лабиринт тянулся на двадцать стадионов вдоль берега моря и на пятьдесят — в глубину суши — равнобедренный треугольник ярких огней и дрожащего этхера. В Лабиринт въезжали с северо-запада, между рядами ураноизных мельниц, перемалывающих лунное зерно с северных ферм. Здесь уже пришлось притормозить, возница поднял перпетуум мобили кареты, апексы сами тянули этхерную конструкцию. Пан Бербелек разглядывался по аллеям и площадям Лабиринта. Его стены — это плотные массы огненной растительности, натуральные скальные формации, морфинги Земли и Огня; часть Лабиринта лежит под поверхностью Луны. И в то же самое время, его стены — это еще и громадные, сложные макины, подвешенные на паучьих перпетуум нобилях, светящихся в небе над Лабиринтом руническими созвездиями — их обороты определяют изменения конфигурации Лабиринта. Так перемещаются улицы, ручьи перепрыгивают из одного русла в другое, поляны и династозовые рощи то выходят на свет, то погружаются в тени; целые кварталы то проваливаются под почву, то взметаются над Лабиринтом на спельниковых скелетах; вокруг пыровых баобабов закручиваются и раскручиваются спирали воздушных домов; дворцы огненной флоры поворачиваются тылом к аллеям, да и сами аллеи меняют направление.

В эту пору на них полно людей, и возмущение кероса влияет на морфы пассажиров окруженной толпой кареты. Первый Гиппырес склоняется к пану Бербелеку, левой рукой сжимает его плечо, правой указывает над пламенными гривами апексов, по направлению к центру Лабиринта.

Шум ужасный, поэтому Гиерокхарис чуть ли не кричит прямо в ухо пана Бербелека:

— Потом я проведу тебя. Не отступай от меня ни на шаг, потому что потеряешься. В карете оставишь всю одежду, все предметы, которые носятся на теле и в теле. Опорожнишь мочевой пузырь и кишки. Я дам тебе выпить пуринического гидора; если тебя и начнет рвать перед ней, то уж лучше чистой водой. Тебе дадут шип с розового куста. Держи его в ладони; как только почувствуешь, что теряешь сознание, или что не можешь ясно мыслить, сжимай кулак. Кровь разрешена.

— Что я должен…

— Нет какого-либо этикета, никакого ритуала. Ритуал вырезан в керосе. Ты будешь вести себя так, как должен был себя повести. Или ты считаешь, будто был бы в состоянии каким-то образом ее оскорбить?

— Знаю, что нет. Мы не люди. У нас нет собственной воли. Нами управляет их Форма.

— Уже въезжаем.

Лабиринт не окружали какие-либо защитные стены, внешние или внутренние, нет какой-либо границы между городом обычных лунян и садами, дворцами и гротами Госпожи. Нет никаких ворот, рвов, калиток, дверей, цепей, стражников. Войти может каждый. И только лишь от его морфы зависит, какую он выберет дорогу, какой путь в состоянии продумать его разум. В соответствии с этим он столь глубоко зайдет через кварталы правильных садов и жилых беседок: на Три Рынка, где ежечасно устанавливаются цны на любой товар, и из рук в руки переходят целые состояния в этхере, золоте и иллеических табличках; подальше, к лунным академиям, спрятавшимся в парящих жар-рощах; еще глубже, в храмовые конторы, где на тайных языках забытых культов непрерывно записывают статистику всей экономики Луны; или еще дальше, к жертвенным святилищам, где за символическую или смертную жертву Госпожа или ее жрецы-текнитесы исполнят или не исполнят просьбу жертвующего; и глубже всего — в самое сердце Лабиринта, пред лицо Иллеи Жестокой.

* * *

— Госпожа.

— Встань.

Встает.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.

— Считаешь?

— Приходится.

— Иди.

Идет.

Высоко на небе — освещенная чуть ли не наполовину Земля, заслоненная вечномакиной, неспешно вращающейся на наклонной оси над самой срединой Лабиринта.

— А ты выше.

— Так.

Они идут через тенистые рощи. Деревья здесь молодые, низкие; пыр в их листьях и коре пылает глубоким багрянцем. По теплой, сырой земле проскальзывают черные змеи, десятки небольших телец. Пан Бербелек идет, внимательно глядя под ноги.

— Глянь мне в глаза.

— Госпожа…

— Погляди мне в глаза.

Пан Бербелек поднимает взгляд.

— Мне ведь в лицо не плюнешь, правда?

Пан Бербелек хохочет.

— Хорошо. Все равно, я не могла бы сегодня посвятить тебе много времени. Поедешь на Другую Сторону, в Перевернутую Тюрьму.

— Госпожа…

— Поедешь, мой Иероним, поедешь. Знаешь, почему ты вообще очутился здесь? Почему она отправилась в Европу, почему вытащила тебя из Воденбурга, вернула к жизни, направила в Африку? Писала мне, что если какой-либо человек в состоянии это сделать, то именно ты, который встал против Чернокнижника и, глядя ему в глаза, несмотря на месяцы, проведенные в его антосе, воспротивился могущественнейшему кратистосу Земли. Таких людей с твердостью алмаза — их найти труднее, чем алмаз.

— Все это было не так.

— А теперь ты противишься мне. Я хорошо выбрала. Смейся, смейся.

— Прости, Госпожа.

— Просишь у меня прощения? Никогда не делай этого.

— Ты слишком красива.

— Я тебя ослепляю? Выпрямись! Ах. Так. Иероним, Иероним… Она написала мне, что ты не вошел в Сколиодои глубже, не видел их. Ты должен знать, с чем мы сражаемся, с чем будешь сражаться ты. Не со слов; знать — значит пережить. Выбрось ты эту колючку.

— Не видел? Кого? Чего?

— Адинатосов, Невозможных. Война вспыхнет рано или поздно, планеты меняют орбиты.

— Эти люди… Твоя дочь обещала мне головы виновников Искривления.

— Это не люди. Думаешь, что перед моим Изгнанием удержалась бы на поверхности Луны хотя бы капля Воды, не упало бы отсюда к центру мира, к своей сфере, хотя бы легчайшее облачко аэра? Существует более, чем один центр и более, чем одна, Цель. Почитай старых философов: Ксенофана, Анаксагора, Демократа — они были ближе к истине.

Свет и тень, ветер, листья на ветру, свободная лунная пыль, насекомые и мелкие звери, в роях, в стадах — эта регулярность, этот узор, как все вращается вокруг нее, организуется посредством отражения морфы, порядок окружающего мира — даже серебристая поверхность священного пруда, в который глядятся звезды, этхерная вечномакина и Земля. Здесь: центр, Цель.

— На что ты глядишь? Подойди.

— Эти змеи…

— Принадлежат Форме, которая старше меня. Ведь чем, на самом деле, являются боги? Морфой извечных снов и кошмаров, мечтаний и страхов. Я унаследовала ее, заполнила ту, что существовала еще до того, как я появилась на свет. Точно так же и морфа стратег оса существовала перед тем, как первый стратегос провел первую битву. Подойди.

Подходит.

Поцелуй на орошенном потом лбу застает его врасплох. Он ничего не чувствует.

Пока яд не разлился в нем горячей волной.

— Ты…

— Стой! Теперь ты мой. Иди, вы спись. Это хороший огонь. Когда вернешься, я расскажу тебе о твоем предназначении.

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

— Ладно, хорошо уже. Иди.

Идет.

Ξ

ИНОЙ

19 януариса. Я и вправду хотел бы ее описать.

— Дело в том, — сказал ритер Омиксос Жарник, готовясь выстрелить в атакующего анайреса, — чтобы ты сам знал, и чтобы мы знали, будешь ли ты в состоянии стать против арретосового кратистоса — стать, выдержать его морфу и убить его. Отодвинься.

Гром кераунета потряс равниной и обнаженными скалами Луны. Летя сквозь столь насыщенную пыром атмосферу, раскаленный снаряд выжигал за собой ослепительно красную прямую линию. Анайрес был пробит острием копья длиной в половину стадиона — трррахттт! — после чего произошел взрыв ураноизодного мусора. Жарник триумфально вскинул тяжелый кераунет с этхерным стволом и прикладом в виде свернувшейся в сложную фигуру железной змеи (приклад должен был подходить к доспехам гиппыреса). Воистину, Омиксос имел право радоваться — удачное попадание с такого расстояния случалось нечасто.

Если говорить об анайресах, принимая во внимание их разогнанные в миллионах орбит тела, попасть нужно было точно в центр, в ось, в секретную линию равновесия зверя, что оказывалось тем более сложным, поскольку анайрес маскировал свой истинный вид и направление движения тучами темного ге на внешних эпициклах. И такие самородные чудовища Второй Стороны могли достигать даже пару дюжин пусов в диаметре. Гиппырои в шутку называли их джиннами. Пан Бербелек сегодня увидел, как такой джинн восстает из засады, из сна в неподвижности, смешавшись с наземной пылью. Но в тот же самый момент, когда апексы наехали на него — вверх выстрелил столб этхера и ге, чудовищный вихрь, рвущий кожу, мышцы и кости, сотни не останавливающихся зубастых пил. Тррлахт! — и резне конец.

Другое дело, что Всадники Огня в полном доспехе мало чем отличались от анайресов. Омбкосу не нужно было просить пана Бербелека, чтобы тот отодвинулся — с того времени, как ритеры надели облачение, Иероним старался держаться от них хотя бы на пару шагов. А надели они его сразу же после пересечения Моста Апатии, еще с Землей над головами и в короне Госпожи. По приказу Обкоса три повозки съехали на обочину (долгое время и так на дороге не было видно каких-либо едущих), возницы получили полчаса на то, чтобы заняться апексами, а пан Бербелек — чтобы размять ноги; зато гиппырои надевали доспехи. Перевернутая Тюрьма располагалась далеко на Другой Стороне, им предстояло покинуть антос Иллеи и проехать через земли анайресов, углубиться в дикую Луну.

Доспехи Всадников Огня были выполнены из пуринического этхера. По большей части они оставались почти что невидимыми в зеленом полумраке лунной ночи; в солнечном сиянии выдавали свою форму сериями отблесков, ослепительных рефлексов, сериями серебристого свечения. Но даже и тогда доспехи казались очень ажурными, легкими, словно снежинка, конструкциями из сна — творением, скорее, демиургоса-ювелира, а не оружейника, чудом слишком тонкой бижутерии, чтобы такая существовала наяву. Тем не менее, впечатление это было ой как обманчивым.

Доспех был выполнен из этхера, что означало вечное движение по круговым орбитам — и вот именно это ритеры надели на себя с натренированной точностью: эпициклы убийственных перпетуа мобиле. Сопряжения искусно спроектированных вечномакин окружали торсы гиппырои, разогнанные обручи ураноизы змеистыми спиралями спускались вдоль их рук и бедер. Вокруг плеч и тазов, вокруг локтей и колен, вокруг щиколоток и запястий, вокруг шеи — вращались малые и большие маховики тяжелого этхера, скомпонованного в искусных конфигурациях, на наклонных осях и осях, перемещающихся в зависимости от положения и движения ритера. Все это должно было действовать совершенно синхронно, чтобы этхер не выбивал сам себя с пересекающихся орбит — и так все это и действовало: шедевр военного часового мастерства.

Когда Всадник Огня стоял, доспех едва вращался — окологрудник, с каждым ударом сердца; околоплечники — с каждой его половиной; около шлем — каждую четвертую долю, окологоленники — одну двенадцатую (в соответствии с пифагорийской гармонией). Но вот когда гиппырес двигался, когда бежал, когда наносил удар, когда шел в бой — вечномакины ускорялись: в раз, в два раза, четыре, восемь, шестнадцать, сто двадцать восемь, в тысячу двадцать четыре раза. Они ускоряли и умножали свои эпициклы, расширяя орбиты до границ возможного, то есть, до самой поверхности почвы или до самого тела ритера. Заплечные круги ураноизы разрастались в диаметре до десятка пусов, набухали вихрями черного льда, прозрачной тени: этхер, подпитанный грязным ге.

Доспехи реагировали на мельчайшее изменение морфы гиппыреса. Было достаточно, чтобы он отвел руку для удара — и околоручники и заплечные перпетуа мобиле разгонялись и набухали, в мгновение секунды ассиметричный вихрь тянул ритера за собой, защелки вались невидимые передачи и деликатные меканизмы, и удар спадал огненной полосой, тысячекратно увеличенный в собственной силе, разряд всего приданного доспехом разгона. Гдруммм! Так они разбивали камни, крушили поверхности спальников и разрывали анайресов на клочья.

В свите пана Бербелека под командованием Омбкоса было восемь ритеров. Четверым из них Жарник приказал бежать рядом, перед и за каретами; они бежали в неутомимом ритме перпетуа мобиле, их тазовые и наколенные кольца чернели от аккумулирующего разгон балласта ге. Остальная четверка ехала в повозках, сжимая кераунеты в руках и выглядывая анайресов.

Правда, это не уберегло их от засады усыпленного чудовища. Они уже были на Другой Стороне, в сотне стадионов от Заставы Тени. Земля исчезла с небосклона, но над горизонтом все еще выступал краешек солнечного диска, и скалистая поверхность Луны зашифровалась в лабиринтах глубоких и мелких теней. Здесь уже не существовало дороги, как таковой, мчались вдоль линии черных статуй — они отбрасывали самые длинные тени. Пан Бербелек ехал в средней карете. Когда же первая дернулась и перевернулась на бок, возница второй резко свернул вправо и помчался по широкой дуге, как можно дальше от места столкновения; третья карета свернула влево. Иероним стоял, держась за спинку сидения и украшенное резными райскими птицами основание зонта. Он еще успел заметить моментально разбегавшихся по спирали гиппырои и того ритера из перевернувшейся повозки, как он, в чудовищном вихре своих доспехов, охваченный багряным пламенем Гнева, налетает на второй вихрь, еще больший. Этхер столкнулся с этхером. По равнение пыра прокатился отзвук сухой молнии, как будто Дзеус выпалил из рукаты. Омбкос Жарник, который ехал в карете вместе с Иеронимом, крикнул вознице, чтобы тот поворачивал. Они уже завершили окружение. Омбкос спрыгнул с бешено мчащейся кареты, держа кераунет в руке. Чтобы поставить на колеса и исправить ураноизоидную повозку, требовалось много времени, а привлеченные громкой смертью своего побратима анайресы, уже собирались со всей округи. Гиппырои встали вокруг трех карет и стреляли в атакующие чудища, пока не попадали, либо пока те не приближались на менее пары десятков пусов — и тогда ритеры пыра бросались на них в ореолах ослепительного огня и разбивали противников в этхерную пыль.

— Дело в том, — объяснял Омиксос Жарник, — что Дамиен отказал, да, он знал, что слишком слаб, но того предыдущего, первого, как же его звали, кажется, Микаэль, его Госпожа точно так же приняла и послала в Тюрьму.

— Ну и?

Гегемон «Уркайи» спокойно заряжал кераунет. Доспех вновь кружил с отупляющей медлительностью, пан Бербелек невооруженным глазом мог различить формы этхерных макин, заворачивающих по наклонным орбитам вокруг искрящегося тела Омиксоса: кружевные спирали, тонконогие пауки, их вибрирующие паутины, мерцающие мотыльки, ленты без начала и конца, кисти хрустальных шаров, сосульки острой словно бритва ураноизы, ураноиза, выкованная в формы драконов, лебедей, змей, скорпионов, мантикой, орлов, стрекоз, мечей и топоров — величиной с большой палец на руке, а то и еще меньших, в виде филигранных статуэток легендарных литеров древности.

— И он там и остался. Адинатос притянул его, переморфировал, поглотил в собственную корону. А ведь это никакой не кратистос, скорее, какой-нибудь невнимательный разведчик, самое большее — текнитес, впрочем, а можно ли вообще у адинатосов различить демиургосов и текнитесов, ьа, можно ли у них вообще отличить кого-либо и что-либо, софистесы Госпожи до сих пор ведут споры. Берегись.

Грохот. Омиксос подстрелил следующее чудище, после чего сразу же взялся заряжать кераунет. Орудийный ствол длиной в пять пусов был изготовлен из этхера, что означало постоянное вращение вокруг оси выстрел — гиппырои утверждали, что, благодаря этому, их пули бьют точнее, алые линии пыра в воздухе более прямые.

— Надо было брать собак, — буркнул Жарник. Он повернулся к возницам и доулосам, занимающимся поврежденной каретой. — Сколько еще?!

— Уже! — крикнули ему в ответ. — Только лошадей перепрячь!

— Так чего ждете, чума на вас!

Пан Бербелек видал тех собак, которых имел в виду Омброс. Перед отъездом из Лабиринта, когда бюрократ Госпожи провел Иеронима в жар-рощу гиппырои, чтобы назначить ему эскорт в Обратную Тюрьму (тогда еще никто не знал, что «Уркайя» вернулась из Эрза, и Омиксос завершил звездную службу), пан Бербелек увидел несколько пар пыро-гончих, пробегавших в багровом полумраке между стволами огненных дубов и ясеней. Глаза пыр-собак светились, словно капли доменного металла, их серая шерсть, спеченная из горячего пепла, позволяла им сливаться практически с любой тенью. Одна пара остановилась, обнажила клыки (между ними выскочил язык синего огня), заворчала на Иеронима. Тот лишь цыкнул сквозь зубы. Собаки отступили. Собаки, собачки, а ведь у меня были собаки, я их кормил, охотился в вис тульских лесах со сворами самых благородных пород, любил собак… Собаки! Надия! Могила в лесу и глухой шум Свято видовой зелени — снова все возвращается — Надия и ее голос, лицо, запах, слова — а ведь я почти забыл — собаки, собачки. Пан Бербелек сбежал из той рощи.

— Так вот, понимаешь, эстлос, ветераны сходятся в одном: адинатосов невозможно описать. Долгонько мы об этом дискутировали, и не думай, будто бы меня это до стх пор не мучит, ведь мучит же; софистесы давали нам указания, когда мы летели в ту разведку за сферу Марса, чтобы по незнанию там не прибить друг друга, тогда ведть его еще не было в Тюрьме, и никто понятия не имел, в чем тут дело… Впрочем, до сих пор никто ничего не знает, но — ну вот, давай, давай, эстлос, запрыгивай, поехали уже — но о них можно сказать лишь то, что рассказать о них ну Ника не возможно. Якобы, эстлос, ты вошел в один из их плацдармов на Земле. Насколько глубоко?

— Не более, чем на пару десятков стадионов. На самом же деле, небольшую часть дороги до самого центра. Только ведь там все распадается, полнейший хаос Формы, и если все это прогрессирует к центру… там нечего описывать.

— Не потому ди мы и зовем их арретесами? — засмеялся Омиксос. — Ведь они родом не из земных сфер, так что иих ни представить нельзя, ни описать под людской морфой.

— Но откуда нам, собственно, известно, что это нападение, что они нам желают зла? Какие-то открытые военные действия с их стороны были?

— А по каким признакам ты отличишь войну от мира? Пошлешь герольда с договорной миссией спросить об условиях и выторговать цену перехода? За пределами морфы арретеса он останется человеком, и вот тогда ты можешь его расспрашивать и требовать ответа; но когда он войдет в антом адинатосов, тем более — когда приблизится к ним настолько, что действительно с ними переговорит — с кем ты будешь говорить тогда? Кем он вернется? Не вернется. Невозможно обладать одновременно и людской морфой и адинатосовой. Если ты их понимаешь, если в состоянии рассказать, кто они такие, как мыслят, зачем прибыли, чего хотят, и война это или нет, да и вообще — известно ли им понятие войны — если бы ты это понимал, я должен был бы тебя убить на месте.

— Преувеличиваешь.

— Я должен был бы убить тебя немедленно. И любого другого, кто, возможно, способен заразить нас их Формой. Разве ты не знал, стратегос? По чему можно узнать перемещения границ аур кратистосов? А по тому, что ты постепенно начинаешь лучше понимать правоту, обычаи и идеалы победителя, что это его власть, а сам он кажется тебе более… более естественным. Почему Госпоже пришлось сбежать с Земли, почему объединились против нее? Она была Матерью всех людей.

— Так может, косвенно. Как это делают с дикарями. Сначала выводят метисов, объясняют им про морфу, растянутую Между…

— И ты хочешь это делать? Действительно хочешь, эстлос?

Пан Бербелек не отвечал, поскольку, именно сейчас, ему вспомнилась судьба разбойника Хамиса. Они не знали всего этого, когда посылали Хамиса вглубь Сколиодои (это Иероним не знал, Шулима знала превосходно), но это и был, как раз, их герольд, их Папугец для переговоров с адинатосами. И он отправился под Форму арретеса, и вернулся, и рассказал — только вот, что они поняли?

Слишком много было еще в Хамисе антропоморфы, чтобы он сам, по-настоящему, понял, что увидел; и слишком много было в нем уже морфы арретеса, чтобы смог высказать то, что успел понять.

— А войн — она всегда война, — буркнул пан Бербелек. — Не высадились же они в Риме, в центре Европы, на Рынке Мира в Александрии, не высадились даже у вас, на Луне. Пока что выбирают наиболее безлюдные земли.

— И что это должно означать? Что не желают нам вредить, или что готовятся, как раз, к неожиданному нападению? — отшатнулся ритер. — Клянусь Шеолом, господин Иероним, ведь войной является уже само их присутствие тут!

Каким образом кратистосы встречаются и ведут переговоры? Они не встречаются.

Если вдруг Чернокнижник решит выбраться в гости к своему соседу Свято виду, то — какими бы не были его цели, даже если бы он шел один-одинешенек, бе войск и посылал перед собой десятки герольдов мира — это уже война, столкновение Формы с Формой.

Между чужим и чужим — может быть только насилие.

Договоренность — только лишь между существами одной и той же Формы.

Договоренность — это значит победа Формы более сильного, приняв которую, более слабый четко и выразительно поймет, почему он был неправ.

— Откуда они, собственно, прилетели?

Омиксос, поскольку был в доспехах, не мог хлопнуть себя рукой по бедру, поэтому лишь фыркнул черным дымом.

— Из-за сферы постоянных звезд. А вот есть за ней вообще какие-то «где» и «откуда»? Это уже пустые забавы софистесов.

— Но зачем, по что они сюда прибыли?

— Ох, эстолос, успокойся, может, сам у него спросишь, а? Он наверняка объяснит тебе все это простыми словами, а ты нам тогда повторишь.

Пан Бербелек поднял бровь.

— Прости, — буркнул ритер.

Этхерные кареты мчали мерцающим караваном вдоль линии теней черных статуй. Перед тем каждый экипаж тянули четыре апекса; теперь же разделили оставшуюся восьмерку лошадей следующим образом: два, три, три. Статуи изображали различных исторических и легендарных персонажей из прошлого и мифологии Луны. (Помимо Аллеи Героев, Обратную Сторону пересекала еще Аллея Богов, ведущая к мавзолею Гиерокриса Красивого, и Аллея Даймонов). Но статуи проскакивали мимо пана Бербелека слишком быстро, чтобы он успевал к ним присмотреться и различить резные фигуры. Впрочем, серебристое сияние ураноизоидных макин слегка ослепляло Иеронима, и вся эта трясущаяся панорама темной Луны — если учесть, что они окончательно покинули сферу солнечного света — сливалась в одну шершавую тень: кратер, спальник, кратер, черная пустыня, кратер, пыровище, кратер. Здесь были земли такой концентрации пыра, а точнее, такого его преобладания над аэром, что если бы не алкимические перпетуум мобиле карет, неутомимо перемалывающие огненную атмосферу и поддувающие в лица пассажиров пуринический Воздух, они давно бы лежали уже на решетках повозок, свернувшись в мученические позы, задохнувшиеся, с сожженными гортанями и легкими, с кровью на губах и в ноздрях. Возможно, и не гиппырои, но пан Бербелек — наверняка. Конденсация архе Огня была причиной спонтанного ливня пламени, что спадал по линиям орбит надлунной ураноизы. Астрометрия этих невидимых эпициклов выжигала на поверхности Луны плоские, стеклянные пыровища, но она же возводила гигантские молнии пыровников. Каждые несколько тысяч лет, когда астрологическая механика неба приводила к столкновению, наложению и расхождению эпициклов ураноизы, нанесенный ее оборотами пыр самовозгорается в чрезвычайно мощных взрывах — отсюда и такое обилие кратеров на поверхности Луны и планет, иногда столь огромных, как тот, по дну которого они как раз ехали, час за часом, что же за огонь это был…! Астрологи, жаркие энтузиасты типа Антидектеса, непрерывно наблюдают за небом, тщательно отмечая очередные вспышки между звездами. Из их пифагорийской гармонии методом дедукции можно вычислить принципы строения Космических Часов, а некоторые утверждают, что способны предвидеть будущие обороты Земных Часов, и даже — увидеть Цель, то есть Бога. Конечно же, теперь, после вторжения ауры адинатоса в земные сферы, часы испортились, математика небес перестала резонировать приятными для людского уха звуками.

Пан Бербелек, перебравшись на трясущемся сидении под этхерную лампу, кружащую под ассиметричным зонтом, открыл свой дневник и начал записывать. Писал он медленно, долго размышляя и поднимая силос, когда карета попадала на последовательность крупных неровностей почвы:

Те древние философы, мудрецы еще пред Аристотелем, о которых она упоминала: Ксенофан, Анаксагор, Демократ. Перед выездом я проверил в библиотеке академии Лабиринта. Это правда, они знали. Ксенофан утверждал, что миров бесконечно много; точно так же и Демократ: бесконечность миров, рождающихся и гибнущих, из бесконечности атомов, что движутся и образуют Землю, Воду, Воздух, Огонь. Анаксагор провозглашал истины, которые, по сути своей, оказались предсказаниями: что Луна населена, с ее горами, долинами, пустынями и гротами. Но он же провозглашал и зофические истины: что первые животные родились из сырости, тепла и Земли.

Все это давно уже было сказано и записано, когда-то уже было очевидным; почему же я удивляюсь? Все-таки, труднее всего принимать унижающую очевидность, сломить собственную гордость. Если Иллее удалось навязать Луне собственную морфу, против оставить ее Земле — Центру Вселенной, так что теперь имеется два центра, две иерархии сфер Материи, и мы можем путешествовать по поверхности Луны, притягиваемые к ее внутренности, а не к сфере ге Земли… почему же только два центра, почему не три, четыре, пять? Следующего кратистоса выгоним на Венеру! Еще одного — на Юпитер! Так почему бы не существовать иным Центрам, иным Целям и другим Телеология за голубыми пределами Земли? В бесконечности миров, что нарождаются и гибнут. Они существуют.

Нас унизили. Одно из множества различных совершенств — чего стоит такое совершенство, чего стоит такой Бог? Возможно, душа и дает нам самосознание, но воля к жизни приходит откуда-то снаружи: от горячего тимос, чувства гордости имеющейся Формой или только представляемой, к которой мы стремимся. Гордости от того, что не склоним шеи; что поднимемся из грязи в тысячный раз; что нам известно — из двух совершенств наше всегда лучшее. Я чувствую, как нарастает во мне этот огонь. Не нужно было ей травить меня своим ядом, не нужно мне и пыра в крови. Я сам себя соблазнил. Знаю, куда стремлюсь, какого себя выбираю, что меня притягивает, и где располагается мое совершенство, конечная полнейшая форма, от которой не могу, не желаю, не отвернусь. Кратистоубийца! Ради этого я родился, это моя энтилехия. Я уже живу гордостью этой морф. Это не гордыня. Свое место я знаю. Кратистоубийца! И я сделаю это.

* * *

Перевернутая Тюрьма располагалась на дне кратера диаметром более семи стадионов. Этхерная Пытка непрерывно кружила над склонами кальдеры, отсекая Тюрьму и адинатоса в ней от остальной Луны. На северном хребте кратера высилась сторожевая башня; с нее, над вечнокружащей Пыткой спускали с помощью блоков железный помост, по которому софистесы, осужденные и кандидаты в кратистоубийц спускались в ауру арретеса. В башне вот уже два года жил Акер Нумизматик, давний софистес Лабиринта, один из многих, допущенных Госпожой к тайне. Понятное дело, что сторожил не он; стражниками были пятеро Всадников Огня.

В тот день Акер проснулся, сотрясаемый судорогами, с головой, лопавшейся от протяжного, басового звука, который заставлял дрожать все металлические и стеклянные предметы в башне. Стоны адинатоса распространялись по Луне медленной волной, проникая сквозь любую материю и давя на умы. Акер поднялся и с ругательством подошел к окну. Иногда можно было увидеть этот звук: он формировал в плотном пыре морщины, вдоль которых выгорали потрясенные архе Огня. Но на сей раз софистес увидел лишь один отдаленный ливень пламени; небо над тюремным кратером оставалось чистым.

Иной свет привлек взгляд Нумизматика. Слева, над склоном, по Дороге Героев перемещалось пятно серебристого сияния. Он прищурил глаза; как обычно, оптикум где-то забыл. Позвонил доулосу — так или иначе, в Тюрьму прибывают какие-то гости.

Акер Нумизматик под старость выбился из лунного цикла сна и бодрствования и — как это часто случалось с пожилыми луня нами — вернулся к самой первоначальной морфе, к ночам и дням, отсчитываемым в часах; и чем больше ему становилось лет, тем меньше часов заключалось в этом цикле. Спустившись на первый этаж башни, он застал на ногах только одного гиппыреса, ритера Хиратию; остальные еще спали. Хиратия как раз надевала доспехи, о гостях ей было уже известно. Акер отдал приказы немногочисленным слугам, чтобы те подготовили помещения и холодные закуски для визитеров. Как правило, это были софистесы или гегемоны, прибывающие для того, чтобы познакомиться с врагом. Уезжали они еще до того, как Акер успевал пару раз вздремнуть и проснуться. Правда, иногда они все для него сливались в одно.

Он вышел на террасу под подъемниками помоста. От глубокого, монотонного стона адинатоса цепи макины позванивали.

В первый раз его заметили на Низшей Стороне, уже в границах короны Госпожи — но по этой причине он не был нисколько человечнее. На основании вступительных рапортов — когда люди на самом деле и не знали, о чем рапортуют — вычертили его маршрут. Продолжение этой вычерченной на карте линии указывало прямиком на Четвертый Лабиринт.

Происходило это уже после первой крупной стычке с адинатосами, впоследствии названной Марсианской Битвой, хотя в то время Марс находился аккурат на противоположной стороне собственной сферы, на низком эпицикле. Ничего удивительного, что все событие было интерпретировано как разведка перед генеральным ударом адинатосов на Абазон. Гиерокхарис направил против разведчика Искривления значительные силы, целый эннеон, то есть, девять триплетов гиппырои. Тем не менее, Госпожа по какой-то — известной только Госпоже — причине запретила атаковать адинатоса непосредственно. Поэтому, в страшной спешке собрали астромекаников, кузнецов этхера, текнитесов искусства звездной резьбы. После занявших целую неделю попыток, адинатоса замкнули в ураноизоидной Пытке и потащили с трудом на Обратную Сторону, в Перевернутую Тюрьму.

От каждого живого создания, каким бы глупым и примитивным оно не было, следует ожидать человеческой реакции, хотя бы на боль и увечья; никто ведь добровольно не возобновляет самоубийственных действий. Но в адинатосе не было человеческого хотя бы настолько. Пытку сплели из пуринического этхера, сконденсированного в облако из миллионов мельчайших лезвий, циклическую бурю белых игл, заноз и ножей. Адинатос неустанно напирал на нее, как бы пытаясь Искривить чистый этхер. Пытка секла его, разрывала, дергала. Тогда он отступал, разбитый на длинные ленты хаоса, чтобы потом собраться — словно весенняя гроза, столь же неумолимо и в монотонно нарастающем темпе, под звуки той самой раздражающей уши какофонии — пока не приходил момент очередной атаки; и так без конца: Хаос, осужденный на Мучения.

Попивая ледяную кахву, софистес оценивал сегодняшние формы теней, наклон скал и расположение облаков желтого дыма. Иногда перемещения адинатоса были заметны только лишь путем сравнения показаний часов, расположенных вокруг кратера, и благодаря анализу тончайших изменений наклона орбиты Пытки. Иногда они вообще были незаметными. Источником извращенного удовлетворения Акера было то, что несколько раз ему удалось предвидеть поведение адинатоса, вопреки показаниям статистических наблюдательных таблиц. И всякий такой раз другие софистесы и гиппырои поглядывали на Нумизматика с растущим подозрением. Он хохотал про себя, выхватывая эти их укладочные взгляды — кто заметит первую какоморфию у брюзгливого старика? Он не удивился бы, узнав, что они принимают между собой ставки. Пожилые люди более всего податливы на внешние деформации — слабая Форма, слабое тело, здесь не поможет даже наилучший текнитес сомы; все распадается, гниет, дегенерирует: мышцы, зубы, волосы, память, личность. Нумизматик глядел на Тюрьму над краем холодной чаши. Это будет, возможно, и не самый лучший конец, но, по крайней мере, не банальное завершение старости. В библиотеке Лабиринта он читал про земных дикарей, которые выносят уже ни на что не способных стариков на пустоши, где оставляют в качестве пищи пожирателей падали. Если только старики ранее не отправятся туда по собственной воле.

В башню вернулся еще до того, как начало першить в горле. Гости уже прибыли. Акер застал Хиратию в поклоне перед высоким землянином в белой одежде, темноволосым аристократом со взглядом хищника, который в этот момент подносил к ноздрям трубку с какой-то белой субстанцией. Землянин не обратил на Хиратию ни малейшего внимания. Сопровождавшие его Всадники Огня уже расходились по башне, оглядываясь на него в дверях; на них он тоже не обращал внимания. Остался лишь один, в около-шлеме гегемона. Именно он и кивнул Акеру.

Отдав чашу доулосу, софистес подошел, преувеличенно волоча ногами.

— Эстлос Иероним Бербелек, по желанию Госпожи, — сказал гиппырес. Он никак не указал на землянина, но Форма была очевидной.

— Еще один? — спросил Акер и окинул Бербелека оценивающим взглядом.

Землянин перехватил этот взгляд и криво усмехнулся.

— Быть может, сначала покончим с делом, а вежлив остями обменяемся, когда вернусь. Туда?

Нумизматик втянул воздух сквозь зубы.

— Не слишком удачное время. Сегодня, похоже, он обеспокоен…

Бербелек переждал молчание софистеса.

— Не слышишь? — прибавил Акер, когда протяжный стон снова прошел по внутренностям башни. Доспехи гегемона и Хиратии запели в резонансе.

— Удачное время, — сказал Бербелек.

Он застал Нумизматика врасплох, когда склонился и осторожно сжал его за плечо.

— Не бойся, — шепнул он софисте су на ухо. — Я ничего ему плохого не сделаю.

И вышел на террасу.

Гиппырои поспешили за ним, гегемон первым. Акер на половине шага заколебался, свернул в боковой коридор, открыл металлический шкаф и вынул этхерный аэромат, с вибрирующей макиной под мышкой прошлепал через боковой выход под тень поднятого помоста.

Все стояли возле ступеней. Хиратия по знаку землянина поспешила запустить тяжелый механизм, спустить на зубчатые колеса внутренние перпетуа мобили. Бербелек с гегемоном молча глядели над обожженными стенами вовнутрь Тюрьмы, в средину серебристого круга Пытки. Бербелек закашлялся.

Акер подал ему аэромат. Землянин несколько раз обернул его в ладонях. Нумизматик уже открывал рот, когда Бербелек быстрым движением натянул капюшон на голову и затянул ремни. Ураноизоидные вихри начали нагнетать горячий Воздух прямо ему на лицо.

Опускаясь, помост грохотал и скрежетал. Иероним по плотнее завернул свое длинное, волочащееся одеяние и вошел по восьми ступеням между толстыми цепями. Помост уже приближался к уровню почвы. Акер вспомнил о внешних аэроматах башни и на мгновение отступил в сени, чтобы открыть поддув воздуха на террасу. Когда он вернулся, помост опустился уже до конца (скрежет и грохот прекратились), а Бербелек быстрым шагом маршировал по крутой наклонной плоскости в глубину кратера. Он прошел над тихо шумящей Пыткой, прошел над Первыми Часами и перескочил на холмик из шлака на склоне; белые полы распахнулись, человек приземлился, присев; на ткани остались длинные черные полосы. Иероним не оглянулся, быстро сбегая вниз по склону. Гиппырес вновь привела в действие тяжелые макины; помост начал подниматься.

Стояли рядом с закопченными стенами — Акер, гегемон и Хиратия — глядя в дну точку. Белая фигура добралась до дна кальдеры и свернула к темному облаку пыли и дыма, клубящемуся к юго-западу от средины углубления.

— Откуда эта пылевая буря? — спросил гегемон. — Мне хотелось, наконец, его увидеть.

— Но ты же видишь, видишь, — рассмеялся Нумизматик.

— Я вижу лишь клубящийся на ветру мусор.

— Потому что нас не охватывает аура арретеса. Гляди на эстлоса.

Землянин находился в паре десятков пусов от границы пыльного облака. Следовало бы ожидать, что вихрь поначалу захватит одежду, но с ней начало происходить нечто иное: утратила единый цвет, черные полосы расползлись пятнами всех оттенков серого; затем она утратила форму: рукава, полы, отброшенный за спину капюшон — с каждым очередным шагом Бербелека это начало накладываться одно на другое, смешиваться, разрываться, вихрь пестрых тряпок, под конец все это даже утратило фактуру ткани, и землянин шел, одетый в такие же клубы пыли-не-пыли, окутанный вуалью все-цветного дыма, как и тот, к кому он приближался, а по сути, уже был на его границе, уже касался его, рукой, головой, пятой — вошел, исчез.

Гегемон громко вздохнул.

— Хана.

Акер искривил голову.

— Тени вокруг него укладывались хорошо; подождем.

Гегемон фыркнул алыми искрами.

— Веришь в подобные вещи? Может еще и гадаешь по отражению антоса в воде и на ветру? Софистес!

Нумизматик прижал искривленный артритом палец к губам.

— Плутарх рассказывает, как философ Анаксагор пробовал излечить своего приятеля, гегемона Перикла от веры в суеверия. Так вот Периклу принесли барана, родившегося только с одним рогом. Находившийся в лагере ясновидящий Лампон быстро прочитал этот чудесный знак и предсказал Периклу победу и наивысшую власть. Раздраженный этим Анаксагор приказал расколоть череп однорогого барана. После этого он объяснил всем собравшимся, каким образом подобная аномалия появилась по естественным, анатомическим причинам. Конечно же, он был прав, и все согласились с его объяснениями, а ясновидящий Лампон ушел в бесславии.

Акер говорил очень медленно, хрипло протягивая слова и, время от времени, сплевывая со стен, что лишь усиливало нетерпение огненного ритера, этхер его доспехов перескочил на чуточку высшие эпициклы.

— Ну и?

— И вскоре после того Перикл сделался верховным правителем, — сказал Нумизматик.

— Никогда не могу сказать, когда ты выдумываешь, — буркнула Хиратия.

Со дна кальдеры понесся новый стон; доспехи гиппыресов ответили своей музыкой.

Гегемон сделал жест, отгоняющий злой глаз.

— И он непрерывно так воет?

— Ммм… Не думаю, чтобы это был его голос.

— Что?

— Понятное дело, другие софистесы со мной не соглашаются. Но мне кажется, что звук вообще не принадлежит его морфе. Точно так же, как не принадлежит пол — то есть, на самом деле мы не имеем права говорить «он» или «она» — не принадлежит язык общения, не принадлежат руки, голова, кровь, кожа, наверняка — тело вообще: телесность, это признак земной морфы. Не уверен я и в том, помещается ли в морфе адинатосов смерть. И, конечно же, жизнь, так. Не знаю, можно ли в их ауре говорить, будто бы кто-то живет или не живет. Не знаю, можно ли вообще говорить о единственности и множественности: что он один или что их много. Ни то, ни другое. Время, пространство — что это находится вот тут и вот тут, что это происходит тогда-то и тогда-то — это ведь тоже человеческие категории, земных сфер. Чем дольше я его исследую, тем глубже отступаю в неуверенность. Необходимо отказываться от очевидности человеческой Формы, если желаешь дойти до истины. Например, пять стихий — Земля, Вода, Воздух, Огонь, этхер — они образуют основы Материи в земных сферах, но за пределами постоянных звезд, там мир может быть выстроен из чего-то совершенно иного. Часть из тех осужденных мы посылали сюда, вниз именно для того, чтобы они попробовали нам принести образцы оригинальной Материи адинатоса.

— Принесли?

Быть может, мы бы больше узнали из наблюдений за переходными формами, за тем фронтом столкновения Форм, который должен разлагать керос до самых костей, там, на Земле, на границе их плацдармов, где земные Субстанции сворачивают к арретесовым Формам, а не наоборот. Когда чувства отмечают нечто больше, чем полный хаос.

— Когда мы подходили за Марсом к их флоту…

— Флоту, говоришь. И уж наверняка хорошо помнишь, что видел флот.

— Нууу…

Нумизматик указал пальцем на дно кратера.

— Скажи, что ты видишь.

— Адинатоса.

— Нет. Скажи, что видишь.

— Облако пыли.

— Разве это пыль? Разве это облако? Скажи, что ты видишь.

— Нечто, что выглядит, как облако пыли.

— Ты думаешь: пылевое облако похоже на это. Но раньше, отступи на шаг раньше от этой мысли — скажи, что видишь.

— Не знаю!

— Как ты не можешь знать, что видишь? Ослеп?

— Не могу назвать!

— Почему?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Никогда раньше не видел, так что, могу только сравнивать. С чем могу ассоциировать. Туча пыли.

— Но ведь назвать можешь. Как ты называешь то, чего раньше никогда не видел и не можешь описать?

— Арретес. Если не могу описать…

— Ты видел когда-нибудь подобный камень? Откуда тебе известно, что это камень?

— У него форма камня.

— Ага! А вот это?

— Понял. Это не имеет формы.

— Что было пред Формой?

— Хаос.

— Так каково единственное имя всего того, что по-настоящему чужое?

— Хаос.

— Что ты видишь?

— Хаос.

— Что видишь?

— Хаос.

— Что видишь?

— Хаос, хаос.

Басовый стон на мгновение затих, после чего раздался снова.

Доулосы принесли на террасу поднос с пирожками, фруктами и вином. Гегемон снял около-шлем и положил его смотровой площадке стены, между кубком и кувшином.

— Не понимаю, как может существовать полностью аморфная Субстанция.

— И не может. Он обладает Формой, своей Формой. Просто, мы не в состоянии ее распознать. Погляди на небо. Если бы родители тебе не рассказали, знал бы ты, что эти несколько звезд — это Орион?

Гегемон выпил, снова долил себе вина.

— Гмм. Если мы не в состоянии увидеть их Форму… Откуда же нам известно, замечают ли они нашу?

— Это нам неизвестно. Но, — Нумизматик снова поднял палец, криво усмехнулся, — это они к нам прибыли.

Мрачный стон опал еще на половину гармонии. Зазвенели миски, кувшины и кубки.

— И все же, — отозвалась Хиратия. — Я же слышу в его голосе тоску, страдание, злость, печаль.

— Это не его голос. Тебе только кажется.

— Клавдий тоже это слышит, — упиралась ритер. — В следующий раз он привезет лиру, так что можно будет сыграть; в этом есть какая-то мелодия; сыграет, тогда сам убедишься.

— Фукидид Третий, Готские войны. Той ночью Замас и Илоксас по прозвищу Еуэксис решили неожиданно атаковать лагерь готов. Сняв тяжелые доспехи и покрыв лица грязью, они прокрались со своими людьми через болота. Никто их не заметил. Они уже видели костры неприятеля, слышали их голоса. Услышали они и песни, которые пели ночью варвары, чтобы не поддаться сонливости. Замос с Иоксасом, понятно, не понимали тех диких баллад, тем не менее, их сердца задрожали в холодной ночи, и воины заплакали беззвучно в темноте. На рассвете, когда Замос подал знак, они налетели на готов, которых застали врасплох. Хроники не упоминают, чтобы кто-то из варваров выжил.

— Есть!

Хиратия бросилась к машине, в скрежете и грохоте опуская длинный помост.

Назад он уже шел медленнее. Был голым, под натянутой кожей четко выступали ребра. При этом он останавливался, сгибался в половину, плевал и кашлял. От аэромате не осталось и следа. Волосы были всклокочены, на руках кровь. В левой руке он сжимал стилет с пламенным лезвием.

Спрыгнув со ступеней на террасу, долгое время стоял и шумно дышал, втягивая в легкие теплый аэр. При этом переводил дикий взгляд с гегемона на Хиратию, затем на Акера и назад. Пальцы на рукояти стилета были сжаты настолько сильно, что дрожала вся рука.

Софистес внимательно осмотрел тело Бербелека. Смена пигмента на левом бедре, дополнительная кость над правой ключицей и небольшой язык пламени, дрожащий на лбу — но это и все.

Гегемон сделал шаг к землянину, искры возбуждения с шипом стреляли под этхерным доспехом.

— Ты видел его, эстлос? — атаковал он. — Как выглядит? Ведь хоть что-нибудь сказать можешь? Он хоть тебя заметил? Эстлос!

Бербелек замахал руками, в том числе и той, что со стилетом. Все отступили на шаг. Но перед тем он успел зацепить краем ладони о около-плечник Хириатии, из раненной руки брызнула кровь. Похоже, Бербелек этого вовсе не почувствовал. Он засмотрелся на гегемона, наморщил брови, замигал. Открыл рот, только не издал ни единого звука.

Акер Нумизматик медленно подошел к нему, положил искривленную артритом ладонь на плече высокого мужчины.

— Спокойно, — шепнул он. — Потихоньку. Все вернется. Ты все вспомнишь. Слова в тебе, память в тебе, в тебе же и эстлос Иероним Бербелек, вернется. Пошли.

Эстлос Бербелек гневно дернулся. Дрожь охватила все его тело, вибрации достигали пика резонанса. Бербелек еще раз шевельнул губами и заорал:

— Сто девяносто четыре! Сто девяносто пять! Сто девяносто шесть! Ну, чего стоите? Пускай кто-нибудь меня осмотрит! Есть у вас здесь какой-нибудь демиургос сомы? Или, хотя бы, медик? Омиксос, в квартиру, сейчас упаду с ног. Налей мне этого вина. Когда Ведьма возвращается в Лабиринт, послезавтра? Что за дело с этими часами? Ты, старик, кто такой, как зовут?

— Акер Нумизматик, господин, софистес Лабиринта, у твоих ног.

— Вот теперь пришло время на вежливости. Эстлос Иероним Бербелек, Стратегос Луны. Чувствую, сейчас вырву, видно, что-то там глотнул, чувствую, как шевелится в желудке. Еще вина. Акер, расскажи мне все, что о нем узнали, и все, о чем только догадываетесь. А теперь отодвинься. О Боги, какое же дерьмо…

* * *

— Госпожа.

— Встань.

Встает.

Земля, зеленый лампион, висит над самым Лабиринтом, над огненной живой изгородью и под спиральной вечно-макиной, точно напротив пана Бербелека; он поднялся, откинул голову, поднял глаза и теперь мигает, наполовину ослепленный. Это его раздражает, он кривится в гневной гримасе, дергается в потоке света, словно пришпиленное к матовому полумраку насекомое.

— Спокойно. Покажись мне. Так. Вижу, не осталось и следа. Ты именно тот, кого мы искали, Иероним.

— Моя цена тебе известна.

— Не бойся.

Пан Бербелек издевательски смеется.

— Присядем. Я всегда любила пруды, предпочитая их ручьям. То, что неподвижно, в большей степени остается собой, чем находящееся в движении. Не желаешь ли прогладиться? Это пуринический гидор, выпей.

— Уже пил.

— Ты сопротивляешься, это хорошо. Знаешь, что это было первым, что обратило ее внимание.

— Шулимы?

— Да. Легенда о стратегосе, что сломил морфу могущественнейшего кратистоса Земли. Ведь если кто-либо подобный не устоит под Формой арретеса, если он не нанесет удар кратистосу адинатосов — то кто?

— Ты. Другой кратистос.

— Ах.

— Только вот ваша жизнь слишком ценна, правда?

— Я. Ну да, естественно, встану на битву. Но знаешь, каковым будет мое сражение: Форма против Формы. В этом меня никто не заменит. Но кто-то должен приблизиться и уничтожить Материю.

— Нам не известно, умирают ли они вообще.

— Но, наверняка, существуют, раз существуют; и не существуют, раз не существуют.

— И мы не знаем, имеется ли здесь только один кратистос.

— В этом мы тоже можем быть уверенными. Мои астрологи следят за движениями планет. Ведь антос Арретеса искажает и Форму этхера, при этом меняются эпициклы небесных тел. Таким образом астрологи прослеживают перемещения их флота по звездному небу. И имеется только один фокус возмущений небесной гармонии.

— Их там может быть двое, трое.

— Два кратистоса в одном и том же месте? По определению — они не были бы кратистосами. Так или иначе, тебе нужно будет убить Самого Могущественного.

— Возможно, второй высадился на Земле.

— Это был первый вопрос, с которым я послала туда Лакатойю. Проверить дальность, силу и скрепленность в керосе плацдармов арретесов на Земле. Явно, что они высадились там значительными силами, не исключаю демиургосов и текнитесов, но никакого кратистоса с ними нет. Просто — просто они обживаются.

— Табак.

В этом пруду живут маленькие пырыбки с ярко мерцающей чешуей. Пан Бербелек следит за их совместными перемещениями, за танцем небольшой стайки. Форма волны подводных огоньков и ее скорость соответствуют высказываниям Госпожи. Как только она замолкает на длительное время, пырыбки застывают в бесцельном дрейфе, и стайка распадается на десятки отдельных струек жара.

— Когда атакуем?

— Когда я буду уверена в победе.

— Он сильнее?

— Такое возможно. Но проблема в том, что, как бы не маневрировать, сколько бы гиппырои я не выставила, и сколь великий стратегос нас бы не вел — в космосе, на небе я одна не окружу адинатосов, чтобы они не смогли сбежать из-под моей морфы. Их необходимо замкнуть, по крайней мере, с четырех сторон.

— Если бы я…

— Если они сбегут из-под людского антоса, ты ничего не сделаешь. Возможно, единственный твой шанс — это удар, нанесенный именно под Формой жизни и смерти, хрупкого тела и драгоценной крови.

— Так что?

— Именно такой была вторая цель Шулимы: деликатно проверить готовность других кратистосов к участию в наступлении против адинатосов. Ты должен понимать, насколько сложная и рискованная такая миссия. К Шулиме отнесутся серьезно, зная лишь то, от кого приходит, кто она такая; а как только узнают — ее убьют еще до того, как она успеет что-либо сказать.

— Из этого делаю вывод, что особых успехов она не достигла.

— Ты должен понять натуру ситуации. Это гордиев узел, которого не разрубит никакой Александр. Кратистос, покинувший Землю, после возвращения должен будет заново сражаться за каждый пус кероса, захваченного в короны соседей сразу же после отступлению его короны. Короли и народы его земель падут жертвой соседних властителей и цивилизаций. Так что нечего и думать о таких договорах, клятвах, перемириях — таков естественный порядок вещей. Гляди, как вода стекает вниз и заполняет пустые углубления; так сила заполняет всяческий недостаток силы, то есть — слабость. Никто из кратистосов добровольно не отправится в Изгнание, только лишь потому, что звезды, аккурат, чуточку изменили свои пути на небе.

— Но если бы ты им сказала, как ситуация выглядит на самом деле… Сказала уже кому-нибудь из них?

— Пока что я запретила ей выдавать свое тождество. А как ситуация выглядит на самом деле, мой дорогой Иероним?

— Форма человека может поддаться уничтожению. И не будет больше людей, одна сплошная какоморфия.

— И это должно было бы их встревожить?

— Не смейся. Тебя же это тронуло.

— За этот крик заплатишь мне кровью. Ох… Тронуло ли это меня? Это в мою корону они вторглись. Я защищаюсь. Так что да, это меня тронуло.

Кровь расплывается в хрустально прозрачном гидоре тяжелым, мясистым красным пятном, как будто бы это некий живой организм со средины выедал внутренности Воды. Красные щупальца чудища гонятся за жар-рыбками, а поскольку Госпожа молчит, багрянец догоняет и поглощает некоторых из них.

— Для начала, у тебя есть Король Бурь, — отдышавшись, говорит пан Бербелек.

— Для начала.

— И, возможно, Урвальд из Земли Гаудата.

— Возможно.

— Наверняка, Шулима установила какие-то контакты. Я знаю, что разговаривала с Чернокнижником.

— Ты все еще не мыслишь, как стратегос. Допустим, каким-то чудом я соберу этих несколько кратистосов, и вместе мы вдавим адинатосов в керос. Что увидят остальные кратистосы?

— Лунную Ведьму во главе могущественного союза. Да, ты права, Седьмая Война Кратистосов.

— Я же говорила: гордиев узел.

— Тогда чего мы ждем?

— Оказии. Исключительного момента, стечения обстоятельств, которое всех застало бы врасплох. Когда живешь тысячи лет, начинаешь ожидать неожиданного; в конце концов, любой шанс придет к тебе по собственной воле и спокойно положит тебе голову на коленях. Нужно только терпеливо ждать.

— Ты говоришь о десятках лет.

— Да.

— Или сотнях.

— Да.

— По-моему, я знаю третью цель Шулимы: продолжать поиски, поиски моих преемников.

— Иероним, Иероним.

— Вы такие ужасно терпеливые, готовите оружие, не зная, а воспользуетесь ли им вообще; этот или только пятый, десятый, сотый, лишь бы иметь кого-нибудь под рукой, когда шанс наступит; а тем временем: острить его и чистить, чтобы не заржавело. А если я не захочу ждать? Собираешься пленить меня здесь? Что? Я обманулся бы и поверил тебе. Ты можешь иметь стратег оса, а можешь — послушного пса, но не того и другого в одной Форме. Так на что рассчитываешь? О, вне всякого сомнения, она твое дитя, Жестокая Мать, несколько более слабым, но верным. Я знаю вас. Познал вас.

Ее кожа в прикосновении удивительно холодная; это нормальная температура человеческого тела, но на Луне застает врасплох, словно обжигающий лед.

— Откинь голову, гляди вверх, разве тоска не сжимает твоего сердца от одного только вида? Ох, ведь ты знал, что придется заплатить за каждое мгновение гордости.

Бешеный осьминог крови атакует пырыб; багровое чудище мутит пруд, эта вода уже не чистая, кровь стратег оса в кружении антоса принимает форму ворожбы — вот чей только это антос, кому ворожит, зачем эта жертва…?

— А теперь уже иди, иди, затеряйся в Лабиринте.

Идет.

* * *

Поскольку ритуал является самой сильной формой, двор имел вид треугольника. Звери выходили с севера, танцоры ожидали под южной стеной. Их натертые горячими маслами тела лоснились в блеске вечномакины, приводящей в движение эту часть Лабиринта. Пан Бербелек приостановился на мгновение на второй террасе, под алыми арозами сада, проплывавшего как раз над двором. Публика свистела и хлопала в ладоши, когда танцоры перескакивали над страшными животными и заново организовывались в новые формации еще до того, как чудовища успевали снова набрать разгон. Играла музыка. Пан Бербелек нервно царапал шрам на шее; прикосновение кируффы, пускай и сотканной из легчайшего земного шелка, к тому же и не застегнутой, раздражал распаленную кожу. Продавец жар блок убрался с дороги, лишь только перехватил его взгляд. Пан Бербелек шел в туче холодного гнева; бродячие собаки, о которых он даже и не подумал, чтобы отогнать их пинком, убегали, скуля, будто их ударили. На третьей террасе происходили танцы другого рода, хотя и под ту же самую музыку. Здесь он тоже приостановился — эти движения и ритм были ему незнакомы. Лунные обычаи сохранили в себе нечто из натуральной дикости и жестокости, которые предшествовали времена цивилизации и кратистосов, и следы которых невозможно стереть из Формы человека. В тени, под деревьями, продавцы разливали в этхерные кубки и чаши пылающее вино. Здесь, в свою очередь, на мягкой траве и теплой земле, танцевали босиком под мелодии флейт, барабанов и китар. Какое-то торжество, свадьба, рождение, молитва Госпоже, праздник плодородия? Распознать не удавалось, он был здесь чужим. Светловолосая лунянка в непристойно короткой юбке, открывавшей чуть ли не половину икры, протанцевала к пану Бербелеку, присела в легком реверансе, заговорщически улыбаясь, и потянула его в центр круга. Это было настолько неожиданно и настолько не соответствовало его нынешней морфе, что он инстинктивно поднял руку для удара, но с огромным усилием сдержался. Женщина показала ему движения, повела под музыку, в какой-то степени даже навязала ему собственную Форму, что Иероним даже ответил сухой усмешкой на ее улыбку. Они лавировали между других танцоров. Женщина присматривалась к землянину с возбуждающей наглостью — широко раскрытые, немигающие глаза и таинственная усмешка. Через минуту пан Бербелек уже перестал отсчитывать шаги и отмерять про себя ритм. Вокруг ее левого соска кружил этхерный перстенек, в столкновении с белым шелком кируффы издающий протяжный свист и пробуждающий в ткани волны невидимых искр, дополнительно раздражавших кожу Иеронима. Потом они пошли под пепельные деревья, где он выпил пламенного вина. В медленно вращавшемся кратере кубка смешивались жидкость и огонь, не до конца различимые, так что Иероним до конца не был уверен, что же стекает по его гортани. Он даже не вспотел. И тут дрожь прошла по его спине. Светловолосая лунянка прильнула к его боку, поцеловав его в щеку, еще до того, как он успел повернуть голову, подняла к своим устам его руку и укусила в запястье, тут же присосавшись к ране. Пан Бербелек повалил женщину на землю, облил огнем. Та лишь усмехалась, облизывая губы.

— Она пометила тебя, вошла тебе в кровь, всегда вас узнаю, ты умрешь ради нее.

Пан Бербелек пнул ее и, не оглядываясь, ушел.

Та что-то еще кричала вслед, но он не понимал слов, искаженных лунным акцентом.

На четвертой террасе было немного людей, здесь уже начинались лабиринты жилых беседок. Музыка осталась за паном Бербелеком, он стряхнул с себя ее форму. Начал шепотом ругаться по-вистульски. Замолк, лишь прижав раненное запястье к губам — намерение было другим, но точно так же пил горячую кровь; соленая, железистая мазь клеилась к языку. Нет, теперь уже поздно, яда Иллеи не отсосешь. Он шел, глядя на небо, пытаясь выстроить в голове спутавшиеся созвездия вечномакин по отношению к Земле и пытаясь вычислить, где, в связи со всем этим, находится теперь Амазонская Спираль, квартал в четвертом Лабиринте, где своей рощей владеет Омиксос Жарник — ибо именно там остановился пан Бербелек на время визита у Иллеи Потнии. Или, возможно, до конца жизни. Плененный! Стратегос Луны, ха-ха! Он сплюнул кровью.

Пляски небесных перпетуа мобиле окончательно закружили ему голову, присел в первой из открытых беседок. В их заросших паровыми вьюнками стенах были оставлены отверстия для каменных блоков с вырезанными на плоской вершине шахматными досками; фигуры ждали, расставленные на своих позициях. Это был Лабиринт Шахматистов. Едва пан Бербелек присел, в отверстии над каменной доской появилась худая детская рука. Иероним поколебался, но сунул руку в карман и бросил мальчишке (а может и девчонке) самую мелкую иллейскую табличку.

В шахматы можно играть двумя способами: с противником или с его фигурами. С противником играют лицом к лицу, человек против человека, воля против воли, расположение фигур в этом случае представляет собой лишь отражение степени подчиненности одной формы другой. Понятно, что разум и опыт играют свое значение, но они остаются на втором плане, не они решают.

Но можно играть против фигур, против абстрактной стратегической проблемы, представленной перед тобой на шахматной доске — неважно, кем, возможно, что и никем, миром, с превратностями которого сражаешься вслепую, не спрашивая о Причине и Цели. И в игре по этому, другому способу, значение имеет только разум; таким путем раб может победить кратистоса. Посыльный бегал в лабиринте шахматных беседок, перенося ходы с разделенных между собой досок. Партии складывались, вероятнее всего, в соответствии с системой занятых мест и актуальной конфигурации сопряженных с ними вечномакин Лабиринт. Наверняка партнеры в игре менялись между очередными партиями. Прижав амулет к носу, пан Бербелек легко выиграл первые две партии; в третьей пошел на уничтожение, приканчивая противника в зажиме между двумя эле фантами; в четвертой белые сдались ему еще в дебюте; пятая партия была самой сложной: оба игрока действовали чрезвычайно осторожно, многократно страхуя каждую фигуру и выстраивая многоэтажные ловушки; пан Бербелек забылся в игре, он забыл про горящие раны, про страшную Госпожу и нечеловеческую Форму, Искривляющую мир — вновь перед собой он видел лишь чистую и ясную стратегическую проблему, вызов для ума и увлекательную красоту логической конструкции, именно такую красоту он обожал, именно такую красоту творил, четкое и блестящее ваяние внутри собственного разума, логичные меканизмы неизбежной победы; победил он и теперь; а шестая партия — очередная безжалостная резня.

Посланец в седьмой раз вытянул руку (интересно, это тот же самый ребенок?), но пан Бербелек уже не нашел в кармане табличек. Вновь он поднес к ноздрям белую трубку, оперся о скелетную стенку, украшенную раскаленными вьюнками, откинул голову. Земля засветила прямо в глаза. Луна пролетала как раз над Азией, лохмы серых облаков заслоняли Дзунгуо. Посланец вернулся непрошенный, бросил на шахматную доску свернутый листок: Вызов от мастера Геминеса, личный реванш, приглашение Незнакомцу. Беззвучно засмеявшись, пан Бербелек спрятал его в карман.

Можно играть двумя способами, и хорошо еще, что вовремя вспомнил, что стратегос — это некто больший, чем только вождь с победной Формой порядка, отваги и подчинения. По сути своей, стратегос разыгрывает битвы всегда в одиночестве, в своей голове, сам с собой, и именно там либо побеждает, либо проигрывает. Любая проблема, когда она извлечена из чужой морфы и заново составлена в собственных мыслях, может быть решена и преодолена — как и любая шахматная атака этих невидимых игроков. Неважно, с кем здесь он играет, мог бы играть даже с Госпожой, и тоже бы победил.

Поочередно он коснулся своих шрамов, словно выполняя очищающий ритуал, молитвенный жест — сломанный крестьянский крест. Все в последнее время проливают и сосут его кровь, словно из жертвенного вола. Неописуемый людскими словами аромат амулета прожигал мозг пана Бербелека. Глаза наполнялись слезами, он замигал, зеленое пятно расползлось по черному небу. Ну, и скажи мне, Иероним, откуда у тебя эта печаль, откуда этот гнев, почему так бесишься? А на что ты рассчитывал? Не веди себя словно ребенок. Никто тебе ничего добровольно не подарит. Понятно, что ты не можешь верить ни Иллее, ни Вечерней Госпоже. Врагами являются все, разница состоит лишь в том, что некоторых врагов уничтожают, а других используют для уничтожения первых. Поставь перед собой цели и вычерти план. Нечто, что одинаково хорошо сработает под любой Формой. Ты же можешь это сделать. И не раз это делал. Ты для этого создан, это лежит в твоей природе. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать; отлично. Вот что представляет собой головоломка. Сейчас же…

Кто твой наибольший враг?

Ο

КАК СТРАТЕГ

— Вызов, перед которым мы стоим, по сути своей, сводится к одной проблеме: каким образом заставить выступить против адинатосов всех кратистосов Земли, причем, не под твоим командованием, а по их собственной инициативе. Выступить должны все, во всяком случае — большинство из земель тесного раздела кероса: из Европы, Азии, северной Африки. Анаксегирос и Урвальд приветствовались бы, но их участие совсем не обязательно: они безопасны в своем удалении, и в этом своем отдалении они не угрожают немедленным заполнением пустоты после чужих аур. И командовать не можешь ты сама или кто-либо зависящий от тебя непосредственно, чтобы это, ни в коем случае, не выглядело попыткой навязать твою волю. Собраться они должны самостоятельно, словно пыровник, спонтанно спускающийся по орбитам ураноизы. Что-то должно их привлечь, какая-то цель. Тогда задаем себе вопрос: какие примеры подобных событий известны нам из истории? Ну, хотя бы события, которые привели к твоему Изгнанию. В какой-то момент против себя ты имела всех; во всяком случае, никто не занимал открыто противоположной позиции. Они объединятся, когда почувствуют, что угроза направлена непосредственно против них. Это очевидно. Но очевидным является и то, что мы не можем ждать того, когда адинатосы зайдут настолько глубоко, что какоморфия сделается на Земле всеобщей угрозой. Да, ты права, я не могу ждать. Поэтому, отнесись к моему нетерпению, как к своему неожиданному шансу; хотя, ведь ты же его ожидала, правда? Итак. Итак, сделать необходимо следующее: однозначно соединить присутствие адинатосов в земных сферах с опасностью, которую кратистосы осознают, и которая уже их касается. Чтобы они не могли выступить против одного, одновременно выступая вместе против другого. Затем — затем спровоцировать взрыв этого пыровника. Как это, к примеру, происходит, что огненные ливни никогда не падают на Лабиринт и другие населенные земли Луны? Ты посылаешь астромекаников, чтобы те зажигали фальшивые пыровники на менее стабильных орбитах этхера. Огонь спадает на и так уже испепеленные пустоши и на рассадники анайресов. Табак. Ты не спрашиваешь, потому что знаешь, кто является наибольшей из уже существующих угроз для Могуществ и на кого пролить огненный дождь. Я ведь не забыл. И знаешь, что здесь я ни перед чем не отступлю, поскольку это сильнее любой присяги. Мне это удастся. Не может не удаться. Я это сделаю, и не спрашивай: как. Ты же знаешь, что я умею разыгрывать такие игры. Это неправда, будто вы не искали стратегоса. Вам необходим стратегос. Стратегос — это ваш единственный шанс, холодные и безличные интрига с обманом, не основанные на могуществе твоей морфы, не запятнанные твоей морфой. Армия против армии, народ против народа, порядок против порядка. Будет достаточно, что передо мной откроется оказия. Будет достаточно, что ты спустишь меня с поводка. Так что спусти меня с поводка.

— Иди.

IV

Π

КОРОЛЬ КРЫС

Морская битва пылала огнем большую часть ночи. В сумме, на палубах кораблей находилось двенадцать ним родов и семеро аресов — ну, и один стратегос — так что результат предвидеть мог каждый; но и чудовище было воистину огромным. Его бесстыдно распоротая туша теперь качалась на спокойных волнах океаноса, поблескивая и мерцая в чистом свете восходящего Солнца. Ихмет Зайдар, опершись на топорно вырезанный релинг, поглядывал на мертвое тело, подкуривая толстую самокрутку с гашишем. Он все еще был возбужден ночным сражением, все еще чувствовал на языке вкус дикой охоты, а в мышцах — напряжение не знающего промаха удара, энергию радостного насилия. В многократном наложении стольких смертоносных аур керос сделался острым, словно пуриническая бритва — какой-то матросик с «Эузулемы», якобы, даже истек кровью, когда, возбужденный сражением, укусил себя за щеку. Ахмет Зайдар действовал спичками с большой осторожностью. Мягкое тепло гашиша, втекло в него вместе с синеватым дымом, успокаивая нервы.

Морской змей имел больше стадиона в длину. Мертвый, бессильно качающийся на сине-зеленых волнах, он казался даже большим, чем во время битвы, ночью, когда его видели только по кускам и в корорткие промежутки времени — когда чудовище атаковало. Ихмет никогда не слышал про чудище, которое бы в одиночку напало на флот из семнадцати кораблей. Правда, никогда он не слышал и о создании Воздуха, живущем под водой — но то был какоморф настолько очевидный, что Зайдар не ожидал в его анатомии каких-либо законов и правил, какой-либо элегантности формы; наверняка и этот окажется созданием, единственным в своем роде, и никто ничего подобного никогда больше и не встретит.

Ихмет слышал как под палубой спорят моряки. Говорили о «проклятии Чернокнижника». Нимрод усмехнулся под нос. Он не знал, сколько правды могло быть в подобных предположениях — но стратегос, понятное дело, не пропустил бы подобной оказии, чтобы распустить сплетню. В конце концов, какова была вероятность того, что океаносский какоморф нападет на них именно сейчас, именно здесь, в абсолютной морской пустоши, где кросс совершенно плоский, и где собралось шестнадцать крыс величайших сил этого мира? Истинные случайности — в них поверить сложнее всего.

Битва началась сразу же после полуночи. «Филипп Апостол» находился на западной оконечности сборища кораблей, а змей атаковал с востока, и даже после сигнала тревоги понадобилось пару десятков минут, чтобы организовать оборону. Но к тому моменту эстлос Брбелек уже навязал свое командование, и моряки перестали падать с вант, корабли замкнули строй, а пушкари начали поворачивать пыресидры с умением и уверенностью в себе. Тем не менее, несмотря на двухчасовую канонаду, змей не считал себя проигравшим. Он пробил дно «Шалабая»; и если бы не пара способных демиургосов у него на борту, судно точно отправилось бы на дно. Чудище атаковало с различных направлений, всегда появляясь лишь перед самым ударом — времени оставалось, самое большее, только на один выстрел, да и то — с самых ближних судов. Тогда Бербелек приказал схватить гарпуны. Чудовище рвало канаты и дергал кораблями. Тем не менее, это позволило сделать обстрел несколько плотнее. Змею попали в башку, и тот начал истекать темной кровью. При этом он надулся, словно воздушная свинья, и поднялся над водой, направляясь к звездам. В него метали гарпуны со всех палуб, одна пыресидра грохотала за другой; Ихмет запомнил дикий вопль, с которым он спускал курок кераунета. В конце концов, аэрная морфа чудища оказалась слишком слабой для веса соединенных с ним гарпунными концами судов, и какоморфа снова стащили на поверхность воды. Тогда Ихмет, по приказу пана Бербелека, повел отряд с крюками, топорами и пилами; их сопровождали три нимрода с соседних кораблей. Они перескочили на колышащуюся, дергающуюся спину чудовища и разрубили его вдоль позвоночника, от разлапистых рогов на квадратного голове до многоцветного хвоста. Все судовые лампы и жужельницы были зажжены, работали среди ночи в ауре желтого света; из черной туши парило чем-то вонючим, люди бродили в смрадном тумане, среди поднимающихся кусками в небо аэровых органов какоморфа, ноги скользили на липких выделениях, моряки по колено западали в студенистые внутренности монстра. Бербелек все время следил за ними с мостика «Филиппа», но никто не упал со змея, никто не покалечился, и никто не утонул.

Ихмет после того дважды обмылся, но ему все еще казалось, будто кожу и одежду покрывает темная слизь, он до сих пор чувствовал ту вонь. Сейчас же жадно вдыхал дым гашиша. Сам воздух был холодным, жестким, шершавым. Рассвет в первом кругу, на втором западном листе, посреди океаноса. Корабли снова успели расползтись по морю. Зайдар пересчитывал голые мачты, флаги и следы белой пены на поверхности воды. Три, четыре, шесть, восемь; с другой стороны еще пять — неужто корабль К’Азуры уже уплыл?

От бубно-парусника посла Навуходоносора к «Филиппу Апостолу» медленно направлялась шлюпка под золотым знаком кратистоса, очерчивая широкую дугу вокруг останков какоморфа.

— Холодно.

Зайдар обернулся. Приближенная стратегоса плотнее завернулась в белый плащ из шерсти хумийи. Заговорщически усмехнувшись Ихмету, она склонилась над релингом, скрестив предплечья на поручне. Это их отношение знакомства было построено между ними на шутках, аллюзиях, острых подколках и обмене недомолвками, а в большей части — на том, чего вообще не сказали, на молчании.

— Как же, холодно ей, тебе никогда не холодно, — буркнул нимрод. — Паришь, словно новорожденный щенок.

Аурелия провела ладонью по гладкому черепу, на темной коже остались следы пальцев.

— Дождь выводит меня из себя.

Перед самым рассветом, уже после расправы с какоморфом, прошел короткий ливень, неожиданный вихрь разогнал суда по морю. Приближенная Бербелека, как правило, пряталась от дождя; ним род считал, что, скорее, чтобы избежать сплетен, чтобы не ставить других в неловкое положение, чем по причине истинного дискомфорта общения с водой. Их мет познакомился с Аурелией сразу же после возвращения Бербелека в Африку, почти два года назад. Тогда стратегос ее никак ее еще не представлял, попросту: она сопровождала его; всегда находилась рядом, исполняла его поручения, заботилась о его безопасности. Она была демиургосом огня — для Зайдара это стало болезненно очевидным той вавилонской ночью, когда она испепелила насланных на них убийц из Серой Гвардии Семипалого: в горящей одежде, в столбах дыма и ореоле волнующегося от жара воздуха, в мгновение ока она выпалила вавилонянкам лица, превратила их грудные клетки в черные кратеры органического шлака. Убийцы падали под султанами жирной сажи. Это было одно лицо Аурелии, данное ей Молнией. А вот второе лицо проявлялось в следующих ситуациях: когда шел дождь, когда ей приходилось пребывать среди обычных людей, а ее морфа выводила ее за рамки всяких товарищеских ситуаций: в неловкость, в молчание, робкую неподвижность в темном углу помещения, где, быть может, никто не обратит внимания на ее морфированные брови, на танцующие по коже искры, на вечно окутывающий ее легкий запах горелого — приторный парфюм крематория. Но натура Аурелии была иной — огненной. И она провоцировала ее на проявления открытого грубоватого веселья, на громкий смех, окрики удивления и изумления, быстрого, словно атака кобры, гнева — вот как иногда могла она забыться. Ихмет был свидетелем подобных взрывов, поскольку те и вправду были взрывными, и из подобных невольных наблюдений родилось взаимопонимание между персом и девушкой. Он не расспрашивал, не подшучивал, не притворялся, будто не видит, и он не избегал ее присутствия. Ведь ему были известны нимроды настолько дикие, что, на самом деле, стремящиеся к звериным, до-цивилизационным, до-человеческим формам; он знал аресов, настолько агрессивных, которых силой связывали на ночь, чтобы во сне они не выцарапали себе глаз, не вырвали сердец; знал он и демиургосов психе, собственной психе лишенных. Понятное дело, что этого Аурелии он не сказал — да и как бы она приняла подобные сравнения? — но, поскольку обычно он вообще ничего не говорил, теперь она могла свободно подойти к нему и завести беседу. Ведь имелась еще и третья Аурелия: попросту одинокая девушка, осторожно ищущая какого-нибудь контакта с другим человеком, раз — как представлял это себе Ихмет, а он не был полностью уверен в своем таком представлении — раз она была брошена в мир, в котором ситуации и люди были совершенно чужими для нее, чужими ее сердцу и чужими ее разуму. Он не мог бы точно сказать, откуда такое представление взялось, из каких знаков он его выстроил; прикосновение морфы было очень мягким и тонким. Аурелия сплюнула за борт и подмигнула Зайдару. Тени пожаров подземного мира отражались в ее глазах.

Юнга с ближайшего «Алея» хрипло ругнулся в рассветной тишине, и ним род повернул голову.

— Иногда мне кажется, будто бы ты упала прямиком с Луны, — сказал он, следя взглядом за приближавшейся шлюпкой с крысой Навуходоносора.

Все же, краем глаза — краем глаза нимрода — он заметил, как Аурелия инстинктивно выпрямилась, услышав такие слова, и оглядывается через правое плечо.

Понял он все лишь через семь ударов сердца: если бы она вообще была видна, то именно там они и должны были ее видеть — Луну.

Зайдар выпустил из легких облако гашишной синевы.

— А я еще раздумывал, откуда вдруг у него такие знания о движениях небесных тел и жизни в надземных сферах. Этот его Антидектес… — Ихмет оперся подбородком в скрещенные ладони. — А эта его навязчивая страсть по уничтожению какоморфии — вроде бы, в результате смерти сына. Н-да, просто замечательно. Тем временем, она просто желает отомстить за свое Изгнание… Хорошо еще, что я не присягнул ему на верность.

Он видел, как нарастают над ее черепом искровые дуги, а из рукавов плаща выплывают струйки серого дыма.

— Ты служил ему три года, — тихо произнесла она, и это уже была первая Аурелия. — Он что-то тебе обещал? Оплату? Идеал? Врага? Тогда, почему ты служил, а теперь решил бы отступить?

— Я не буду служить ей. Что, сожжешь меня?

— Мне рассказывали, что именно такими вы и являетесь. Если ты отдаешь свою лояльность человеку, который, в свою очередь, отдаст свою кому-то, кто тебе не нравится — означает ли это, будто бы ты уже не должен быть верным? Что же это тогда за верность? Что за лояльность? Неужели ты всякий раз выбираешь и решаешь по собственному хотению — тогда это уже не верность, а животная выгода. Истинных господ не выбирают. Это они выбирают нас. Считаешь, будто можешь уйти? Иди и скажи ему это.

— Следовало догадаться раньше. Хотя бы прошлой зимой в Александрии, когда застал тебя в термах с Амитасе и ее аресом, вся форма той ситуации, как вы на меня поглядели… Ха! А я не мог понять, почему он не убил ту змею — это Манат меня ослепила, ничего иного. Шулима искала милостей Чернокнижника затем, чтобы его уничтожить — уже в Херсонесе — кратистосы никогда не прощают, ничего не забывают — но я не собираюсь принимать в этой игре…

— Оставь нож в покое.

Плащ из шерсти хумии начал тлеть на плечах Аурелии. Она развернулась к нимроду передом, отодвигаясь от реслинга. Ближайший моряк находился в нескольких пусах далее, дремал за не до конца развернутой бухтой каната. Шлюпка с крысой Навуходоносора выплывала из-за кормы «алея». Ветер слегка шевелил гриву убитого морского змея.

Ихмет не выпрямился, не отвернулся от реслинга. Лишь положил пустые ладони на поручне. Приглядывался к тому, как внутренности монстра меняют цвет в лучах восходящего солнца.

— Ты способна поверить, что когда я первый раз его встретил, он был ниже меня, и даже во время бесед за столом к нему не слишком-то прислушивались, перебивали? Это было благородно: помочь Бербелеку Коленицкому, когда он нуждался в помощи, поделиться с ним силой, когда сам он ее уже не имел. Но потом он начал заполнять очередные предлагаемые ему Формы, каждая из которых была больше предыдущей: любовника, отца, гегемона джурджи, мстителя, стратег оса. Ведь она же является каким-то ведь минским текнитесом психе, правда? Шулима. Прошлым месяцем, в Аргенторатийской курильне… он уже говорил о себе: кратистоубийца, кратистоубийца. Пойдет на Чернокнижника и погибнет.

Аурелия придвинулась к Зайдару, он почувствовал волну тепла.

— А ведь ты ему верен, — шепнула она. — Тебе это важно.

— Тебя не было, когда в секстилисе с неполной сотней людей он захватил крепость Данциг. Оставшиеся в живых защитники сами сбросились на камни. Чувствовалось, вот идет История; а мы в шаге за ней. Это не то же самое, что конвоирование караванов и охрана судов.

— Мы его не покинем.

Нимрод неожиданно развернулся, хватая девушку за плечи. Форма была совершенно другой. Аурелия только откинула голову и хрипло рассмеялась (Аурелия третья).

Ихмет поцеловал ее в горячее запястье.

— Мои внучки… ты, верно, моложе даже, чем они.

— Господин Зайдар, что это вы! — громко причмокнула она.

— Господин Зайдар обкурился гашишем, нудно огня, чтобы погасить огонь; ой, видно тогда попка у тебя задымится.

Аурелия фыркнула ему горячими искрами прямо в лицо. Ругаясь, он начал гасить усы и бороду. Девушка, уходя, смеялась. Проснувшийся матрос что-то крикнул ей в спину на гэльском. Она послала ему воздушный поцелуй.

Ихмет гядел, как она сворачивает к корме и исчезает за основанием мачты. Выходит, лунянка, так. Разве именно такими не описывал их Эллинг. «О горящих телах и испепеленных душах». Достаточно было глянуть в глаза эстле Амитасе. Змея, Змея. С первого же мгновения, когда увидал ее в цирке — усмешка, жест, взгляд, уже тогда пыталась захватить меня в сети, манипулировать. Эстлос Бербелек того не видел, поскольку желал, чтобы им манипулировали; но именно таким образом человек и попадает в зависимость: уже не видит себя, лишь собственное отражение в чужих глазах, и именно оттуда черпает свою морфу. Даже когда потом, в Африке, Амитасе ему поддавалась — поддавалась ему, поскольку именно такого Иеронима Бербелека желала: который вынуждал бы покорность. Она, а точнее, ее Госпожа, Лунная Ведьма. Теперь Бербелек пробуждает в Европе новый шторм истории, поднимает волны древних ненавистей, будто бы неожиданно модным, правым и единственно истинным стало отвернуться от Чернокнижника и возвести штандарты против Москвы, будто бы именно такова Форма конца века. Все знают, почему он это делает, всем знакомо его имя и его месть; да, Бербелек представляет собой столь очевидный элемент истории, что никто уже ни о чем и не спрашивает. Я и сам не спрашивал, морфа побеждала: Возвращение Бербелека. Именно так модно, право и единственно истинно. А Ведьма прекрасно об этом знает: никто не станет выискивать скрытый мотив, когда имеется явный, столь очевидный. Ей был нужен кто-то, кто повел бы их на Чернокнижника — и она нашла Иеронима Бербелека, идеальное орудие. Следовало его лишь вернуть к жизни. Притянуть к Формам могущества, замутить в голове сказками о всемирной какоморфии; и я погублю его сына; ложь настолько громадная, что ее невозможно свергнуть по причине самого размера — и все: безопасная месть чужими руками. А Шулима до сих пор мутит ему голову, присутвуя или не присутствуя, отравляет ему психе, черная крыса Иллеи. И из этого колдовского круга нет выхода. Он сплюнул за борт. Нужно самому ее убить, прибью Змею. Еще до того, как она отправит его на смерть. Ему же даже нет смысла об этом упоминать, он ничего не видит. Но ведь кто-то обязан защищать его перед Луной. И это никак не Аурелия.

Шлюпка Навуходоносора медленно проплывала мимо растянутого на волнах павлиньего хвоста морского змея.

* * *

Аурелия Кржос спустилась по кормовой сходне на первую нижнюю палубу, свернула в главный коридор и остановилась перед дверями в пассажирские кабины. Когда «Филипп» не перевозил пассажиров, из резервировал за собой капитан, Отто Прюнц, он же хозяин; теперь их все занял стратегос Бербелек, поскольку был совладельцем «Филиппа Апостола», равно как и всего торгового флота Купеческого Дома Ньюте, Икита те Бербелек.

Перед дверями стояла пара хоррорных, тяжелые, с воронкообразными стволами кераунеты опирали на сгибах локтей — эти «акулы» со стволами, похожими на ассиметричные раковины, как правило, заряжали гвоздями и гравием; в узких помещениях (как здесь) всего один выстрел из них насмерть ложил все живое.

Хоррорные отдали Аурелии салют. Она стряхнула пепел с плаща и вошла.

Слева салон и кабина арматура, справа элитные кабины. Корабль слегка закачался под ее ногами, инстинктивно стала балансировать всем телом. Сквозь иллюминатор-розетку проникали горизонтальные лучи восходящего солнца; она не прищурила глаза: оно ее никогда не слепило. Без стука открыла левую дверь.

— …на влияние Третьего Пергамона, если Марий Селевкид Без Короны встанет под стенами Амиды. Там сталкиваются антосы Чернокнижника и Семипалого. Когда ты уже закончишь свою победную кампанию в Европе, тебя приветствуют с раскрытыми объятиями, эстлос, это я могу заявить с уверенностью.

— От имени?

— Я всегда говорю от его имени. Разве что заявлю, что это не так.

Все рассмеялись.

Аурелия вошла и тихо закрыла за собой двери. Несколько голов повернулось в ее сторону, но никто прибытия смуглокожей девушки не прокомментировал.

Обширную каюту заполнял невидимый дым харказовых курений; она сморщила нос. Прошла к открытому шкафу с винами (босые стопы не издавали ни звука, когда шла по мехам Норда и персидским коврам) и налила себе чару мидайского.

Когда она повернулась, стратегос Бербелек стоял над разложенной на столе картой и водил пальцем по морям, горам и городам. Подошла. Иероним подумал, что вино для него и вынул чару у нее из руки. Аурелия кивнула.

Бербелек выпил, поставил чашу за Уралом и вопросительно глянул на Якуба ибн Зазу, крысу кратистоса Ефрема Песчаного. Крысы сидели в кожаных креслах, расставленных неровным полукругом у овального стола. Их было шестеро — глаза, уши и голоса Сил, с которыми эстлос Бербелек уже залючил союз того или иного рода.

Якуб ибн Заза, эйдолос Ефрема Песчаного, корона которого на севере касается корон Семипалого и Навуходоносора, и который накладывает свою морфу на всем Джазират ал’Араб, до самого Восточного Океаноса.

Эстле Анна Ормицкая, эйдолос Свято вида, Повелителя Лесов и Лугов, отпихнутого за Фистулу армиями Москвы, стиснутого теперь между землями готов, кельтов, нордлингов и гуннов и антосом Чернокнижника.

Ритер Олаф Запятнанный, эйдолос Тора, корона которого растянулась от Балтики до Северного Льда, и в морфе которого родятся поровну жаркое безумие и холодная красота.

Лапидес, ангел железа и бронзы, эйдолос Юлия Каденция, Короля Бурь, базилевса Оронеи.

Эстле Рабития Шаейг, эйдолос Уперта Молодого, Протектора Готов, границы ауры которого покрываются с границами Готланда, от Тора до Лео Вилле, и вместе с тем — до Эрика Гельвета.

Муссийя, эйдолос Маузалемы, самого слабого из Тройняшек Инда, осевшего дальше всего к северу, Спящего Любовника, в морфе которого каждый находит любовь собственной жизни, с короной, что сталкивается с коронами Ефрема, Семипалого и Чернокнижника; триста лет назад Чернокнижник похитил, морфировал и распял дочку Маузалемы, с тех пор длится война между князьями Инда и уральскими ордами.

Якуб ибн Заза лишь пожал плечами в ответ на взгляд Бербелека.

Стратегос поднял бровь.

— Селевкиды сидят на нашей шее уже сто лет, вздохнул крыса Ефрема. — Но официально ведь их защищает не корона Дедушки Пустыни. Просто-напросто: отправились в Паломничество к Камню и не вернулись. Проживают в антосе АльКабы. Быть может, эстлос, тебе следовало бы вызвать посла Камня, хе-хе-хе.

Аурелия поглядела на карту. Это была керографическая карта: цвета, линии и описания на ней касались раздела кероса мира, отражали актуальное равновесие сил кратистосов, показывали фокусы их Антонов, направления падения напряжения морфы и границы аур. Карта включала в себя Европу, северную Африку и большую часть Азии. Посредине расплывалось фиолетовое пятно антоса Чернокнижника; черными пентаграммами были отмечены три уральские твердыни, Москва и Родзежоград Аральский. Сибирские пути племен из-под морфы Деда Мороза заканчивались и начинались где-то за восточной границей карты. Бербелек поставил чару в самом центре фиолетового пятна.

— У Селевкидов нет никакой армии, — сказал стратегос. — Марий уже не только Без Короны, но и Без Меча.

Аурелия вспомнила те выжженные до желтой кости стены предвечных цитаделей, топорные строения, вырастающие где-то из горячих песков, и худых стражников на их кренеляжах, крышах, башнях, закутанных в черные бурнусы — только глаза светились из под тюрбанов. За их спинами висели выщербленные кераунеты с абсурдно длинными стволами, покрытыми выжженными на пахлави строками Корана. Полу-дикари смотрели на них с презрением — пока не встали в огне их покрытые песком одежды. Песок, песок, песок — в воздухе, в воде, в коже; чудовищные песчаные бури, находящие прямиком из сердца пустыни. Некоторые, всего лишь слепые феномены аэра и ге, а некоторые — охваченные Формой жизни, истинные джинны, более грозные, чем самые грозные лунные анайресы. В такое время все прячутся внутри своих безоконных строений, со стенами толщиной в два пуса, и пережидают вой геозоонов: день, ночь, день. Такова жизнь народов пустыни. Но не тех бродячих племен, признающих лишь морфу Камня, распыленных по пустошам песка и солнца. Это они провозили контрабандой Бербелека и его людей в Вавилон и назад, молчаливые наездники на верблюдах и мумиях, никогда не открывающие лиц, с Формой, твердой словно пустынный валун, отшлифованные самыми бешеными хамсинами. Аурелия слышала, будто бы им знаком язык джиннов, будто они разговаривают с пустыней, с мчащимся песком; их женщины выходят в безлунные ночи в хамаду, ложатся под звездами с воющими джиннами, и так зачинают ига наци, Даймонов Хамхина, в жилах которых черными комьями перекатывается Земля, точно так же, как в жилах гиппырои течет Огонь. Эстлос Бербелек вышел той ночью на возвышенность развалин Ал-раццы, чтобы встретиться и заключить договор с Марием Селевкидом. Аурелия пошла за ним украдкой, охраняя его, даже вопреки его воле, как приказала Госпожа. И тогда увидела монарха в изгнании в его истинной морфе, в песчаных одеяниях, восстающего из песка и гравия, аристократа ига наци — вот как Мария Селевкидская пережила одинокое бегство черех хамаду и из чьего семени родила потомка древнего народа. Эстлос Бербелек заключил с ним той ночью почетный союз — слово, рукопожатие и смешанная кровь — содержания которого не знала. Сколько уже подобных присяг она видела — быть может, он принимал их от имени Госпожи (в чем Ритер Огня сомневалась), тем не менее, он давал присягу, и ему присягали, его Форме верили.

Аурелия налила себе очередную чару мидайского.

— Там, в Пергамоне, мы второй фронт не откроем, — продолжал стратегос, — пока люди Семипалого и Иоанн Чернобородый не заявят о нейтралитете. Даже первый фронт на практике не существует, мотаются от стычки к стычке, я перемещаю по несколько сотен туда-сюда, когда мне местный королишко разрешит.

Эстле Анна громко сложила веер.

— Ты же прекрасно знаешь, эстлос, что все происходит не так, что кратистос вызывает к себе короля и говорит: «А теперь будешь слушать Иеронима Бербелека». Со временем, все они будут разделять его убеждения, и победит Форма новой отваги, протеста против Чернокнижника и надежды на триумф; но это потребует времени, и дольше всего — в случае аристократии. Понятно, чем больше побед ты сам им принесешь и чем большую дашь надежду, тем скорее все это пойдет. Но в данный момент ты должен начать уже вести переговоры непосредственно с царями и королями.

— Если бы официально нанялся к кому-нибудь в качестве стратег оса, — буркнул Олаф, — ты сразу же располагал бы армией.

— Если бы нанялся, — брюзгливо заметил Бербелек, — такого царя сразу же начали бы подозревать в скрытых амбициях. Я буду иметь армию, но время, время… все это забирает так много времени!

Он стукнул кулаком по столу, разрывая пергалон.

— А что значит лишние несколько лет? — вздохнул Якуб, расчесывая пальцами длинную, седую бороду. — Максим никуда от тебя не сбежит, эстлос.

— Неужто ты не понимаешь, — язвительно заметила эстле Рабития. — Нетерпение — это его самое сильное оружие, если он не заразит их ею, все остальное — псу под хвост.

— Как же там было, с афоризмом Коммарха? — Якуб почесал основание горбатого носа. — «Мы уже не были молодыми, но, по крайней мере, оставались нетерпеливыми».

Стратегос кольнул пальцем в его направлении.

— Ты! Ты, Ефрем, он должен знать лучше! Разве не посылал он сотен шпионов за Нил и Сухую, разве не выкупал эгипетские и аксумейские караваны? С каждым годом Искривление все сильнее, Сколиодои распространяется все дальше и глубже, помет Чернокнижника становится все сильнее. В конце концов, он вгрызется так сильно, что им не нужна будет никакая поддержка. Рогатый уже не должен их призывать, они сами призывают для себя помощь из-за звезд. Слыхали ведь, что Антидектес говорил про орбиты Сатурна и Венеры? Или нам ждать, пока небо не упадет на головы?

— Может призывают, а может и не призывают, — на певучем греческом заметил Якуб. — Это правда, что у Рога была бабка еврейка, и что он копался в пифагоризме, это правда, что уже несколько веков подряд из этих уральских питомников выбрасывают какие-то неудачные какоморфии, но…

— Но что? — рявкнул стратегос. Он повернулся от стола к старому арабу. Их разделяло не менее шести пусов, но Бербелек был настолько высоким, что и так казалось, будто он склоняется, напирает телом на крысу Ефрема. Якуб ибн Заза скривился, отвел взгляд, запал по глубже в кресло. — Но что?! — сердился Бербелек. — Прекрасно знаете, что это его работа, но предпочитаете непосредственно не включаться в войну, от которой не получите каких-либо земель, так? Ты и Рабития, только вы здесь не граничите с Чернокнижником. И хотите отступить, как остальные? — Он взмахнул рукой, охватывая этим жестом невидимые корабли остальных крыс. — О боги, ну хоть немного поработайте головой! Когда-нибудь он подойдет и к вашим границам, и что тогда — что вы скажете, к примеру, Анаксегиросу? «Погоди, не твое дело, он же еще не Искривляет твой Херсон?» Кретины Трусы! Кратистосы с сердцами доулосов! И ладно, загнивайте себе в своих крепостях, ждите, когда адинатосы подойдут под ваши стены. Тьфу!

Все сконфуженно молчали.

Стратегос вырвал у Аурелии вторую чару и выпил одним глотком остатки мидайского. Лунное пыр-вино уже не действовало на него, Аурелия знала, что яд Иллеи навечно связал Огонь в его теле, в теле и душе — от крика эстлоса Бербелека дрожали абажуры ламп.

Все эти тирады, оскорбления, метания над картами — все это начинало приносить свой эффект. Ведь она участвовала и в предыдущих встречах крыс на океан осе (на первый вызов прибыло только трое). Потом они возвращались к своим господам хоть на чуточку повернутые к Форме Бербелека, с отпечатком его морфы в мыслях, словах и поведении, они передавали это свидетельство кратистосам; отраженная же волна возвращалась усиленной. Понятно, что сами кратистосы не поддадутся Форме какого угодно стратег оса, каким-бы могущественным он не был — но с тех пор принимают эту Форму во внимание, учитывают ее в своих планах и в соответствии с ней меняются. Вот новое орудие, которое можно использовать. Может быть, и вправду им удастся воспользоваться для Изгнания Чернокнижника? Может быть, и вправду с этого чего-то получим? Максим действительно пересолил с этими арретесовыми какоморфами, не нужно было Искривлять керос. Дадим стратег осу шанс. Потом чуточку больший. И еще больший. Если ему повезет — только глупец не воспользуется Формой победы.

Так что эстлос Бербелек не может понести ни единого поражения. На повторную отстройку ему уже не хватит времени. Он обязан идти от виктории до виктории, всякий раз все более эффектной.

Пока что это ему удавалось, но Аурелия знала — она обменялась со стратегосом взглядом, тот подмигнул, искры защипали ее в уголках глаз — но знала, что это не может продолжаться вечно, даже кратистос не побеждает вечно. Даже самая могущественная каратиста — ибо в таком случае все объединяются против нее.

Окончательной целью любой Победы является Поражение — точно так же, как целью Жизни является Смерть. Кто способен лучше осознавать это, как не Иероним Коленицкий?

«Филипп Апостол» подпрыгнул на волне, затрещали переборки, эстлос Бербелек тряхнул головой и обернулся к Лапидесу.

— Выходит, я обязан иметь собственную армию, — тихо заговорил он. — И она у меня будет. Вопрос: когда?

— По самой необходимости это идет неспешно, — ответил ангел. — Иначе рухнут рынки.

Аурелия все еще не была уверена, не было бы наиболее разумным шагом непосредственная переброска войск с Луны на Землю. Но даже Аурелия понимала, какие политические осложнения вызвало бы появление в Европе вооруженных отрядов Госпожи. Бербелек, Омбкос и Лакатойя сражу же отбросили эту идею. Вот что безопасно они могли получать с Луны, так это безымянные деньги, чтобы финансировать местную армию. Вот уже два года через Оронею осуществлялась контрабанда громадных богатств Лабиринта. Иллея Жестокая покупала Бербелеку войско.

— В данный момент мы используем две трети средиземноморской незаконной торговли, — заявил Лапидес. — Твой Анис Панатакис, эстлос, перебрасывает лунное золото и алмазы по Нилу и караванами в Аксум и Агоратеум и через Восточный Океанос в Индию и Джунгуо[20], там цены пока что еще держатся. Британский рынок мы уже полностью прикончили. Нет ничего более дорогого, чем война.

— Кристофф должен был открыть линию в Ипон.

— Ритер Ньюте не смог убедить господина Икиту, якобы, Император отдал приказ перекрыть границы. Если не считать всего другого, то есть, не учитывая убытков, следующих от падения цен, мы не можем выбросить больше, чем определенное количество данного сырья за год, в противном случае, все догадаются про источник путем простого исключения.

— Кратистосы ведь уже знают, — буркнул Бербелек.

— Опять же, не все, — заметил Олаф. — И уж наверняка, не цари с аристократией. И не простой народ. Ты не открываешься даже перед своими людьми. И поступаешь разумно. Сколько бы пошло за тобой, эстлос, если бы знали, что деньги берешь из сокровищниц Луны?

— Иллея финансирует это, поскольку более всего подвергнута риску деформации со стороны адинатосов.

— Может так, а может — и нет, — покачал головой Якуб. — На твоем месте, эстлос, я не был бы столь уверен в мотивах каратисты.

— Да пожалуйста, вы сами даете мне войско или фонды, я открыт для предложений!

Все вежливо рассмеялись.

— Правда в том, — сказала Анна Ормицкая, — что Иллея попросту пользуется ситуацией.

— Естественно, — фыркнул стратегос. — Точно так же, как и я, точно так же, как и вы. В этом-то вся и суть. Какими бы стали вы подозрительными, если бы кто-то действовал без расчета на собственную выгоду!

— Но знаешь, что подумает большинство. Изгнали Иллею, теперь имеем Чернокнижника. Избавимся от Чернокнижника…

— Она не собирается возвращаться.

— Это она так говорит.

— С каких это пор Вдовец является гарантией безопасности перед Иллеей? Но прежде всего — вы избавитесь от Сколиоза. Здесь альтернативы нет, с адинатосами ни о каком сотрудничестве не договоритесь, не выработаете равновесия, не закроете границ перед какоморфией.

— Потому-то и приняли твое предложение, эстлос, — басом проворчал Олаф. — Мы открыли для тебя фронты и обдумываем твой план. На эти встречи приплывают уже наибольшие враги Иллеи. Оцени это.

— Тебе следует поднять штандарт Луны, кириос, — отозвалась Аурелия, вернувшись с третьей чарой.

Все глянули на нее.

— Раньше или позднее… — пожал плечами Лапидес.

— Когда вы пойдете на адинатосов, в надземные сферы, вам придется воспользоваться ее флотом, ее людьми. Хотите ждать с объявлением до последнего момента? Ваши собственные цари посчитают вас изменниками.

— Все это перемирие еще может и распасться, — буркнул Якуб. — У тебя еще нет гарантий большинства кратистосов. А прежде всего — ты еще не победил Чернокнижника, эстлос. Ведь мы не можем оставить за спиной его и Сколиодои. Все по очереди.

— Но вы знаете, как это будет выглядеть, — Лапидес откусил кусок от пирожка. — В последний момент каждый кратистос начнет комбинировать, как бы тут выкрутиться и в отсутствие остальных выдрать побольше для себя.

— Потому я и говорю: не убивать Чернокнижника, — стоял на своем Якуб. — Если мы изгоним его с Земли, и он удерет к этим своим адинатосам, никто не будет комбинировать, поскольку опасность останется слишком реальной: они пойдут, чтобы его прикончить, его и их.

— Танец на острие ножа, — скривился Лапидес.

— Маузалема не дает на это согласия, — сухо заявил Муссия. — В игру входит лишь немедленная казнь Рога. Это обязательное условие.

— Достаточно, что мы будем в большинстве, — согласился Бербелек, присев на краешке стола. — Тогда остальные не осмелятся что-либо сделать в ваш отсутствие. Поскольку ликвидировать необходимо не только Чернокнижника, но и его арретесовый помет, в этом никто, надеюсь, не сомневается.

— Ох, за исключением Семипалого, действительно не найти никого, кто хоть как-нибудь симпатизировал бы Вдовцу, — заметил Якуб ибн Заза. — Дело ведь не в том. Мы все согласны с тем, что это ущерб для мира, черный кратистос и яд для кероса. Тем не менее, имеются определенные обычаи, неписаные законы, способы взаимодействия между Силами, определенная форма отношений между ними. То есть, если сейчас мы их нарушим и вернемся к традиции Войн Кратистосов, к традиции Изгнаний наиболее слабых и наиболее сильных… Что тогда помешает сговориться какой-то другой коалиции против, скажем, Иосифу Справедливому и Хуратам, или против Эбеновому Меузулеку?

Стратегос скрестил руки на груди.

— Неужто Иосиф вдруг занялся черным пифагорейским учением и связался с адинатосами? — холодно спросил он. — Ай-ай-ай, это все мелочи, какой-то повод всегда найдется.

— Мелочи! Раз мы не имеем права защищаться перед какоморфией, так может сразу сдадимся!

— Никто не сдается. Я лишь говорю, что подобным образом мы нарушаем традицию и создаем новую. Вот только будет ли она нам нравиться?

— Как ты мудро заметил, шапки с голов — но имеется такая вот мелочишка: есть ли у нас какой-нибудь другой выход? — вспыхнул Лапидес. — Было многовековое спокойствие, с последней Войны Кратистосов, и существующее положение вещей мы принимаем как данное нам навечно. Но ведь ни один Бог нам его не гарантировал. Необходимо сражаться. Форма мира всегда является лишь отражением актуального соотношения сил между Кратистосами.

— А-а-а, — звнул Якуб. — Странно лишь то, что все мы, которые с этим сейчас соглашаемся — это либо старинные враги Чернокнижника, либо союзники Ведьмы. Какое стечение обстоятельств! Хе-хе-хе.

— Утром у меня было совместное посольство от Урианны и Анаксегироса, — сообщил Бербелек. — Будем вести переговоры еще и завтра. Другие тоже приплыли не только затем, чтобы выслушать пустые предложения. Они присоединятся.

— Естественно, — кивнул Якуб, приглядываясь к кончику своей старательно заплетенной бороды. — Раз увидят, что ты побеждаешь. А к победителю присоединятся, это да.

* * *

После ухода крыс они ненадолго остались сами. Порте заглянул в каюту, но едва лишь открыл рот, чтобы спросить, как с завтраком, перехватил взгляд хозяина и отступил назад, согнувшись в глубоком поклоне, лишь седая голова мелькнула в приоткрытой двери. Аурелия сама собрала посуду и пепельницы, оставшиеся от гостей.

Стратегос открыл широкий иллюминатор, впуская прохладный воздух, и с тяжким вздохом упал в самое большое кресло, вытягивая ноги в кожаных мягких сапогах до самой средины салона.

— Я говорила откровенно, — отозвалась Аурелия, гася курильницу. — Ты должен поднять штандарт Луны, Кириос.

— Рано еще, слишком рано, — буркнул тот. — Я еще слишком слаб. Их перепугает имя Иллеи.

— Никогда не будет подходящего времени, ты никогда не затмишь ее так, чтобы ее имя уже не имело какого-либо значения.

— Рано еще.

— Люди начинают догадываться, кириос. Зайдар меня распознал. И кто знает, что он себе представил.

— Я поговорю с ним. Вечером. — Потянулся так, что затрещало кресло. — Антидектес?

— Спит. Лег на рассвете. А что, будет нужен?

— Кто сейчас?

— Навуходоносор. Мне остаться, кириос?

— Присядь-ка. О Боже, целую ночь не спал, глаза сами закрываются. Ладно, на войне, как на войне. Который час? Думаешь, я их убедил?

— Да. Ты прекрасно лжешь, кириос.

Бербелек подозрительно зыркнул на нее.

— Прекрасно лгу… А ты с какого это времени сделалась такая умная?

— Ведь все эти вещи про Чернокнижника, ведь это ложь. Я права?

— Почему ты так считаешь?

— Знала!

— Ладно, ладно, только не спали мне ковер. Где я совершил ошибку?

— Ты не совершал ошибок, кириос. Просто… Не знаю, как это сказать. Ну, чтобы лгать так последовательно, нужно немного измениться самому; ложь должна войти в морфу, чтобы быть достоверным. Ты не можешь лгать вопреки себе, ведь это заметно, так что вначале тебе нужно принять Форму этой лжи, и теперь, когда ты подстрекаешь их против Чернокнижника…

— Так?

— Ведь перед тем ты его вовсе не ненавидел, кириос.

— И чего только человек о себе не узнает.

— Враг, да, это наверняка, и у тебя имелся повод, чтобы мстить; но это, скорее, было восхищением и уважением. Ненависть ты внушил себе вместе с ложью. Я знала. Я рядом с тобой уже тридцать месяцев, живу в твоей морфе, уже даже говорю, как ты. Ты очень хорошо лжешь.

— Но все это еще может оказаться и правдой. Никто ведь понятия не имеет, зачем они прибыли в земные сферы. А Рог и вправду посылал агентов и крыс, целые экспедиции отсылал в Сколиодои, впрочем, не только в одну африканскую; теперь нам уже известно, что это он силой захватил большинство сад арийских дорог и факторий в Золотых Королевствах, это он убивал александрийских купцов. И последнее Пифагорийское Восстание финансировала именно Москва. А его бабка и вправду была еврейкой. И уже много веков он выпускает из своих уральских конюшен какоморфов, о каких до того никому и не снилось.

— Видишь, как ты замечательно лжешь? Сам себе поверил.

— Но ведь это может быть правдой!

— А даже если и так. Ты же не знаешь. Лжешь, кириос.

Иероним потер себя по лбу, оставляя багровые следы на коже.

— Я стратегос. Обман лежит в моей натуре. Обмануть врага, пускай повернется спиной, и тогда ударить. Откровенность и простота — это поражение.

— И ты замечательно справляешься, клянусь.

— Да чтоб ты сдохла, чего тебе надо?

Аурелия отвела взгляд, склонила голову.

— Не знаю. Возможно, мне и не следовало прислушиваться разговорам о делах кратистосов… Форма Всадников Огня иная: лицом к лицу, в бой до смерти. А все эти интриги начинают меня скрючивать, искривлять. Я уже и не знаю, как повела бы себя в бою. Дай мне слово, кириос, что позволишь мне сражаться.

— Доспехи твои еще не распались?

— Я их подстраиваю всякий раз, когда мы возвращаемся в сферы этхера. Дай мне слово, кириос. Какие у тебя теперь планы, назад в Рим?

Иероним искривил губы, уставился в потолок.

— Мне нужна какая-нибудь громкая, символическая победа. Но которую можно было бы обеспечить еще не слишком крупными силами. Когда должен поступить первый платеж за Византийский Хоррор?

— Я уже говорила тебе, кириос. Двадцатого.

— Время, время, клянусь Шеолом, времени все меньше и меньше. Видела, где сегодня взошла Венера? А это чудище ночью! Все Искривляется.

— Отец говорил, что это, как минимум, лет на двадцать еще, пока адинатосы начнут регулярное вторжение на Луну и Землю.

— Таак, знаю, Госпожа может ждать. Но не должна. Спроси любого стратег оса: что лучше, атаковать врага еще слабого и дезориентированного, или уже окопавшегося, скрытого за укреплениями, с подтянутыми подкреплениями. Ведь вы до сих пор не понимаете одного: мы, по сути, можем эту войну проиграть, не одно сражение, а всю войну, человек может поддаться адинатосу; и тогда антропоформа погибнет навсегда, не останется даже памяти, даже развалин, даже слова — уйдет, растворится, утратит морфу все, что было человеческим. Вот тут я не лгу.

— Ты веришь в это, так.

* * *

Эйдолос Навуходоносора появился на объявленной стретогосом Бербелеком встрече в первый раз. На предыдущие приглашения Золотой вовсе не отвечал. Но в этот раз прислал бубно-парусный океаник с личноым посланником. Крысой Навуходоносора оказалась некая эстле Игнатия из ашаканидов, и только лишь она переступила порог каюты, Аурелия поняла, что эстле и стретегос знакомы. Бербелека врасплох не застали, поскольку между кораблями произошел обмен дипломатическими любезностями, и ему было известно тождество всех крыс — тем не менее, Форма их приветствия явно скрывала нечто большее, чем просто ироничную вежливость.

Стратегос принял эстле Игнатию во время приватного завтрака. Но, поскольку в нем участвовала и Аурелия, с женщиной народа ашаканидов для сохранения равновесия за стол сел ее молчаливый племенник с индусской морфой — странный выбор как для поверенного эгипетского кратистоса. Так что они сидели друг напротив друга: Аурелия и индус, Бербелек и ашаканидийка. Еду подавали корабельные доулосы под надзором Поре. Были открыты все иллюминаторы, дул теплый, освежающий утренний бриз, запах моря прогнал тяжелые испарения благовоний и парфюмерии. Сам бриз не был настолько сильным, чтобы раскачать «Филиппа Апостола», но в месте такого скопления демиургосов и текнитесов моря и ветра всегда было беспокойно, фронты сталкивались, океанос бурлил — в капитанском салоне «Филиппа» звенела посуда, хлюпали жидкости, несколько круглых плодов выпало с блюда и покатилось по столу, Аурелия подхватила их в самый последний момент. Это было ошибкой: из ее руки голубым языком выстрелил огонь. Эстле Игнатия на полуслове прервала перечисление новейших александрийских сплетен, едва передав Бербелеку шутливые приветы от Алитеи и Шулимы, каких-то общих эгипетских знакомых. Замигав, она уставилась на Аврелию. Та медленно положила фрукты на место и опустила глаза. Она бы покраснела, если бы румянец не представлял для нее противоречия самого по себе. Вместо этого она плотнее завязала плащ из шерсти хумии и поправила складки широких рукавов.

— Тебе не жарко в этом, дитя мое? — обратилась к ней эстле Игнатия.

Аурелия хлопнула ладонью по бедру, потом раздумала и пожала плечами.

Сама эстле Игнатия была одета в легкое кафторское платье с короткими рукавами и белым лифом, стянутым под грудью; льняная юбка волочилась по полу. Эстле была настолько красива, как и следовало ожидать от живого отражения Навуходоносора Золотого: блестящая, медная кожа, волосы черные, словно парик фараонов, классические александрийские груди с очень темными сосками, лицо с чертами Азиды: царственный нос, высокие скулы, брови-ласточки… Эта красота была настолько близка лунным идеалам, что подействовала и на Аврелию — образ реализованного совершенства. Эстле Игнатии можно было не заботиться о том, чтобы выделиться дополнительно: поза, тон голоса, жесты и выражение лица представляли собой естественное дополнение морфы. Достаточно было лишь глянуть на нее — и шея сама гнулась, глаза устремлялись к земле, в горле пересыхало.

Говорили только стратегос Бербелек и ашаканидийка.

— Как вижу, работа так и горит у вас в руках. Мы под впечатлением твоих последних успехов, эстлос, в самом деле. Руид, Агнация, Данциг, и это силами Вистулии, готов, нордлингов. Воистину: Стратегос Европы. Проблема лишь в том, что, ммм, благодарю, что Золотой принимал активное участие в ее Изгнании, и он знает, что она об этом не забыла.

— Я совершенно не понимаю ваших страхов. По большому счету, это она должна бояться и требовать гарантий: это она откроет для вас свою сферу, это она откроется для удара — вы все, а она одна; такой коалиции не было и семьсот лет назад.

— Прошло семьсот лет, и она владеет Луной. Прошло семьсот лет, и что она делает? Покупает для себя на Земле армию. И получает одного из самых способных стратегосов.

— Я еще не давал ей присяги.

— О, правда? Для Матери это было бы что-то новенькое. Ах, ну да, да, я верю тебе, эстлос. Разве любовник Вечерней Девы должен присягать еще и самой Жестокой?

Аурелия почувствовала изменение в морфе Бербелека; у него не дрогнул ни единый мускул, тем не менее, изменение было для нее очевидным. Крыса Навуходоносора бросила в лицо Бербелеку имя Лакатойи, правду о тождестве эстле Шулимы Амитасе. Поворота нет — они расстанутся либо союзниками, либо врагами.

— Я всегда восхищаюсь отвагой, — стратегос склонил голову перед эстле Игнатией.

— Ох, никто бы уже не принял твоего приглашения, если бы ты меня сейчас убил или захватил в плен, — усмехнулась ашаканидийка. Она кивнула невольнику, чтобы тот подлил ей лимонной воды.

— В конце концов, одна крыса не стоила бы головы дочери Иллеи, — буркнул Бербелек.

— В том-то и оно. Но посуди сам, эстлос, в течение двадцати лет Навуходоносор ее даже не коснулся.

— Он не знал.

— Знал.

— Не знал. Ах, ну да, правильно. Это же я ее выдал. Невольно. Это из-за Библиотеки. Книга, которой не должно было существовать. Я назвал им свое имя. А как же звали ту библиотекаршу — Береника? Я позволил ей уйти, она доложила куда следует. Моя ошибка.

— Об этом мне ничего не известно, эстлос.

— Шулима, вообще, хоть живая?

— Естественно. Подумай сам, эстлос. Только живая она исполнит свою роль.

— Заложница.

— Конечно. Пока война не закончится, и все не возвратятся на Землю, к старому порядку вещей. Только тогда эстле Амитасе сможет покинуть Александрию. А так, зачем Науходоносору навлекать на себя гнев Иллеи? Шулима уйдет свободно, не деформированная.

— Итак, это его условие.

— Сколиодои — это шип в боку Эгипта. Навуходоносор, конечно же, присоединится. Если будет иметь гарантии безопасности и выгоды.

— Он оговаривал это с другими кратистосами?

— Проблему эстле Амитасе? А что, должен был? Подумай, эстлос. Вот уже несколько лет она практически непрерывно проживает в короне Золотого, под его надзором.

Стратегос задумчиво стучал ножом по тарелке с рисовым паштетом: раз, два, три, четыре, пять, задумчиво поглядывая на вроде бы невозмутимую эгиптянку.

— Если ты хочешь сказать, будто бы Иллея так все и задумала, и Шулима сознательно возвращалась в Александрию, чтобы служить гарантией безопасности для кратистосов…

— А ты обязательно должен был об этом знать? Не должен.

— Ошибаешься, вы ошибаетесь, этого в планах не было; Госпожа предусматривала наступление только через несколько десятков лет.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Это ее единственная дочка, единственный живой ребенок.

— Не без причины ее называют Жестокой. Впрочем, что мы можем знать о чувствах кратистосов?

Бербелек покачал головой.

— Чувства кратистосов — и вправду, было бы лучше, если бы у них их вообще не было, как это описывается в поэмах и театральных пьесах. К сожалению, это неправда.

Аурелия посчитала, что эстлос Бербелек сейчас имеет в виду Максима Рога, который впал в морфу Чернокнижника исключительно из ярости и отчаяния после смерти своей жены. Которое это уже столетие подряд, как он мстит миру и людям? Кошмар, деформирующий половину Азии и Европы, горы, реки, леса и города, языки, религии и народы; порождающий во мраке Урала не имеющие имени какоморфии человека и животных — он представлял собой отражение одной, весьма конкретной Формы. Вот только стратегос был не прав: именно об этом больше всего рассказывали драмы и баллады — о Трауре Вдовца. Сама Аурелия видела несколько уличных представлений. Уже Ксенофан писал, что люди творят богов по своему образу и подобию.

За бокалами вина (разбодяженная сладкая водила с берегов Роны) беседа на мгновение в тоне и теме вернулась к начальной легкости, к шуткам и банальным вещам. Но, еще до того, как распрощаться, стратегос вновь изменил форму разговора.

— Быть может, он вообще еще не принял решения, уверенности пока что нет, — сказал он, подавая эстле Игнатии зажженную никотину. — Вышлет ли Гипатия войска на Сколиодои? Присоединится ли Навуходоносор к рейду сквозь звездные сферы? Видимо, так как и другие, он ждет, чтобы увидеть вначале, в чью пользу сложится общий вид победы. Вот только, что он сделает, если тот сложится удачно для адинатосов?

— Не забывай, эстлос, что у Навуходоносора на восточном фланге имеется Семипалый.

Бербелек выпустил из легких синий дым и хрипло рассмеялся.

— Разве это цена? На южном фланге у него имеется Сколиодои — но будет торговаться за шансы собственного выживания?

— Почему нет? Эгипет занимает ключевую позицию: между Сколиодои, Семипалым и Чернокнижником, на стыке их аур. И смотри, что ты выторговал от Ведьмы?

Теперь смеялись они оба.

Аурелия не понимала этого смеха, поэтому на всякий случай молчала. Индусский племянник эстле, скорее всего, тоже ничего не понимал, но молчал из принципа.

— Мелочь, действительно, мелочь! — смеялся тем временем стратегос. — Запиши, Аурелия. Так какова эта цена конкретно, эстле?

— Смерть Чернокнижника, — подмигнула ему весело эгиптянка. — И падение Вавилона.

— Нет вопросов. Ты записала?

Аурелия постучала согнутым пальцем по виску.

— Так, эстлос, следующая неделя у нас свободная. В Диес Меркурии тебе еще нужно разрушить Великую Стену в Джунгуо, и делу конец.

— На том и договорились! — обрадовалась ашаканидийка, поднимаясь из-за стола. — Как приятно вести переговоры с сюзереном, который не должен спрашивать согласия любого господина!

Бербелек поцеловал запястье эгиптянки, провел ее до дверей. Хоррорные отдали салют. Эстле помахала в ответ веером. Индусский племянник отвесил деревянный поклон.

Вернувшись в салон, Бербелек выбросил окурок в иллюминатор, плюнул вслед.

— То ли под старость она поглупела, то ли в этом сидит какая-то интрига, которой еще не вижу.

— Кто?

— Иллея, кто же еще? Навуходоносор только что купил Мезопотамию взамен за жизнь Шулимы.

— Ты и вправду собираешься ударить на Семипалого?

— А у меня есть другой выход?

Аурелия провела пальцами по голому черепу, в ее глазах затанцевали искры, в ноздрях появился черный дым. Бербелек глянул на девушку, сморщил брови. Она не отвела взгляда.

— Если бы Лакатойя погибла, пребывая в неволе Навуходоносора, — тихо произнесла она, — ты сделал бы все возможное, чтобы избежать гнева Госпожи.

Через иллюминатор вливалось ослепительно яркое солнце, очерчивая силуэт стратег оса и освещая лицо Аурелии; глаза она не щурила. Корабль трещал и скрипел, легко раскачиваясь на волнах; покрикивали матросы, звенела цепь на лебедке, на мостике отзвонили второго Нептуна. Минута, две, три. Аурелия, распаленная, приглядывалась к эстлосу; она знала, что тот, словно набожный пифагореец, перебирает про себя цифры.

— Видимо, ты пребываешь со мной слишком долго.

Она привстала на колено и поцеловала перстень на пальце поданной ладони.

— Кириос.

* * *

Прибью Змею, придушу. Усмехнулся под носом, проходя мимо хоррорных. Теперь она мой зверь, не убежит. Скажу ему, что, так или иначе, мне необходимо отправиться в Александрию. Он не может мне запретить. Не догадается, не имеет права догадаться. А потом еще и поблагодарит. А если и нет — все равно, я должен ему эту услугу. Надо мной висит долг. Манат, Аллаху, Охрмазда — одарите меня спокойствием и силой. Он постучал. Старый Порте впустил его в средину. Лунянки с Бербелеком не было. Вместе с капитаном Оттогном Принцем и Хейнмерле Трепт стратегос склонился над навигационными атласами. Трепт что-то записывала в своем штурманском дневнике, на нимрода даже не взглянула. Тот почувствовал, что вспотели ладони — но в их присутствии это было нормальным.

— Эстлос.

— Давай перейдем, — кивнул ему стратегос.

Они перешли под выступ кормы. Двери и окна были раскрыты, теплый закатный свет вливался в каюту, когда же они встали в проходе, их тени нарушили порядок света и полумрака. Кто-то крикнул доулосу, чтобы тот зажег лампы. Стратег осу пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой о фрамугу, тень грациозно выгнулась.

— Отплываем? — спросил Ихмет, не глядя на Бербелека, высматривая что-то в океаносе. Правую ладонь он передвигал по черному херсонскому кафтану, машинально выглаживая невидимые морщины и вытирая пот.

— Еще нет, осталось несколько туров; они ведь ведут переговоры и между собой, и условия все время изменяются. Об Аурелии кому-нибудь говорил?

— Нет, эстлос.

— Ты же знаешь, в конечном расчете кампания направлена на Сколиодои их обитателей. Нас финансирует Луна. Они пострадали первыми. Тебе это мешает?

— Ага, значит, я должен говорить откровенно!

Стратегос рассмеялся, хлопнул его по плечу. Ихмет послал ему рассеянный взгляд.

— Если бы ты и вправду желал сейчас моей откровенности, эстлос, то не строил из себя веселого приятеля.

— Если бы ты действительно пожелал мне навредить, то не открылся бы по поводу Аурелии. Говори, у меня нет времени.

— Отпусти меня. С тобой я путешествовал, поскольку мне хотелось. Ты мне не платишь, я не давал тебе клятвы верности, никакое слово меня не связывает.

— Как я могу тебя отпустить? Я тебе не плачу, ты не давал мне клятву верности, слово тебя не связывает. Пожалуйста, отправляйся, куда желаешь. Зачем ты спрашиваешь у меня разрешения?

— Если бы я ушел без объяснений…

— Да какое, собственно, объяснение? Тебе надоело общество Аурелии?

Ихмет сморщил бровь, откашлялся.

— Я не желаю принимать во всем этом участия. Считаю, что ты пал жертвой интриги Иллеи, эстлос. И что для тебя все это плохо кончится.

— Интриги, цель которой заключается в…?

— Отомстить ее врагам. Возможно, вернуться на Землю.

— Ага, и вот в таких сложных обстоятельствах ты меня покидаешь! — засмеялся стратегос.

Нимрод оскалил зубы, дернул головой, пальцы искривились в когти, мышцы напряглись, ноздри раздулись, он издал хриплый рык из самой глубины горла.

— Затравленный! — сплюнул Ихмет. — Затравленный!

Стратегос Бербелек пригляделся к нему неожиданно серьезно. Он все еще стоял, сгорбившись, под выступом, но теперь казалось, будто склоняется над собравшимся для дикой атаки персом с какой-то отцовской заботой. Хотя был явно моложе нимрода.

— Еще сегодня? — буркнул Иероним.

— Да!

— Куда?

— Вернусь в Эгипет. Там осталась пара не завершенных дел…

— Ага. — Стратегос выглянул в иллюминатор, на море, алое в лучах тонущего Солнца. В нескольких сотнях пусов от «Апостола» на волнах колыхались два галлона. Он указал на них жестом головы. — «Брута» Меузулека сегодня возвращается в Сали, там эстлос Ануджабар посадит тебя на первое же судно Африканской Компании до Александрии.

— Благодарю.

— Зайдешь ко мне после десятого нептуна, я передам с тобой письма Алитее, Шулиме и Панатакису.

— Вручу их как можно скорее, эстлос.

— Не сомневаюсь.

Какое-то время они стояли молча; не оставалось уже ничего такого, о чем следовало бы говорить. Бербелек машинально стряхнул с кафтана Зайдара комок засохшей смолы. Оглянулся на капитана и штурмана, которые нетерпеливо поглядывали на него. Махнул рукой, чтобы еще немного подождали.

— Меня постоянно заставляло задуматься… — начал он вполголоса.

— Ммм?

— Что с самого начала, помнишь, в Воденбурге, в цирке… Ты только-только увидел ее, но сразу же вспомнил Крымскую Дань, и первая же мысль: убить, убить ее.

— Кого?

— Ты же ним род, я знаю, но ведь не можешь так себя вести во всех подобных ситуациях. Ну ладно, у тебя в отношении меня имеется долг благодарности. Ивсе равно, это никак не объясняет… Я долго размышлял над этим. Тебе известно, что она выступала в черных олимпиадах? Сто Бестий. Дааа… Если вообще можно говорить о каких-либо законах Формы между людьми… Людьми и животными… Вот, к примеру, в стае диких собак. Ты знал, что когда-то я разводил собак? В собачьей стае — их может быть несколько дюжин, но запусти туда второго вожака, и они сразу же это узнают, морфа обернется против морфы; это как с магнитами, нет никакого способа, чтобы избежать притяжения или отталкивания. Просто, они не терпят взаимного присутствия. Кратистос и кратистос, арес и другой арес, стратегос и стратегос. И нимрод с нимродом. Форма навязывает чуть ли не физическое отвращение. Помнишь, как ты отреагировал? Достаточно одного слова, жеста, взгляда. Ты сам того не понимаешь, но известно, что необходимо атаковать первым. Бывал когда-нибудь на Кафторе?

— Довольно часто плавал в Кноссос и Кидонию.

— Там еще можно найти старинные рисунки, фигурки из бронзы, выглаженные временем и руками десятков поколений верующих. Образы Иллеи Потнии, когда она ходила по тамошним холмам, в тамошних рощах, именно там текла ради нее кровь. Присмотрись. Даже к самым топорным изображениям. Форма много чего тебе расскажет.

— Наверняка так и сделаю, эстлос.

Стратегос отступил в глубь каюты, потянулся, громко охнул.

— Как это ты тогда говорил, Ихмет? Что будешь делать, когда бросишь уже работу? Заниматься счастьем на продажу?

— Да, таковы были намерения.

— А знаешь, чем является счастье по Аристотелю? Действовать в соответствии с натурой, свойственной для человека. Завидую людям, которые так хорошо знают собственную натуру. Надеюсь, что ты будешь счастлив.

— Я сделаю все для этой цели, эстлос.

— Ладно уже, иди. Письма после десятого нептуна, не забудь. Дам тебе шлюпку на «Бруту». Всем от меня приветы. Прощай.

Р

ПРАВИЛА КАЗНИ

Первая линия бегемотов сломалась под огнем пыресидер с внешних шанцев. Над Зерновыми Ямами развевалось знамя Ашавиллы, столетнего ареса азиатских степей — рвущиеся оттуда залпы картечи распанахивали туши бегемотов, ломая кости и разрывая черные сердца. У всех — за исключением Аурелии — глаза обильно слезились от пыросового дыма, покрывающего предполья Колесницы; серые клубы заслоняли оборонительные стены самого города.

На коленицком минарете пристроился-было нимрод с кераунетом, стрелявшим на дальние расстояния, и пока «Тучелом» не размолотил мечети, московскому охотнику удалось подстрелить оттуда более десятка вистульцев, в том числе — трех погонщиков бегемотов. Один из морфезоонов вышел к этому моменту из-под контроля и сбежал от огня на север, за реку. Впоследствии, от проживавших в округе мужиков стали доходить вести о шастающей по землям бестии родом из преисподней, топчущей леса и деревушки. Аурелия попросила стратег оса, чтобы тот разрешил ей присоединиться к отряду, высланному с целью стреножить или убить зверя. Иероним Бербелек отказал. Тогда она пообещала ему вслух, что он и так не удержит ее от участия в сражении. Тот лишь пожал плечами, даже не оторвав глаз от херсонского оптикум. Ашавилла к этому моменту покинул окопы за пожарищами Зерновых Ям и бросился к воротам Колесницы, продираясь с оставшимися у него двумя десятками человек вверх по склону, к крепостному рву; разорванная градом гвоздей и камней хоругвь ареса — тряпка, окрашенная серо-зелеными, идущими наискось полосами — лопотала на утреннем ветру, то теряясь, то вновь появляясь среди туч битвенной пыли и пыросового дыма.

Иероним Бербелек поднял над головой правую руку.

— Давай! Пошли!

Сыграли двойной сигнал. Аурелия заткнула уши, барабанные перепонки лопались от высокого стона трубы: горнист стоял под самой вершиной холма, на котором для стратег оса установили тяжелый оптикум. Лунянка и без подзорной трубы охватывала отсюда взглядом чуть ли не все предполье, то есть, ту его часть, которая не была закрыта массивом города. Она видела передвижения отрядов словно перемещения фигурок на тактической карте, линии окопов осаждавших и оборонительных шанцев — словно параллельный орнамент на зеленом барельефе (весна традиционно залила Вис тулию потопом сочной зелени, даже здесь, исключенных от прикосновения антоса Световида). Третий день, наблюдая отсюда битву, глядя с точки зрения стратег оса — она сама чувствовала себя немного стратегосом. Хотя бы сейчас: она видела, откуда и в каком направлении ударит по сигналу трубы мазовийская кавалерия, еще до того, как полусотня всадников вообще выступила на солнце из тени западного лесочка.

Растянувшиеся в двух шеренгах бегемоты послушно расступились. (Таких морфезоонов у них было всего четырнадцать, эстлос Бербелек не смог взять побольше из южных гарнизонов — кроме того, один пал, ну а второй теперь еще и сбежал). Кавалерия выскочила из-за линии горбатых чудовищ, галопом преодолела склон коленицкого взгорья, перескочила брошенные шанцы и уже сидела на спинах группы Ашавиллы. Огонь пыресидр со стен перенесся на всадников, но большинство пуль пошло за молоком, и атака не утратила темпа, не сменила направления (не имела права) и добралась до открывающихся городских ворот еще до того, как те стали затворяться за людьми степного ареса.

Бегемоты тоже не бездельничали: пропустив лошадей, они не отступили, но — труба пела: Вперед! Вперед! Вперед! — но достойной рысцой направились вслед за ними; а за бегемотами — пехота, поднятая в наступление из нижних окопов. Штурм поднимался ввысь по коленицкому холму утроенной океаносской волной, каждая очередная шла медленнее, но она была полноводнее предыдущей. Аурелия наблюдала за всем этим, невольно прикусывая губу и сжимая кулаки, опершись о насыпь, окружавшую холмик с севера. Собравшиеся здесь офицеры и курьеры перекрикивались по-вистульски, московски, гэльски и гречески, хрипло смеялись. Над воротником кожаной куртки лунянки выстреливали отдельные искры. Один только стратегос молча и неподвижно застыл возле массивного оптикума.

Но вот он поднял руку во второй раз.

— Пошел!

Аурелия успела заткнуть уши. Пение трубы плыло над полем битвы. Ожидавшие этого сигнала штурмовые отряды — с лестницами, веревками, крюками — появились из окопов и со всех сторон направились к стенам Колесницы. Даже Аурелия, уже привыкшая к морфе Бербелека, была поражена сыгранностью солдат в маневре. До крепостного рва они добежали практически одновременно.

Огонь из кераунетов и пыресидер от дальних окопов усилился, чтобы дать прикрытие штурмующим; защитники ответили со стен столь же усиленным обстрелом. Но даже сквозь эту канонаду, сквозь пение трубы и крики солдат без труда пробивались рыки бегемотов. Осадные чудища, под ногами которых сотрясалась земля, добрались до крепостного рва; тут одно из них пало, скатившись в болотистую яму. Остальные бегемоты передвигались вперед величественным карьером, несмотря на разорванные бока и морды, с которых содрало кожу до голой кости, несмотря на потоки черной крови, отмечавшей каждый их шаг, несмотря на непрерывный обстрел, отрывавший от зверей парящие в утренней прохладе куски темного мяса. Погонщики бегемотов сжимались у них на шеях за железными щитами, управляя цепной упряжью крюками сложной узды.

Понятное дело, кавалерия не годилась для захвата города и уличных боев, она лишь должна была подскочить вовремя и закрепить ворота за собой. С прибытием первого бегемота всадники отступили по насыпи и помчались по безопасной тропе между окопов. Обстреливаемая в спины кавалерия, при отходе потеряла нескольких людей и животных.

Тем временем, бегемот разбивал ворота в щепки. Ему на спину вылили горящее масло. Затоптав останки металлических преград, чудовище помчалось вглубь города, утаскивая за собой знамя огня и дыма, исчезая с глаз атакующих.

Но подходили очередные чудища, а за ними — тяжелая пехота с жарлачами, секатовницами и морфеозонами волками-людоедами на цепях, с парой армейских аресов в рядах. По их штандартам с башен открыли еще более плотный огонь, но, благодаря этим высоко поднятым знаменам, атакующие продвигались быстро и уверенно, вливаясь в ворота широким потоком.

Ббабахххх! — все стоящие на холме вздрогнули. Это в очередной раз отозвалась построенная за ночь в ближайшей роще катапульта; громадная, топорная макина из древесины и веревок, которую заряжали и спускали всего несколько раз за час. Она метала в сторону Колениц приготовленные Антидектесом Александрийцем пыросовые микстуры в громадных бочках, которые в полете над городом разваливались и проливали на крыши и улицы вонючий ливень. Один раз в три попытки эта гадость загоралась, и вот тогда на Коленицу с неба стекал истинный ад. Уже горела десятая часть города; ничего, загорится больше.

Аурелия ожидала фонтана огня — но на сей раз напрасно. Ах, вот если бы лунные меканики могли взяться тут за дело, если бы здесь был хотя бы один триплет гиппырои…! Она подумала о рядах катапульт, оборудованных перпетуа мобиле из светлой ураноизы, самостоятельно заряжающихся каждую минуту; о сбрасываемых с неба на врагов пыровниках, после удара которых остаются только черные кратеры и горячее стекло; о реде Всадников Огня, которые в мгновение сравняли бы этот город с землей…

— Сдадутся! Сдаются! — кипятился за ее спиной капитан Полянский. Эстлос Людевиг Полянский был прислан сюда королем Вистулии, чтобы «надзирать за начинаниями стратегоса Бербелека-из-Осторога и быть опекой над поверенной стратегосу армией». На самом деле, ни за чем он не надзирал и ни для кого не был опекуном: с первой же встречи с Бербелеком он таскался за ним словно жаждающий восхищения песик. — Вы видите, что там, собственно, происходит? Мы вошли? Они вывесили белый флаг? — Он хаотически переходил с вис тульского на греческий, так что Аурелия понимала только каждое второе его восклицание.

Стратегос оторвал глаз от окуляра, выпрямился, потянулся.

— Отступление, — сказал он по-гречески, принимая во внимание присутствие здесь Олафа Запятнанного и Хасера Обола, измаэлита. — Отозвать отряды от стен. Отвести бегемотов. Пехота остается на воротах, страхуем подходы и южную стену. Огонь на четвертую и пятую башни. Отдых, разобраться с ранеными, рапорт; офицеры ко мне в полдень.

— Но ведь… — возмутился эстлос Полянский.

— Думаешь, что у Крыпера не готова вторая линия обороны внутри крепостных стен? Думаю, что хоть столечки ума он Солнышка унаследовал. Всякий день, всякий час — для него это шанс для получения подмоги. Наши уже остановились, он устоял, теперь возвращается отраженная волна. Гляди, уже топчутся друг по другу. Стремительность утрачена. Мне нужен рапорт, как с земли выглядят эти внутренние укрепления. Вестового ко мне, немедленно, как только увидите «Тучелома». Порте, кахва.

— Уже подаю, господин.

Все спустились к палаткам. Шатер стратег оса не был ни самым большим, и располагался он не посредине; на самом деле он стоял на самых тылах обоза. Все шлепали по грязи; каждую ночь лили обильные дожди (что весьма способствовало защитникам, так что, возможно, это была и их работа). Перед тем, как войти в палатку Бербелека, все очищали сапоги от комьев глины и растоптанной трав, для этой цели в землю вкопали дощечки с острыми краями. Аурелия единственная ходила босиком.

Для семерых человек палатка была явно мала; всем сразу же пришлось сесть. Один только старый Порте остался на ногах, хлопоча у печурки. Входной клапан оставили открытым. У входа стоял высокий хоррорный в полном угольном доспехе, с секатовницей на плече.

К сожалению, это был всего один из всего лишь десятка солдат Хоррора, находящихся сейчас в распоряжении Иеронима Бербелека.

Хасер Обол, тысяч ник Византийского Хоррора, повел глазами за взглядом Аурелии.

— Сегодня или завтра, — сказал он. — Так или иначе, уже плывем к Данцигу.

Войско Обола было заранее оплачено и, теоретически, с начала года находилось под командованием Бербелека. Но сначала его нужно было перебросить на поле боя. Тем временем, стратег оса сопровождал один лишь гегемон Хасер с десятком хоррорных — скорее, в качестве символа, чем действительной военной помощи. Его палатка стояла рядом. Над конусами темного полотна развевался флаг Хоррора: красный кулак в черном зубчатом колесе на белом фоне. В соответствии с намерениями стратег оса, он должен был заставить задуматься Крыпера Чужебрата. И наверняка заставил — раз Чужебрат так быстро послал за подмогой.

Эстлос Бербелек уселся в углу; расстегнув кируффу, он закинул ногу на ногу. Аурелия задумывалась над любовью стратег оса к африканской одежде. Слуга подал ему кружку горячей кахвы. Не моргнув, Бербелек пил горячую жидкость.

Одноглазая Янна-из-Гнезно, заместитель Бербелека еще из тех времен, когда он был одним из полевых маршалов Вис тулии, не обращая внимания на других, что-то вычерчивала в картах, разложенных на крышке сундука, который она вначала пинком подвинула к шатающемуся столику. Янна казалась Аурелии даже более старшей, чем порте. Черная повязка пересекала ее перепаханный морщинами лоб, закрывая левую глазницу, затем седые волосы, стянутые в длинную косу. Янна присоединилась к стратег осу, лишь только закончился ее контракт в армии Казимира IV, то есть, летом прошлого года, после первых рейдов Бербелека на выдвинутые гарнизоны Москвы. С тех пор она оставалась на оплате Луны. Важнее всего было то, что она из немногих людей Иеронима прекрасно понимала, что деньги ей платит Луна. Данный факт особенно ее не печалил, тем не менее, с первой же их встречи она дарила Аврелию открытой антипатией. За эти полгода они не обменялись более, чем десятком фраз. Аурелии было интересно узнать причину увечья Янны — неужто она не могла оплатить услуги какого-либо текнитеса тела? — но спросить об этом не отважилась. Может быть, жительница Вис тулии и вправду уже потихоньку впадала в старческое безумие.

— Я знаю, что Солнышко с половиной Третьего Уяда стоит на линии Бурной, — тихонько бормотала Янна, непонятно, то ли самой себе, то ли глядящему на нее над краем кружки эстлосу Бербелеку. — Ближе имеются гарнизоны в Кольне, Чертыче и Нивах, но они не выступят, у них приказ сидеть на заднице и следить за собственными землями. Остается Трепей и Третий. Допустим, что Чужебрат послал им тревожный вызов, как только мы перешли границу… Если учесть дожди… Четыре дня.

— Но ты имеешь в виду только кавалерию? — удостоверился Олаф.

— Да, конница Трепея может появиться здесь уже через четыре дня. Та вторая полусотня кавалерии с Жобаллой, которую ты выслал за реку, — обратилась Янна к стратег осу, — пока что уничтожает малые группы по дюжине всадников, ведущих разведку. Пока что это всего лишь патрули, но в любой момент кто-то может прислать сюда большую группу. Тьфу, на месте Трепея я такую давно бы уже выслала, хотя бы по причине родительской заботы. Сколько это мы уже перехватили — десяток гонцов? Тут и слепой уже бы заметил. Уж я — точно.

— У Жобаллы имеется приказ сразу же отходить, — эстлос Бербелек цедил кахву.

— Жобалле лишь бы кусать и тут же отскакивать. Ты же знаешь кавалеристов. Впрочем, у него, возможно, уже и нет шанса.

От чугунной печки расходились волны жара. Аурелия невольно поворачивала лицо к огню. Порте широко усмехнулся ей, открыв желтые зубы. Он одновременно заваривал кахву, тею и пажубу, прибавляя к каждому напитку различные экзотические приправы, доставляемые ему регулярно в жестяных коробках с гербом Купеческого Дома НИБ. Вскоре палатку заполнила смесь острых запахов, даже хоррорный заглянул.

Пажуба была для капитана Полянского. В последнее время она сделалась очень популярной в центральной Европе (что эстлос Бербелек использовал в качестве аргумента, чтобы доказать арретесово влияние Чернокнижника).

— Собственно, я уже должен вас покинуть… — Полянский, чувствуя себя неловко, потирал нос. — Из моего здесь присутствия Рог мог бы сделать выводы, которые…

— Так, так, — перебила его Янна, — мы все это знаем: буйства жаждающего мести стратег оса, частная войнушка Иеронима Бербелека; в случае поражения Казимир со Световидом умывают руки.

— А что! — вспыхнул Полянский. — Или вот он останется, чтобы свидетельствовать перед Трепеем от имени Тора? — он вытянул палец в сторону Олафа Запятнанного.

Крыса кратистоса Норда пожал плечами.

— Тор уже много лет ведет открытую войну с Чернокнижником. Здесь нечего скрывать. Мы с охотой будем приветствовать стратегоса Бербелека на северном фронте.

— Войну ведет, как же! Рог никогда не пошел с войсками на Норд, только по большим праздникам устраиваете пограничные стычки, взаимно насылаете корсаров на вражеские корабли.

— Тихо, успокоились! — рявкнул стратегос. — А то всех погоню! Мы не победили, но и поражения пока тоже не понесли! Ночью я поведу штурм, подтянем на бегемотах пыресидры и пойдем в глубину города. Если только Крыпер не наготовил там каких-нибудь чудес. Когда там Бартош прибудет с рапортом?

— Я пойду с тобой, кириос, — отозвалась Аурелия. — Если ты лично желаешь повести атаку… пойду с тобой.

— Не знаю, не думаю, чтобы это было хорошей идеей, чтобы так рисковать, эстлос, — заметил Олаф, осторожно поставив на колене кружку с теей.

— Наступление под плотной морфой стратегоса, тут имеется шанс, — заявил Бербелек. — Без дополнительной поддержки… другой надежды на быстрый перелом я не вижу.

Аурелия раздраженно качала головой. Дым подавливаемой злости начал кусать в горле.

— Полный Византийский Хоррор приплывет сюда, самое позднее, через две недели, первая сотня может появиться в любой момент. Не понимаю, кириос. Это глупо. Чернокнижник никуда не убежит, адинатосы тоже не сбегут. Подожди.

— Если мы не займем город в течение ближайших трех дней, нам придется отступить, — сказал стратегос Бербелек, отложив пустую кружку и запуская руку во внутренний карман кируффы за никотианой. — Почитай учебники по ведению войны, что там пишут про осады. Соотношение сил должно составлять, не меньше, чем три к одному в пользу осаждающих, по правде же рекомендуется десять к одному. А у нас какое? Один к двум или даже трем. У меня имеется восемь хороших пыресидер, дюжина бегемотов, чуть больше сотни кавалеристов и пол тысячи регулярной пехоты, еще пол тысячи наскоро обученных добровольцев, которые, собственно, валяются в окопах, пукают из кераунетов, пожирают провиант и провоцируют драки. Зато Крыпер Чужебрат сидит в Коленице с полуторатысячным гарнизоном Третьего Уяда; и сидит он здесь почти семь лет, укрепился как надо; он был готов, линия фронта проходила в нескольких десятках стадионов к западу отсюда. Это громадный успех, что нам вообще удалось замкнуть его в регулярной осаде. Так чем является эта моя атака? Безумием. Самоубийством. Крайним риском. Вот если бы у меня имелся предатель там, внутри, полная неожиданность и открытые ворота… Но вот так? Ему же достаточно ждать подкреплений.

— Тогда почему же?…

— Потому я должен одержать эту победу. Знаешь, что напишут все европейские газеты, когда Иероним Бербелек отобьет у Чернокнижника Коленицу?

— Выходит, вся эта битва ведется только ради газетных заголовков…?

— За то, чего отражением они являются.

— Все же, тебе следовало бы подождать Хоррор, кириос, — повторила Аурелия.

— Нет. Ему уже известно, что я иду на него. Именно сейчас, несмотря ни на что, я еще смог перейти здесь фронт и окружить Коленицу; чуть ранее, мне вначале пришлось бы выиграть целую войну, чтобы вообще подойти к городским стенам. Сейчас же самое время и подходящий момент для всего, и именно сейчас такое время открылось — сейчас я могу выстроить Форму победы, которая дальше понесет меня уже сама, словно этхерный эпицикл. А если брать год раньше или год позе — было бы слишком рано или слишком поздно, я бился бы головой в стенку.

— Это своеобразное умение, подобное умению мореплавателя, — буркнул эйдолос Тора. — Подхватить в паруса ветер Истории, когда он дует в твою сторону.

— А на какие умения, — заскрежетала Янна, — похоже умение, позволяющее всегда повернуться таким образом, чтобы История тебя не сдула?

Обменявшись парой предложений со стражником, в палатку вошел покрытый грязью вестовой с отчетом о сражении. Он отдал салют стратегосу и начал выбрасывать из себя на ломаном греческом поток чисел, имен и описаний позиций. Аурелия только махнула рукой и вышла из шатра. Через минуту к ней присоединился Олаф Запятнанный; в руке он все еще держал кружку с горячей теей.

Лунянка искоса поглядела на нордлинга.

— И что скажет Тор?

— Тор ничего не скажет. Тор только грохнет кулаком по столу.

— И?

— А как ты думаешь, зачем я сюда с вами приехал?

— Сдать рапорт Тору, чтоит ли ставить на Иеронима Бербелека. Захватит ли он Коленицу; и как он это сделает; и что бы при этом Тор подумал.

— Это тоже.

Аурелия сморщила брови. Что он хотел внушить? Если бы это и вправду была какая-то тайна кратистоса, то не наводил бы девушку на нее столь сознательно. Ведь ему прекрасно известно, что она все это повторит стратегосу. Следовательно, врет. Но как на самом деле звучит эта ложь?

— Его уже боятся? — прошептала лунянка.

— Если он действительно способен победить Чернокнижника… Подумай. Иллея может и не вернуться, а вот он здесь останется. Из чьих земель пожелает он выкроить для себя владения?

Аурелия глядела на крысу с откровенным недоверием.

— Его уже боятся!

— Ведь он хочет убить кратистоса, правда? Понятное дело, что обеспокоились.

— О, Мать! Не верю. И что, оставят его, чтобы Чернокнижник надругался над ним?

— Нет, откуда, Вдовец на самом деле представляет собой наибольшую угрозу, необходимо избавиться от него и от Искривления. Но вот что потом?

— Стратегосу придется выступить против Мощи адинатосов, неизвестно, вернется ли он вообще, вернется ли как Бербелек. Скорее всего, это самоубийственная миссия.

— Вот видишь, сама понимаешь это. А здесь у него уже будет громадная власть, великая слава и знаменитое имя. Зачем ему все это бросать — ради практически верной смерти? Человек такой мотивации не знает.

Аурелия уже откровенно пялилась на Олафа, из наполовину открытых губ исходили облачки горячего пара.

— Но перед чем ты, собственно, пытаешься предостеречь стратег оса? Чего Тор хочет от него?

Олаф пожал плечами, опустил глаза на кружку.

— Да ничего, просто… подумалось…

Не говоря ни слова, Аурелия покинула эйдолоса Тора под шатром Бербелека.

Ее личная палатка располагалась на другом конце лагеря (по требованию эстлоса Иеронима). Лунянка шла быстро, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться в грязи. А грязь покрывала все: оружие, палатки, животных, людей.

Ей казалось, что на Земле более всего ее застанет врасплох холод, буйная — ибо древняя в реликтах собственной телеологии — флора и фауна, все те видимые и невидимые памятки тысяч лет истории человека и десятков тысяч лет истории жизни — чего Луна была лишена; что ее поразит богатство и могущество низких стихий, что ей придется сражаться с постоянным напором гыдора; что, наконец, ее удивят земляне, люди с огромной разнородностью морф. И действительно, удивили — но на самом деле, даже после этих двух лет она не могла привыкнуть к чему-то другому: к бардаку. Балагану, хаосу, дисгармонии, присутствующему повсеместно беспорядку, небрежности, отсутствию старания, какой-то временности и желанию все делать наспех. Она чувствовала все это как личное оскорбление.

Идя сейчас через лагерь вистульских войск, Аурелия с трудом удерживалась от гримас отвращения и презрения. И это должен быть пример солдатской дисциплины! Морфа могучего статегоса! Как же выглядела бы тогда земная армия, отпущенная в самостоятельное плавание, в морфе демократии или иного извращения власти? Другая же сторона этой мысли выглядела так: на что была бы способна армия, сама по себе подчиненная Гармонии, лунная армия — если бы ее к тому же охватил своей Формой стратегос Бербелек? Нет такой силы, которая бы удержала Аврелию от участия в Этхерной Битве.

Солдаты, мимо которых она проходила, вежливо ей салютовали; даже медики из лазарета склоняли перед ней головы. (В лазарет как раз свозили раненых и умирающих после утреннего штурма). Все знали Аврелию Кржос как демиург оса огня и приближенную стратег оса, а экзотической внешности и деморфированных бровей уже было бы достаточно, чтобы обеспечить ей здесь, в Вистуле, имя мага.

Один только Антидектес Александрией знал правду.

— Подойди-ка на минутку! — позвал ее старый софистес с порога своей повозки.

Аурелия неохотно свернула.

— Чего?

Тот махнул рукой над ее головой, в сторону коленицкого холма.

— Новая рецептура. Угловатые цеферы, призменная номерология. Вон, погляди, как, несмотря на дождь, распространяется пожар. До утра весь город сгорит.

Девушка поглядела на Коленицу. Над неровной линией стен по бледной синеве расползались жирные червяки дыма и пепла, быстро раздавливаемые и изгоняемые сильным все еще ветром.

— До сих пор они как-то справлялись с тушением, — буркнула лунянка. — Ходят слухи, что у них там имеется какой-то демиургос туч.

— Дело не в том. Все громче начинают говорить о подмоге Трепея, думаешь, я не слышу? У меня есть люди, — жестом головы он указал на своих доулосов и слуг, двое из которых были вистульскими цыганами, — которые понимают здешний язык. Пускай наступит один сухой день. Знаешь, с какого расстояния на небе видны дымы горящего города?

— И ты начал бояться? — Аурелия сплюнула, грязь у ее ног тихо зашипела. — Хоррор появится с минуты на минуту.

— А если не появится?

— Ночью стратегос поведет на генеральный штурм.

— Прекрасно! При моей удаче, получу рикошетом на первой же минуте. И кто тогда обеспечит мне безопасный перелет на — сама знаешь куда — кто?

— А что — я? — отшатнулась лунянка.

— Не уважаешь клятву своего господина? — Антидектес даже замахал худыми руками. Он был выше Аурелии, а поскольку еще стоял на ступенях своей жилой повозки, то высился над ней на пару пусов. Девушке приходилось задирать голову. Пускай еще раз махнет, подумала она, и подкопчу ему лапы.

Ей с самого начала не нравился договор, заключенный между Бербелеком и Антидектесом. Стратегосу эгиптянин был нужен, в основном, чтобы переубедить крыс сомневающихся кратистосов, что это именно Чернокнижник стоит за Искривлением и адинатосами в небесных сферах. Аурелия все еще не была уверена, провозглашал ли софистес, сам в нее веря, либо его ложь была оплачена — в таком случае, он замечательно вошел в форму этой лжи. Так или иначе, его ценой был перелет на Луну и свободный доступ к библиотекам Четвертого Лабиринта. Эстлос Бербелек такое слово ему дал. Понятно, что мертвый эстлос Бербелек своего слова не сдержит — но у Антидектеса останется Аурелия Кржос, лунянка, которой как-то нужно будет вернуться на родину…

— Послушай-ка, — начала было она, взяв глубокий вдох, чтобы погасить внутренний огонь, — стратегос жив и будет жить, а если ты начнешь распространять подобные гадости…

Аурелия замолкла, увидав, что софистос ее уже не слушает. Он засмотрелся на точку над ее головой — не на Коленицу, на нечто, находящееся выше, над городом и влево от него. Девушка оглянулась.

С северо-запада, из-за темно-зеленого массива леса подлетало копье красного камня. Аурелия прищурилась. Параллельно камню тянулось черное веретено аэростата, серебряные молнии окружали его бока шипастым орнаментом. Над носовым куполом минарета вырывался однорукий ангел, белые бинты его крыльев развевались на ветру, утреннее солнце отсвечивало рефлексами от хрустальной косы. Спускаясь к земле, «Тучелом» делал широкую дугу, чтобы не влететь в зону поражения пыресидер Коленицы.

Аурелия оскалила в лицо Антидектесу горячую усмешку. Ей не нужно было что-либо говорить, солдаты уже заметили «Тучелома» и подняли хай. Вистульцы выбегали из палаток, глядели в небо. Даже запел горн, правда, Аурелия этого сигнала не знала. Коленицкие пушкари на мгновение прекратили обстрел, и так всего лишь символический.

Оронеигесовый аэростат спустился над полем за главным лагерем вистульских войск. Остановился пусах в тридцати над поверхностью почвы. Колыхаясь на ветру, он пытался сохранить стабильное положение. Экипаж выбрасывал якорные цепи. Солдаты подбежали, чтобы вбить в землю железные столбы. Аурелия поспешила за ними; она знала, что сюда же бегут люди и от шатров стратег оса и гегемона Хасера Обола.

Тем временем, по канатам, спущенным с горизонтальной башни «Тучелома» десятками съезжали мужчины и женщины в угольных доспехах Хоррора.

* * *

Сломать ей шею, свернуть голову, как поступил бы с ядовитой змеей. Ним род крутил в голове нимродовы мысли. Убью Змею, прибью ее. Цветастая птица пролетела над ним, сам резиденции Иеронима Бербелека напомнил Зайдару своими приятными для уха звуками про какофонические мелодии истинной дикой природы. Ихмет ненавидел парки, сады, городские пруды и передвижные бестиарии. Ворота имения и стражники исчезли за поворотом аллеи. Ним род оскалил зубы. Укусить и кусать, загрызть! Солнце взошло высоко над Александрией; он щурил правый глаз; левая глазница находилась в безопасной тени. Невольно, он ускорял шаг. Знал, что она здесь, племянник Анеиса Панатакиса сообщил ему об этом.

«Гипотамия» вошла во внутренний порт Александрии седьмого мартиуса, с двухдневным опозданием, получившимся по причине неожиданных весенних штормов. Оронея вновь поворачивала одни ветры против других, сталкивала тучи с тучами, Король Бурь делал глубокий вдох). Наняв в порту виктику, Зайдар сразу направился на склады фактории Анеиса Панатакиса. За последние несколько лет они разрослись до размеров, сравнимых с размерами складов Африканской Компании. Склады Панатакиса были раскиданы по всем побережьям, сквозь его руки теперь проходила львиная доля торгового обмена между Херсоном и северной Африкой и западной Азией. Старый Анеис все так же заседал в своей конторе без окон на тылах самого старого из складов. Тем не менее, принимая во внимание раннюю пору и факт, что это был день какого-то кристианского праздника (как оказалось, Панатакис был еще и кристианом), там его Ихмет не застал. Вместо этого, он оставил в конторе письма Бербелека, направленные фактору и во все другие александрийские адреса, за исключением эстле Амитасе и эстле Алитее Ляатек. Люди Панатакиса доставят их быстрее. После этого сообщил водителю вик тики адрес резиденции Бербелека.

Плывя сюда — поначалу на «Бруте», потом на «Гипотамии» Африканской Компании — у него было время все обдумать. Вопреки распространенному мнению, такое случается крайне редко, чтобы человек на самом деле задумался над внешностью собственной жизни, глядя на нее, как некоторую целостность — словно на статую: да, она обладает ногами и головой, но значит что-то лишь тогда, когда видишь ее полностью — после чего хладнокровно оцениваешь ее, сознательно совершая выбор целевой формы. Разве не это, в конце концов, отличает аристократов, простолюдинов и доулосов? Святые слова Провеги: Раб в том подобен животному, что не управляет собственной формой; аристократ в этом смысле подобен богам, что определяет ее сам, он — и никто иной. Имел ли право Ихмет Зайдар называть себя аристократом? Здесь никаких иллюзий у него не было: он никогда и не пытался преодолеть собственную натуру нимрода, шел по жизни от одной до другой горячки охоты; какой-то неполный и искалеченный, когда у него не было зверья, на котором можно было бы сконцентрироваться и направлять в соответствии с ним собственные ночи и дни. Но всегда, все-таки — таким он видел себя, засмотревшись на пенистые волны Средиземного моря — всегда именно он выбирал дичь, и Охота принадлежала ему. До тех порю, пока не попал в морфу Иеронима Бербелека. Ибо теперь он уже не был уверен в любом собственном выборе, инстинкте и манере. Резная фигура теряла симметрию и равновесие, опасно наклонялась на одну сторону. Он замечал изменения, хотя бы путем сравнения памяти собственных намерений. Три года назад, когда он отказался от службы на океаниках, тропа его будущей жизни была прямой и ясной. Денег у него было достаточно, свои последние декады он мог провести в таких охотах, которые он сам желал и где желал. И по сути своей, он так и не принял какого-либо конкретного решения, чтобы забросить этот план, а вместо этого уйти на службу эстлоса Бербелека. Впрочем, именно так все это выглядит и у почти всех людей. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, от Формы к Форме, навязываемых по причине перемешивания Форм внешних, чужих… Пока не может наступить такой момент в старости, а то уже и на смертном ложе, когда, глянув назад, мы увидим законченную внешнюю форму нашей жизни, и эта фигура изумит нас: что за мазня, что за маска, смесь хаоса и случайности, без смысла, без цели, без какого-либо значения, без красоты.

Ихмет никогда не обманывался в том, будто бы самостоятельно достигнет в этом какой-то необычайной гармонии и калокагатии. Но, поскольку он был ближе к концу, чем к началу, то уже мог назвать предыдущую форму и, по крайней мере, стараться удержать такую-сякую последовательность. Последовательность — вот первое требование к каждой охоте и первая черта любого нимрода. Не агрессивность, не дикость, не насилие — эти признаки, скорее, пристойны аресу. Нимрод же обязан удерживаться на раз и навсегда избранной тропе охоты, нередко, в течение многих лет. Избранную в качестве жертвы дичь нельзя бросить на половине погони; такое невозможно и представить. В этом смысле, ты и вправду являешься невольником собственной натуры. Можно сказать, что боее всего ты верен именно своим жертвам. Эстле Шулиму Амитасе он не предал ни на мгновение, с первой же встречи в воденбургском цирке. Имел ли что-то общее со всем этим стратегос? Зайдар в этом сомневался. Кровь кипела у него в жилах, это был голос крови. Убью ее, убью Змею.

Имение эстлоса Иеронима Бербелека находилось в паре десятков стадионов к востоку от южной оконечности Белеуцкого Моста, на самом конце квартала александрийской аристократии, Парсеид. Парсеиды тянулись вдоль берегов Мареотийского Озера чуть ли не на треть их длины. Дальше, к югу, начиналась уже Верхняя Александрия с ее измаильскими, негрийскими, цыганскими, пергамонскими, индусскими и дзун-гойскими кварталами. Имение и дом Бербелека прятались от шума и запахов этих кварталов в густой зелени надмареотийских парков. Цены на землю здесь были очень высокими, а поскольку престиж определялся размерами сада, дом стратегоса по большей мере был возведен на оронейгесовых фундаментах, то есть — в воздухе, над синими водами озера. Зайдар уже дважды был тут. Во времена первого визита дом еще не был закончен, сад до конца не был сморфирован, высокие ограды не со всех сторон замкнуты. Но теперь прошел уже год, и вилла выглядела одной из наиболее ухоженных. Сам Бербелек успел пожить в ней вряд ли больше месяца. Но, не без значения для нынешнего вида был тот факт, что здесь постоянно проживала эстле Шулима Амитасе.

Зайдар заметил, что Парсеиды исключительно хорошо охраняются. Словно в военное время улицы патрулировали верховые (на жебрах и единорогах) патрули, а под воротами и вдоль стен, живых оград и заборов Гипатия выставила собственную стражу; на пограничных перекрестках стояли Крокодилы Навуходоносора. С моста нимрод заметил и военные ладьи, кружащие по восточным заливам озера. Но его узнали мамелюки Бербелека, и гвардейцам Гипатии этого было достаточно. Он сообщил охранникам о скором прибытии портовых доулосов с его багажами, заплатил вознице вик тики и пересек ворота имения.

Дом был невысокий, одно уровневый, крышу его поначалу заслоняла зелень сада. Только лишь когда Ихмет два раза свернул, выходя к подъезду перед конюшнями, увидал фронтон здания — а скорее, его нижней, наземной части, мраморного якоря на берегу Мареота. Из этого фундамента выстреливали в сторону озера арги нагретого солнцем камня и скрытые под ними лестницы, ведущие к обширным коридорам и залам, подвешенным на блоках красного оронеигеса над водами залива, поросшими тростниками и гелёфитовыми цветами. Некоторые из этих зал, как вспоминал Зайдар, имели полы из толстого воденбургского стекла, в других же сознательно были оставлены узкие щели и круглые отверстия; «подвалы» же жома сходили к самому уровню теплых волн, и вся это воздушно-земно-водная архитектура…

— Вернулся!

— Приветствую, приветствую нашу черную Артемиду!

Они обнялись. Зудя отступила на шаг, чтобы получше присмотреться к Ихмету.

— Ты все еще пахнешь морем. И борода — ведь можно было бы наконец-то побриться!

— Тогда не узнал бы себя в зеркале.

— Ну! И этот блеск в глазах — какая-то новая охота — скажи — кого, что подстрелил?

— Ну-ну, неужто госпожа позволяет тебе так нападать на гостей? У пожилого человека может не выдержать сердце. Ладно, дай-ка погляжу на тебя! С каждым годом все моложе и грознее. А что ты сделала с волосами?

— Семьдесят семь косичек. Домашний доулос мне заплетает. Такая форма в этом году пришла от хуратов. Тебе не нравится?

— Повернись-ка.

— Я пробовала уговорить эстле Амитасе. А эстле Лятек, в свою очередь, уговорил этот ее…

Девушка упала со сломанной шеей. Ним род для уверенности пнул ее еще и в висок, череп раскололся словно молодой кокосовый орех, вытекли соки.

Снова осмотрелся — никого в радиусе взгляда, никто не движется в окнах дворца, никто не проходит по двору. Из конюшен доходили приглушенные голоса, ржание обеспокоенных лошадей (почувствовали кровь?), но ворота оставались закрытыми. Он подхватил труп под мышки и затащил в ближайшие кусты. Вернулся, присыпал песком алое пятно. Проверив сапоги и штанины (чистые), осмотрелся в третий раз. Никого, ничего, никто.

В подвешенном над берегом озера главном вестибюле столкнулся с управляющим дома Бербелека. Тот призвал слугу, чтобы тот провел Зайдара к эстле Амитасе.

Они шли по широким, светлым коридорам, заполненным запахами и звуками озера. Мелкие чешуйки напольных и настенных мозаик ослепительно мерцали; окна были широко раскрыты, сквозь них золотыми клубами переваливались африканский воздух, жара и ангельское сияние. Ихмет молодел с каждым шагом, делаясь более легким, быстрым, крепким, не столь смертным.

Эстле Шулиму Амитасе они застали надводном перистиле, спускающемся четырьмя расширяющимися террасами к самой воде озера; на самую высокую террасу выходило более дюжины дверей тыльных залов дворца. Перистиль окружали гидоровые деревья, сморфированные из папоротников, фиговых деревьев и пальм, часть из них была уже настолько высокой, чтобы накрыть мрамор глубокой тенью. Между деревьями мерцало оперение ибисов и фламинго.

Эстле Амитасе сидела за столом из древесины гевойи с правой стороны второй террасы. Склонившись, она что-то увлеченно записывала; ним род видел только загорелую спину и распущенные золотые волосы. На коленях, на белой льняной юбке положила голову молодая львица. Шулима машинально гладила ее левой рукой.

— Эстле… — начал слуга.

Нимрод вонзил его затылочную кость ему в мозг.

После этого бросился бегом к лунянке. У него не было никакого оружия — ведь он не знал, где и в какой ситуации застанет Шулиму — но с каких это пор ему было нужно оружие? Он прикусил себе язык, чтобы почувствовать вкус крови. Охота! Мир отступал перед его страстью.

Львица вскочила на ноги, обнажила клыки. Зайдар спрыгнул на вторую террасу. Хищница бросилась на него с глухим рычанием. Нимрод привстал на колено, ударил сложенной в клин ладонью, вверх и наискось. Пальцы вошли словно в глину, тело ни в малейшей степени не сопротивлялось Охотнику. Ихмет вырвал из львицы клубок горячих кишок, бросил животное на мрамор, хватил за шкуру на загривке, грррааааррхх, пена на губах, три-четыре-пять, и разбил ей голову. Та еще трепетала в предсмертных судорогах, хвост хлестал по мокрой плите террасы.

Нимрод повернулся к женщине. Она стояла, опершись о столешницу, широко распахнутыми зелеными глазами всматриваясь в окровавленного охотника, в гримасу нечеловеческой дикости у него на лице. Она не убегала, не давая проявиться этому защитному рефлексу, свободно опустив руки вдоль туловища. Только груди поднимались и опадали в ритме панического дыхания — понятное дело, что она была напугана, так всегда бывает.

Ихмет направился к ней.

— Нет! — воскликнула лунянка.

Теперь может и покричать, даже если…

За его спиной — босые стопы по камню — все ближе. Ихмет отскочил. Удар прошил воздух.

Назад! Кто? Ага, знает, никогда не забывает лиц, это эстлос Давид Моншебе из Фив, жених эстле Алтеи Лятек, арес Арес!… О, Манат.

Битва произошла у порога террасы — секунда, две, не больше. Ним род пнул ареса в голень, ломая тому ногу, обнаженная кость вспучилась белыми иглами. Арес достал до головы Зайдара, сдирая половину лица. Кулак нимрода едва коснулся правого плеча юноши, и оно выскочило из сустава. Арес пихнул открытой ладонью в грудь перса, ребра и ключица разлетелись на тысячу обломков, разрезая легкие Зайдара, пронзая его сердце. Идя напротив этого движения, нимрод еще зацепил большим пальцем левой руки шею Моншебе, вырывая гортань, артерию, жилы и мышцы.

Оба они упали на холодный мрамор.

Ихмет не чувствовал этого холода, не чувствовал собственного тела; и боль всегда приходила лишь потом — да и вообще, успеет ли прийти сейчас? Кровь склеивала ему веки, левым глазом вообще не видел; мир отплывал от него в светлой утренней заре, солнце и зелень, и вода, и небо голубые, и лицо склоняющейся над ним эстле Амитасе.

— Его не должно было быть здесь, не должно было быть, о, Мать, не выдержу я этого снова, неужто Иероним не мог прислать тебя раньше?!

Никто меня сюда не присылал. О чем ты. Должна. А — нет. Разочарована. Только это уже не имеет никакого. Ждала кого… И все-таки. Больно.

* * *

Огонь не похож на какую-либо иную стихию; Огонь отличается от по своей природе от любой иной Материи. Единственный, он творит себя сам: из пламени — пламя, из искры — пожар. И единственный, он образуется посредством применения силы. Его единственного можно вообще создать, другие стихиии невозможно — а Огонь, да, имеется множество способов. Другая Материя существует сама по себе, независимо, а Огонь всегда требует какой-нибудь основы, топлива, носителя. Говоря вообще, — писал Теофраст с Лесбоса, — всегда и все, что только гори, находится словно бы в процессе творения, так как и движение; потому-то, даже если и рождается, всегда сходит на нет, когда нет топлива, и само по себе гибнет. Если бы Движение было стихией, в Материи обладало бы видом Огня.

Но Аурелия чувствует, что по сути своей Движение — это стихия, и она как раз отдается в его владение, замыкается в его морфе. Окологрудник, околоплечники, околошлем, вихревицы — очередные элементы доспеха, словно органы живых часов, сейчас обороты их шестеренок совпадут с ритмом ударов ее сердца, сейчас она объединится с ними в одной гармонии.

Распаленная, развибрированная, звенящая резонансом меканической энергии она вышла из палатки. Продолжался интенсивный обстрел перед штурмом, ежесекундно гремела какая-то из пыресидер, а пальба из кераунетов вообще не прекращалась. Аурелия согнула колени, околоножные и околоплечные эпициклы захватили огромные массы грязи; на мгновение она почувствовала себя словно голем, джинн, ига наци — но тут же сменила морфу, защелкнулись ажурные передачи доспехов, а стремительность, прибавленный ее вечно-движением, удлинил прыжок Аурелии двадцатикратно, посылая ее — огненную комету — над половиной лагеря, на склон под лесом, напротив разбомбленных ворот Колесницы.

Здесь готовилась к бою сотня Хоррора; чуть ниже, под склоном, демиург осы зоона неспешно выставляли в ряды сонных бегемотов. Аурелия приземлилась, согнув колени, вонзаясь на пус в размякшую землю — фонтаны грязи полетели во все стороны, послышались ругательства забрызганных солдат. Девушка выпрямилась. Этхерные доспехи в полумраке ранних сумерек предстала в виде серебряно-розовой тучи, пятна небесного света, расщепленного вокруг тела женщины вибрирующей призмой. Только внизу, вокруг ее стоп, икр и колен, где смерчи набухали черным от захваченных ге и гидора, лишь там глазам землян представала истинная природа доспеха, а точнее — его движение, природа движения, гармония шестой стихии, сила стремления. Этхеро-грязевые вокруг-голенники одинаково рассекали глину, траву и камни.

Наступило вполне понятное замешательство. Расступившись, воины Хоррора нацелили в Аврелию свои кераунеты и секатовницы.

К лунянке сделал шаг высокий бородач с гравировкой сотника на угольном нагруднике.

— Кто ты такая?

Неожиданно Аурелии захотелось сказать им правду — про Луну, про Госпожу, что, по сути своей, они служат Стратегосу Лабиринта — но тут весьма вовремя появился гегемон Обол, и искушение куда-то исчезло.

— Стратегос тебя вызывает, — рявкнул он девушке.

Ему не было видно выражения ее лица, затуманенного быстрым около-шлемом. Она кивнула.

Эстлос Бербелек уже забрался на свое верховое животное, высокого хумина-альбиноса. С седла он наблюдал за Колесницей через подзорную трубу. Аурелия отметила, что он надел лишь легкие доспехи, шлем свисал у луки седла.

Рядом, на могучем пегом жеребце, сидел герольд с древком развернутого штандарта в руке (нижний конец он вставил в стремя). Вопреки надеждам Аурелии, это не был штандарт Луны, но Острога: Красная Саранча.

— Знаю, что тебя искушает, — сказал стратегос.

Аурелия склонила голову.

— Кириос.

— Быть может, мне придется разочаровать тебя еще сильнее. Им известно, что прибыл Хоррор, но не знают, в каком количестве. Гляди. Вот уже четверть часа они не стреляют.

Аурелия выругалась.

Бербелек на это расхохотался.

— Так как же оно будет? Снова спрячешь доспехи?

— Дай приказ атаковать.

Опустив подзорную трубу, он хитрованисто подмигнул лунянке, выпрямился в седле — и поднял руку.

Запела труба.

Тут же к ним подскакали Янна-из-Гнезно, за ней капитан Полянский и сотник вистульской пехоты.

— Северная стена, — прохрипела Янна. — Десятка два москвичей пыталось сбежать через северную стену, хотели сдаться. Я что б я сдохла! Думаешь, с Крыпером что-то случилось?

Буууммп! — очередной котел с антидекстовым варевом полетел к городу. Фонтан огней пролился и на так уже горящие крыши. Аурелия охватила взглядом панораму Колесницы и окружающих ее полей. Только движение привлекало ее внимание; неподвижное для нее просто не существовало. По тесно застроенному городу, по его щербатым стенам скользнула совершенно слепым взглядом — оттуда уже никто не стрелял, не было заметно какой-либо активности.

Троекратно прозвучал свисток сотника Хоррора. Те уже были готовы. Стратегос тронул вожжи белого хумия, герольд ударил пятками под бока своего коня, Янна торжественно ругнулась. В рыке бегемотов, в непрерывном грохоте пыресидер и кераунетов, в ржании лошадей, в хрусте угольных доспехов Хоррора — начинался последний штурм.

Аурелия глянула вправо и влево: ровный ряд хоррорных, растянутый словно на параде. Одинаково одетые, с идентичными движениями, даже рост один и тот же — чуть повыше были только десятники. Раз, раз, раз, охваченные единой морфой, они ступали в нечеловечески мерном ритме — лунянку даже передернуло. Сейчас дело было не в обычном штурме укреплений, ударе в пролом, подобное построение просто не имело бы смысла — здесь главным и исключительным было лишь устрашение защитников города.

Традиции Хоррора были порождены непосредственно законами и обычаями Лакадемона. Непосредственно, то есть в непрерывности: Хоррору было почти что две тысячи лет. Но, если не о традиции, то следовало бы говорить об определенном стиле жизни: непрерывно меняя Материю, из которой он состоял, Хоррор веками и столетиями сохранял одну и ту же Форму — Форму непобедимого наемного войска. По сути, его не раз уже побеждали (когда складывались неблагоприятные условия или при безнадежном соотношении сил), но морфа осталась. Умирали одни солдаты, вербовались новые, самых разнообразных языков, верований и национальностей, из-под Антонов самых различных кратистосов — но Хоррор, его текнитесы сомы и психе, его стратегосы и аресы, его гегемоны и леонидасы постепенно и неумолимо втискивали всех солдат к одному виду. Подробности этой внешности, вида со временем менялись, ибо менялась текне и методы ведения войн, но сердцевина оставалась та же самая. Любой в Хорроре начинал от самой нижней ступени, и даже его верховные командиры подчинялись одной и той же Форме. В ней, среди всего прочего, помещалась абсолютная подчиненность, лакадемейский порядок питания и тренировок, а так же верность однажды взятым на себя обязательствам. История оставила примеры отступлений отдельных солдат, но никогда — Хоррора как такового. Воины всегда оставались верными силой лакедомонового патриотизма, но только охватывающего Форму, а не Степану.

Хоррор принимал контракты как кратко— так и долгосрочные. После завершения Войн Кратистосов, Рим, временно изъятый из-под защиты какого-либо кратистоса, заключил так называемый Вечный Договор, в силу которого Хоррор с тех пор должен был представлять собой дополнение и противовес вечно ввязывающимся в политику Легионам; и он представлял их до нынешнего времени. Договоры заключали отдельные Колонны Хоррора — одиннадцать европейских, семь африканских, семь азиатских — никогда совместно, чтобы никакое отдельное поражение не могло привести к уничтожению всей формации. Колонны не всегда действовали на собственной территории: половина Аксумейского Хоррора вот уже почти что два десятка лет располагалась на Британских Островах. Не всегда их контракты включали статью, позволяющую им в определенных условиях (например, при отсутствии конфликта) перейти на службу к суверену, предлагающему более высокое жалование. А даже если такая статья и была — весьма часто это было связано с многомесячным, а то и несколько-летним сроком предварительного извещения.

Стратегос Бербелек нанял все соединения Хоррора, которое можно было нанять в данное время. Постепенно, в течение ближайших тринадцати лет, под его властью окажутся несколько десятков тысяч отборных воинов. Вот только не было у него этих тринадцати лет. С печалью не сбывшихся надежд он отсчитывал каждый прошедший день.

Коленица должна была сдаться сейчас.

Они минули последнюю линию окопов, бегемоты прикрывали дорогу к воротам. Если со стороны Крыпера Цудзыбрата это было какой-то хитростью, пыресидры города должны были отозваться именно сейчас. Нет, ничего. Шли дальше. Аурелия двигалась длинными скачками рядом с белым хумием (языки пламени, алые флаги, трепетали у нее за спиной). Она не спускала глаз со стратегоса. Тот криво усмехнулся.

В Коленице отозвались колокола храма. Сначала один, потом к нему присоединился другой и третий; вскоре уже били все, что должно было быть запланировано заранее.

Бегемоты добрались до насыпи под воротами, двойным рядом гигантских туш открывая пехоте безопасный подход под стены. Вистульские солдаты с захваченного плацдарма выглянули из-за стены и развалин и начали давать приближавшемуся галопом стратегосу какие-то знаки, что-то еще кричали. Понятное дело, во всеобщем балагане их слова были совершенно непонятны.

В этот момент Аурелия подняла голову и заметила движение на настенных укреплениях, за четвертой, юго-восточной башней.

Огнем и жестом она показала Бербелеку.

— Они сдаются!

Коленица вывесила белый флаг.

Вистульское войско радостно завыло. Стратегос поднял десницу, и трубач протрубил длинный сигнал «Товсь!», а сотник Хоррора протяжно засвистел. Ведь это тоже могла быть хитрость. Шли дальше.

Иероним Бербелек въехал в Коленицу после двух бегемотов, которые, до конца разгромив южную башню и окружающую ее стену, сразу же взялись давить высоко наваленные уличные баррикады.

За окнами и на крышах окружающих зданий могла скрываться сотня москвичей с кераунетами. Стратегос не спешился, не скрылся за рядами вистульцев, любой без особых проблем мог его подстрелить — на белом хумие, в блестящем нагруднике, с обнаженной головой и открытым лицом, под родовым штандартом, его было видно и можно было узнать издалека.

Но никто не стрелял.

От сохранившейся после прохода бегемотов боковой баррикады подбежал Сеок Ногач, старый сотник гаэльской пехоты.

— Их нет, эстлос. Отступили пару десятков минут назад, все. Вон там стояли картечницы — так нету, с собой забрали. Погляди, эстлос!

Слева, из глубины ближайшей поперечной улочки выбежал конь в полном приборе, с привязанной к луке седла белой простыней. Подкованные копыта твердо били по мостовой. Конь заржал, завертелся на месте, помчал назад; простыня тянулась за ним шлейфом.

Стратегос спешился с хумия, кивнул Оболу и Янне.

— Входить пехотой, квартал за кварталом. Сначала стены и башни — Сеок поведет. Хоррор — за мной. Прекратить обстрел. И пусть кто-нибудь остановит этих чертовых звонарей! Пошли.

На улицах ни души. Тучи дыма от горящих кварталов (северо-западной, западной) поднимались в неожиданно ставшем безветренным небе словно кладбищенские привидения; и они шли приблизительно в том же направлении, под ковер пепла, к зареву пожаров. Аурелия выдвинулась на пол-шага перед стратегосом. В этой пустоте и неподвижности, в тяжелых вечерних тенях, в смраде земного города — она считывала десятки неясных угроз, угрозы очевидные и такие, которые лишь предчувствовала, для себя и для него. Это была уже не война, нечто иное, нечто большее, так на войне не поступают.

Она вспомнила одно из любимых изречений отца: «Недостаточно, что я одержу победу. Мои враги должны еще проиграть».

Стратегос Бербелек шел медленно (за ним черные ряды Хоррора, нажившись двойными, тройными стволами и кривыми лезвиями), разглядываясь по сторонам, останавливаясь на каждом перекрестке. Подзорной трубой, которую держал в левой руке, постукивал по высоким голенищам кавалерийских мягких сапог. С любопытством заглядывал в перспективу улиц, мимо которых они проходили. Ему необходимо было хорошенько запомнить эти улицы. Иронично усмехался.

Рынок. Во всяком случае, площадь, к которой стекаются улицы. Посредине два колодца с низкими срубами. Но прежде всего — люди. В первый раз они встретили живых защитников Колесницы.

Впрочем, здесь были не только горожане, но еще солдаты Урала и Москвы: несколько вооруженных людей, сидящих на срубах и стоящих вокруг них. Еще больше солдат стояло сзади, в двух узких улочках — пара на лошадях, все с оружием в руках. Аурелия высматривала штандарт Ашавиллы. Ситуация была, по крайней мере, странная; все они, казалось, чего-то ожидали. Неужто и вправду ожидали прибытия Бербелека?

Потом она не раз будет размышлять: а что здесь, собственно, происходило? Что разыгралось в Коленице перед входом Бербелека с войсками, что, войдя, застали именно такую ситуацию, которую застали — этот молчащий, неподвижный театр вокруг колодцев и готовых бежать солдат, стиснутых в северных улицах? Что они сказали один другому, что думали, что делали — до того, как пал занавес полной перепуга тишины?

Это потом — а тогда Аурелия, не задумываясь, прыгнула к стратегосу, заслоняя его огненным вихрем. Хоррор разбежался в две стороны, вливаясь в рынок под стенами домов, заскакивая вовнутрь их через окна и двери, раздались первые выстрелы и крики раненных, убиваемых, треск разбиваемой мебели; угольные воины вдирались все глубже, занимая очередные дома, очередные этажи…

Никого уже не ожидая, стратегос шел к колодцам. Собравшиеся там москвичи вскочили на ноги — семеро мужчин, две женщины — все так же, без слова и без какого-либо объясняющего жеста; бегающие глаза, ничего не выражающие лица, нескоординированные движение, лысый уралец потянулся к опиравшемуся о сруб кераунету…

Аурелия метнулась из замаха бедренных эпициклов, низвергнулсь на него в облаке багрового жара; плащ удальца загорелся еще до того, как она рассекла мужчину правой вихрукавицей вдоль позвоночника, а поднятой орбитой ураноизы левого околоплечника снесла ему голову.

Они разбежались во все стороны, путаясь в собственных и чужих ногах. Аурелия переломала оставшиеся кераунеты.

— Ты! — рявкнул Бербелек.

Лунянка оглянулась.

Стратегос указывал на одного из удиравших мужчин, высокого брюнета в доспехах, украшенных перьями феникса; тот убегал тылом, не отводя взгляда от Бербелека — он, скорее, шел, чем бежал, шажок за шажком — теперь же застыл.

— Ты! — снова рявкнул Бербелек и указал рукой в рукавице покрытую пеплом мостовую у своих ног.

Цудзыбрат сделал шаг вперед, левая нога, правая нога, раз, другой — стратегос не отвел взгляда, не опустил руку — все ближе и ближе, у него дрожали губы, ему очень хотелось отвести взгляд от лица Бербелека, но не мог, потому лишь сжимал кулаки и трясся все сильнее, на последнем шаге он пошатнулся, как будто его покинули остатки сил, и пал перед Бербелеком на колени, с протяжным, животным воем охватив того за ноги и прижимая к ним голову, ниже, еще ниже, пока, наконец уже не целовал, вылизывал, слюнявил покрытые грязью сапоги стратег оса, а тот глядел на него сверху, о чем-то задумавшись. Аурелия не понимала, что означает эта легкая гримаса, ироничное искривление губ, усмешка — не усмешка, что он испытывает, когда вот так похлопывает Крыпера Цудзыбрата по голове и что-то успокаивающим тоном урчит:

— Ну ладно, ладно уже, таак, я знаю, Крыпер, уже скоро, болеть не будет, ну, ну, ну…

Той ночью впервые не прошел дождь. Крыпер Цудзыбрат горел до самого утра.

Σ

ФЕРУС, АУРЕУС, ЭТХЕРУС

«Тучелом» бросил якорь у барбакана[21] острога уже ночью, домашних разбудил лай собак. Аурелия спала на палубе оронеигесового аэростата каменным сном, собственно, для нее уже началась лунная ночь, тело требовало отдыха, тело и разум, несколько сотен часов ежемесячной летаргии. В конце концов, ее разбудили силой, поскольку стратегос отсылал «Тучелома» с очередной миссией, и нужно было всех пассажиров переместить в двор острога. Тогда-то она впервые увидела родовое владение Бербелеков-из-Острога.

Она увидела леса. Каменный барбакан, соединенный воздушным помостом с остатками защитной стены, был повернут к юго-востоку, поскольку именно оттуда подходила к вершине холма дорога, ведущая от реки и прудов, здесь когда-то находились ворота и защищающие их башни. Теперь же, от всех этих топорных фортификаций остался один только барбакан, и именно к нему прикрепили веревочные трапы и железные якоря «Тучелома». В дрейфе он всегда поворачивался ангелом в сторону ветра. Аврелию разбудили после четырех, ветер дул с востока, поэтому, когда она спустилась с правого борта на вершину барбакана, то увидала бесконечную панораму пущи, тянувшейся вплоть до южного горизонта, до едва видимой, затуманенной линии гор. В эту пору дня солнце окрашивало все, накладывая медовый отблеск на зелень, зелень и зелень — Аурелия стояла над целым морем зелени. Заспанная, зевающая, она позволила провести себя по внутренним лестницам барбакана, через двор имения и на этаж его западного крыла, где без слова погрузилась в пахнущую весной Земли постель, заново погрузилась в свой огненный сон.

В очередной раз она проснулась среди ночи, боль полного мочевого пузыря заставил ее схватиться с постели; какое-то время она не понимала, где находится, что это за тюрьма такая ледяная, только лишь коснувшись холодной, кирпичной стены, вспомнила Бербелека, Землю и Острог. Аурелия вышла в темный коридор. Прикусила язык, кожа засвербела, в тусклом свечении собственного пота она нашла лестницу и двери, ведущие на задний двор, там сразу же начинался одичавший сад и — без перехода — лес. Наверняка, во дворе имелись купальные помещения и санитариум, но лунянка и не собиралась их искать — присела за низкой вербой. Красная от пыра моча прожгла траву, в воздухе повисла резкая вонь. Возвращаясь через двор, девушка заметила темный силуэт на лавке под стеной дома. Она остановилась, стиснула кулаки, сделалось светлее. На лавке сидела старуха, завернутая в цветастую шаль, в седых волосах выделялся коралловый гребень. Старуха глядела на Аурелию, щуря глаза. Затем пошевелилась, левой рукой выгладила черную юбку, правой же подозвала лунянку; блеснул перстень с синим камнем.

Аурелия медленно подошла к ней.

Женщина повторила жест, и девушка присела возле лавки; теперь старуха могла присмотреться к ней, не задирая головы. Она провела холодными, костлявыми пальцами по щеке Аурелии, по безволосому черепу, снова по щеке, шее, ключице, груди, предплечью. Где-то в глубине чащи завыл волк. Женщина тепло улыбнулась; Аурелия тоже ответила улыбкой.

Старуха отправила ее жестом головы.

— За лестницей, белые двери, красный косяк. — Она произнесла это по-гречески, когда Аурелия уже повернулась к ней спиной. Голос у бабули был мягкий и звучный, чуть ли не девичий.

В третий раз Аурелия проснулась в Остроге к завтраку — запахи горячих блюд заполняли дом наравне с лучами утреннего солнца, слюна сразу же собралась во рту, лишь только вышла из санитариум за лестницей. Девушка вернулась в спальню, чтобы накинуть на себя какую-нибудь одежду. Оказалось, что во время сна у нее забрали все, даже сапоги и ту кавалерийскую куртку, которую она выиграла у хуратского сотника. Остались лишь этхерные доспехи, закрытые в маятниковом сундуке. В ящике под ложем зато обнаружила с десяток юбок и платьев, некоторые на вид очень дорогие, пелерину, меховую душегрейку, сандалии и кожаные сапожки. Наверняка, у нее не будет оказии поносить чего-нибудь подобного — а ведь в ней все время дремало то детское любопытство, желание лично испытать все иное — поэтому надела светло-желтое платье херсонского покроя, с высоким воротником, длинными рукавами, закрывающее грудь и сжимающее талию. Аурелия подкатила рукава до локтей и спустилась в столовую.

Там уже завтракал король Казимир IV.

— Кириос.

— Встань, Аурелия, встань.

Стратегос Бербелек сидел по правой руке от короля.

На Казимире не было каких-либо регалий, простая белая рубаха, но лунянка знала, что это король, знала его лицо по гравюрам в вис тульских или готских газетах; опять же, ей была знакома монаршая морфа.

— С Луны, так? — буркнул король, откладывая вилку.

— Подойди, подойди поближе, — махнул девушке стратегос.

— Кириос.

Аурелия мигала, все еще сонная, наполовину погруженная в жарком сне — ведь для нее на самом деле все езе длилась ночь. Какую их беседу она прервала? Спускаясь, она слышала голоса, но вис тульского не понимала. Кроме этих двух, за высоким дубовым столом сидел Антидектес и мрачный бородач с цепью бюрократа на груди. За их стульями стояли слуги в ливреях вис тульских цветов.

Король внимательно приглядывался к лунянке, сложив руки на груди и выдув мясистые губы.

— Мне говорят, что вы живете там, словно саламандры. Ты умеешь извергать огонь?

Бюрократ склонился к Казимиру.

— Эстлос…

— Что? — рявкнул король. — Хотелось бы знать, за что подставляю голову. Этот капитан, как там его, Полянский, если писал правду в своих рапортах — ведь Иллея не выслала ее сюда без цели, люди уже начинают говорить, еще ничего не знают, но уже болтают о Полуднице и Пепельной Госпоже, что от ее дыхания сгорела половина Коленицы и тому подобное — так что, если Иллея может сбросить сюда армию таких вот — ну, как там они называются?…

— Гыппирои.

— Гыппирои. — Казимир вынул из рукава платок, высморкался. — А может? Вот скажи — как тебя там?

— Рытер Аурелия Кржос, кириос.

— Потому что Иероним рассказывает мне тут всякий страшные сказки, но пока что Чернокнижник у меня здесь, под боком, а Иллея, вона где, на небе.

— Небо он тоже отравил, — буркнул под нос Антидектес, подсыпая себе маковницы.

Аурелия глянула на стратегоса. Эстлос Бербелек пожал плечами.

— Если бы она хотела, вы все давно бы уже лежали у ее ног, — сказала девушка. — Кириос, — склонила она голову.

Король и бюрократ обменялись несколькими фразами по-вистульски; подключился стратегос. Казимир через мгновение уже бил кулаком по столу, так что подпрыгивала серебряная посуда. Слуги отступили под стены. Даже софистес перестал есть. Но тут стратегос рассмеялся и положил руку на плече короля. Аурелия затаила дыхание. Король повернулся к Бербелеку и начал ему что-то тихо объяснять. Эстлос Бербелека качал головой, Аурелия отступала к двери. Король снова высморкал нос. Стратегос рассыпал соль на дубовой столешнице и начал в ней что-то рисовать кончиком ножа. Казимир IV приглядывался к этому с миной столь же мрачной, что и выражение на лице придворного бюрократа. Аурелия вышла, босые стопы не издавали ни звука на старинном паркете.

В коридоре ее перехватила Янна.

— Ну, и какого ты туда полезла? — шипела она, таща Аврелию за локоть снова к западному крылу. Только сейчас девушка увидела солдат в королевской униформе, расставленных у лестниц, у дверей и в сенях, множество их крутилось на улице. Графитовая чернота хоррорных мелькнула всего раз или два; стратегос забрал с собой на «Тучелома» только десяток Хасера Обола. Они прошли мимо ряда внутренних бойниц. На внутреннем дворе, в тени развалин крепостных стен стояли высокие повозки королевской свиты.

— Ну, и чего это ты так разоделась? Тебя, видно, приняли за бог знает кого, раз вообще впустили. Ты же должна спать, разве не так? И сейчас ведь спишь.

— Где тут кухня?

— Погоди, сейчас пошлю за чем-нибудь горячим. Но какого черта ты туда полезла. — Янна никак не могла этого переварить; покрикивая, она нервно дергала за повязку на левой глазнице. — Что ты там им ляпнула? Ведь все можешь испортить.

— И чего бы такого я могла?

По солнечному двору, между повозками, бегали собаки, породистые и беспородные, дворняги паршивой морфы, с вывешенными языками, целая свора, вздымая облака пыли, и ежесекундно взрываясь бешеным лаем — но это было единственное здесь движение. Прикорнувшие в тент солдаты спали или притворялись, будто спят. В безветренном воздухе деревья стояли неподвижные, свесив ветви. Одно только небольшое движение в небе — Аурелия закинула голову — это аист кружил над барбаканом.

Обе женщины присели за каменным столом под развесистым дубом. Перехваченная по дороге Янной служанка принесла кринки с молоком и медом, буханку хлеба, миску с копченым мясом, во второй парил гуляш, а в третьей была горячая уха.

— Что могла испортить, что могла испортить, — бухтела Янна, нарезая хлеб громадными кусками. — Наилучшее доказательство уже в том, что и сама этого не понимаешь. Эй, ты вообще в себе?

— Извини, у меня глаза просто слипаются.

— Боже мой, ну ты и ребенок еще…

Аурелия фыркнула сухим дымом. Сажа опала на принесенный сыр и яйца. Янна-из-Гнезно медленно стерла ее большим пальцем, который, в свою очередь, оттерла о рукав блузы, раз, два, три — вертикальные черные полосы.

— Дитя, совершенное дитя. Не знаю, какую роль он тебе предназначил, но гораздо больше можешь напортить своим незнанием, так что — ешь, почему не кушаешь — так сто, по крайней мере, предостерегу тебя на будущее.

— Ммм, перед чем? Откуда он вообще тут взялся? Король Вистулии. Я не знала, что мы летим в Острог на встречу с ним; эстлос Бербелек должен был заскочить домой. Ведь у стратегоса есть еще здесь какая-то семья?

— Ты думаешь, зачем ему была та победа в Коленице?

— Убедить Казимира. Тот даст ему армию, пойдут с Тором на Чернокнижника. Разве нет? Ну, именно потому.

— А ты попробуй поразмыслить как стратегос. Попытайся подумать как кратистос.

— Зачем. Ведь я ни то, ни другое.

— Тогда поверь мне на слово: ты могла все испортить.

— Король согласился.

— Что?

— Казимир согласился на все. Во всяком случае, согласится. Наверняка. Подай-ка мне вот это — спасибо. Согласится, эстлос Бербелек уже его направил.

— Ага. Значит так. Направил. Ну вот.

— А ты сомневалась? Он победит Чернокнижника, победит адинатосов.

Янна начала хохотать, вращая и тряся головой, так что седая коса обернулась вокруг шеи.

Аурелия доела суп и попустила завязки херсонского платья.

— Смеемся, значит.

— Ты и вправду считаешь, будто бы планы Иеронима именно таковы?

— Ну, он ведь собирает армию и союзников, организовывает наступление, сговаривает нратистосов против адинатосов; я сама была тому свидетелем.

— Подумай, дурочка: из этого выростает его мощь, такая морфа пред ним открылась — что даже Иллея авансом оплачивает для него войско, какого он только пожелает. Иероним был бы идиотом, если бы не принял всего этого; и он был бы совершенным идиотом, если бы сразу же после всего от этого отказался.

— Ммм, выходит. Ты говоришь, план таков: вытянуть из Госпожи как можно больше, завоевать как можно лучшее положение и удержать ее любой ценой. А все остальное, только ложь, которую отбрасывают по мере износа.

— Не все ищут лишь славной смерти на поле битвы. Есть рытеры, и есть те, кто их посылает в бой.

— Нет, — не согласилась с ней Аурелия. — Есть рытеры, и есть те, за кем рытеры идут в бой. Тот Иероним Бербелек, о котором ты говоришь — кого бы он за собой увлек, откуда бы черпал силы, как побеждал? Перед чем должен был бы покориться король Казимир. В Форме, основанной на лжи, силы нет. Почему он завоевал Коленицу, почему Цудзыбрат поддался? Месть была истинной, ненависть была правдивой.

Янна полила хлеб медом и теперь облизывала липкие пальцы.

— Обманывали тебя до сих пор великие текнитесы психе, девушка, — пренебрежительно чмокнула она.

— О, я верю, что именно это ты правдой и считаешь! — Теперь уже рассмеялась Аурелия, глаза у нее заискрились. — И, быть может, эстлос Бербелек сознательно позволил тебе так думать. Почему бы и нет? Обман гнездится в тебе. Спроси Антидектеса, в чем суть самых страшных болезней — проказы, гнили, оспы, рака — откуда они берутся в людях. Они не появляются у людей сильной Формы. Это сома отражает растрескивание морфы и внутреннее безумие, ткани бунтуют против других тканей. Так лжет тело. Вот — отверни-ка повязку, покажись мне. Ну, больше, больше. Ведь ты можешь позволить себе, так почему не наняла текнитеса сомы? Или никто из них уже не способен справиться со столь искривленной Формой? А? Ложь в тебе.

Янна бросала остатки колбасы собакам, те сбежались под дуб со всего двора, грызлись и толкались у ее ног, наиболее агрессивных она отпиливала подальше от каменной скамейки — но продолжала их кормить.

— Ну, ну, ну. Характерец; или это Святовид тебя коснулся, как с той старухой? — Она прищурила глаза от солнца, которое уже начало проникать под ветви дерева, и на лице прибыла сотня новых морщин. — Старуха Янна и молодуха Аурелия. Кто из них прав? Боги бросают кости. Боги не бросают кости. Но очень скоро мы сами убедимся, когда Иерониму придется выбирать: поступать ему так или иначе. Так что? Сколько поставишь?

— Это ты предлагаешь мне пари?

— Ага.

— Денег я не хочу.

— Знаю. На одно желание.

— Какое?

— На какое угодно.

— Нет. Я дала присягу.

— Тогда ничего такого, что бы было против твоей присяги.

Аурелия вытерла губы.

— Хорош. И ты — одно желание.

— Одно.

— Выгоню тебя в Херсон, в Землю Гаудата.

— Ну да, непременно.

Янна криво усмехнулась. Бросив собакам последний кусочек колбасы, она подняла глаза. Аурелия зевала во всю.

— Вот это так устала?

— Нужно возвращаться в кровать, а то упаду носом в тарелку. Спокойной ночи.

В четвертый раз она проснулась уже по-настоящему. Король со своими людьми уже выехал, и острожский двор казался пустым. А сколько людей живет здесь вообще? После того, как уедет стратегос со своими людьми — останется лишь эта тишина и пустота, и зеленый свет леса. Дело в том, что Аурелия проснулась в тот самый тихий час, сразу же после рассвета, и она ходила по пустым коридорам и высоким залам со стенами из древнего дерева (первый этаж главного здания был возведен исключительно из дерева, на фундаментах из черных от старости камней). Воздух буквально сиял и дрожал от весеннего солнца, врывающегося через каждое окно, бойницы и щели, но когда Аурелия вступала в тень этих стен, что помнили рождение и первую смерть Свято вида, ее охватывал чуть ли не материальный холод, шершавая ткань холода, саван темной сырости, дыхание паром исходило у нее изо рта и тут же стекало каплями. Именно так, по словам Антидектеса Александрийца, аэровые цеферы превращаются в гидоровые цеферы, архе горячая и влажная в архе холодную и влажную, ведь даже самостоятельные стихии рождаются и умирают.

Из сеней, завешанных головами чудовищ пущи, Аурелия вышла на двор — в клубящиеся тучи проснувшихся насекомых, в жаркое сияние — в сад, в лес. Обозначенная выжженными на коре рунами тропа спустилась прямиком к рыбным прудам Острога. Заросшие зеленой шубой воды казались плоскими полянами, растянувшимися среди сомкнутых рядов деревьев. Лохматый мужик лениво пихал сучковатой дубиной в одном из прудов. Увидав Аврелию, он раскрыл рот, замер в половине движения, чуть ли не спадая за выскользнувшей из рук веткой в темную воду. Лунянка отступила в лес. Эти деревья — здесь все растущее, растет дико, даже то, что садится и разводится человеком: яблони, пшеница, лук — наполовину дикое, рвущееся на свободу, к формам древнейшим, пред-человеческим, бесцельным. Здесь, в глубинном антосе Святовида.

Буквально через пару десятков шагов, когда свет просеки исчез между стволами, она совершенно потеряла ориентацию. Девушка шла так, как вели ее наклоны почвы, перепутавшиеся корневые системы, лабиринты то густой, то вновь редкой растительности. Она уже не могла избегать прикосновений леса, продиралась сквозь сырую зелень, паутины клеились к ее коже, растения обвивались вокруг ног. Все здесь было таким холодным и мокрым… Земля, она находилась на Земле, в мире грязи и хаоса. Но та же самая морфа отражалась и за пределами ауры Святовида — грязь и хаос, в телах и умах. Люди здесь какие-то недоделанные, недоформованные, растянутые между одной морфой и другой, без прямых линий и четких краев, неустанно пытающиеся помирить правду с ложью. Неужто все мы были такими, отсюда ли пришли, отсюда ли вытащила нас Госпожа? Неужто вселенная родилась из Лжи…? А стремится к совершенству, постепенно заменяя невероятное вероятным, неправдивое — правдивым. Эволюции и изменения закончатся в момент достижения Правды, которая может быть лишь одна, неизенная. Тем временем, живем во Лжи, живем Ложью, живем, потому что Лжем.

Девушка споткнулась об угловатый камень. Между замшелыми стволами открывалось выложенное плоскими булыжниками возвышение. В его средине — подошла, склонилась — был поставлен самый крупный камень, отесанный в виде пирамиды с гладкими боками. Теперь, естественно, тоже поросшими мхом. Пирамида была высотой в три пуса, но до половины ее закрывала куча насыпанного вокруг камня мусора. Разгребла его ногой — какие-то кости, черепа — присела на корточки — все похожего вида, жуки и многоножки убегают через пустые глазницы и под челюсти, когда она разгребает останки — не человеческие, эти черепа удлиненные, узкие, с низкими и плоскими лбами и клыками хищников — волки? Лисы? Собаки? Некоторые совсем уже ветхие, а некоторые, те что сверху, удивительно свежие, еще с кровавыми пятнами, не до конца очищенные червями. Кто их сносит сюда, с какой целью. Аурелия убрала их из под камня, ударила по нему открытой ладонью, затем стерла сажу. Как и предполагала, здесь была выбита надпись. Вистульские слова были ей не ведомы, хотя алфавит был латинский. Только одно бросилось в глаза: БЕРБЕЛЕК. Это могила, она стояла у могилы. Нашла арабские цифры: 1161–1179. Какой-то родич стратегоса. Стала искать имена рядом с фамилией. НАДИЯ. РЕГИНА. СЛЮВА. Быть может, это просто вистульские слова, которых она не понимает. Стратегос никогда не упоминал о ком-то таком. Может, это другая ветвь семейства? А есть ли у него вообще какое-то семейство?

От могилы отходило несколько тропинок, Аурелия выбрала, на первый взгляд, наиболее вытоптанную. Через десять с лишним минут она вышла на берег реки. Болотистая земля круто обрывалась к мутной, желтой воде. Тропа вела вправо, где на расстоянии в стадион берег опадал к широкому броду, раскрывающемуся на другом берегу в овальную поляну с десятком деревянных халуп. Одна из деревушек Острога, ленное владение Бербелеков. Уже дымили трубы, между постройками крутились люди. Аурелия прошла дальше, к деревьям, и уселась на поваленном стволе, наполовину закрытая зарослями. Отсюда она безопасно могла приглядывать за земной жизнью. Весьма часто это былор ее основным и единственным занятием, когда путешествовала со стратегосом по суше, морям и по воздуху над половиной земного шара — отступала в тень, смотрела и слушала. Все эти дни и ночи ничего другого для работы у нее не было. Даже если бы и хотела поговорить — все равно никто бы ее не понял, даже среди тех, кто знал греческий язык.

Даже с эстлосом Бербелеком ей не дано было встретиться в Остроге. Через Порте она узнала, что все дожидаются лишь возвращения «Тучелома», стратегос уже договорился с кем-то о встрече — тоже с королями? Хасер Обол проговорился о массовой переброске двух Колонн африканского Хоррора на границу с Вавилоном. Неужто стратегос и вправду готовился к фронтальному нападению на Семипалого? Без поддержки Эгипта, без поддержки ефремовых измаилитов и князей Инда, без перемирия с Македонией? Или, возможно, он уже получил эту поддержку? Тогда, с чьих земель ему придется проводить это нападение? С чьих? Неужели он, все-таки, рассчитывал на то, что Навуходоносор будет смотреть на это сквозь пальцы? И это сейчас, когда Гипатия держит Лакатойю в плену?

Не то ее беспокоило, что ей не удается проникнуть разумом планы стратегоса, ведь потому-то он и был стратегосом, что конструировал такие планы, которых другие не могли полностью понять — но то, что в течение тех нескольких дней с пробуждения Аурелии до возвращения «Тучелома» эстлос Бербелек ни разу с ней не встретился. На какое-то мгновение лунянка даже подумала, что Янна-из-Гнезна, возможно, и права — и понимание того, что такая мысль вообще появилась, выгнало Аврелию чуть ли на целый день в острожские пущи, где ей не нужно было выносить чей-либо взгляд, стыд был исключительно ее. На Луне она бы с яростью моталась по спельникам и пыровищам до окончательной усталости тела и души; здесь же медленно бродила по долинам лесных ручьев и по оврагам, следя лишь за тем, чтобы не вызвать пожара. Встретила нескольких охотников. Значительно больше охотников, наверняка, видело ее, но она их не видела. Она поднимала в знак приветствия пустые руки. Неужели уже и здесь рассказывали о ней страшные сказки? Быть может, король Казимир догадывался правильно. Но если бы Госпожа ей запретила — голосом кого-то из своих гегемоном — Аурелия не полетела бы с Бербелеком. Следовательно, Госпожа желала, чтобы Аурелия сопровождала на Земле Стратегоса Лабиринта.

Чаще всего в Остроге ее видели они: охотники и звери — которых, не будучи ним родом, она не умела вовремя заметить и распознать, особенно хищников: горящие глаза во мраке и неожиданный шелест в зарослях. Леса Святовида были полны зверей, диких, самых диких, с морфой, которой не коснулось человеческое хитроумие, бесцельных, служащих исключительно целям Леса. Вскоре до нее дошло, что всего этого никак нельзя разделить — Святовида и леса — поскольку из не разделяли сами вистульцы. Во время своих путешествий Аурелия натыкалась на изготовленные ими топорные изображения, тотемные столбы, словно оси вращения разогнанной зелени, вбиваемые то тут, то там в соответствии с таинственным планом, не менявшемся на протяжении шаблоне — печать антома Святовида, но древнее самого Святовида. Ей вспомнилось одно из богохульств Антидектеса: сами по себе боги не существуют, но существуют их Формы, готовые для заполнения первой же встречной Мощью, рожденные вместе с рождением человека.

В усадьбе, кроме десятка хоррорных, Янны и стратегоса со слугами, по-видимому, не покидающими своих комнат в восточном крыле, проживало несколько пожилых вистульцев, с которыми, естественно, Аурелия никак не могла бы объясниться. От порте она знала о какой-то старенькой «хозяйке двора», комнаты которой находились под комнатами Иеронима — это, должно быть, была та самая эстле, которую видела в ночь своего второго пробуждения.

Аурелия встретила ее еще раз, в последнюю ночь.

Сразу же после заката прошел дождь. Луна гляделась в лужах внутреннего двора, странный вид. Сидя на каменном столе под дубом, Аурелия ела святовидовы груши и наслаждалась воздухом после ночного ливня — она знала, что об этом запахе после возвращения домой рассказать не сможет.

Смечками груш она плевала под колодезный сруб.

Седовласая эстле неожиданно появилась из тени сада. Рукава ее платья были высоко подкатаны, руки запачканы чем-то темным, нереальный лунный свет сгущал все краски. Старуха остановилась возле колодца, потянула журавль, опуская ведро в глубину, дерево громко затрещало. Аурелия молча глядела. Эстле вытащила ведро и склонилась, чтобы обмыть руки. И только тогда девушка узнала эту краску, отблеск этой черноты.

Она соскочила со стола.

Эстле оглянулась на нее.

— Это ты.

— Выходит, затем их держишь здесь, все эти своры собак.

— Аурелия, так?

— Кто это был?

— Моя дочка. Подойди.

Аурелия подошла. Эстле стряхнула ладони.

— Ты обязана его стеречь.

— Я его стерегу.

— Никогда уже после того не был он собой. Ее одну любил. Не верь в то, что о нем сейчас говорят.

— Кто же…

— Эстле Орланда Слюва из Москвы. Но умру я здесь, в Остроге.

Она сдвинула рукава вниз, отставила ведро. С близкого расстояния Аурелия видела многочисленные темные пятна на складках ткани, все платье было окровавленное — наверное, точно так же, как и во время их первой встречи, но тогда девушка не обратила на это внимания.

— Это никак не поможет, эстле.

Эстле Орланда уже и не глядела на девушку с Луны.

— Разорвали ее… — тянула старуха своим звучным голосом. — Он научил ее охотиться, забирал с собой, я думала, что…

— Так?

— Все изменилось. — Старуха захлопала веками. — Погляди. Ты вся горишь.

— Эстле.

— Ты обязана его стеречь, когда-нибудь он сюда вернется, уже после моей смерти, но вернется к себе, никто ведь не рождается стратегосом, моя Аурелия, никто не рождается виктором и тираном…

* * *

— Так что же, я должен был сделаться безумцем! После всего того, что мы пережили надо Льдом…! — воскликнул Омиксос Жарник. — Погляди на этих птиц, эстлос. Если мы спустимся еще ниже, этхер не выдержит, весь мой корабль распадется.

— Но ведь ты уже бросал якорь даже на поверхности Земли, больше, чем на десяток часов, — заметил стратегос Бербелек. — Надо Льдом она тоже спустился на пол-стадиона.

— И во второй раз такой ошибки уже не допущу, — твердо заявил гегемон «Уркайи».

Аурелия глянула вниз сквозь ураноизоидный пол пол каюты гегемона в голове «Уркайи». Вращающийся корпус воздушной ладьи (крылья сложены, хвост выпрямлен) отделало от пестрых джунглей чуть ли не два стадиона. Летели они с юго-запада. Если верить картам стратегоса — потрескавшиеся пергалоны эстлоса Бербелека заслоняли чуть ли не половину кругозора — если им верить, то они находились строго над географическим центром Африканского Сколиодои, в пятистах стадионах южнее к югу от Черепашьей Реки, в восьми тысячах от побережья Западного Океаноса. Положение этого центра с этой высоты довольно хорошо можно было оценить невооруженным взглядом, ведь вместе с прогрессирующим Искривлением джунгли теряли форму джунглей, и в них уже даже не доминировала зелень, какой-либо цвет вообще здесь не преобладал; с высоты они глядели на какую-то хаотическую мешанину всех возможных цветов и оттенков, болезненную для глаз световую белиберду. Росли ли там, внизу, какие-либо деревья? Сказать было невозможно. Камни, растения, животные, вода, огонь, движение или неподвижность, форма или конец всяких форм, облака твердого воздуха или же строения и скульптуры из дыма и пламени — прищуришь левый глаз, видишь одно, прищуришь правый глаз, видишь уже совершенно другое, закроешь оба глаза, вот, может это и есть правда!

Какой уже это час летели они так по небу над Сколиодои, сотрясаемые порывами резких ветров, которые выплевывались из Искривления, постепенно сворачивая в соответствии с энергичными указаниями стратегоса: чуть дальше к северу, немного восточнее — вот, здесь, тут разыграется самая тяжкая битва, осажда. Аурелия прижимала лоб к теплому этхеру, вытянувшись на голом полу, заслоняя глаза ладонями, чтобы по глубже заглянуть в цветовой хаос под «Уркайей». Воистину, никакого сравнения с Ледовым Сколиодои или с теми, значительно более слабыми плацдармами адинатосов, открытыми на одиноких островках Восточного и Западного Океан оса, иногда настолько малых, что даже не имеющих названия и не описанных при каких-либо морских путях. На вопрос, откуда у него имеются столь точные карты океанских Искривлений, стратегос признался, что их уже несколько лет назад составила Вечерняя Госпожа, опираясь на собранных ею донесениях о новых морских чудовищах, а так же на полученных от штурманов Океаноса знаниях о течениях; вот зачем она посещала все крупнейшие порты Европы. Аурелии только-только пришло в голову, что какоморф, атаковавший корабли крыс, не должен был стать неожиданностью для эстлоса Бербелека; что он, скорее всего, сознательно избрал место для их встречи. У него имелись карты.

«Уркайя» поднималась к сферам этхера, раскладывала крылья, позволяла подхватить себя эпициклам ураноизы и снова сворачивала крылья, окружив Землю к новой цели — так они спадали к ослепительно белому Южному Льду, к зеленым глубинам Океаноса, к желтым пескам Африки.

Сколиодои Льда — это одна громадная снежная буря, разогнанный на сотне стадионов белый ураган, заслоняющий землю, лед и то, что на льду. Лунный корабль спустился к самому бурану, это было все равно, что столкновение с анаиресом: мелкие, острые обломки мерзлоты впивались в этхерное покрытие «Уркайи», неустанное трррршштрруккк, словно бы они скреблись бортами по спинам ледовых рифов; у всех находящихся внутри корабля по телу проходила дрожь. После возврата в небесные сферы Аурелия вместе с дядей и звездными навигаторами вышла в этхер, чтобы присмотреться к нанесенному ущербу. Поверхность ураноизоидного корпуса, обычно гладенькая, словно поверхность молодой жемчужины, теперь походила на спекшийся шлак, шрам находил на шрам, куда не глянешь, куда не прикоснешься — щербины трещины, борозды. Хуже того, столкновение с аденатосовой деморфой оставило свой след и в самой конструкции корабля, в согласованности его меканизмов и точности вечномакин: то тут, то там небольшое искривление орбиты, увеличение или уменьшение эпицикла, в то время как разница накладывается на разницу, и искривление накапливается… Омиксос был испуган. Они провели на орбите Земли почти неделю; меканикосы «Уркайи» терпеливо настраивали этхер ладьи. Аурелия воспользовалась случаем, чтобы подстроить и собственные доспехи. Чрезвычайно занят был и судовой медик: почти все доулосы «Подзвездной» страдали в результате столкновения с Ледовым Сколиодои различными какоморфиями: замерзшие глазные яблоки, тающие ногти и зубы, им не давала покоя постоянная боль в суставах, языки примерзали к небам; в конце концов, одна рабыня умерла; впоследствии софистес вскрыл труп, открывая легкие, заполненные снегом, и красную сосульку, пронзившую сердце. Гегемон Жарник сразу же решительно отказался предпринимать очередные попытки столь близкого подхода к местам десанта адинатосов. Видимо, не следовало ожидать, что стретгосу удастся его сейчас убедить, даже если он будет настолько глуп, чтобы подобный приказ отдать.

Даже к тем безлюдным островам посреди Океаноса «Уркайя» не подходила ближе, чем на стадион. Антидектесу очень хотелось лично сойти на их берег и присмотреться, как сам он говорил, «нерожденной Сколиодои», «голым и беззащитным адинатосам». Но согласия на это он не получил. Они окружали острова на безопасном отдалении. Хотя, было ли оно на самом деле безопасным — этого заранее никто утверждать не мог. Остров, лежащий в десятом западном листе, был приютом летающих рыб — гидоро-аэровые какоморфы планировали плотными стаями. Выйдя из подводных логовищ в рифах, окружавших атолл, они с шумом пронзали поверхность воды и золотисто-синим фонтаном взмывали в небо; сотни, тысячи аэрыб, чешуя ослепительно сияла на тропическом солнце, когда стая вычерчивала по небу сложную спираль. Один раз стая на своем пути встретила десяток чаек, ффорх, и после птиц осталось лишь облако спадающих в воду окровавленных перьев. Рытер Жарник немедленно поднял «Уркайю» на стадион вверх.

Стратегосу и софисте су оставалось наблюдать за островами через подзорные трубы. Мощный лунный оптикум, смонтированный в головной части корабля, позволял снивелировать это расстояние, но, что ни говори, это был взгляд снаружи, не позволяющий заглянуть в средину Сколиодои, увидеть его истинный вид — пока же что видели лишь кажущийся хаос, словно мерцание поверхности моря. — Пока его не пробьешь, пока не погрузишься и не откроешь глаза под водой, — говорил Антидектес, — никогда не узнаешь правды о жизни океаноса; ослепленный солнечными рефлексами, будешь писать глупые статьи о форме и цвете волн. — Антидектес был готов сойти даже в Сколиодои Льда.

Ему хотелось провести различные эксперименты. Еще в Вистулии он купил несколько десятков животных в деревянных клетках — кур, котов, собак, змей и грызунов — и забрал их с собой на «Уркайю». Аурелия вспоминала, сколько хлопот было с их переносом с «Тучелома» на «Уркайю». Оронеигесовый аэростат и лунная ладья встретились в условленной точке, в пятидесяти стадионах над крышами Уук. Стояла темная ночь, огни города заслонены тучами, свет Луны в третьей четверти тоже слабый и бледный. Холодный ветер выл в высоте. Между оронеигесовой башней и этхерным скорпионом протянули десятки канатов и сетей. В скорпион можно было войти только лишь через отверстие в его голове, так что ангела нацелили соответственно, его коса пылала холодной синевой, а этхер «Подзвездной» горел ярко-голубым сиянием. Из окон и балконов минарета высовывались оронейцы с факелами и лампами в руках, ветер гасил языки пламени, их зажигали снова; тот же ветер колыхал воздушными судами, то сближая их, то отдаляя; сети натягивались, чтобы тут же глубоко погрузиться в ту щель света и мрака между ангелом и скорпионом, а вихрь захватывал проклятия и предупреждающие окрики проходящих по веревочным помостам. И правда, один из невольников стратегоса во время пересадки упал с растянутой между кораблями сети и исчез с воплем в бурной темноте. Он переносил клетку с крысами, так что крысы упали вместе с ним. Антидетктес ругался во все заставки.

Он знал, что «Уркайя» полетит над Сколиодои и тут же выстроил весь план.

— Ликотовый канат, длиной в три стадиона, — показывал он Аурелии. — Наверняка хватит. Буду спускать их в самое сердце Искривления. У меня самые лучшие цыганские часы, они должны выдержать, запишу все, до минуточки. Какие изменения, через какое время, и когда повторю — на каком отдалении от центра, быстрее или медленнее, и так вот вычерчу точные карты напряжения арретесовой морфы. Если бы проводить такие исследования еженедельно, ежемесячно, хотя бы и ежегодно, тогда бы мы получили столь же конкретные, то есть, выражаемые цифрами, знания о силе и темпе расширения Сколиозы, а через несколько лет — даже о возможном изменении такого темпа, о его ускорении или замедлении. И тогда бы я смог вычислить, наступит ли и когда такой день, когда нечеловеческая Форма охватит всю Землю: одна Сколиодои соединится с другими Сколиодои, и последний островок старого мира, с горами, реками, лугами, цветами, животными и людьми, их городами, ремеслами, искусствами, языками и религия ми — будет поглощен. И это всего лишь несколько клеток с животными. Помоги мне.

В конце концов, оказалось, что у него не будет ни единой оказии провести эксперимент. Когда после спуска к Южному Льду «Уркайя» на несколько дней возвратилась в небесную сферу и окружала Землю по традиционному эпициклу дрейфа, из лунной сферы подошла к ней «Элоа», ладья Госпожи, громадная моль из черного этхера. Она сложила гигантские крылья, тем самым ускоряя вращение длинного, цилиндрического корпуса, и приблизилась своей идеально шарообразной головой к белой голове скорпиона. Они объединились в этхерном поцелуе, свет перетек к свету, задрожал ядовитый хвост и тяжелый панцирь. На борт «Уркайи» вступил Гиерокхарис, Первый Гыппирес, Гегемон Луны. Понятное дело, для Аурелии это было великое событие, до сих пор она лишь несколько раз видела главнокомандующего гыппирои, внука Госпожи, и никогда столь близко, он сам никогда еще не обращал на нее своего взгляда. И на сей раз он исчез вместе со стратегосом Бербелеком в каютах Омиксоса, где долгие часы обсуждали планы кампании; Аврелию снова не допустили к тайне.

Она осталась снаружи, символический охранник, в переходе, ведущем к внутреннему скелету «Уркайи». Отсюда ей было видно, как палубные доулосы переносят из одного судна на другое имение Антидетктеса — исполнялось величайшая мечта старого софистеса: он полетит на Луну, перед ним откроются врата Библиотеки Лабиринта. Правда, когда он теперь стоял в стороне и надзирал за переноской, выражение на его лице самым счастливым назвать было нельзя.

— Животных я оставляю, если станут мешать — выбросьте. Жаль, что я уже не смогу проверить собственных гипотез.

При этом он задумчиво жевал зерна кахвы. Аурелия проследила линию его взгляда. А глядел он под ноги, где за бешено кружащим этхерным бортом «Подзвездной» ослепительной зеленью горел узкий серп Земли: фрагмент Азии, Восточного Океаноса и Земли Гаудата. Аурелии вспомнилось, как она сама глядела на удаляющийся щит Луны, когда покидала его сферу два с половиной года назад вместе с эстлосом Бербелеком. Тут же пришла неприятная мысль о том, что по сути своей она не сильно отличается от Антидектеса Александрийца, что ими движут одни и те же даймоны, причем, землянином движет даже более сильный, раз тот готов ради божественного любопытства покинут свой мир навсегда. До сих пор она не дарила его особой симпатией: он знал, кто она такая, и с самого начала относился к ней с презрением, удерживая Аурелии на расстоянии. Лишь через какое-то время она поняла, что так он вел себя по отношению практически всех. Что, естественно, не делало его более симпатичным. Из различных замечаний стратегоса она догадалась об истории Антидектеса: он был продажным, у него была масса политических врагов, он был продажен и был в долгах, как в шелках, и его время заканчивалось. С другой стороны, он не продался эстлосу Бербелеку за деньги. Хотя, и правда, что на Луне кредиторы его не достанут.

— Но ведь на самом деле ты не верил во все то, что им рассказывал, — наполовину спросила, наполовину заявила Аурелия. Софистес не поднял глаз. Девушка подумала так: скорее всего, это последний раз, когда я его вижу, стратегосу он тоже уже не нужен, так что сейчас я могу говорить все, что хочу. — Интересно, в какой части софия, все те мудрости, собранные в больших библиотеках, в какой степени они являются плодом подобного рода заказов.

Землянин усмехнулся под носом.

— За мудрость следует платить, это очевидно. Хуже, когда платят за глупости. — Он бросил в рот очередное зерно. — Ты спрашиваешь, говорил ли я им правду. Мне неизвестно, какова правда, так что наверняка и не лгал.

— Лгал, когда говорил, будто бы знаешь.

— Неужели ты не поддерживаешь плана своего стратегоса?

— Адинатосов необходимо уничтожить.

— Но при этом, Чернокнижник — несчастная жертва?

— Но ведь не он привлек сюда адинатосов. Правда?

Антидектес поглядел на девушку с коварным удовлетворением.

— О, как же я люблю столь закоренелых любителей правды! У меня постоянно имелось несколько таких в академии, и когда настроение у меня портилось, шел к ним и задавал какой-нибудь простенький вопрос, типа «что такое бытие?» или «чем является добро?», либо же «кто твой друг?». И сразу же мне становилось лучше. — Он разгрыз и выплюнул кахву. Тебе хочется знать, во что я верил, и чего им не говорил? Не хочешь. Откуда у андинатосов могла взяться заинтересованность земными сферами? Чего такого могли они увидеть, почувствовать там, за пределами постоянных звезд, что возбудило в них любопытство и привело к нам? Порядок является неизменной гармонией: то, что неоднократно повторяется, удивления не возбуждает; миллионнократное окружение Солнца вокруг Земли никаким чрезвычайным событием не является. Знаком является изменение, знаком становится нерегулярность, нарушение гармонии. Пятьсот сорок лет тому назад каратиста Иллея Коллотропийская покинула сферу Земли и осела на Луне. Сегодня у вас там целые города, мир, замкнутый в своей собственной иерархии сфер, другой порядок, накладывающийся на порядок сфер Земли, другой центр космоса, в отношении к которому складываются стихии. Послушай эту музыку. Слышишь, как все это звучит? Священный ритм, извечная мелодия, нарушаемая нарастающим с каждым столетием диссонансом, скрежетом, распространяющимся по всему небу. Трррррррр! Именно это они услышали, именно это они почувствовали — что кто-то, что-то разбивает порядок этих сфер — и прилетели. А куда? Где произошла первая встреча, первая битва? Разве не ведут себя они по сути как медик, пытающийся обнаружить источник болезни? Куда они направились прежде всего? Стратегос говорил, что там вы держите даже пленника. Табак. По крайней мере, она должна догадываться, чья это вина. И понятно, что любой ценой желает их прогнать.

— Молчи.

— А теперь скажи-ка мне, Огненная: лгу ли я? Лгу ли я? Лгу? Ну? Прощай.

Аурелия выбросила в этхер клетки с животными и остальные вещи, оставшиеся от софистеса, как только «Элоа» с ним на борту раскинула черные крылья и вновь начала свой подъем к Луне. Теперь девушка немного жалела; была бы хорошая оказия спустить курицу или собаку в этот разваренный бульон красок и форм. Проводить строгие наблюдения и эксперименты, возобновляемые в регулярных сериях, охоты у нее не было, зато пригодилось бы проверить, какова, собственно, сила этого Искривления. Ведь им придется вступить в битву под арретосовым антосом — им: гыппирои — в этой войне люди столкнутся с нечеловеческим, а в первых рядах встанут Всадники Огня — если не на Земле, то наверняка в этхере, не в этом году, так в следующем, не под стратегосом Бербелеком, так под командованием другого гегемона. Девушка чувствовала, что эта битва предназначена ей, что она родилась ради этого сражения.

За ее спиной (Аурелия не отрывала глаз от ураноизоидного пола) Омиксос обсуждал с эстлосом стратегию нападения.

— Южный Лед и все эти океаносские острова и вправду настолько удалены и отделены от населенных земель, что на них сложно провести какое-либо координированное нападение, — говорил Омиксос. — Но ведь у нас и нет необходимости его проводить — пока, собственно, они остаются отделенными. Они действительно выбирали места с минимальным шансом контакта с цивилизацией, прекрасно скрытые плацдармы.

— А вот здесь, но вот это — уже касается Золотых Царств, это уже наносит свой отпечаток на Аксум, Эгипте, Гуратии. Отсюда они могут провести непосредственный штурм, и здесь они наиболее сильны. Мы должны ударить здесь, в Африке.

— Знаю, эстлос, знаю. Но, но — ты сам видишь.

Они уже прошли средину Сколиодои, направляясь к Черепашьей Реке. Аурелия наблюдала за тем, как меняются под «Уркайей» краски и формы не-джунглей — как они не меняются; ведь для изменения необходимо нарушение какой-то регулярности, а где нет никакой регулярности, либо где регулярность настолько пугающе абсолютная, ни о каком изменении нет и речи. Стратегос упоминал ей про «город адинатосов», о сплетнях, распространяемых здешними дикарями — сплетнях про громадные конструкции, искусственные создания, строениях, возводимых в глубине Кривых Стран. Она высматривала чего-либо, что пробивало бы поверхность кипящей какоморфии. И действительно, время от времени случались отступления от единообразной пестроты аморфной дичи; объекты, выступающие над нею, мелкие различия: что-то похожее на скалу, нечто вроде кости, якобы водная арка, вроде бы ночь, словно бы стоящее торнадо, а ночь у него внутри — они пролетели сверху, и она заглянула. Иногда над Сколиодои пролетали птицы — у них имелись крылья, а иногда даже и клюв — так что можно было приписать их к известной Форме. Девушка внимательно следила за их полетом. Если спускались слишком низко, на лету превращались в другую Форму, большинство сваливалось в не-джунгли словно камень — возможно, окаменев на самом деле. Один раз она увидала противоположный процесс: фрагмент желто-багрово-серой какоморфии в тени «Уркайи» превратился в крылатую черепаху и взмыл в воздух; тут же крылья сделались радужными медузами, и панцирь начал дымить и какоморф вновь рухнул в Сколиодои.

— Сражения в джунглях — нет ничего хуже. И как их окружить? Откуда выступишь, эстлос? Из Аксума?

— Золотые Царства откроются перед любой достаточно сильной армией. Понятное дело, и Аксум тоже; нужно будет выступить с востока, пойдет Ефрем. Покажи-ка эту карту. Видишь, как укладываются горы, реки и пустыни? Мы пойдем, вот, отсюда и отсюда, так.

— Спихнуть их в Западный Океанос. Правильно.

Но, погляди на одни расстояния. Десятки тысяч стадионов. Сухие сезоны, дождевые сезоны, линии снабжения… О, Госпожа, одно только снабжение — это уже проблема, достойная Одиссея. Ты говоришь о кампании в масштабах Александр, эстлос.

— Да, это займет время, знаю. Наверняка, значительно больше, чем война в этхере.

— Опять же, джунгли… Не могу себе представить. Вот погляди: любой, кто сюда войдет…

— Я размышлял об этом. Искал решений. Консультировался с астромеканиками Лабиринта. Гиерокхарис привез мне новейшие расчеты. Вы на Луне таким образом вызываете искусственные пыровники, перенося их безопасно на пустоши. Разряды из сопряжений эпициклов Огня, молнии чистого пыра прямиком из небесных сфер. Если бы такое удалось…

— Ты намереваешься сжечь половину Африки.

— Выжечь Сколиодои.

— Кириос…

— Знаю. Потому-то Госпожа и желает, чтобы решения принимал я. А это не так и просто: софистес Акер Нумизматик утверждает, что сначало следовало бы вновь охватить эти территории земной морфой, наложить здесь антос старого порядка, где огонь горит, вода течет, а воздух разносит пламя; в противном случае, я могу бить пыровниками до упаду, но не сожгу даже стебля травы. Ведь там давно уже нет травы. Наступление должно начаться так или иначе. А теперь гляди. Проверишь мне следующие трассы…

Аурелия слышала эту беседу и понимала слова, но никакие представления уже не были способны вызвать в ней более сильной эмоциональной реакции. Космические молнии, сжигающие половину континента — наверняка это будет прекрасное и ужасное зрелище.

Вновь она чувствовала себя маленькой девочкой, которая, спрятавшись за живой изгородью жар-рощи, прислушивалась к разговорам взрослых, к захватывающим рассказам гыппирои о битвах, проводимых с анаиресами на Другой Стороне, о долгих плаваниях через высокий этхер, к сферам Меркурия, Венеры, к пылающему Солнцу, священной сфере гыппирои, где некоторые рытеры пыра сходили с ума, когда их пленяла смертельная тоска, и когда они пристегивали к доспехам икаросы и летели прямо в Солнце, и их невозможно удержать, ведь это голос огненной крови… Пугающие, завораживающие, непонятные рассказы, повторяемые шепотом среди детей, и впоследствии возрождающиеся в сточасовых снах маленькой Аурелии, лунных снах, похожих на песнь Гомера — один раз из выснить слишком мало. Она знала, что в следующем месяце ей приснится битва в африканских не-джунглях и Дзеусов пыровник, спадающий прямо с неба на эту скомканную шерсть какоморфии, что перемещается сейчас под «Уркайей».

Их голоса доносятся с другого края сна наяву.

— Потом полетишь прямиком к Амиде, как мы и договаривались. Эти орбитальные карты Зауралья в настоящий момент не самые важные. Все ясно?

— Да, эстлос.

— Через сколько времени мы будем над оазисом? Он уже там ждет.

— Выскочим в этхер, перехватим сильный северный эпицикл, часа три, эстлос.

— Хорошо. Исполняй приказ!

Аурелия глядела, как залитые солнцем Сколиодои удаляются от них, убегают вниз от ураноизоидного панциря поднимающейся ладьи, и тогда отметила одну странную вещь: взгляд охватывал все большие пространства, менялся масштаб отмечаемого хаоса, но если бы не внешние знаки — кривизна горизонта, дрожание воздуха, тучи, наконец — она не была бы в состоянии этого отметить. Сколиодои оставалось таким же самым, видимое с какой угодно высоты, независимо от того, в какой мере были растянуты волны его какоморфии — на пусы, отдельные или сотни стадионов. Та же самая, неразличимая, безымянная а-форма.

Из ненадолго посещенного этхера они упали затем вновь в сферы пыра и аэра, и снова пыра, как это казалось Аурелии, когда бешено вращающаяся «Под звездная», со сложенными крыльями и вытянутыми вперед скорпионьими клешнями, мчалась над бесконечностью белого песка, над северной Садарой, самой древней здесь пустыней, буквально вибрирующей от выделяемого жара. Аурелия ждала конца этой монотонности симметричных дюн и теней их склонов — теней, становящихся все более длинными, по мере того, как Солнце опадало к уровню левого плеча скорпиона. Пурпурные лучи просвечивали разогнанный этхер.

Оазис Ревнивого Скелета располагался на самой границе дикой Садары, на границе антоса Навуходоносора Золотого, в 3000 стадионов к юго-западу от Александрии. Стратегос Бербелек выбрал его для места встречи, поскольку со времени Изгнания Иллеи здесь не проходили какие-либо торговые пути, так что можно было не опасаться случайных свидетелей. По сути своей, Оазис Ревнивого Скелета представлял собой один колодец под песками, один древний свалившийся пилон, наполовину занесенный и отшлифованный ветрами и джиннами до костяной гладкости, а так же сборище десятка пористых камней. Во времена Иллеи тут росли пальмы, зеленела трава, пели птицы — сейчас от этого ничего не осталось.

«Уркайя» пришвартовалась к вершине пилона, вонзив хвост скопиона в землю. Из головы ладьи спустили ликотвые сети. Аурелия спустилась перед стратегосом; она спрыгнула в песок, погрузившись в нем по самые щиколотки. Стоящие перед расставленными между валунами шатрами люди присматривались ко всему этому молча, заслоняя глаза перед голубым сиянием лунного корабля; некоторые делали отгоняющие зло знаки; несколько десятков негров в отдельном лагере за камнями присели на корточки, поднимая свои кожаные щиты.

Аурелия не стала ждать, пока с «Подзвездной» спустят багаж, и поспешила за эстлосом Бербелеком. Здесь высаживались только они двое. Янну, Хасера Обола с хоррорными, даже Порте и слуг с доулосами — всех их стратегос отослал ранее на «Тучеломе». Порте вернулся домой, в Александрию, но вот куда отправились солдаты? Аурелия предполагала, что стратегос все-таки поддался шантажу Навуходоносора и действительно готовит наступление на Вавилон.

— Эстлос.

— Царь.

Иероним Бербелек пожал запястье Мария Селевкида. Царь Без Короны первый вышел напротив от шатров; за ним выступила вся вооруженная свита; Аурелия узнала цвета пергамонской диаспоры. Над шатрами развевался штандарт Селевкидов и другой, с Четырьмя мечами, символом Четвертого Пергамона, известным до сих пор от каракуль на городских стенах Эгипта, Вавилона, Македонии и Рима: три сломанных меча и четвертый, с золотым клинком, целый. Все так, Оазис Ревнивого Скелета это вам не Рынок Мира, тем не менее, поднятие этих штандартов было безошибочным знаком. У Аурелии даже сердце застучало сильнее. Амида уже пол сотни лет находилась под антосом Чернокнижника, Пергамон — Семипалого. Все или ничего; теперь уже отступать было невозможно.

Марий провел стратегоса к своему шатру. Аурелия не отступала от эстлоса. Ее окружили амиданцы в покрытых песком джульбабах, абах и бурнусах, в грязных тюрбанах и труффах, с жирными бородами, с тяжелыми кераунетами в руках и кривыми канджарами у пояса. Сама она, идя по примеру сратегоса, надела белую кируффу. Никакого оружия она никогда не носила, уж слишком легко уничтожал его огонь. Они ее не знали; в их глазах она была беззащитной женщиной чуждой морфы.

Зато ига наци, на первый взгляд, ничем от обычных людей не отличался. Если бы не исключительно массивное строение тела, не широкие плечи и толстая шея и густые, жесткие волосы, он вообще бы от них не отличался. Аурелия стояла сразу же за ним и когда опустила глаза, то увидала, что Марий не носит обуви и, несмотря на свою тяжесть, не только не погружается в песке, но и вообще не оставляет следов. Он мог — и должен был — скрывать это, но наиболее близкие к нему люди всегда будут знать, кто он такой — Даймон Земли, иганаци, гесомат.

В шатре уже горели масляные лампы и благовония. Рабыни кипятили воду. Селевкид жестом отправил всех своих товарищей, но Аурелия, несмотря на тяжелый взгляд стратегоса, решила на сей раз не позволить себя отправить и, набросив на голову капюшон кируффы, быстро уселась в углу шатра, в тени за опорным столбом и протянутым от него персидским ковром. На ковре сидел сине-зеленый попугай; он один проигнорировал Аврелию. Невольницы, с телами, покрытыми цветными татуировками, и лицами, обвязанными труффами, обвешанные дешевыми украшениями, звенящими при каждом их движении, подали Марию и эстлосу Бербелеку воду, чтобы смыть пыль, гашиш, кахву, коричные лепешки и фрукты. Вход в шатер закрыли, теперь лишь мерцающий свет ламп освещал душный интерьер. От тяжкого, жирного запаха благовоний Аурелии хотелось блевать, но она не произнесла ни звука, и только через какое-то время одна из невольниц по собственной инициативе подала ей чашку горячей кахвы. К этому времени шатер уже заполнился сладким запахом гашиша. Царь со стратегосом уже обменялись первыми вежливыми фразами, и так — от пустынного молчания до пустынного шепота — начался военный совет. Говорили по-гречески, Аурелия понимала каждое слово.

Слова были прозаические, предложения краткие, тон бесстрастный. Лучше всего она запомнит именно этот тон. Казалось, будто все уже было предрешено: вот это уже происходит или вскоре случится, уже начало происходить. Даты, места, имена, числа. Из подслушиваемых клочков информации лунянка выстраивала образ начинающейся войны. Не будет штурма укреплений Амиды и осады города — повстанцы войдут вовнутрь вместе с другими путешественниками, с купеческими караванами, с транспортами невольников. Они обезоружат гарнизон, захватят стены и будут удерживать ворота в них открытыми, пока с запада, от Пергамона и Александретты, не прибудет Хоррор Бербелека. Три полные Колонны Хоррора высадятся под Пергамоном по знаку с «Тучелома» — сейчас они ожидают в Средиземном Море на кораблях Купеческого Дома Ньюте, Икита те Бербелек, на судах Анеиса Панатакиса и Африканской Компании. Амиду отделяет от Пергамона более 4000 стадионов. Задерживая или сбивая чужие воздушные свиньи и почтовых птиц (этим займется скорпион Омбкоса Жарника), мы получаем не менее шести дней перевеса; линия эгипетских гелиографов там не проходит. Так что же, до конца осаждать могущественный Пергамон или идти на Амиду, не ожидая, лишь бы побыстрее короновать Мария? Здесь вновь начинались различные варианты, спекуляции и планы. Подвигнет ли Амиданское восстание достаточное число людей, чтобы дать Марию армию, способную перехватить контроль над всей страной? Осталась ли ее Форма после пятидесяти восьми лет разборов и прекращения существования державы настолько сильной, чтобы теперь преодолеть антосы Чернокнижника и Семипалого, Формы их держав? Такой Формой, правда, является сама граница их аур — но сможет гарантировать, что царь Без Короны окажется достаточно сильным Царем В Короне? Стратегос закидывал иронические комментарии по этой теме. Марий лишь выдувал гашишный дым. Аурелии казалось, что эту проблему они считают лишь глупой шуткой; когда она вновь возникала, оба отвечали на нее немыми переглядываниями и пожатием плеч. Что сделает Максим Рог? Что сделает Семипалый? Если Четвертый Пергамон не получит скорой поддержки кого-нибудь из соседей — а если учитывать Вавилон, Уральскую Империю, Македонию и Египет, они могли рассчитывать только на последний — тогда его раздавят в течение нескольких месяцев. Тем не менее, стратегос создавал впечатление человека, уверенного в том, что Эгипет такую поддержку предоставит. Начался длительный диалог о политических последствиях переворота. Зазвучали имена дочерей Ипатии и скабрезные шуточки. Помимо всего, план эстлоса Бербелека включал и изменение порядка династического наследования в Александрийской Африке.

Невозможно, чтобы Янна была права — тем не менее, она знает Иеронима Бербелека гораздо лучше. Аурелия поняла, что это не вопрос выбора, верности, не проблема истины или лжи. Это холодная логика силы и слабости. Ибо, вот ведь перед каким парадоксом встала Лунная Ведьма: те, которые слишком слабы, чтобы воспротивиться ее Форме, наверняка слишком слабы и для того, чтобы пойти против кратистоса адинатосов; те же, кто слишком силен — и так слишком сильны, им не нужна Иллея, они сами представляют собою Силу. Тогда кто же отправится на небесную битву и убьет Отца Искривления?

Одни лишь боги и безумцы отдают себя в жертву человечеству — остальные способны жертвовать лишь в пользу тех, которых считают лучше себя.

Аурелия слушала в неподвижности и молчании, капюшон кируффы скрывал ее лицо, только искры проблескивали в тени. Если стратегос предаст Госпожу, не позволю, не разрешу ему уйти с этим свободно. Разве не для того меня послали сюда? Сделаю, что обязан сделать вытер — прежде, чем придется выполнить приказ Янны.

На рассвете Марий Гесомат свернул лагерь и выступил со своими людьми в длинном караване верблюдов и хумий навстречу поднимающемуся Солнцу, в путь через Садару, через Нил и Эритрейское Море, затем на север, через Ефремов Джазират аль Араб, в Амиду, город своих предков. У него еще не было армии, зато имелись штандарты.

В Оазисе Ревнивого Скелета остались только четыре хумия, две из них были предназначены для стратегоса и лунянки. Аурелия отказалась, никогда она не садилась на верховых животных. Она будет бежать рядом с животными, вместе с негрскими воинами. Девушка сняла кируффу, чтобы та не мешала ее движениям. Воины скалились кривыми зубами. Стратегос сообщил Аурелии, что они из племени Н’Зуи, а тот, кто их ведет, это их новый вождь, Н’Те, недавно он убил отца, и его весьма уважали. У него одного был кераунет. И именно он при виде Аурелии скалился радостнее всего.

Стратегос еще записал что-то в своем дневнике и дал знак рыктой. Негры завели стонущий запев. Рыкта указывала на север, в морфу цивилизации, в сторону Эгипта и Александрии. Солнце все выше поднималось над горизонтом, в его огромном, сияющем диске, на который одна лишь Аурелия могла глядеть, расплывались фигурки амиданских повстанцев, вот блеснуло еще золото штандарта Мария — и они исчезли в рассвете.

Стратегос ударил хумия, Аурелия подскочила к животному, песок под ее ногами превратился в стекло — ее бег в огне оставлял за собой следы молний.

— Ннннааииии! — воскликнули Н’Зуи. Стретегос засмеялся полной грудью.

— Так умирают империи! — Он махнул рыктой, охватывая жестом полусотню голых негров, вооруженных дротиками и щитами из буйволовой кожи. — Так рождаются империи!

20 Мартиус 1197 ПУР, Диес Иовис. Через два месяца Марий Селевкид усядется на троне Амиды или же будет мертв, одержит победу или падет в прах; а Иероним Бербелек вместе с ним.

Т

ТАК РОЖДАЮТСЯ ДЕРЖАВЫ

— Платье весьма к лицу.

— Благодарю, эстле.

— Это ведь парик, правда?

— Так.

— Погоди, ты, видно…

— Вытер Аурелия Кржос.

— Ах, ну да. Отец писал мне о тебе.

— Эстле.

— Алитея. Для тебя — Алитея. По-моему, один раз ты спасла его от смерти.

— Два раза.

— Ха, точно, не следует быть излишне наглым в скромности. Ты должна мне все рассказать. Собственно, а почему это раньше мы не встречались?

— А слышала о твоем женихе. Мне очень жаль.

— Текнитесы сомы не отступают от его ложа, в конце концов — он встанет на ноги. Вот только мне любопытно, узнаю ли я его тогда. Ты любишь херемитские вина?

— Эстле.

— Пожалуйста.

— Ты очень красива.

— Благодарю — годы труда и Навуходоносор. Пошли, присядем в кариум.

Музыканты сменили мелодию, раздались аплодисменты, несколько пар вышло из танцевального зала на перистиль. В черной поверхности Мареотийского озера отражались миллионы звезд и алый серп Луны. Факелы на лодках стражников укладывались в темноте эгипетской ночи в крутую линию вдоль восточного залива. Над ними, по Белеутскому мосту, перемещались плоские тени пешеходов и животных, виктик и повозок — Александрия никогда не засыпает полностью.

Кариум размещался на третьей террасе, у самой границы воды. Девушки уселись под аркой из черных лилий — цветов дзунгуонского морфинга, их запах был, скорее, животным, чем растительным.

Эстле Алитея Лятек потихоньку пила вино, задумчиво поглядывая на галерею живых статуй.

— Ты сопровождаешь его повсюду и обязательно.

— Не везде.

— Но ведь нет никого ближе к нему, правда? Собственно, почему он тебя выбрал?

— Не знаю, эстле. Я была молодая, наивная.

— Это плохо? — Алитея тихо рассмеялась. — Ведь я моложе тебя.

— Вы другие.

— Мы? Земляне?

— Вы, аристократы.

— Когда-то рытеры считались аристократами…

— На самом деле, ты старше меня.

— Наивность — это весьма ценная черта.

— Только никто, по-настоящему наивный, об этом не знает. Разве нет?

Они вместе засмеялись в дружеской морфе; Алитея хлопнула Аврелию по плечу и на момент скорчила карикатурно серьезную мину. Лунянка смеялась золотыми искрами и голубым дымком, малюсенькие огоньки стекали с ее головы на плечи, грудь, спину. Алитея отставила кубок с вином и, трепеща веером, подняла эту волну искр в ночное небо. Девушки следили за ними, пока те не исчезли за границами террасы. Несколько из них свернуло и упало на покрытую маслами кожу живой статуи, доулос невольно вздрогнул. Это снова развеселило девушек. Лунянка сняла черный парик. Алитея вытаращила глаза. От смеха она даже начала икать; нынешний кубок вина был этим вечером явно не первым. Аурелия похлопала ее по спине. Алитея, ошпарившись, подскочила на лавке; левое нагрудное колечко серебристо блеснул и упал среди лилий.

Они обе склонились, разыскивая алмазную висюльку.

— Позавчера, когда мы вернулись из города и застали отца дома, — начала Алитея, разводя черные побеги и не глядя на Аврелию, — а тебе следует знать, что мы понятия не имели о вашем прибытии, привратник ничего не сказал… Я не пошла к Шулиме, но услышала голос отца и тут же повернула в коридоре. Их первые слова… Ведь после джурджи Ихмет Зайдар ел у отца из рук, он никогда бы не сделал этого вопреки нему. Скажи, Аурелия: отдал ли стратегос ему такой приказ?

— Какой?

— Ты же знаешь. Чтобы Шулиму…

— Нет.

— Можешь поклясться?

— Ничего подобного я не слыхала. Ихмет…

— Да?

— Нет, я ничего не знаю.

Бриллиант сверкнул в каменном горшке, Алитея подняла украшение и, вытерев его платком, вынутым из-за широкого пояса юбки, вновь застегнула на груди.

— Понятное дело, ты понимаешь, кем на самом деле является эстле Амитасе, — буркнула Аурелия, вновь надевая парик.

— Да.

— Кем же?

— Она — ее дочка.

— Навуходоносор держит ее в качестве заложницы.

Алитея прикрыла рот веером.

— Я догадывалась.

— Ты очень похожа на нее, знаешь: лицо, силуэт, голос — вчера я с ней разговаривала, даже голос — вот только цвет волос, если бы ты переморфировала их в такое светлое золото, как у Лакатойи — словно дочка.

Алитея опустила голову.

— Она говорила мне это.

— Так?

— Она не согласится, знаю, что не согласится. Впрочем, отец был бы взбешен. Навуходоносор наверняка захотел бы мне отомстить.

— О чем ты говоришь?

— Об этой твоей идее с заменой. Не выйдет.

— Какой еще идее? Я всего лишь заметила, что вы похожи — словно мать и дочка, словно сестры.

— Ах. Ну да… Ну, говорила мне, неоднократно. Иногда мне кажется… — Вдруг Алитея нервно рассмеялась, веер затрепетал у нее в руке. — Мне не следует быть с тобой столь откровенной, ведь ты все ему расскажешь!

— Наверное, это и хорошо?

— Шулима была уверена, что это отец прислал сюда Зайдара. А он и не стал отрицать. Поссорились же они о чем-то другом.

— Поссорились?

— Они так вечно…

— Что говорил стратегос?

— Ну вот, теперь ты меня выпытываешь.

— Пожалуйста.

Алитея сделала глубокий вдох, склонив голову, она глянула на лунянку над краем веера.

— «План Госпожи — не мой план».

— Он так и сказал?

— «Цели Госпожи — это мои цели, но план Госпожи — не мой план».

— И что на это Лакатойя?

— Вот тут они и начали ссориться. Шулима все время повторяла, что он должен иметь страну, из которой мог бы повести наступление, ему следует иметь надежную и безопасную базу и исходную точку как для наступления против Сколиодои, так и на Чернокнижника. А если Навуходоносор не откроет Эгипет для стратегоса, тогда что стратегосу останется? И так далее. Что ведь Золотой сам по себе ненавидит Вдовца; что здесь дело не в том, чтобы сражаться поочередно с Македонией Чернобородого и Вавилоном, но чтобы их отделить и, может, даже повернуть против Урала; что Навуходоносора следует лишь немного прижать, попугать, и он согласится. Целая тирада. Я задержалась у двери, не вошла, мне не хотелось приветствовать его в ходе такого скандала.

— Но что он ей отвечал?

— Что он, так или иначе, ту страну иметь будет. Шулима лишь язвила: «Хуратию? Македонию? Может, даже Рим?». А стратегос на это: «Сотворю новую». И хлопнул дверью. Хорошо еще, что не наткнулся на меня.

Аурелия открыла было рот, оглянулась на живые статуи — и снова его закрыла. Схватив Алитею за плечо, она потянула ее в самый дальний угол третьей террасы, куда не доходил отблеск факелов и лампионов, ни свет из окон дворца. Здесь перистиль сходил под мелкую воду, снежно-белые мозаики просвечивали под волнами озера, по мели прохаживались достойные, кривоклювые ибисы. Эстле Лятек была в котурнах, но Аурелия — босиком. Сейчас она бродила в холодном гидоре.

— Послушай, — шепнула она, повернувшись спиной ко дворцу и кариум, огням, голосам и музыке. — Можешь назвать меня наивной, но я бы не говорила тебе этого, если бы ты не была той, кем, как мне кажется, ты являешься.

— Что еще такое?

— Тии… Послушай. Они постоянно спрашивают себя: намеревается ли она вернуться? Собирается ли мстить? Ее ли это день? Этому ли служит война стратегоса Бербелека? Я же говорю, что нет, что она не может покинуть Луну надолго, что бы тогда сталось с нами всеми, с людьми и животными, имопатрами и городами, ведь они же упали бы тогда на Землю. Так что — нет. И это правда. Но теперь я вижу, что у нее был иной план. И, по-видимому, я знаю, о чем говорил стратегос. Послушай. Это была ее страна. Здесь билось ее сердце: от Золотых Царств до Кафтора; по Эгипту она тоскует сильнее всего. Если бы ее дочь погибла бы здесь, в плену у Навуходоносора… И Навуходоносор был бы уверен, что Иллея пожертвует всем, чтобы ему за это отомстить… Подумай. Так вот, быстро и без боя, она завоевала бы Эгипет для собственной морфы; так открыла бы его для стратегоса. И далее. Кто бы занял трон Гипатии? От имени Госпожи, в морфе Госпожи, когда Лакатойи уже нет. Подумай, эстле. Единственная дочь Стратегоса Лабиринта, укротителя Чернокнижника, и одновременно супруга Наместника Верхнего Эгипта, связующего Фивы и Александрию. Лакатойя избрала тебя и сформировала по своему образу и подобию, по ее образу и подобию. Это было бы твое наследие — если бы она погибла. Теперь ей нужно все изменить, план изменился, стратегос меняет план.

Алитея задумчиво прижала сложенный веер к левой ноздре. Еще только что она вздымала брови и качала головой; теперь же глядела на лунянку со спокойствием и, возможно, с веселым любопытством.

— Ну а адинатосы? Союз против какоморфии?

— Естественно, эстле, эта цель главная.

— Она не рассчитывает на то, что стратегос выживет.

— Нет. Если и вправду поведет в этхере атаку на их кратистоса… Нет. Останешься ты.

— Абель погиб в Сколиодои.

— Это с самого начала должна была быть женщина, морфа женщины.

— Могла ведь погибнуть и я.

— Не знаю. А могла?

— Но почему не какая-нибудь лунянка, наверняка у нее есть и другие дети, почему не кто-то из Лабиринта, кого она знает?

— Эгиптяне, земляне должны принять верховенство. Я всего лишь догадываюсь; подумай сама. Олжен быть кто-то из них, связанный с их кровью — но на самом деле обладающий морфой Госпожи. Другое тело, но имя того же самого божества.

— Я родила бы Давиду дочерей.

— Так.

— Начало Коллотропийской Династии. После падения Уральской Империи… На восток, на юг, до Черепашьей Реки и за ней, все Золотые Царства, и на север; возвращение в Кафтор, пустой трон в Кноссосе…

— Ты видишь это.

— Вижу. — Резко дернув головой, Алитея откинула за спину заплетенные в мелкие косички волосы, выпрямилась, глянула гыппиресу прямо в глаза; веером коснулась груди Аурелии. — Кому ты служишь? Кому принадлежишь? Зачем ты мне все это выдаешь?

Аурелия склонила голову.

— Именно для того. Я рытер Госпожи, ей я обязана проявить верность в первой степени.

— Следовательно?

— Под каким угодно именем и в каком угодно теле бы она себя проявила.

Аурелия опустилась на колено перед эстле Лятек, кафторское платье моментально пропиталось холодной водой Мареота. Лунянка прижала лицо к белому льну юбки эстле.

— Деспоина.

Алитея тут же схватила девушку за плечи, рванула вверх.

— Встань! Иначе увидят. Ведь я же — не она.

— Погляди на Лакатойю. Ведь ты же — и не она.

— Замолчи уже. Я должна все обдумать.

Аурелия энергично стряхнула воду с платья, с ткани поднялись шипящие облачка пара. Она глянула на верхнюю часть перистиля. Эстлос Бербелек дал пир — с театром, музыкой и танцами — для элиты александрийской аристократии; практически все приняли его приглашение. Местные газеты писали о «финансируемой частными источниками армии Иеронима Бербелека» и про «историческую победу Перуна Вистулии в Коленице». Количество фантастических сплетен относительно намерений Бербелека, которые Аурелия до сих пор услышала от гостей (а ведь еще не минула полночь), превышала всяческие мерки; сплетники противоречили сами себе в очередных разговорах, пирамида абсурда нарастала.

Быть может, именно Форма этого вечера спровоцировала Аврелию признаться в собственных предположениях дочке стратегоса; но, может, все дело было в Форме неожиданной сердечности и фамильярности, когда они вместе смеялись и искали украшение. Самые малые вещи часто решают о самых главных делах. Чем дольше задумчиво молчала эстле Лятек, тем больше Аурелия укреплялась в собственном мнении. Этот жест запястья. Этот тон голоса. Подъем головы, легкая улыбка, взгляд широко раскрытых глаз, эти глаза — точно такие же зеленые. И морфа ее неподвижности. Как вчера, когда Вечерняя Госпожа глянула на Аврелию. «Расскажи мне» — она произнесла только два слова. Аурелия рассказывала целый час.

— Пошли.

— Эстле.

— Расскажи мне поподробнее. Навуходоносор, Шулима, стратегос, условия. Но не то, о чем догадываешься, но что слышала.

Они вернулись в танцевальный зал. Аурелия старалась не поднимать голоса громче шепота; точно так же, инстинктивно, она отступила, оставаясь на расстоянии в шаг за эстле Лятек. Так они перемещались среди гостей, между слугами, доулосами, музыкантами и танцующими; к этому времени все уже перемешивались, запланированный хозяином порядок приема поддавался под нажимом временного давления со стороны приглашенных. Четвертый раз играли ямедию, потому что ее просили громче всего. Ямедия была компромиссом между классическими корейями, исполняемыми наемными специалистами, и «ритмикой простонародья», порожденной северными морфами. Танцевало более двадцати пар. Из колонного зала, из-за водных зеркал ежесекундно раздавались взрывы смеха: там выступала группа комедиантов из Крокодилополиса, дающая представление, в котором грубо насмехалась над Гипатией и эгипетскими аристократами — аристократы смеялись громче всего. Высоким пламенем горели все пирокийные лампы; под зеркалами подвесили добавочные лампионы: свет прожигал цветастые одежды, вползал под кожу гостей, теней просто не существовало, света было даже слишком много, он выливался наружу бурными волнами, на перистиль и на озеро, вместе с громкой музыкой. Когда развлекаются аристократы, об этом знает половина Александрии.

Алитея и Аурелия пробежали вдоль стен, один лишь раз задержавшись подольше, когда старый Кадий Птолемей спросил эстле Лятек про ее отца и не принял «Не знаю» в качестве ответа. Аурелия и вправду нигде не могла обнаружить ни стратегоса Бербелека, ни Вечерней Госпожи.

Стоящий в переходе к главному холлу сенешаль шепнул Алитее что-то на ухо: гыппирес не поняла быстрого пахлави. Эстле ответила на том же самом языке и указала веером в глубину дома. Сенешаль поклонился и дал знак одной из ожидавших невольниц. Та побежала выполнять приказание.

Эстле Лятек повела лунянку в левое крыло. Между плитами пола бокового коридора в блеске пирокийных ламп мерцали волны Мареотийского озера. Наверняка, это уже были личные комнаты эстле. Навстречу им вышла негритянская служащая; эстле отправила ее незаметным жестом.

Девушки свернули в угловой кабинет. Две его стены, пол и потолок были изготовлены из толстого воденбургского стекла, в которое были вплавлены красные жилки оронеигеса. Помимо того, стены поворачивались по горизонтали на осях скрытых меканизмов, впуская таким образом вовнутрь влажный воздух. Едва войдя, эстле приоткрыла их еще больше. Затем подвернула огонь в серебряно-розовых абажурах ламп — комната запульсировала цветным сиянием.

Вдоль каменных стен стояли библиотечные шкафы, секретер и высокое, глубокое кресло; зато под стеклянными стенами были раскиданы кучи пестрых подушек — круглых и треугольных, в соответствии с Формой Золотых Царств.

Алитея, вздохнув, уселась в кресло и подозвала лунянку жестом. Аурелия присела у ее ног (стекло было очень холодным). Подняв голову, она заметила движение в темноте над прозрачным потолком. Сам потолок тоже отчасти подчинялся меканическим манипуляциям, то тут, то там его можно было наклонить вовнутрь стеклянных надстроек. Здесь же, над креслом, ледяными крыльями трепетала какоморфная птица, ее три лапы расширялись в коллекцию закривленных клювов, сейчас все они, наполовину раскрытые, царапали по стеклу. По-видимому, создание почувствовало пыр во Всаднике Огня.

Эстле Лятек взяла Аврелию под подбородок, обращая ее глаза к себе.

— Я выслушала тебя, Аурелия, — мягко произнесла она. — Я тебе верю. А теперь можешь во всем признаться, еще ничего не произошло. Достаточно тебе от всего отречься, и я забуду.

— Я не лгала, деспоина.

— Ибо, через минуту — тебе придется заплатить. Тыв понимаешь? Ты мне нравишься.

— Я не лгала.

— Хорошо.

Эстле Лятек подняла глаза, сложила веер и сунула его за пояс юбки. Аурелия догадалась, что эстле присматривается к собственному отражению в стекле. Алитея отстегнула с ушей сережки, с сосков — колечки, сняла с шеи тяжелое колье, стащила с предплечий браслеты, большую часть перстней с пальцев, бросив все эти украшения на секретер. Послюнив платок, она стерла румяна с лица и грудей. Под конец отстегнула от пояса брошь из кости дракона.

— Пойдешь сейчас к себе, — говорила она Аурелии. — Переоденешься. Снимешь все украшения, наденешь что-нибудь такое, что заставит их задуматься. Есть у тебя какой-нибудь эффектный лунный костюм?

— У меня есть доспехи.

— Да, действительно, он мне писал… Но не пересаливая. Может, только какую-то часть.

— Хорошо, деспоина.

— Обратишься к сенешалю, чтобы он указал тебе эстле Игнатию Ашаканидийку; она еще не могла уйти. Попросишь ее прийти сюда от моего имени. Если это возможно, публично. Ни на какие вопросы не отвечай. Я буду ждать. Потом останешься внутри. Поняла?

— Так, деспоина.

— Иди.

Аурелия отправилась в свою комнату чуть ли не бегом.

Это не было битвой, но нечто настолько близким, как это только возможно. Лунянка сбросила платье, сняла парик и украшения. Быстро обмылась в приготовленном тазу с водой с благовониями. Из сундука в спальне вынула простую, длинную эгипетскую юбку, похожую на ту, что носила Алитея. Подвязала ее высоко под талией, по лунной моде. Из маятникового сундука вынула правый околоплечник и правую виркавицу; надела их, подстроила этхер. Сжав кулак, махнула рукой. Огненные эпициклы осветили комнату словно блеск молнии.

Гости расступались перед ней, Форма молчаливого замешательства предшествовала Аурелии неспешной волной. Каждый очередной шаг рытера был более энергичным — склоняясь над сенешалем, Аурелия распространяла вокруг себя мерцающий отсвет, напряжение мышц высвобождало накожный пыр.

Эстле Игнатия Ашаканидийка как раз танцевала с каким-то аристократом верхнеэгипетской морфы. Аурелия положила левую руку на плече мужчины, остановив его в половине движения. Тишина в зале должна была его предостеречь, но он явно был слишком занят своей партнершей. Аристократ гневно повернулся. Белая ураноиза разбухшего околоплечника рассекла его рубаху и кожу на груди. Тот отскочил, шипя от боли. Аурелия глядела на Ашаканидийку.

— Эстле Алитея Лятек просит тебя уделить ей несколько минут для беседы.

Госпожа Игнатия, еще слегка запыхавшаяся от танца, быстро осмотрела лунянку. Быстро успокоила дыхание и окинула взглядом зал.

— Лаэтития, будь так добра.

Затем кивнула Аурелии.

Они вышли среди шума возбужденного шепота. Вот сейчас пойдут сплетни! Что, без всякого сомнения, эстле Лятек и было нужно.

Литею они застали лежащую на подушках в стеклянном углу комнаты. Опирая голову на локте, та выбирала финики из серебряной тарелки; в левой руке крутила пифагорийский кубик. Хозяйка улыбнулась и дружелюбно кивнула эстле Игнатии, чтобы та подошла. Аурелия осталась у двери, с громким стуком закрыв ее за собой. Она отметила, что кресло стоит теперь с противоположной стороны секретера, исчезли и брошенные на его столешницу украшения.

Прекрасная Игнатия еще раз оглянулась на лунянку, затем на эстле Лятек — момент затягивался — наконец подвернула юбку и присела рядом с Алтеей

— Не знаю, одобрит ли твой отец демонстрацию подобного рода, — буркнула она.

— Доверие Луны к стратегосу Бербелеку не является безграничным, — произнесла эстле Лятек. — В особой мере, Иллее Жестокой не должна понравиться утрата дочери.

— Ммм, не понимаю.

— Неужели Золотой не знал? Госпожа ведь тоже поставила стратегосу условия.

— Я все еще не…

— А покушение нимрода Зайдара? Шпионы наверняка донесли обо всем Навуходоносору. Или ты думаешь, кто прислал Зайдара сюда? — Алитея продолжала улыбаться, глядя на эстле Игнатию, перебирая пальцами левой руки открытый меканизм кубика. — Так что, теперь представь. Эстле Амитасе умирает в плену у Навуходоносора. Стратегос высылает на Луну свой рапорт; и он напишет в нем то, что напишет. Как реагирует Ведьма?

Госпожа Игнатия, явно потрясенная, оглянулась на Аврелию. Та стояла неподвижно, с бесстрастным выражением на лице, глядя прямо перед собой, в ночь и на далекие огни Александрии за толстым стеклом.

— Его отстранили? — спросила эстле Игнатия, у Аурелии или Алтеи, у обеих. — Кто теперь отдает приказы? Ты, эстле? Шулима?

— Еще нет. Но ситуация уже не столь однозначная, как вам явно казалось. Насколько тщательно Навуходоносор сформулировал свои требования?

— Вавилон за поддержку для стратегоса. Эстле Амитасе является гарантией до момента победы над адинатосами. Но это не…

— А он понимает то, что без участия Эгипта никакое наступление здесь начаться не может? В окончательном расчете, против него будет весь противо-адинатосовый союз. Бербелек взял Коленицу, он вырвет у Чернокнижника другие земли, война будет идти своим ходом. Чернокнижник наделал себе достаточно много смертельных врагов, которые только и ждут подходящей формы, момента в истории.

— В чем ты, собственно, пытаешься убедить Золотого? — уже не могла скрыть раздражения эстле Игнатия.

— Шулима еще не отослала письма матери. Как тебе известно, я здесь ее ближайшая приятельница, — Алитея послала сладкую улыбку. — У Навуходоносора еще имеется шанс — Иллея еще может ни о чем и не узнать, никакого шантажа еще не было.

— Клянусь Шерлом, Шулима не имеет со всем этим ничего общего. Она не является предметом торгов! Мы должны иметь какие-то гарантии, когда покинем Землю!

— Для Иллеи все это выглядит совсем не так, уверяю тебя. Если бы Навуходоносор присоединился без каких-либо условий… Но ведь он твердит, что не покинет Землю, не примет участия в наступлении на Сколиодои — тогда о каких гарантиях мы здесь говорим? Правда такова, что он ведет торги за голову Вечерней Госпожи против головы Семипалого. Вспомни Зайдара. Сколь немного нужно, чтобы все это обратилось против Золотого. Если вам казалось, будто бы стратегос Бербелек над всем этим правит, то вам казалось неправильно. Никто не способен управлять гневом Иллеи Жестокой. Вспомни о судьбе Оэи.

Аурелия вспомнила «Песнь об Оэи», одну из страшных сказок Лабиринта. Оэя была финикийским городом на африканском побережье Средиземного Моря. Во времена владычества Госпожи в Золотых Царствах, случилось одному из ее любовников, возвращаясь из Рима, на несколько дней остановиться в Оэе. Там он выиграл крупное пари у местного аристократа (легенды по-разному говорили о сути этого пари); униженный аристократ отравил любовника Госпожи. Иллея прибыла в следующее полнолуние. Всех жителей Оэи распяли; город сожгли, а потом даже земля запала под поверхность моря. Тринадцать нимродов отправилось во все стороны света в поисках оставшихся в живых родственников и приятелей аристократа-отравителя. Даже через сто и двести лет Госпожа мстила обнаруживаемым потомкам этих несчастных.

— Пугаешь, — буркнула Ашаканидийка. — Что такого сегодня случилось, что вдруг она, — аристократка указала головой на Аврелию, — меняет хозяина, а тебя допускают к секретам Сил?

Алитея сунула финик в рот и игриво подмигнула эйдолосу Навуходоносора.

— А подумай, — шепнула она.

Госпожа Игнатия покачала головой.

— Когда Шулима отсылает это свое письмо?

— Мне сообщить тебе день и час? Слишком мало шпионов? Скоро, уже скоро. Поспеши.

Ашаканидийка встала.

— Эстле, — поклонилась она лежащей Алитее.

Эстле Лятек дружелюбно помахала ей на прощание. Закрыв за посетительницей дверь, Аурелия подошла к дочери стратегоса, присела у подушек.

— Деспоина, мне бы не хотелось, чтобы…

Эстле Лятек выбранила ее бешеным взглядом, от которого этхер околоплечника гыппиреса даже ускорился. Отодвинув тарелку с финиками, эстле вскочила на ноги, подбежала к секретеру, наклонилась, дернула за что-то, находящееся под столешницей; раздался скрежет металлических меканизмов, сдвинулись стеклянные панели стен и потолка, но вместе с ними сдвинулась и каменная стенка. Ее фрагмент за секретером отступил в тень, поворачиваясь на невидимых петлях, а из тени выступил один из гостей, длинноволосый мужчина в коричневой тунике и черных шальварах. Окинув гыппиреса удивленным взглядом, он поклонился эстле Лятек, которая тем временем уселась в кресле и забросила ногу за ногу, открывая щиколотку и часть икры. Аурелия, остановленная жестом руки Алтеи, осталась на месте. От ее внимания не ушло то, что у мужчины по шесть пальцев на руках.

— Гауэр, Гауэр, Гауэр, — буркнула эстле Лятек, постукивая сложенным пифагорейским кубиком по поручню кресла. — Сам слышал. И что мне со всем этим делать?

— Эстле. — Гауэр Вавилонянин склонился во второй раз.

— Скажи, крыса.

— Я жду, когда ты откроешь мне причину, ради которой позволила мне все это выслушать, эстле.

— Как скоро ты получишь через гелиографы ответ из Нового Вавилона?

— Люди Семипалого никогда не спят. Пятнадцать часов.

— И ты засвидетельствуешь о намерениях Навуходоносора.

— Засвидетельствую, — вавилонянин усмехнулся под носом. — Такова моя судьба.

— Который час?

— Полночь уже давно прошла.

Эстле прижала ноготь к левой ноздре, глянула на шпиона прищуренными глазами. Пирокийный свет падал на ее левый профиль, на левую грудь, классический александрийский изгиб, на ее левое бедро под гладкой тканью юбки; за ней был темный Мареот и зарево Александрии. На какой-то миг Аурелия даже не была уверена, видит ли она Алтею или же Вечернюю Госпожу. Она мигнула: раз, другой.

— В данный момент стратегос Бербелек уже контролирует Амиду и Пергамон, — заявила эстле. — Марий Селевкид будет коронован царем Четвертого Пергамона. Иероним Бербелек получил для себя подходящую точку опоры, чтобы сдвинуть Землю. Пока же войска не соберутся — именно это и есть тот короткий момент, Гауэр — у меня есть предложение для Семипалого: либо он, либо Навуходоносор. С кем должны вступить в союз Селевкид и стратегос Бербелек, и кто падет их жертвой, и чья страна будет разорвана Пергамоном, Аксумом, Ефремовыми измаэлитами — опять же, тем вторым, своим врагом и соседом — Эгипет или Вавилон? Так что пусть люди Семипалого выбирают.

Гауэр покачал головой.

— Он никогда не атакует Чернокнижника.

— Я спрашиваю не об этом. Спрашиваю: даст ли он клятву нейтралитета в отношении Бербелека, признает ли Царство Пергамона и вышлет ли в случае необходимости войска в Эгипет. Ты же слышал, каково условие Золотого в отношении союзников: падение Вавилона.

— Да.

— Что: да?

— Да. Семипалый даст такую клятву.

Эстле Лятек подалась вперед в кресле, к эйдолосу кратистоса Вавилона.

— Ты уверен?

— Эстле, — вздохнул Гауэр, — я, к сожалению, всегда уверен.

— А когда Чернокнижник падет…

— Если Чернокнижник падет, эстле, если.

— Если.

— Ба!

— Так. Так. Хорошо. — Эстле снова опала на спинку кресла. — Но здесь имеется одно дополнительное условие, — продолжила она.

— Догадываюсь.

— Действительно?

— Говори, эстле, я должен это услышать.

— После падения Навуходоносора кратистос Семипалый в качестве союзника, соседа и главного участника альянса, будет иметь решающий голос по вопросу политического будущего Эгипта; он обязан заранее предусмотреть это в договоре со стратегосом.

— Слушаю.

— Необходимо посадить на трон новую Ипатию. А Вавилон сохранит право вето относительно ее избрания.

— И этой новой Гипатией должна будет стать — кто?

— Ой, Гауэр, Гауэр, Гауэр, ты же глядишь на нее.

Вавилонянин громко чмокнул, выдул губу.

— Это все?

— Достаточно! — рассмеялась Алитея.

— Итак, пятнадцать часов, эстле.

— Иди.

Тот поклонился в третий раз и вышел.

Аурелия терпеливо ждала. Эстле Лятек вращала в ладони отполированный прикосновениями тысяч пальцев ликоторый пифагорейский кубик; серебряные символы, выбитые на его гранях, поблескивали в свете пирокийных ламп. Кубики Пифагора оставались запрещенными на Луне; Аурелия лишь недавно познакомилась с этими хитроумными игрушками. Но, были ли они только игрушками? Легенда гласила, будто бы первый кубик спроектировал сам Пифагор, но правды, естественно, никто не знал. Кубики, как правило, деревянные и величиной с детский кулак, имели форму правильного многогранника, состоящего из долутора или более десятков меньших многогранников. Каждая стенка любого из них (и, в последовательности, всякая стенка главного многогранника в любой конфигурации) имела подпорядоченное число, сумму меньших чисел, описывающих края. В результате, количество нумерологических и геометрических комбинаций было необычайно огромным; для каждой из комбинаций имелись богатейшие философские и религиозные интерпретации. Пифагорейцы Пост-Александрийской Эры использовали кубик для тренировки детских умов, подготовки их к ментальной дисциплине секты. В вульгаризированной версии, лишенной символических обозначений, кубик распространился по Земле именно как игрушка для детей, популярная мозаика. Но даже и в такой форме, используемая в систематичных тренировках, она влияла на морфу разума. Аурелия знала, что некоторые земные софистесы, в особенности же — ориентальных школ, считают, будто бы путем многолетней гимнастики разума с помощью кубика Пифагора можно достичь Формы, позволяющей заметить самую глубинную структуру реальности, увидеть Число Бога.

Наконец эстле Лятек вышла из состояния задумчивости и вспомнила об Аурелии. Она отложила кубик и кивнула рытеру.

— По-видимому, ты действительно говорила правду.

— Предупреждаю тебя, деспоина: я все повторю стратегосу.

— Ну конечно же, обязательно повтори. Разве я не отдала ему сейчас на тарелочке Эгипет с Вавилоном? Он ведь не пожалеет мне этой мелкой награды!

Она подмигнула Аурелии и встала, по-кошачьи потягиваясь. Аурелия тоже поднялась.

— Нужно заглянуть к выздоравливающему, — буркнула эстле, рассеянно глядя на какоморфную псевдо-птицу в орнитории[22] над потолком — Неожиданно дело приняло политический оборот, пора определить дату свадьбы.

Но она заколебалась и в половине шага повернулась на месте, обратившись к Аурелии. Сторонясь мчащегося этхера, окружавшего десницу лунянки, она обняла девушку и поцеловала ее в левую щеку.

— Благодарю тебя.

— Мне не следовало бы…

— Ты не на Луне. Сними это и иди потанцевать. Увидишь, сколько найдется охотных партнеров. Ты вытер Госпожи — но разве не приходило тебе в голову, что сила, это еще и красота?

Y

О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ И ЦВЕТАХ ГИАКИНТОСА

На мгновение перед тем, как царская диадема легла на виски Мария Селевкида, из толпы под ступенями зиккурата вырвался мужчина в черном джульбабе Пилигрима к Камню и, обминув на бегу хоррорных и пергамонскую гвардию, ударил стилетом в грудь возводимого на трон Селевкида. Лезвие пронзило плащ и тунику, чтобы, выщербленное, со скрежетом отскочить от торса аристократа иганаци. Марий взревел песком и гравием, на момент полностью исчезнув за пустынной пылью. Когда та опала, лишенный кожы и мышц скелет покупавшегося уже катился вниз по каменным ступеням. Толпа замолкла.

Так на глазах Аурелии окончательный триумф выскальзывал из рук стратегоса Бербелека; победа, от которой зависело все, обращалась в поражение.

На небе, на западе, со стороны Александретты и отстоящего от Амиды более, чем на 2000 стадионов Средиземного Моря, громоздился фронт черных туч. Дело в том, что Король Бурь пообещал Стратегосу Луны шторм столетия, который сделал бы невозможным судоплавание как минимум на месяц, чтобы никакие корабли с войсками Урала и Македонии не могли добраться вовремя к осажденному Пергамону — так что теперь штормовые вихри выли и над Амидой, дергая громадные штандарты с Четырьмя Мечами; этими штандартами плотно обвешали Этемананкийский Зиккурат и расстилающуюся под ним громадную Площадь Атталидов. Сейчас, когда все задержали дыхание, в тишине глаза циклона четко был слышно всяческое фырканье гигантских полотнищ, треск древков, свист ветра между зданиями.

Секунда, две… Эта неподвижность сейчас взорвется, вот-вот Амида затрясется от рыка разъяренных — обманутых, перепуганных, охваченных отвращением — пергамонцев; вместо того, чтобы отправиться за своим господином, они пойдут против него, вверх по ступеням зиккурата вздымается волна рассерженной черни. Не чудовище, не даймона, не пустынное пугало, перед которым дрожат дети, не его должны были они увидеть в священной диадеме. Свободу от вавилонского рабства им должен был принести благородный и могучий виктор, красивый аристократ высокой морфы — и Марий был таким, вплоть до того момента, когда проявилась его гесоматичная натура. Аурелия, хоррорные, гвардия, царская свита, собравшаяся на вершине зиккурата, по сторонам и за спиной коронующегося Мария — чуть ли не физически чувствовали, как на окружающем керосе переламывается Форма народа, зацепленный камень пошатывается и сейчас рухнет в пропасть, уже слышно эхо грохота будущей лавины; холодела кожа и кровь стучала в ушах.

— Отдать честь!

Все вздрогнули и в ответ на резкий окрик стратегоса отвернули взгляды от толпы внизу. Иероним Бербелек не стал ожидать других: он подошел и привстал на колено перед Селевкидом, обнимая того за колени и прижимая лоб к камню. Аурелия поняла первой. Она переместилась в бок, встала перед Марием и тоже привстала на колено; вокругколенники вгрызлись с душераздирающим визгом в гранитную плиту, обломки полетели во все стороны. Не поднимая головы, гыппирес видела других опускающихся на колени: двух леонидасов, семерых тысячников Хоррора, затем — как один — перед Марием пали гвардейцы, волна ускорялась — буквально мгновение ока, и на коленях были уже все.

Лунянка услышала ускоренный шепот стратегоса; вновь она не понимала слов. Тот шептал, обращаясь к иганаци.

Марий надел диадему себе на голову.

Через площадь шел шум великого движения; еще не слова, но только отзвук перемещения громадной людской массы — ведь там собралось не менее пятидесяти тысяч амиданцев. Аурелия не знала, что это движение означает, к какой морфе склонится толпа; и у нее не было возможности этого проверить, точно так же, как и всякого, склонившегося перед Марием Селевкидом. Им пришлось бы подняться, оглянуться за спину — но именно этого им и нельзя было делать. Не знал этого и стратегос Бербелек.

Не поднимаясь, он поднял вверх сжатую в кулак руку.

— Царь Камень! — крикнул он изо всех сил. — Царь Петра[23]!

Аурелия повторила возглас за ним, выпустив по выпрямленной руке ракету чистого Огня. Сколько было аэра и пыра в легких:

— Царь Камень! Царь Камень!

Хоррорные и гвардейцы послушно вторили им.

Девушка считала скандируемые слова. Шум толпы у них за спинами высился, словно приливная волна, выше, выше, еще выше, пока не достиг вершины зиккурата и охватил их своей Формой — и вот им уже не нужно было себя принуждать, хотя сами хотели, со всей откровенностью желали выкричать радостно, в едином ритме с тысячами глоток триумф возродившегося народа.

Ибо, такой была реальность:

— Камень! Камень! Камень! Камень! Камень!

* * *

«Пергамон» означает «Твердыня». По всей видимости, никакой другой город бывшей Александрийской империи не осаждался так часто и столь яростно, ни одного из них не разрушали и не восстанавливали столько раз, ни один из них, в результате, не был столь сильно фортифицирован. Тот, кто его захватывал, прекрасно понимал, какие изменения и укрепления требуются для эффективной обороны города. Полвека назад, когда Пргамон перешел в руки Чернокнижника, была возведена большая часть его нынешней застройки, включая двойную городскую стену и гигантские мостовые башни на Каикуссе.

Голая равнина, окружающая город, и крутой холм, вокруг которого его расстраивали, представляли собой арену стольких битв, столькие аресы и стратег осы отпечатывали здесь свои ауры, что здешний керос, по-видимому, навечно сохранил память смертоносных форм. Никто на Равнине Крови не проживал, никто здесь не выпасал скот и не сеял хлеб. Люди умирали молодыми, страдая всеми возможными и невозможными болезнями, даже случайные путники ломали себе руки и ноги на прямой дороге, разбивали головы, перецепившись о ремешок собственных сандалий; животные в бешенстве атаковали все, что движется, а растения выходили на свет колючими и ядовитыми, если вообще расли.

Наместник Пергамона платил громадные суммы текнитесам калокагатии, лишь бы они только согласились жить в пределах стен; благодаря этому, там вообще можно было жить. В последнее время Пергамон даже заново стал завоевывать славу центра Софии и медицины. Именно здесь разводил своих поедавших почву геволов текнитес зоона Бар люк Мешува; здесь в 1174 году ПУР гипократейский демиургос сомы впервые извлек сердце и легкие из живого человека и вложил их в другого живого человека. С момента упадка державы Селевкидов и разбора Третьего Царства, граница земель и Антонов Чернокнижника и Семипалого проходила в 1000 стадионов к востоку от Пергамона. После ликвидации пошлин, торговля между Урлом, Македонией и Вавилоном увеличилась вдвое; большая ее часть проходила через порты Кафторского Моря и по суше от Тигра, Евфрата и Марат, по тракту, проходящему через Пергамон. Это был богатый город.

Аурелия Кржос впервые увидала его на закате четырнадцатого юниуса изнутри головы «Уркайи», когда бешено кружащий скорпион дяди Омбкоса сходил по крутой дуге к разбитому на Равнине Крови лагерю Хоррора. Она увидала Пергамон разрушенный. Город лежал в развалинах, а то, что еще не обратилось в развалины, горело: из развалин вырастали видимые издалека громадные столбы черного дыма, само небо обрело цвет пепла. Пергамон все еще сопротивлялся, до сих пор сражался, над ним еще не развевалось знамя с Четырьмя золотыми Мечами.

Стратегос не планировал одновременного наступления на востоке и западе — Пергамон на время первой кампаниии должен был быть всего лишь отрезан, чтобы он не мешал захвату южных земель — но неожиданное политическое сальто, дающее шанс на перемирие с Вавилоном, вынудило Бербелека значительно больше разделить силы и атаковать с марша; таких оказий не пропускают. Тем не менее, он не мог находиться в двух местах одновременно; Амида была важнее — сердце возрожденной державы, дом Селевкидов, Амиду он вырвал у Семипалого. Теперь же он прибывал, чтобы добыть Твердыню: захватить и как можно скорее заново ее укрепить против идущим на помощь осажденным войскам Чернокнижника. А они придут, независимо от того, решится ли Семипалый пойти на столь поспешно заключенное перемирие.

Ибо весьма скоро он увидит, что сила при нем — что, вопреки декларациям эстле Лятек, Пергамон защищается — так какую же пользу принесет ему придерживаться данного слова? Честь, повторял отец Аурелии, это то, что люди получили от богов взамен истинной силы. Сохранить честь или же ее утратить ты можешь только отношении кого-нибудь равного себе. Никто в здравом уме не ожидает честного поведения со стороны доулоса или кратистоса. По отношению к более сильному, мы ведем себя так, как нам позволяет его Форма; в отношении слабых мы сами навязываем Форму их поведения. Собака может быть благодарна тебе, и ты можешь проявить к собаке ласку, но невозможно дать собаке клятву.

«Под звездная» выплюнула пассажиров за основными южными шанцами. Здесь возвели временную причальную мачту для воздушных свиней. Если не считать «Тучелома», стратегос Бербелек располагал четырьмя аэростатами. Он использовал их для переброски людей, снабжения и вооружения; с громадным нетерпением ожидали прибытия тяжелых пыресидр Хоррора, столитосовых разрушительниц крепостных стен. Все четыре аэростата необходимо было купить, ибо никто не собирался страховать их против результата военных действий. Золото было родом из Лабиринтна, но официально воздушные суда принадлежали сейчас Купеческому Дому Ньюте, Икита те Бербелек. Еще тем же вечером и ночью, при свете костров и факелов, причалили две свиньи, доставившие из Амиды очередную сотню Хоррора (Вторая Салическая Колонна; ее только что перебросили под Амиду) и запасы пуль и проса из кафторских и александрийских складов НИБ.

Грохот пыресидр не умолкал, земля тряслась от взрывов мощных зарядов проса. Аурелия обошла все посты с которых велся обстрел Твердыни. На Луне такие пыресидры и осадные машины не были известны, никогда там не возникала необходимость ведения осад: единым был антос, одна Госпожа, а анаиресы укреплений не возводили. Тем временем, пыресидры Хоррора были самыми могущественными машинами для уничтожения, что были извстны человеку; для их пермещения и наведения на цель использовались бегемоты и ховолы в упряжкавх по десятку животных. Металлические стволы длиной в тридцать и более пусов проворачивались в своих креплениях, что трещали при каждой вибрации словно Лопающийся Лед. В металле выжигали символы цефер смесей пыроса, применение которых данная пыресидра выдерживала. Самые крупные, столитосовые, были обозначены цеферами наивысших алкимических пермутаций, изготовленных специально для Хоррора пифагорейцами из Южного Хердона:

119973

Только они одни были сособны метать снаряды столь далеко и с такой силой. Это был пыр практически пуриничный, и всякий раз после выстрела, когда воздух вибрировал от шедшего над равниной грохота, а пост окружала серая туча аэровой гари, выжимающая из глаз дкие слезы — всякий раз сквозь тело Аурелии проходила дрожь какого-то первобытного, нечеловеческого наслаждения, не сравнимой ни с чем, что она до сих пор пережила. Это пыр, думала она, возжигание пыра — архе Огня в моих жилах и мышцах тоже пробуждаются и тоже желают взорваться, войти в Форму этой алкимической трансмутации. Неужели именно так выглядит смерть гыппиреса, о которой мне столько рассказывали: вспышка! — и остается горстка золы? Так ли именно мы и уходим из этого мира, в экстазе Огня..?

Лунянка решила держаться подальше от пыресидер, не выставляя себя чудовищному искушению, и вернулась в основной лагерь. Здесь она оставалась анонимным членом свиты стратегоса; каждый час через лагерь проходили десятки, сотни лиц, ежеминутно кто-то появлялся здесь на покрытом пеной коне или зебре и продирался к шатру стратегоса, точно так же кипела жизнь возле шатров леонидасов отдельных колонн Хоррора. Аурелия насчитала их пять; вероятнее всего, это было наибольшее в этом столетии скопление воинов Хоррора, если вообще — не с Воен Кратистосов. Куда не кинешь взгляд — идентичные солдаты с идентичными движениями, в идентичных угольных доспехах, и с кем бы она не заговорила — ответит одинаково, с тем же самым акцентом. Уже десяток с лишним дней назад они окружили город плотным кольцом. Осада продолжалась все то время, когда стратегос шел с александреттийским десантом Хоррора к Амиде, когда захватывал ключевые города, мосты и перевалы восточной, вавилонской оккупационной зоны, когда Марий короновался в Амиде и спешно организовывал структуры нового государства.

С платформы причальной мачты, куда не доставал обстрел из Твердыни, стратегос Бербелек следил теперь за продвижениями Хоррора; Аурелия поднималась сразу же за ним. В тот первый вечер после их прибытия, четырнадцатого юниуса, была уничтожена третья мостовая башня Пергамона; остались четыре: две селинусовые и две цетиусовые. В двухстах стадионах к западу, в порту возле устья Кайкусса, ожидал флот плоскодонных суден, готовый ударить в Ворота Кайкусса, как только падет последняя башня.

Падение башни было похоже на то, как падает дерево; ее срубили одним точным ударом столитосового снаряда в основание: наклоняясь очень медленно, она очерчивала в воздухе величественную дугу, практически у самой земли распалась на части словно детская игрушка. Но когда ударила, почва затряслась, словно под кулаком Гефеста.

— Так низвергается и могущество Чернокнижника, — буркнул эстлос Бербелек, отведя оптикум от глаз.

— Рано радуешься, тебе же придется сразу же ее отстраивать, — Янна-из-Гнезно сплюнула через плечо. Одно знаю: никогда, абсолютно никогда нельзя быть уверенным, на чьей стороне баррикады со всем этим закончишь. — В этом месте она заговорщически подмигнула Аурелии. — Возьми, к примеру, нынешнего наместника Пергамона. Мы уже отсылали ему самые разные предложения, но он будет защищаться до последнего. Когда-то же он был предводителем повстанцев, выдал своих людей, и Вдовец в награду сделал его наместником Пергамона. И он прекрасно понимает, что никакие данные заранее гарантии не обеспечат ему жизни. — Янна сплюнула в очередной раз. — Милый Боже, ну что это за мир, если даже быть сволочью уже не выгодно.

Той ночью, глядя с причальной мачты аэростатов на простирающееся на стадионы вокруг стен Пергамона колоьцо костров войск Бербелека — куда н кинь взгляд, до темного горизонта — и на грязно-багровое зарево над обстреливаемым городом, дым заслонял звезды над Кайкуссом, той ночью Аурелия была уверена, что осада Твердыни будет выглядеть точно так же, как и осада Коленицы, только в пропорционально большем масштабе, и что она продлится соответственно дольше. Но в течение тех нескольтких месяцев, что прошли с Коленицы, произошла перемена, которую лунянка как-то не заметила — быть может, она находилась слишком близко к стратегосу Бербелеку, но, возможно, перемена происходила как-то неспешно — так что, из всех людей стратегоса именно Аурелию Кржос она застала врасплох.

Шестнадцатого юниуса пали все четыре оставшиеся мостовые башни. Пыресидеры Хоррора били с нечеловеческой точностью, пушкари Бербелека систематически разбивали лицо города, отбивали громадные куски центральной возвышенности. До последнго были разбиты внешние южные и восточные стены. Вечером, Первая Византийская Колонна под командованием леонидаса Преруги в ножиданной атаке с земли и воды захватила Ворота Кайкусса. Хоррор перемещался на новые позиции за шанцами на террасах склона Долины Кайкусса. Иероним Бербелек выслал герольда с предложением почетной сдачи Пергамона; того застрелили, как только он подъехал к воротам. Но уже ночью — по реке и через проломы в крепостных стенах — начали бежать сами пергамонцы. Неожиданно все они оказывались рьяными сторонниками Селевкидов. У них выпытывали сведения о численности, о размещении и вооружении защитников, о состоянии запасов и духа.

Семнадцатого юниуса стратегос Бербелек нескольтко раз объехал Пергамон со стороны восточного притока Кайкусса, Цетиуса. Защитники должны были прекрасно видеть Иеронима — с ним ехал хорунжий со штандартом Красной Саранчи. Хоррорные орали приветствия, пели рога. И сразу же после того пошли три быстрых штурма: восток, восток, юго-восток. До вечера пространство между укреплениями было захвачено. «Уркайя» низвергалась с неба на оставшиеся посты пергамонских пыресидер, удар хвоста этхерного скорпиона разбивал металл и камень. Меканики Хоррора начали подкопы под внутренние крепостные стены. После заката прибыли первые отряды только-только сформированной Армии Четвертого Пергамона. Стратегос Бербелек отдал им приказ разбить громадный лагерь к северу от города, каждый человек должен был разжечь один костер.

Ночью с семнадцатого на восемнадцатое начался штурм с запада, целых три Колонны Хоррора — в отсвете бесчисленных факелов, в бесконечной канонаде хердонских многоствольных кераунетов, над водами Кайкусса, горящими в результате вылитых в них алкимических ядов, под сотнями красно-серо-белых флагов Хоррора, под десятками штандартов хоррорных аресов, в таком напряжении смертоносных аур, что у людей разрывались сердца, кровь лилась из ушей и носов, текла из глаз, а последние защитники Твердыни умирали на ее стенах исключительно от перепуга. Ночь была темная, душная; бури от Средиземного Моря отступили, пепел поднимался в воздух, горячий ад пылающего города лишь сгущал окружающую темень. Сплетенные из гидоровогесовых цефер, графитовые доспехи хоррорных, в мягких плитках которых увязали пули и шрапнель, вплавляли солдат в матовый мрак. Над землей непрерывно перекатывался один длинный, вибрирующий грохот, заглушающий даже рычание бегемотов. Столитосовые пыресидеры стреляли над головами штурмующих, из кружащей над Твердыней «Уркайи» падали пыросовые бомбы, макины разбивались о стены, стены разбивались о макины. Железная морфа Хоррора охватила всех атакующих, в том числе, и добровольцев из под знамени Селевкида, никто не отступал, невозможно было отступить, об отходе невозможно было и подумать, о поражении нельзя было и помыслить, возможна была только победа — Иероним Бербелек поднимался к Пергамону на шоколадном гебегемоте, охватывая своим взглядом и антосом поле боя — возможна была одна только победа.

Рассвет восемнадцатого юниуса увидел Пергамон под штандартами Четырех Мечей и Саранчи, с головой уральского наместника, подвешенной на южной башне; молчали пыресидеры и кераунеты, на Равнине Крови сворачивались лагеря, черные ряды Хоррора вливались в город — Пергамон пал.

«Уркайя» доставила сообщение о победе в Амиду и тут же вернулась с посланником от Мария, ново именованным канцлером Царя-Камня. Стратегос как раз закончил принимать знаки преданности от пергамонской аристократии и приветствовал прибывшего в зале для аудиенций чудом сохранившегося дворца наместника, на пылающем кресле из костей фениксов, с леонидасами Хоррора одесную, с Аурелтей в полном доспехе гыппирои ошую, в окружении хоррорных Обола, держа в руках инкрустированную глазами фениксов рыкту, что принесла Бербелеку победу.

Форма момента заставила канцлера опуститься на колено.

— Эстлос.

— Говори.

— Поздравления и выражения почета от царя Мария Селевкида. Народ празднует, узнав о возврате древней столицы. Вчера вечером в Амиду прибыл с полномочиями из нового Вавилона эстлос Сайхеед Пятый Катрибит. Кратистос Семипалый запрашивает о времени и месте переговоров по вопросу подробного мирного трактата между Вавилоном и Четвертым Пергамоном.

— Это остается в распоряжении царя.

— Так, эстлос. Тем не менее, Сайхеед Катрибит интересуется еще и условиями нового раздела кероса. Марий Петра[24] хотел бы знать, под чьим антосом должен окончательно очутиться Четвертый Пергамон. Кратисты Джезебель Милосердной нет в живых уже сорок лет. Кратистос Семипалый спрашивает: должен ли он вести переговоры непосредственно с кратистосом Рогом? Будет ли новая война за керос? Кто поселится во Флореум Пергамона?

Традиция Второго и Третьего Пергамона отодвигала царя за пределы непосредственного влияния каратисты, по-другому, чем, скажем, в Эгипте, где Гипатия жила всего лишь в паре десятков стадионов от башни Навуходоносора, или же во Франконии, где кратистос Лео Виалле очень часто посещал королевский двор — но уже в Джазират аль Араб принцы пустыни бродили со своими племенами вдоль и за пределами границы короны Ефрема. Точно так же и здесь: Селевкиды имели свою резиденцию в Амиде, каратиста — в Пергамоне.

По сути дела, именно антосу Джезебель Мягкой, Джезебель Милосердной и Прощающей приписывали вину за поражение Селевкидов и разбор Третьего царства. Если бы здешних аристократов не размягчила столь терпимая морфа кратисты, они бы не поддались врагу, и, скорее всего, вообще не спровоцировали бы нападения собственной слабостью. Ничего удивительного, что Джезебель сбежала и, в конце концов, умерла в одиночестве (у нее, якобы, от отчаяния разорвалось сердце). Но, что же это за кратиста, что за противоречие в Могуществе: сила слабости. Аурелии было достаточно сравнить ее с Иллеей. Ведьма не потому могущественна, что жестока, просто жестокость является атрибутом могущества. Джезебель не сделала выводов, к примеру, из жизни Христоса, милосердие которого явно превзошло все границы безумия, болезни морфы. Прощающие должны, в случае необходимости, должны быть способными к наибольшим жестокостям.

Но Аурелия сразу же заметила и последующие сложности в вопросах канцлера. Что с того, что они захватили земли, раз в керосе все так же сильнее всего отражается морфа оккупантов? Царство Пергамона — это вам не незаметный клочок территории вроде Неургии, которая до бесконечности может балансировать на границах сильных антосов.

Несколькими часами ранее, когда они ехали в прохладные рассветные часы через городские улицы, Аурелия присматривалась к пергамонцам, вроде бы приветствующим захватчиков и размахивающим цветами Селевкидов. С еще большим энтузиазмом кричали «ура» амидяне на Площади Аттилидов — у всех по шесть пальце на руках. Раз уже столько видно видно в их теле, что же осталось от Чернокнижника в умах пергамонцев? Необходимо изгнать из народа Форму оккупанта. Но как это сделать, если Хрустальный Флореум останется пустым, в керосе страны все так же будут сталкиваться одна с другой короны Семипалого и Чернокнижника?

Конечно, можно добровольно отдаться в антос одного из них, а поскольку Вдовец не входит в игру…

Но тут имелась еще одна возможность.

Никто не рождается стратегосом, никто не рождается виктором и тираном — и не все кратистосы рождаются кратистосами.

— Кириос, — шепнула Аурелия, склонившись к плечу эстлоса Бербелека, — это заговор Семипалого и Чернокнижника, они хотят связать тебя с Пергамоном, чтобы ты уже не…

Стратегос глянул на нее, и девушка замолчала.

Он же кивнул канцлеру.

— Через несколько дней я вернусь в Амиду и лично оговорю эту проблему с Марием. Во всяком случае, он может быть уверенным, что его царство уже не останется больше под морфой оккупантов. А теперь прошу меня извинить, у меня здесь срочные дела. Аурелия, за мной.

Быстрым шагом он вышел в атриум на тылах дворца.

— Забываешься! — рявкнул Иероним рявкнул на рытера, остановившись под водяной пальмой. — Не для того я забрал тебя на Землю, чтобы ты давала мне политические советы!

Та стиснула кулаки — даже взвыли распухшие кругавицы — стиснула кулаки и не отступила перед гневом стратегоса.

— А зачем ты меня взял с собой, эстлос? Чтобы я стояла рядом с тобой и своим молчаливым присутствием санкционировала от имени Госпожи всякое твое решение — чтобы им казалось, будто бы Госпожа их санкционирует? Этого я делать не стану! Раз ты намереваешься ее предать…

Иероним Бербелек рассмеялся.

Аурелия же вся пылала.

— Кириос! Умоляю!

Махнув презрительно рукой, стратегос присел на мраморной стенке, окружавшей имплювиум[25]. В бассейне плавали мелкие, красные рыбки; какое-то время они молча следили за их плясками.

— Успокойся, — буркнул он лунянке. — Откуда тебе вообще пришла в голову эта измена?

— Думаешь, будто бы я этого не вижу? Все уже видят! Ты Стратегос Луны и обязан заботиться об интересах Луны. Неужели Гиерокхарис тебе не говорил? Даже я знаю из сплетен на «Под звездной»: адинатосы вновь пытались высадиться на Другой Стороне. Госпожа дала тебе золото, Госпожа дала тебе армию, Госпожа дала тебе силу, чтобы ты покончил с арретесовым кратистосом. А ты что делаешь?

— Что я делаю? — поднял он бровь, опустив левую руку в воду.

— Чернокнижник — понимаю, ты должен как-то объединить их, склонить к Иллее, повернуть против Искривления. Но ведь ты серьезно и не думаешь об ударе на Урал, правда? Что уж тут говорить о войне в этхере! Ты просто используешь…

— О! А можно узнать, откуда такой вывод?

— Меня просветила Янна, — саркастически фыркнула Аурелия. — Любой человек, достаточно сильный, чтобы убить кратистоса, тем более — адинатосового, одновременно достаточно силен, чтобы выкроить себе на Земле какую-нибудь силу, сравнимую с имеющейся у кратистоса.

— Это правда.

— Тогда, во имя чего ты должен был бы от этого отказываться? А теперь Марий присылает канцлера и открыто просит, чтобы ты стал протектором Четвертого Пергамона. По сути, ты уже и так им являешься, без твоего Хоррора он не устоит и месяца. Ты и вправду считал, будто бы кого-нибудь обманет то представление в Амиде? Отдавая честь Марию, ты его короновал! Кириос!

Стратегос поднял глаза. В проходе за колоннадой атриума толпились дворцовые доулосы; под взглядом Бербелека они поспешно отступили. Мокрой рукой эстлос указал на надпись, выбитую на арке над входом в представительскую часть дворца: Ethos antropou daimon.

— Характер человека — это его судьба. Интересно, почему это наш бывший наместник позволил сохранить здесь эту мудрость Гераклита. В его случае, она полностью оправдалась. Как ты считаешь, Аурелия, так ли это на самом деле? Характер человека — его судьба…

Аурелия явно чувствовала, как стратегос втягивает ее в форму никому не нужной, приятельской болтовни. И ничего не могла поделать; ну как тут отвечать криком на подобные слова? Вот это была бы уже неразумная истерия.

— Не знаю, — буркнула она в ответ.

— У тебя доброе сердце, сильный характер. Чего ты боишься? Действуй так, как приказывает тебе твоя натура.

Через отверстие над бассейном он глянул на бледно-серое небо, затянутое темными пятнами дыма.

— Еще нет и полудня. Сними доспехи, официальная часть закончена. Давай пройдемся по городу, позови Обола.

— Кириос…

— Я что, может еще должен тебе дать присягу?

Аурелия покачала головой.

— Нет, я знаю, что между нами не может быть никакой чести. Пока я могу тебе верить — я должна тебе верить.

Бербелек снова рассмеялся. Выловив одну из рыбок, он присматривался к ней, панично трепещущей на его ладони.

— Госпожа тебя вознаградит.

* * *

Статуя Афины Полиас лежала в луже маслянистой грязи, разбитая на высоте колен; кроме того, у Афины еще и не было головы. На покрытом копотью корпусе богини сидела хоррорная в расколотом ударом угольном нагруднике и, помогая себе зубами, левой рукой бинтовала себе правую руку. Увидав стратегоса, она схватилась, чтобы отдать салют, бинт упал в грязь. Эстлос Бербелек указал светящейся рыктой на нижнюю часть холма, на развалины гимназиона, над которыми до сих пор вздымались клубы черного дыма.

— Лазарет перенесли туда.

Портик Пергамонской Библиотеки был уничтожен практически на две трети, стояли лишь те колонны, что были более всего удалены от Священного Круга. А точнее, от того, во что Священный Круг был превращен под антосом Чернокнижника: площадь с фонтаном и несколькими статуями посреди зданий для чиновников. К северу от площади располагалось главное строение Пергамонской Библиотеки — храм Афины, за которым каменные ступени полукружиями спускались по широкому склону по направлению к городу. Во времена правления Урала в святилище Афины располагались милицейские отделения. Сейчас от них остались только кучи обоженного мусора: именно здесь упала одна из наскоро изготовленных бомб «Уркайи». Большая часть старшей части Библиотеки, возведенной еще во времена Александрийских Атталидов, находилась сейчас не в лучшем состоянии. Эстлос Бербелек хотел войти через западный портик и попал на завал выше человеческого роста. Все здесь было мокрым, ослизлым от грязной сырости, вода собиралась в трещинах плит.

Они обошли колоннаду вокруг.

— Ну, чего еще опять, быть может, лучше бы помогли, вместо того, чтобы… Аааа! Так в чем дело?

Около двух десятков человек выносило наружу стопки книг и свитков пергамента, доулосы укладывали их на дворе. Мужчина, руководящий операцией, высокий старец византийской морфы, сначала увидал хоррорных, сопровождавших стратегоса (Бербелек взял с собой четырех солдат), и лишь потом самого стратегоса. Он его не знал, но, понятное дело, распознал морфу. Старик отдал натянутый поклон.

— Эстлос. В чем дело?

— Это ты Метон Месит?

— Да.

— Я срочно разыскиваю некоторые тексты; в вашей библиотеки имеются их копии. Кто распоряжается каталогами?

— Как видишь, эстлос, момент не самый подходящий… Расположенные выше склады сгорели, подвалы залиты… Всю ночь мы гасили пожары; чего не сожрал огонь, уничтожила вода. Мы еще не знаем, сколько чего удастся спасти. Если бы не постоянные грозы с моря, сгорело бы все. Само восстановление Библиотеки…

— Об этом пускай у тебя голова не болит, скорее всего, город вообще не станем отстраивать. Но наверняка…

— Что?

— Но ты наверняка способен указать человека…

— Ты что творишь?! А ну отойди!

Эти слова предназначались не стратегосу, но Аурелии, которая, тем временем, отошла от беседующих и, бродя между неровных баррикад из книг и свитков (сюда же выносили ящики с глиняными табличками и барабаны истлевших тканей), наткнулась на оригинальные «Римские сочинения» Провеги и полный набор комедий Лигайона в греческом издании. Склонившись, она начала перелистывать страницы. По-видимому, с ее ладони проскочила бессознательная искра, потому что загорелась бумага одного из томов соседствующей кучи.

Девушка спешно отступила. Подбежал бородатый вавилонянин с мокрой тряпкой в руке, загасил пламя.

— Да что ты себе представляешь? — ворчал тот из глубин сбитой в колтун, частично обгоревшей бороды. — Надумали, после всего случившегося приходить сюда с огнем! А ну-ка, выбрось никотиану!

Перед тем, как покинуть дворец, Аурелия, в соответствии с приказом эстлоса Бербелека, сняла доспехи. Вместо них в дворцовом гардеробе она подобрала цветастую индусскую юбку, приличной для женщины длины, хотя и завязанную низко на бедрах. Помня про советы Алтеи, она нашла несколько одинаково бесполезных, хотя и красивых аксессуаров: ожерелье, приятно контрастирующий ярким серебром на фоне темной кожи, свободные цыганские браслеты, синие напальчники из кожи василиска. Строя глупые гримасы перед зеркалом, в конце концов она повязала голову армейским тюрбаном, алым, словно мидайское вино. Кем была она теперь? Кем-то переодетым или же самой переодевкой? Какую переодевку носила в собственной наготе? И кем бы осталась после того, как отнять тело? Быть может, правы были те, кто называл ее Пепельной Девой, ведь пепел всегда будет ее окончательной Формой. На самом деле, мы не знаем собственной морфы, пока не столкнемся с морфой чужой.

— Я не курю, — буркнула лунянка в ответ.

Бородач, казалось, уже не обращал на нее внимания; наполовину обернувшись, он обменивался гневными окриками на неизвестном Аурелии наречии с другими библиотекарями. Девушка присмотрелась к нему по внимательнее. Он был моложе, чем оценила на первый взгляд, грязная туника, всклокоченные волосы и прокоптившаяся кожа очень эффектно маскировали это. Но, судя по рубиновому перстню на шестом пальце и гневу в присутствии стратегоса Бербелека, бородатый мог быть даже аристократом.

— Конкретно же — «Зимний рассказ» Людвига Гунна, — объяснял тем временем Метону Меситу эстлос Иероним. — Та часть, что содержит отчет о свадьбе и обручении Максима Рога. Существует еще и рассказывающая о том же самом поэма Абаши Мстисловича, иногда прилагаемая к «Зимнему Рассказу». Кроме того, версия легенды об Исидоре Родосском, появившаяся еще до Провеги; тогда еще легендой ее не считали; Фукидид Второй сообщал про убийство кратистоса Петра Акантийца как об историческом факте. Знаю, что, кроме «Прославления» Фукидида, об этом говорится в «Херсонесских Записках» — якобы, у вас имеется их полное издание.

— Эстлос…

— Укажи мне человека.

— Мы еще не дошли до разделов древней истории. В настоящий момент…

— Я пойду сам.

— Ты же вызовешь пожар, эстлос, действительно…

— Хорошо. Аурелия, останься.

Стратегос бросил лунянке пырыкту (Аурелия схватила ее в воздухе над книжной кучей, в самый последний момент удержавшись от огненного размаха плеча), схватил Метона под локоть и потянул вовнутрь складов Библиотеки. Хоррорные поспешили за ними.

Бородач окинул Аврелию долгим взглядом из-под наморщенных бровей. Прижимая горячую рыкту к боку, та осторожно выбралась из лабиринта пергамента и бумаги, пока, в конце концов, не встала на разбитых плитах Священного Круга, за развалинами портика Библиотеки. Вавилонянин, вытерши руки тряпкой и выбросив ее в лужу, пошел за девушкой.

— Аурелия, так? — По-видимому, он улыбался, так сложились морщинки на покрытом копотью лице; но, поскольку борода все закрывала, об этом можно было лишь догадываться. — Не бойся, это мы кричим друг на друга просто так.

Действительно ли она вызывала впечатление испуганной девушки? Девушка, без слова, улыбнулась в ответ.

Вавилонянин протянул ей руку. Она подала ему свою. И вот тут он застал ее врасплох, склонившись и поцеловав внутреннюю часть ее запястья.

— Эстлос Кыкур Ашамадер. Это, случаем, не горячка? Слышал, что в городе появилась зараза; погибло слишком много текнитесов тела. Давай-ка уйдем с этого пожарища, я уже не выдерживаю смрада; все, что должно было сгореть, уже сгорело, остались только древние камни. Эстле. Прошу.

— Я должна ожидать.

— Это займет прилично времени. Прошу.

Они уселись на самой верхней ступени лестницы за развалинами храма Афины.

— Угощайся, хердонская смесь. — Портсигар Кыкура на две трети был уже пуст. — Здесь, эстле, мы можем перекурить.

— Я не курю, — повторила Аурелия, одновременно по-детски возбужденная и перепуганная фактом, что он принимает ее за аристократку — а она этого и не отрицает.

— Ммм, а мне как раз показалось, будто бы ты выпустила дым.

— Я…

— Вот, погляди, северный акведук рухнул.

Прикурив никотину, он указал ею направо, на квартал богачей. Оттуда так же вздымались в небо черные столбы; пожары безумствовали во всем Пергамоне.

Они находились на вершине холма, чуть ли не в двух стадионах от реки. Перед ними расстилалась мрачная панорама: разрушенный город, словно поле голых костей, архитектурных культей, выстающих их грязи, из перепаханной снарядами земли, из разбитой уличной мостовой. А за щербатым кольцом укреплений — Равнина Крови, цвет которой на кровь никак не походил, скорее уже — пепла. Даже воды Каикусса не отличались светлым оттенком.

Все так же дул западный ветер (море до сих пор не успокоилось после пароксизмом ауры Короля Бурь), принося на холм Афины жирный смрад смерти и сажу. Сплетни о заразе были правдивыми. Аурелия знала, что стратегос приказал сжигать трупы на восточном заречье. Понятное дело, имелись жертвы и среди победителей; Хоррор наверняка объявит новый набор — но, без всякого сравнения, гораздо больше пострадали защитники и гражданское население города. Впрочем, в антосе Чернокнижника, как правило, гражданских вообще было сложно различить; чем ближе к Уралу, послушание царило настолько сильное, что по приказу гегемона за оружие против врага брались все: мужчины, женщины и дети, старцы и безумцы. Правда, победителю впоследствии уже не угрожало вооруженное подполье или городское партизанское движение: после поражения население поддавалось с одинаковой покорностью.

Но дымы тех костров терялись за дымами все еще не затушенных пожаров. Тесная застройка Пергамона, в особенности, наиболее бедных кварталов, где основным строительным материалом было дерево, делала невозможной скорую остановку уже разыгравшегося огня. Между кривыми торнадо дыма и сажи Аурелия заметила барражирующую над городом «Уркайю»: луняне в этхерном скорпионе прослеживали перемещения огненного фронта и доставляли свежую информацию в штаб Медийской Колонны, которой стратегос поверил борьбу с огнем.

Огонь, огонь, огонь — не следует мне все время о нем думать. Я прекрасная аристократка из свиты Бербелека Победителя, я землянка и огня не знаю. Тьфу!

— …что у него молодая дочка, и…

— О чем ты говорил?

— Но я не замечаю подобия, все-таки морфы разные.

— Ах, нет, Алитея осталась в Александрии.

— Так я и думал. Но ведь он говорил же тебе, что собирается делать, правда? С этой идеей оставить восстановление города — это шутка?

А, вот к чему он ведет: пытается вытащить из меня секреты стратегоса.

— Ведь ты же вавилонянин, эстлос, долго здесь не проживаешь. Что, собственно, ты делаешь в Пергамонской Библиотеке?

Кыкур выполнил сложный жест пальцами, держащими никотиану.

— Меня выслала семья. Династические путаницы при дворе Нового Вавилона, а будучи софистесом в эмиграции, я никому не мешаю. Ты же знаешь, как оно бывает. В Пергамоне мы вели многочисленные дела — и вот теперь я понятия не имею, что делать. Бежать? Чернокнижник обязательно припомнит о своем. Возможно, оно и вправду разумнее…

— Слышал, какие тексты он просил?

— Стратегос? — Кыкур глянул на Аурелию. — Ммм, что ты хочешь этим сказать?

Та пожала плечами.

— Что, газет не читаешь? Или же, под Вдовцом об этом не пишут. Ведь это война не за возвращение земель Селевкидов; это элемент громадной кампании против Чернокнижника; образовался союз кратистосов и королей Европы, Азии и Африки. Беги, эстлос, в Вавилоне, ты должен оказаться в безопасности.

— Но ведь Семипалый…

— Уже нет. — Лунянка положила пырикту на бедро; раскаленные глаза пепельных птиц подмигнули ей среди узорчатых цветов юбки. — Об этом газеты напишут завтра.

— Ага. — Вавилонянин затянулся дымом, глянул на Аурелию повнимательнее. — Интересуешься политикой, эстле?

— То есть чем? — фыркнула та. — Я интересуюсь миром. Политика не интересует только рабов, безумцев и самоубийц — им все равно, как они живут.

— Я хотел сказать… Собственно говоря, откуда ты родом, никак не могу распознать акцент. Если простишь мое любопытство, эстле.

Аурелия поднесла синий палец к нижней губе.

Ну вот, настоящая загадка, догадайся-ка, эстлос.

Тот прищурил левый глаз.

— А что в награду, если угадаю?

— Ха, нет, что для меня, если не угадаешь?

— Никогда красота не действует столь болезненно, как во времена войн и разрушений. Возможно, ты уже посетила Хрустальный Форум, эстле? Я проверял, он остался в целости и сохранности. После заката улетучиваются Туманы Иезавели[26], никогда еще ты не видала чего-либо подобного. Ведь до вечера вы не покинете город?

И тут Аурелию осенило: он пытается ухаживать за ней!

Она ответила смехом.

Никотиана выпала из пальцев Кыкура. Широко раскрытыми глазами он следил за гаснущими на коже Аурелии искрами, на закрывший ее лицо вуалью дым.

Подавляя смех, девушка склонилась к вавилонянину, сжала его предплечье. Тот вздрогнул.

— Прости, мне не следовало бы. Я не аристократка. Аурелия Кржос, Всадник Огня, рытер Иллеи Жестокой. Да, да, Лунной Ведьмы. Ну ладно, извини, извини.

— Да ведь… Кыкур глубоко вздохнул и тоже рассмеялся, — да ведь не за что! С Луны, так? Ты выиграла, я бы и в жизни не отгадал. Хотя, с другой стороны, Элкинг и вправду писал… Ах, но чего ты желала себе в качестве награды, эстле?

— Я же говорю, я не…

— Вот ведь как любопытно, поскольку дал бы голову на отсечение, ммм, ну вот скажи, может ли доулос выдавать себя за свободного человека перед действительно свободными? Он не был бы доулосом. Только я хотел чего-то другого…

Они оглянулись при звуке плевка за спиной. Тремя ступенями выше на пятках присел высокий измаэлит в черном бурнусе, один из тех воинов пустыни, которых Бербелеку привел Марий Селевкид. Его лицо практически полностью было закрыто многократно завернутой, грязной кируффой, в щели поблескивали синие глаза. Черный тюрбан сидел набекрень, из под него выглядывали жирные волосы. На колени измаэлит положил старый кераунет с очень длинным дулом, весь покрытый матовыми инкрустациями, то тут, то там складывающимися в арабские слова. Из-за пазухи выглядывала рукоять канджара. Мужчина совал туда руку, чтобы вынуть и сунуть между складками труффы в рот высушенные листья какого-то растения. Пережевав, он их громко сплевывал. Ладони его были плотно покрыты татуировками; ногти на больших пальцах были переморфированы в роговые когти.

Эстлос Ашамадер молча кивнул Аурелии. Они вновь поднялись по ступеням к Священному Кругу, обходя черного бедуина.

Кыкур взял Аурелию под руку. Та сдержала инстинктивное желание освободиться. У него была такая прохладная кожа… Девушка провела пальцами по его предплечью, нажала на мышцу, чувствуя форму кости под низом — теперь это она вела его, к ее шагу он подстраивал свой. Они были одинакового роста.

— …на улицах все еще небезопасно, но я сам не хожу, забрал сюда людей, чтобы они помогли спасать Библиотеку, и если желаешь — Урч! Забахай! — если не выезжаешь сегодня, эстле, а ведь ты не выезжаешь?…

— Нет, скорее всего — нет, не думаю.

— Ты понятия не имеешь, что здесь творилось во время осады; и мне доставило бы огромное удовольствие твоя компания хотя бы на один этот вечер, вот увидишь, после купания, в чистой одежде я снова буду похож на человека. Ты мне расскажешь все о Луне, и я, возможно, даже поверю, ха-ха!

— Ты не поверишь, но, может, оно и к лучшему.

— Ну и хорошо! Странноприемный Дом Селинуса лежит в развалинах, я проживаю у приятеля, под северными резервуарами. А ты где…

— Во дворце наместника.

— О! Ну да. — Остановившись возле рухнувшего портика Библиотеки, он поднял руку Аурелии к губам. Зазвенели браслеты. Прижимая губы к жаркому запястью, он не спускал взгляда с глаз лунянки. — Ого, как быстро бьется у тебя сердце.

— Не льсти себе, наша кровь всегда кружит быстрее.

— Она будет кружить еще быстрее.

Теперь улыбались уже оба. Чем легче тон, чем более шутливыми становились слова, тем больше правды в улыбке и морфе тела. Теперь решающими становятся короткие мигания, полувздохи, шелест шелка и солнечные лучи, дрожащие на выпуклости ее груди.

— Он не станет ревновать? — шепнул вавилонянин.

— Кто?

— Стратегос.

— Может быть.

— Мне нравится, когда имеются ревнивцы.

— Знаешь что, будет лучше, если сначала ты умоешься.

— Разве что…

Они выскочили из-за развалин, запыхавшись: двое мужчин одинаковой, солдатской морфы, одинаково закопченные, даже в одинаковой степени рваных и загрязненных джибах.

— Ты звал нас, эстлос?

Форма лопнула, словно мыльный пузырь, Кыкур и Аурелия отступили друг от друга, погасили улыбки; Ашамадер отпустил руку лунянки, повернулся к мужчинам.

— Куда вы пропали? — рявкнул он.

— Завалился потолок в…

— Неважно. Возвращаемся в Шигеду. О Мардук, как вы выглядите!

— Эстлос, ты и сам…

Кыкур выругал его взглядом.

— Сейчас трудно поверить, — обратился он к Аурелии, — но еще недавно они служили в Серой Гвардии Семипалого. Они приехали, чтобы лечить приятеля у пергамонских текнитесов. Те многим должны Ашамадерам.

Аурелия постучала пыриктой по свалившейся колонне.

— Но вначале я должна поговорить со стратегосом. Прости, эстлос.

Кыкур глянул из-за кучи мусора на двор Библиотеки и махнул Аурелии. Мужчины поспешили за ним.

Стратегос Бербелек о чем-то спорил с Метоном Меситой. Двое хоррорных сжимали в объятиях связанные веревками толстые пачки книг. Увидав Аурелию и эстлоса Ашамадера, Метон указал их стратегосу.

Бербелек отдал хоррорным краткий приказ и подошел к Аурелии. Та вернула ему пырикту. Бербелек перевел взгляд от лунянки к вавилонянину и обратно. Поднял бровь. Неужто Форма была столь очевидная? Аурелия неуверенно усмехнулась и хлопнула ладонью по бедру.

Кыкур открыл было рот, но, увидав взгляд стратегоса, не сказал и слова. Бербелек стукнул рыктой по голенищу мягкого сапога и ушел. При этом он еще глянул через плечо на запачканных людей Ашамадера: раз, другой и третий.

Кыкур с шумом втянул в себя воздух, затем театральным жестом оттер пот со лба, размазывая при этом по лицу серый пепел.

— Ну, раз это пережили, теперь нам может только везти. Разреши, эстле? — После чего обратился к Урчу и Забахаю. — Но если наших кляч украли, головы вам оторву. В свою очередь, вы обязаны мне рассказать, откуда это наш непреодолимый виктор знает таких гуляк, как вы.

Те, смешавшись, глянули друг на друга.

— Мы никогда его раньше не видели, эстлос. Ведь мы никогда бы такого не забыли.

* * *

— Гиакинтос, вьюнош с множеством достоинств и необычной красоты, известен был своими добродетелями во всем Лакадемоне. Горячие чувства он пробуждал как у смертных, так и у бессмертных; не устоял перед его чарами и сам Аполлон. Дружба и любовь между смертным и богом, даже если она и настоящая, никогда не безопасна для смертного. Случилось так, что Гиакинтос с Аполлоном соревновались один перед другим умением в метании диска. Гиакинтос бросил его высоко и далеко, но бог — еще дальше. Юноша, как можно скорее желая повторить попытку и испонировать любовнику, побежал к месту падения диска. Тот же, упав, отбился от земли под таким углом, что ударил Гиакинтоса в висок. Красавец упал с разбитой головой. Брызнувшая из раны кровь оросила лепестки растущих на том месте цветов; керос прогнулся под бременем отчаяния бога, и пятна кровавого багреца постоянно слились с морфой этих растений. Погляди. Потому мы их так и называем.

— Красиво.

— Возьми. Только не сожги случаем.

— Спасибо.

— По другой версии легенды, это ревнующий к Гиакинтосу Зефир неожиданным дуновением ветра вызвал фатальное изменение полета диска. Ммм, а знаешь, зачем я это тебе рассказал?

— Ах, догадываюсь. Все ему говорят об этом, Янна громче всех: еще ни одному смертному не удавалось уйти добром, заигрывая с Силами; так что пусть не совершает самоубийства ради планов Госпожи, и так далее, и так далее. Ты следующий, Кыкур?

— Нет, нет, я беспокоюсь о тебе, а не о стратегосе Бербелеке, какое мне дело до него. Ты говоришь, будто он тебя любит, будто уважает тебя, будто ты подружилась с его дочкой. Возможно. Я верю, будто бы так оно и есть. Но в самом конце — в самом конце они нас поэтически оплакивают, но это наша кровь впитывается в землю.

— Я рытер!

— Знаю, ты это вечно повторяешь, словно сама боишься забыть. Но, ведь прежде всего, ты являешься Аурелией; если бы только ты обладала волей, то вырвалась бы из этой Формы и…

— Прочь!

Аристократ отскочил; эти языки пламени жгли по-настоящему, у него затлели рукава рубашки, еще даже и не застегнутой.

— Вот оно как! Понимаю. — Кыкур повел глазами по цветущему лугу. Обнаружив мерцающую завесу многоцветного света, подошел и погрузился в радугу, так что правая часть его тела растворилась в ней. Щуря глаза, он оглянулся на Аврелию. — Мне не следовало сомневаться, когда говорила, что ты — не аристократка. Это правда. — Тут он сильно чихнул. — Ну вот, теперь из-за тебя у меня насморк, — буркнул он, утерев нос, — у меня из-за тебя горячка. — Он криво усмехнулся. — После того целый день дрожу от холода. — В последний раз он обвел луг взглядом. — Когда-нибудь здесь будут расти огненные аурелиосы. — Сказав это, он исчез из виду.

Аурелия так до конца и не подняла глаз на Кыкура. Скрестив ноги, она сидела на земле, крутя в пальцах гиакинтос. Над растянувшимся в бесконечность солнечным лугом танцевали бабочки. Одна из них присела на ее голове, расстелив голубые крылышки по гладкой, темной коже. Аурелия нюхала сорванный цветок. Те, что росли вокруг, были смяты и сожжены; только что гыппырес занималась здесь любовью с вавилонским аристократом. Ашамадер много платил хранителям Флореум, чтобы те не только впускали его сюда в любое время дня и ночи, но — в основном — чтобы не обращали внимания на подобные мелкие проявления вандализма. Ни на мгновение девушка не считала, будто бы вавилонянин привел ее сюда первой.

Она тихо рассмеялась собственным мыслям — или гиакинтосу — вспомнив, с каким жаром Кыкур выспрашивал у нее о подробностях жизни на Луне. Она не сомневалась, как он изменит и приукрасит их, когда станет рассказывать о них, о ней. А рассказывать обязательно будет; она видела, как, слушая, он уже наслаждается тем будущим удовлетворением, видела ту сытую усмешку, что была направлена не на нее. Но сдержаться он никак не мог.

Все дело в том, что и она сама не могла сдержаться. Можно было полететь вместе со стратегосом в Амиду, но она предпочла остаться в разрушенном Пергамоне, чтобы таять в радостном вожделении земного аристократа. Что бы он в ней ни видел, это было нечто иное, что она сама видела в себе до сих пор. Удовлетворения Аурелии, возможно, не будут столь благородными, тем не менее они оставались такими же всасывающими.

Завязав эгипетскую юбку, Аурелия вышла сквозь радугу на песчаную дорогу, извивающуюся между геометрическими бесконечностями световых заслон. Коридор, единственную долгую спираль тысяч цветов, прошла, не встретив ни единой живой души. Флоре ум, с самого начала осады оставался закрытым для посетителей; впрочем, и раньше хранители не впускали вовнутрь случайных прохожих. В задумчивости, Аурелия прижимала цветок к лицу. Гиакинтос был одним из самых обычных растений на здешних лугах. Вчера она провела несколько часов, путешествую через поля самых диких цветов, побужденная к напрасным поискам очередной рассказанной Кыкуром легендой о скрытых комнатах каратисты, в которые может попасть лишь слепой. А в комнатах этих, среди всего прочего, должны были храниться Завещание Иезавель и знаменитые Сокровища Света: нематериальные украшения древних мастеров Огня, сияния которых не может вынести никакой смертный.

Хрустальный Флореум Иезавель Ласковой был возведен в 599 году Александрийской Эры текнитесом Бараксидом Пулипой на основании комментариев Провеги к аристотелевым «Оптическим исследованиям» и истинной «Теории зеркал» Евклида, трактата Архимеда «О глазе и свече», а так же на основании различных книг учеников Провеги из сферы математической и физической оптики. Флоре ум состоял из ста шестнадцати огромных залов, стены и потолки которых представляли собой хрустальные зеркала необыкновенной чистоты и гладкости. Геометрия из взаимных отношений и архитектура света, проходящего сквозь Флоре ум, были рассчитаны Бараксидом и его софистами таким образом, чтобы внутри каждого из залов его границы оставались человеку незаметными — бесконечность отражалась в бесконечности. Войти и выйти из залов можно было через заломы и щели между зеркалами, замаскированные игрой света и ярких отражений.

Внутри Флореума всегда царил летний полдень: железный купол отрезал доступ настоящим солнечным лучам; свет подавался из какого-то иного источника. По стеклянной меж-зеркальной гидравлике непрерывно протекали струи ослепительной мглы: водного пара, переморфированного в сторону Формы Света. И даже если Флореум непосредственно не пострадал во время нынешней осады, в течение стольких веков никакая неоживленная Субстанция не способна устоять перед распадом и деградацией. Лопнуло несколько зеркал, уничтожая иллюзию дюжины лугов. Кыкур показал Аурелии один из таких залов: свет расколотый, сколиоз света и изображения — вытягиваешь руку перед собой, и рука исчезает, появляясь, выкрученная неправдоподобной какоморфией, на сотне отдаленных горизонтов. Вавилонянин показал девушке и луга, где повреждению подверглась хрустальная гидравлика; наверняка, там разбились стеклянные трубки. В час заката, когда холодная тень накрывала железный купол Флореума, разница температур вызывала временные напряжения конструкции, и тогда открывались мельчайшие трещинки в стекле, и на освещенный луг, на цветы, мотыльков, птиц и теплую землю, прямо из синей бесконечности, проливались облака жидкого света.

Кыкур предостерег, что нельзя глядеть прямо, чтобы не остаться слепым — только что способно ослепить рытера Огня? Глянула. Свет выползал из пустоты, из невидимого отверстия в воздухе — робкая личинка, сжатая в кулак ладонь ангела Солнца. Аурелия вступила в ее зажим. Кыкур что-то вскрикнул за спиной. Девушка раскрыла рот, втянула Мглу в легкие. Слшком большой экстаз, чтобы назвать его болью. Аурелия обернулась к Ашамадеру. Тот заслонял глаза предплечьем. Лунянка подошла к нему, женщина-феникс, крепко обняла, сияние истекало через все поры ее кожи, поцеловала — золотистый блеск вырывался сквозь из сомкнувшихся губ. Там они впервые соединили тела, в этом сиянии, в облаке жидкого огня.

Понятное дело, всякая подобная утечка Тумана Иезавели из системы хрустальной гидравлики вызывал неотвратимую убыль в круговороте света Флореума. Определенные вещи обречены на уничтожение и забытье по причине собственной своей исключительности; неповторимость входит в определение чуда. А вот то, что обыденно — живет вечно.

Сколько времени продлилась взаимная увлеченность Аурелии и Кыкура? Может, неделю. Распад Формы начинается с мелочей, на которые, вне Формы, мы не обратили бы и внимания. Интонация голоса при самых банальных вопросах. Скорость подъема головы, когда тот другой человек входит в комнату. Решительность артикуляции собственных желаний. Ритмика дыхания — под его, под ее взглядом. В самый последний раз Кыкур был неожиданно раздражен, когда проснулся среди ночи и увидел Аврелию, сидящую рядом на ложе и присматривающуюся к нему с огненной интенсивностью — ведь для нее день все еще длился, она говорила ему, что не заснет. Вот и глядела, как он спит. Или же выходила в город.

Выйдя теперь из Флореума, девушка прищурила глаза перед темнотой — здесь, во внешнем мире, уже стояли сумерки, близилась душная пергамонская ночь. Аурелия подняла голову. Желтовато-розовая Луна висела над восточным горизонтом неба, над кривой щербиной устоявшего фрагмента оборонной стены. Спустившись по железной лестнице на улицу, лунянка тут же перескочила на другую сторону, спасаясь от копыт ховолов. Доулосы и рабочие трудились непрерывно, убирая развалины и восстанавливая укрепления. Восстановление жилых домов явно не было приоритетом для назначенного Царем-Камнем базилевса Пергамона.

Спустя десять дней после завершения осады, город все так же казался замкнутым под формой войны. Последние пожары погасили только позавчера. За рекой продолжали пылать погребальные костры — хотя, уже только по ночам, чтобы столбы мрачного дыма не понижали настроя горожан. Когда она теперь глянула в ту сторону, увидала лишь пятна беззвездной темноты. На скоростной «Уркайе» стратегос доставил несколько текнитесов сомы из Александрии, Рима и Византиона, чтобы те положили конец распространению заразы; а то ведь дошло до того, что безумцы из бедняцких кварталов сами поджигали собственные дома. Остальные аэростаты, в том числе — и оронейевый, были заняты перевозкой войска. На воздушных свиньях и морских судах, загружаемых на пристанях, хоррорные покидали Твердыню, сотня за сотней, сами не зная, куда направляются. Не знала этого и Аурелия.

Дворец наместника размещался в северном комплексе на Холме Афины; Аурелия свернула на запад, повернувшись спиной к Холму. Ночью во дворце ей все равно нечего было делать. После того, как туда въехал новый базилевс, охрану дополнительно усилили; несколько ночных прогулок Аурелии закончилось всеобщей тревогой. Зато, что характерно, ночные визиты вавилонского аристократа никого не удивляли.

Лунянка спустилась к пристани. Здесь, в тавернах и странноприемных домах жизнь никогда не замирала. Работали даже сожженные таверны, еду и спиртное подавали на наскоро сбитых столах, на свежем воздухе, под грязными лампионами и коптящими сажей факелами. Аурелия знала, что все это результат войны, тем не менее, не могла удержаться от инстинктивных ассоциаций: грязь, хаос и распад — на Луне мы бы не снесли подобной дисгармонии. Она уселась под солевым деревом, за столом с видом на нижнюю пристань, где как раз на узкий парусник грузили табор Хоррора. Она приглядывалась к работе моряков и портовых рабочих. Если статегос не намеревался утратить только что добытые земли, столь массовый вывод войск из Пергамона перед лицом предполагаемого контрнаступления Чернокнижника мог означать только одно: силы Урала будут связаны в каком-то другом месте.

Доулос принес ей вино, отдал низкий поклон. По-видимому, она и вправду вызывала впечатление аристократки, тем более, по контрасту с другими посетителями, в большинстве своем кутающимися в дешевую одежду, закрывающую свежие раны и несовершенство тел низкой Формы. Стыд тела не имеет доступа к людям самой подлой морфы (тело невольника ему уже не принадлежит), равно как и самой благородной (совершенство не знает стыда); все остальные хотели бы стать другими, но вот измениться уже не смогут. Когда девушка глядела на них, отводили взгляд. Кем бы она ни была — была чужой, прибывшей с армией Селевкида, а их души до сих пор по большей части принадлежали Чернокнижнику. Они были освобождены, сейчас же в понуром молчании ожидали освобождения от этой свободы.

Один только солдат улыбнулся ей открыто; девушка ответила улыбкой, не размышляя, повернувшись к нему в полупрофиль и выпрямляя спину. Неважно, как она окончательно запомнит Кыкура, он останется в ее морфе навсегда — мелочь, но тем более постоянная. Впрочем, он ведь не был плохим человеком, и наверняка — не плохим землянином. Аурелия вспоминала его с ироническим умилением. Ради нее он сбрил бороду, вопреки вавилонской морфе. Часами он нашептывал ей на ухо шутливые непристойности, вульгарные комплименты. Как же легко вызывал он ее смех своим наглым смехом. Она уже тосковала по холодным прикосновениям Ашамадера.

Солдат жестом предложил ей еще один кубок вина. Отказала. Поднялась и, не оглядываясь за собой, покинула пристань.

Собственно говоря, а в чем заключается моя служба? — размышляла она, поднимаясь крутыми улицами Пергамона. Каковы мои обязанности? Должна ли я оставаться рядом со стратегосом до конца, то есть, до окончательной его измены, окончательной победы или поражения? И как тут посудить? Я не уверена даже в собственном залоге с Янной. Скажет ли когда-нибудь стратегос открыто: «Этого слова я не сдержу»? А даже если и скажет — ведь он стратегос, откуда мне знать, что это означает на самом деле? О, Госпожа, ведь я всего лишь хотела увидеть Землю…!

Мимо нее на бешеной скорости пролетели гидоровые повозки, где-то в городе вспыхнул новый пожар. Лунянка пошла по их следу. Горела одна из устоявших фактур пергамента. Эгипет уже много столетий не блокировал экспорта папируса, да и вистульская бумага постоянно теряла цену, но среди аристократии все равно царила мода на оригинальный пергамент, из телячьей кожи. Который теперь, наверняка, подорожает. Аурелия присматривалась к заранее обреченной на неуспех операции по тушению пожара. А может и вправду нет никакого смысла отстраивать город на этой проклятой равнине…

Во дворец она вернулась уже перед самым рассветом. Мелькнуло несколько слуг, которых она никак не ожидала застать на ногах в такую пору. В атриуме встретила Янну-из-Гнезно, бесцеремонно моющую жилистые ноги в тазу.

— А мне казалось, что ты торчишь в Амиде.

— Только что прилетели; стратегос тебя разыскивал, выезжаем на долгое время, пакуйся. А что это ты так нарядилась: браслеты, сережки в ушах и на грудях, а? Снова забралась в гардероб?

— Чума на тебя, дурная старуха.

— Давай, пылай, гори, может в башке чуточку и прояснится.

Аурелия сплюнула фиолетовым огнем и свернула в свои комнаты.

Комнаты — это слишком сильно сказано. Небольшой кабинет при коридоре без окон, с такой же маленькой спальней за боковой дверью. В кабинете застала склонившегося над столом эстлоса Бербелека, который поспешно писал что-то угольной палочкой.

— Ага, вот и ты! — Повернулся к ней, весь обрадованный, на мгновение могло показаться, что собирается обнять ее в знак приветствия. Но тут же Форма вернулась. — Я хотел оставить тебе письмо; я же знаю, что ты сейчас не спишь. Как там эстлос Ашамадер?

Девушка только махнула рукой.

— Янна говорит, будто мы выезжаем.

— Да, еще перед полуднем. Я заскочил на минутку; нет времени даже на встречу с базилевсом. Происходило ли здесь что-нибудь такое, о чем я должен знать?

— Вчера прибыл посол от Иоанна Чернобородого. Имеется официальное письмо. Принимая во внимание нейтралитет Вавилона, с которым Македонию соединяют связи недавнего союза — и так далее, и тому подобное ля-ля-ля. Короче: он не вмешается в войну с Чернокнижником, что же касается Навуходоносора — то естественно, даже охотно поможет.

— Замечательно. Ха, а ведь план Алтеи вполне даже может удаться! Вот же чертовка! Нужно ей написать. — Тут он вспомнил о письме, которое только что писал; смял его и спрятал в карман. — Так или иначе, сегодня выезжаем. Попрощайся со своим Адонисом и гайда!

— Куда? Я видела, что ты отсылаешь Хоррор. Думаешь, что Чернокнижник не вспомнит о своем? Каие у тебя планы? Куда ты их перебрасываешь?

— Тебе не нужно знать.

— Нужно! Эстлос.

Тот вздохнул, почесал нос.

— Закрой двери.

Закрыла.

— За час перед рассветом, — буркнул Бербелек себе под нос, — просыпаются упыри откровенности. Ладно, что ты хочешь знать?

Наврет же, подумала Аурелия.

— Когда начнется наступление на Урал.

— Наступление на Урал. Это, естественно, невозможно, никакой атаки на Урал не будет. И не вопи мне тут про измену, а только подумай сама, как бы это должно было выглядеть. Наверняка у тебя здесь имеются карты — ага, дай. Не эту. Погляди, какую громадную территорию контролирует Максим Рог. Это же истинная империя. Европа, Азия, если бы не Дед Мороз, он достал бы и до Северного Херсона через Пролив ибн Кады; а вот тут — он почти касается Африки. Теперь представь себе, что я и вправду начинаю такую кампанию. Чернокнижник сидит в своих уральских твердынях. И, скажем, все идет по-моему, победа за победой. Один только захват всех этих земель, разгром всех его войск, возможность замкнуть его на Урале, займет — сколько? Лет десять, двадцать? Империи ведь падают как эле фанты: сама земля может содрогнуться, когда упадут, но пока что все это стоит, стоит, стоит. А ведь с моей стороны было бы полным безумием ожидать только гладких побед. Даже если посчитать всех союзников, особого перевеса иметь мы не будем. А осада Урала! Клянусь преисподней, ведь он превратил в крепость целую горную цепь.

— Ты весьма убедительно аргументируешь за невозможность победы, эстлос, — сухо заметила Аурелия.

— Какой еще победы? Видно, ты действительно слишком много пребываешь в моей компании. Что для нас по-настоящему важно: Чернокнижник или Искривление?

— Они не пойдут за тобой на войну в этъере, оставляя за спиной Вдовца. Особенно сейчас, когда ты их уже уговорил, что именно он несет ответственность за Сколиодои. Но ведь ты уговаривал их именно для того.

— Не пойдут. Угаси же свой гнев! Ну ты и быстрая! Тебе нужно больше веры. Они уже объединены, это самое главное, они уже не бегут при каком-либо упоминании об Иллее. А сейчас — погляди. Наступление начнется с линии Вистулы, от Вистульской Галиции. Вот тут, тут и тут. Казимир, Тор, готы, кельты, гунны, часть моего Хоррора.

— Но ты же говорил…

— Ведь не затем, чтобы добывать земли и бросать на колени армии Империи. Цель наступления в том, чтобы так связать силы Вдовца и создать видимость такой для него угрозы, чтобы он принял решение помочь собственным войскам и перенес антос подальше к западу. Он сделает то же самое, что делал и раньше: переберется в Москву. А Москва — Москву уже можно и завоевать, это тебе не уральские твердыни.

— От Вистулы до Москвы путь не близкий, он же не станет ждать.

— Не станет. Поэтому, вопрос не в том, чтобы армия продиралась стадион за стадионом под антосом Вдовца, но чтобы сразу же лишить его…

Справа, из-за двери в спальню раздался сдавленный кашель. Они повернули головы. В течение одного удара сердца — кататоническая недвижность. Затем Аурелия прыгнула — гыппырес в боевой короне огня — рванула дверь, та грохнула об стену, одна из петель сорвалась из дверной коробки.

В спальне стоял эстлос Кыкур Ашамадер, полуголый, в одних лишь шальварах. Вытирая нос, он глядел своими характерными, широко раскрытыми глазами на пылающую Аурелию.

— Я только хотел, — заикаясь, произнес он, — хотел извиниться, думал, что ты вернешься раньше, и заснул, прости, ну извини, Аури, не злись на меня.

— Собственно говоря, у нас не было оказии познакомиться, — низким голосом произнес стратегос из-за спины Аурелии. — Эстлос Иероним Бербелек-из-Острога.

Вавилонянин подошел к нему, пожал протянутую руку.

— Эстлос Кыкур Ашамадер, для меня это огромная честь, действительно…

Иероним Бербелек покачал головой.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. Аурелия, а ты уверена, что никого больше там нет? Под кроватью, к примеру, а?

Аурелия грохнулась на колени перед стратегосом.

— Кириос. Умоляю простить меня.

Кыкур переводил только взгляд от девушки на Бербелека и обратно.

— Будет лучше, — тихо сообщил он, отступая к двери, ведущей в коридор, — если я уже…

Стратегос поднял на него глаза.

— А можешь ли ты сказать нам, прекрасный вьюнош, когда ты проснулся? Уж не при звуках собственного имени?

Кыкур вытянул руку за спину, открыл дверь и, все так же отступая, согнувшись в каком-то странном полупоклоне, уже и не глядя на Бербелека, начал плачливо объясняться:

— Честное слово, я ничего не слышал, впрочем, разве я во всем этом разбираюсь, какое мне до того дело, так зачем мне оно вроде бы, ничего я не слышал, поклясться могу, а в Вавилон я и так, ведь это же глупо, подумай сам, эстлос, какое это имеет значение, слышал ли…

Стратегос заинтересованно приглядывался к нему.

Левую ладонь он положил на голове лунянки, провел пальцами по искрящейся коже. Аурелия подняла на него глаза. Стратегос же не отводил взгляда от Кыкура.

Аурелия поднялась с колен.

— Так я же говорю, что ничего не слышал, кровью Марчука клянусь, что вам нужно, вы с ума сошли, Аури, что все это…

Бербелек глядел, как гыппырес бесшумно направляется за отступающим в тень коридора вавилонянином — мягкие перемещения обнаженных стоп Аурелии, ее бедра колыхались завораживающе, как никогда до того — они скрылись с глаз в этой тени. Так что, ничего он не увидел и ничего не услышал — лишь через мгновение в лицо его ударило краткое дуновение ужасного жара, словно бы там, в темноте, на момент приоткрылись врата ада.

Ф

ГЛАЗА ВДОВЦА

Москва, черный рассвет. Одни посреди врагов, антос Чернокнижника на горле. С неба должен свалиться Хоррор, но еще не сейчас, еще не под этим солнцем; может статься — и никогда. У Аурелии окончательно разлетелась правая круговица, срезав при этом два пальца. Слишком долго уже живет она на Земле — это не ее сфера, не ее стихия, не следовало на столько месяцев покидать родные стороны…

Но-но-но!… (И от самой мысли пыр палит жилы). Но сегодня они убьют кратиста!

Если только убьют. Расцарапывая раны на месте бывших пальцев, Аурелия всматривалась в рвущиеся до неба башни княжьего кремля, белые снеговые шапки контрастировали с застывшей на штукатурке башен жирной сажей.

— А если это займет несколько дней? — спросила она. — Я не взяла с собой сундука, ты же сам сказал, эстлос, что никакого багажа. Непрофессиональная настройка уже не помогает, здесь нужен, как минимум, демиургос ураноизы. Опять же, сейчас я даже и снять этого не могу. В следующий раз наверняка оторвет мне голову.

— Я же предлагал тебе остаться с Янной и Хоррором.

— Тогда бы ты тем более был уверен, что Госпожа списала тебя на потери.

— Ничего подобного я не утверждаю.

— Естественно. Прошу прощения. Кириос.

Сарказм был разрешен.

Аурелия отвернулась от окна, от панорамы зимнего города, и глянула на стратегоса, который сидел, сгорбившись, на деревянном ящике, у открытой крышки лаза над лестницей. Он был вынужден сидеть, стоя он просто не мог выпрямиться, наклонная крыша была закреплена слишком низко. Аурелия тоже передвигалась тут с осторожностью, если этхерный доспех случаем зацепится за деревянные конструкции, последствия будут катастрофическими; она вынуждена была тщательно контролировать настроения, чувства и инстинкты, которые тут же преобразовывались в движение и внешность чувствительного к морфе вооружения.

Стратегос забрал с собой всего лишь двух хоррорных, но и им позволил иметь лишь короткие кераунеты, так называемые хердоновки, производимые в фактурах Густава за океаносом — у них было по три, четыре, пять стволов. Впрочем, даже и это оружие они оставляли здесь, на чердаке, когда эстлос высылал их в город, чтобы связаться с тем или иным человеком. Он выбрал их в связи со знанием московского языка.

— Если бы ты ей верил, — заявила Аурелия, — тебя вообще бы здесь не было. Это же глупо так выставлять себя. Три дня в тени кремля, в самом сердце антоса Рога. Ты лезешь на рожон, эстлос.

— Я должен лично встретиться с этим Бабучкиным.

— Ну да, потому что только глянешь на него и с места распознаешь ложь и правду.

Сарказм был разрешен, она завоевала право на издевку и сарказм той ночью, в тот душный предрассветный час в Пергамоне, полгода назад. Но это вовсе не означало, будто могла не оказывать стратегосу уважения, тем более, перед посторонними.

— Гляну и узнаю человека. Успокойся ты наконец. Кажется, кто-то идет.

Очень медленно Аурелия перешла на другую сторону отверстия, за поднятую крышку лаза; при этом кивнула хоррорным, чтобы те заняли позицию. Присев на корточки в темных углах между низким потолком и кривой стеной, те оттянули молот очки тяжелых хердоновок, положили пальцы на искусно кованные спускные язычки. Они тоже двигались, словно погруженные в мед или замерзающую грязь: пол на чердаке громко трещал на каждом шагу, старые доски скрипели под ногами, а жильцы с первого этажа, семейство Бардионни обладали весьма острым слухом. Дом имел три этажа и теоретически полностью принадлежал эстлосу Бербелеку, поскольку являлся частью приданного его первой жены. Но уже много лет он находился в управлении московской юридической компании, и стратегосу совершенно не улыбалось объявлять всем его титул собственности и появиться здесь под своим собственным именем. Тем не менее, у эстлоса Бербелека имелись все ключи, и он прекрасно знал округу, умел попасть на чердак по крышам соседних домов, еще ему было ведомо, что главная лестничная клетка дома открывается на улицу, и что через нее можно спокойно входить и выходить; не знал он лишь то, насколько ужасно трещат доски чердачного пола.

Точно так же скрипели лестничные ступени под ногами Гаруши Бабучкина из Книйпороских Бабучкиных. Лысый придворный писец высунул голову из квадратной дыры в полу — и его приветствовали семь стволов. Хуже всего было то, что при этом он глянул прямо в глаза склонившегося над ним стратегоса Бербелека, и в натуральном инстинкте бросился назад — а поскольку стоял на крутой, чуть ли не приставной лестнице, слетел с нее кулем, ломая пару перекладин да и, наверняка, несколько собственных костей — с шумом и грохотом. Правда, что следует признать, он не кричал.

Аурелия, не успевшая своей не вооруженной этхером правой рукой схватить писаря за воротник, тут же спрыгнула за ним и потащила опять на чердак. Хоррорные опустили и закрыли на засов крышку. Затем все застыли, прислушиваясь.

Тем временем, Бабучкин попытался сбежать куда-то, в глубины чердака. На первом же шагу дерево стрельнуло у него под каблуком — к нему обернулись все сразу, стволы кераунетов хоррорных двигались синхронно с их головами; Аурелия — в раздражении набухающая светлой ураноизой, стратегос — с занесенным над головой кулаком. Бабучкин остановился с наполовину поднятой ногой, опасно наклонившись вперед. На сей раз Аурелия успела схватить его за бедвежью шубу. Так они застыли на несколько минут.

Тихо.

— Это ты — Гаруша Бабучкин, служащий Министерства Запада, — шепнул наконец по-гречески эстлос Бербелек, не поднимаясь с сундука.

— Да, ответил прибывший. Лунянка отпустила воротник шубы.

Стратегос не позволил писарю отвести взгляд.

— Лунный пес, безымянное дитя Госпожи, ее верный слуга, давший присягу верности Нану Агилятиле в весеннюю эквинокию восемьдесят шестого года, поклявшийся водой, медом, кровью и топором.

Бабучкин неожиданно мотнул головой, скрежетнул зубами и сделал шаг к стратегосу.

— Я, — рявкнул он. — Я!

Стратегос Бербелек протянул свою длинную руку, стиснул пальцы на шее лысого писаря и притянул его к себе, сгибая при этом чуть ли не в половину.

— Я кто я такой, знаешь?

— Мне сказали.

— Что тебе сказали?

Бабучкин облизал губы.

— Ты прибыл, чтобы его убить. Иероним Коленицкий. Госпожа послала, чтобы ты нес войну. Эстлос.

— Ты меня боишься, Бабучкин?

Тот попробовал засмеяться, но ему не хватило дыхания.

— Естественно, откашлялся он наконец. — Отпусти меня, эстлос.

— Объясни мне кое-что, Бабучкин. Каким чудом подобный трус может скрываться среди высших чиновников Вдовца, среди его крыс и наушников, а теперь — уже в самом сердце его антоса, под боком самого кратиста — и оставаться верным Иллее Жестокой?

— Я не трус!

— Ой, Бабучкин, Бабучкин… Ты же каждый день вылизываешь им задницы.

— Отпусти!

— Сидишь за своим столом, в кучах бумаг, с утра до вечера переписываешь колонны цифр, родился под морфой Рога, воспротивиться начальнику — о таком и подумать невозможно; ты же самый обычный бюрократический клоп, даже сны у тебя симметричные, сбалансированные и патриотические. Даже извращения у тебя мещанские, мечты бумажные, а вредные привычки — статистические. Женку свою, Бабучкину, трахаешь, когда Чернокнижнику за хочется, бьешь ее — когда над Уралом загремят бури, плодишь бабучкинят с вдовьими глазенками; всего раз рассказал анекдот про кратиста, так до сих пор лапки трясутся — и как же подобная московское чудо-юдо вообще могло пойти на измену?

Писарь бросился на стратегоса, размахивая руками и дергаясь всем телом, но тот держал его железной хваткой.

Тут Бабучкин начал ругать Бербелека: по-московски, по-гречески и по-уральски, с каждым оскорблением — все громче, так что Аурелии пришлось закрыть ему рот. В ответ тот укусил ее за палец — но тут же немо заорал, когда языку пламени лизнул ему языку и небо.

Эстлос Бербелек с гыппыресом обменялись вопросительными взглядами.

— Ммм, быть может, все-таки, в виде исключения… — буркнул под нос стратегос.

— Да, твердый экземпляр, — согласилась с ним лунянка.

— Ладно, сейчас — так, но в отношении Чернокнижника?

— Так ведь он никогда его в глаза не видел.

— Столько лет в кремле… Хммм…

— Твердый, — повторила Аурелия. — Уральским способом.

— Отпусти его.

Гыппырес отпустила.

Бабучкин тяжело дышал.

— Вы… — Он осторожно прикоснулся к обожженным губам. — Цволоци!

— Ладно уже, ладно. Говори, что знаешь.

— Нициво вам не скажу!

— Тв давал клятву, Гаруша! Госпожа спрашивает!

Министерский служака глубоко вздохнул, сглотнул слюну. Выпрямившись, он поправил на плечах бедвежью шубу. как же подобная московское чудо-юдо вообще могло пойти на измену?ки — статистические. симметричные, сбалансированные и патриоти

— Так. Есть. Для Госпожи. Сеодня, в десять часоу, в Порохоуой Заве, четуегтый эташ Арсенала, под Башней Хана. Принимает посойства симатов и сигитов.

Стратегос вынул из кармана часы, проверил который час.

— Какая охрана?

— Как овыцьно. А Карловы Булашки сидят в гарнизонах под кйемлем.

— Привез с собой заразу?

— Нет, в посведнее время пол Москвы бойело.

— Где?

— Тихо!

Аурелия присела над лазом. Хрртык, хрртык, ххррусь! В тот самый миг, когда крышка начала подниматься, лунянка дернула за нее, отбрасывая с треском.

На ступеньках стоял дед Бардионни с сучковатой палкой в руке. Разевая в изумлении беззубый рот, он панически мигал, так как Аурелия ослепила его.

— Эстлос! — прошипела девушка, даже не оглядываясь на стратегоса, кругоплечники уже набухли, разогнавшись для чудовищного удара.

Эстлос Бербелек на мгновение задумался.

— Пусть идет, — сказал он. — Ждать не станем, все равно он не успеет.

— Прочь! — рявкнула Аурелия старику.

Слов тот, явно, не понял, но намерения — наверняка. Упустив палку и вереща во всю ивановскую, он скатился с лестницы.

Стратегос поднялся с сундука, подошел к окну, потянулся, выпрямился — только здесь он мог встать выпрямившись. Кивнул хоррорным.

— Птицу.

Один из хоррорных отдал свой кераунет товарищу и, сдвинув с дороги совершенно обалдевшего Бабучкина, исчез за кучей ломаной мебели, наваленной под боковой стенкой. Назад пришел с карамбусовой клеткой в руке. Отбросил прикрывающую ее тряпицу и развязал карамбусовую плетенку: волокна, более легкие, чем воздух, медленно поднялись вверх и собрались под самым потолком, в путанице старой паутины.

Аурелия, поскольку не могла заснуть в долгие, зимние московские ночи, начала даже исследовать структуру паутин. Стратегос указал ей характерные черты. Именно по форме последних паучьих работ они узнали, что кратист Максим Рог и вправду уже прибыл в Москву, что это уже не слухи; что вистульское наступление достигло своей цели. Дело в том, что пауки начали ткать свои сети по образцу антосовой печати Чернокнижника, вплетая туда пентаграммы, мандалы, уральские звезды — очень правильные, словно астрологические конструкты небес.

Освобожденный из оронейевой клетки ястребок распростер крылья. Хоррорный подал его стратегосу. Орнитоморф был тяжелым, эстлос Бербелек оперся локтем об оконную раму. Второй рукой погладил головку ястребка. Птица уставилась черными глазенками в стратегоса.

— На низ, на низ, на низ, — повторял Бербелек. — Забрать, забрать, забрать.

Ястребок склонил головку вправо, влево, снова вправо.

— Наниззабратьнаниззабратьнанизнаниз, — заскрежетал он.

Стратегос толкнул оконную раму — морозный воздух ворвался во внутренности чердака, но из всех собравшихся задрожал только закутанный в бурую шубу Бабучкин. Зато вокруг тела Аурелии начал собираться в этхерных эпициклах теплый пар, над головой завибрировало белое облачко.

Стратегос выставил руку в окно и подбросил ястребка над горбатой дымовой трубой. Крупный орнитоморф еще раз заскрежетал что-то непонятное, после чего улетел, несколькими махами крыльев поднявшись выше конька крыши и тут же исчезая у Аурелии с глаз в перспективе лабиринта белых крыш.

Аурелия, Туманная Дева, снова повернулась к Бабучкину.

— Ну, и что с ним сделаем?

Бабучкин показал ей жест от сглаза. Стратегос покачал головой.

— Не надо, чтобы это вошло в твою кровь, — сказал он, наклонившись над лунянкой. — Сила в самой потенции, в возможности выбора, а не в выборе, уже совершенном. Мы могли бы его убрать — только зачем? А кроме того, это верный слуга Госпожи. Правда, Бабучкин?

— У меня шена и дети.

— Это предложение — или угроза? Но не бойся, сейчас уже все предрешено, ты ни в чем не помешаешь. Ну, беги.

Писарь обернулся в сторону лестницы, переступил с ноги на ногу, облизал губы — на глазах присутствующих, он переламывался из одной Формы в другую — и, в конце концов, не сдвинулся с места.

— Пойту сфами.

— У тебя же жена и дети.

— Да и хуй с ними.

Смеясь, стратегос вознес руки над головой.

— Небо слышало, земля слышала. — Он кивнул хоррорным. — Заблокировать вход.

Те передвинули на крышку люка несколько сундуков, наверх свалили еще и ржавый котел.

— Вот видишь, — буркнула Аурелия эстлосу Бербелеку, указывая на служаку, — он готов рискнуть собственной жизнью. Считает, что новый режим сделает его, в награду за его жертвенность и верность, как минимум — министром. Столь откровенный эгоизм должен развеять твои последние сомнения, эстлос.

Бербелек закурил никотину. Опершись на фрамугу окна, он стрепывал перел наружу, на заснеженную крышу.

— Стратегос знает, — неспешно сказал он, — что наилучшие планы это те, которые не требуют от используемых в них людей действий, противоречащих их натуре, но как раз согласующихся с ней; тем более — это же знает кратист. Труднее всего выявить обман, выстроенный из тысячи мелких истин, где фальшь существует исключительно в способе их построения в разуме страткгоса. Всегда для достижения данной цели следует применять предмет, именно для того и существующий, чем иной — вопреки его предназначению. Нож нужен, чтобы разрезать, веревка, чтобы связать, Бабучкин — чтобы предал.

— Не понимаю. Чего же могла добиться Госпожа, подсовывая тебе агента, о котором знает, что он демаскирован и управляем Чернокнижником?

— Я не такой, никто мной не управляет.

— Заткнись!

Бербелек сбивал пепел за окно, жар выжигал в снегу черные дорожки. Над Москвой зазвучали гонги святынь. С севера, из-за кремля, в небо подорвались стаи ворон, галок и грачей. Стратегос следил за ними через заслону седого дыма.

— Чего могла добиться? Во-первых, она немного бы и потеряла, чуточку войска, одного стратегос оса, просто-напросто подождала бы несколько лет или несколько десятков лет следующего кратистоубийцу. Во-вторых… А вот подумай о том, что это единственная оказия, когда она столь легко может от меня избавиться; вндь потом ей придется принять мои условия союза. Во-вторых — она может получить все, может получить непосредственную власть над миром.

— О чем это ты…?

— Кто смог бы устоять перед союзом Урала с Луной?

— Ты с ума сошел. Эстлос.

— Ого.

— Ведь они ненавидят друг друга: Госпожа и Чернокнижник.

— Не верь в в подобные вещи, как ненависть и любовь между кратистами. Есть только различные пути к могуществу: вот такие и эдакие, с теми-то и против тех-то, и наоборот. Подумай: ну кто бы устоял против подобного союза? Это сильнейший аргумент из всех возможных.

— Но как… Не понимаю.

— Я предполагаю, что таким был ее первоначальный план. Именно для того она высылала Лакатойю к Чернокнижнику. Происходили долгие переговоры, он уже даже принял Сулиму в собственную свиту; теперь-то я знаю, что Ихмет Зайдар, пускай вознаградит его Манат — в какой бы он там рай или ад попал, что Зайдар видел тогда в Херсонесе правдивую картину. Быть может, союз уже даже начал функционировать, в небольших масштабах, в Африке они пытались вместе остановить Сколиодои методами пифагорейской нумерологии — безрезультатно. Что-то должно было случиться, Иллея тогда предприняла замысел лично возглавить Эгипет, послала Сулиму: дочка взамен за Трон Александра. Мы не понимали, почему Рог вдруг ударил на запад; вся эта война, осада Колесницы — это был лишь мелкий фрагмент значительно более глубокого противостояния. Это, а так же все его союзы с Иоанном Чернобородым, укрепление связей с Вавилоном — он просто подстраховывался. Но Госпожа вовсе не желала войны с Уралом, мне кажется, она не была довольна моей стратегосией, я ее застал врасплох, а она не могла отказать. Но вот сейчас у нее имеется оказия вернуться к первоначальному плану. Она знает, что я ударю; ей известно: где и когда; она знает, что это могу сделать только я, лично, собственными руками. Ей достаточно послать коротенькое предупреждение Максиму: вот, помешавшийся на мести стратегос, который вырвался из под контроля. И мы попадем прямиком в ловушку, нас уже будут ждать там тысячные орды, вытащенные из глубинных рассадников Урала. Иллея спасет Чернокнижнику жизнь. Ты понимаешь, что подобный долг означает для кратиста? Это все равно, что он принял ее покровительство. Ну, и кто потом устоит перед союзом Урала с Луной?

— Раз ты в веришь в подобное, эстлос — зачем вообще прибыл в Москву?

— Сколько раз тебе повторять? Наилучшие планы, планы кратистов и стратегосов, не требуют от нас ничего, чего и так мы бы не сделали по собственной воле.

— Так мошет я бойду уше?

— Поздно. Они уже здесь. Эй, подвиньте-ка кто-нибудь табуретку.

Стратегос Бербелек отбросил окурок и забрался на окно, выходя на не слишком крутую крышу. Черепица заскрипела под его сапогами, посыпался снег, кирпично-красные полы плаща из шерсти хумии лопотали на зимнем ветру. Из под наваленной на люк кучи послышались громкие стуки: Бардиони пробивались на чердак; Бербелек даже не оглянулся.

Аурелия выскочила за ним, ветер срывал из эпициклов ее доспеха ленты липкого пара. Девушка направила взгляд туда, куда глядел стратегос.

«Уркайя» сходила к ним по вытянутой дуге, вынырнув из сбившихся туч, низко висящих на грязном, зимнем небе. С частично распростертыми этхерными крыльями, она походила, скорее, на костистую гарпию — горящая светло-синим огнем гарпия, величиной более стадиона. Срылья слаживались в полете, стягивались в длинную шею звездного скорпиона, в его открытые жаберные крышки, перед самым воротником панциря из ураноизы. По мере того, как «Подзвездная» теряла скорость и спадала на город, во все большей степени в полете своем она полагалась на спиральный хвост, вращающийся столь быстро, что для человеческого глаза он размывался в облако сияющего свечения.

Синий отблеск падал на покрытые снегом крыши, улицы, деревья и не столь отдаленные башни кремля. Открылось несколько окон, любопытствующие московитяне — ослепленные — тут же отпрянули. На крышу каменного дома вскарабкались оба хоррорных, втащили за собой три тяжелые сумки и Бабучкина. «Уркайя» была уже настолько близко, что вихрь, вздымаемый вращающимся хвостом скорпиона, поднимал снежные туманы, очищая мрачные стены и крыши — обнажая топорную, болезненно правильную и аскетическую архитектуру вдовьей Москвы. Перепуганный служащий начал соскальзывать, заорал, замахал руками; Аурелия во второй раз схватила его за воротник шубы.

— И худа мы, сопственно…

— Как это, куда! — расхохотался стратегос, застегивая плащ и натягивая перчатки из кожи василиска. — На кремль, туда, убивать Чернокнижника!

Лунная ладья еще больше притормозила, и в конце концов остановилась, зависнув в воздухе на высоте трех десятков пусов над замусоренным задним двором дома; обломки взлетали высоко над землей, захваченные снежным циклоном. Скорпион раскрыл пасть, из нее вырвался жаркий свет. Аурелия — она одна — видела там, в глубине светового коридора, своего дядю, Омиксоса Жарника, посреди других рытеров — ряды гыппырои в разогнанных доспехах, с этхерными кераунетами и штандартами Луны из алого пыр-материала, на которых пылали символы Лабиринта.

Хоррорные перебросили Бабучкина, вслед за ним закинули багаж и оружие, затем прыгнули сами, после них прыгнул стратегос, а под самый конец — лунянка. Скорпион уже поднимался и поворачивался, даже не закрывая пасти; Москва проползала под Аурелией размазанным пятном…

Омиксос подал Аурелии родовой кераунет. Та приняла тяжелое оружие. Дядя — лицо практически не видимо за разбухшим около шлемом — похлопал девушку по плечу, этхер резко заскрежетал, встретившись с этхером.

— В бой.

* * *

— Пошли! Давай, давай, теперь!

Скорпион валит хвостом в стены Арсенала. Кремль сотрясается в основах. Башня Тимура, по которой открыт первый огонь с «Уркайи», заваливается под собственной тяжестью в грохоте трескающихся камней, в низвергающейся лавине тысяч литосов обломков. Если не считать этого, еще никто не стреляет, даже не отзываются пыресидеры и картечницы из кремлевских казарм булашков Ивана Карла — не прошло еще и минуты, еще не запели тревоги рога с Часовой Башни.

Скорпион вскрывает южную стену Арсенала, ударяя в меканическом ритме: раз, и раз, и раз. На высоте четвертого этажа образуется пролом шириной с голову скорпиона. «Уркайя» тут же всовывается в него.

Лунная ладья во время боя пульсирует таким сиянием, такой жар рвется из ее пыраэтхерного панциря, что покрывающий окрестные площадки снег тает с шипением и стекает по зданию хрустальными ручьями, вода тут же превращается в серебристый туман. Корпус «Подзвездной» теряется в нем без остатка, лишь чудовищное сияние бьет из горячего облака.

А уже из этого сияния во внутренности Арсенала выскакивают горящие Всадники Огня; Аурелия — в первом десятке; всего же Гиерокхарис предоставил для этой миссии двадцать семь рытеров пыра, полный эннеон. Они выскакивают уже в аполном разгоне, подталкиваемые импульсом тяжелых эпициклов ураноизы, охватывающих их бедра, колени, плечи.

Аурелия находится в триплете, которым командует ее дядя, в качестве третьего рытера триплет дополняет племянник Кржосов, Тимотей Фаэтон. Омиксос указывает налево. Они бегут к западным дверям зала, скачками длиной по два десятка пусов, с каждым прыжком вырывая в полу звездчатые раны. Мрамор летает по воздуху, обломки рикошетом отражаются от разогнанного этхера: раз, другой, третий, под самый конец они глубоко калечат толстые стены, уничтожая покрывающие их фрески и мотивные приношения.

Другой триплет сразу же пробивается на этаж ниже: присев, гыппырои вчерчивают в пол кулаки в пронзительно воющих круговицах, их моментально окутывает серая пыль перемалываемого камня.

Три других триплета вообще не задерживаются на бегу и выскакивают через окна в противоположной стене, выскакивая наружу и раскрывая там гигантские эпициклы ураноизы, окружающей руки: падая, они распарывают северную стену.

Триплет, направленный к восточным дверям, встречает на бегу четверых охранников в мундирах барласских солдат. Не задерживаясь, рытеры разрывают готовящихся выстрелить москвичей; перемолотые этхером мясо, кости и барласские меха летят во все стороны. Триплет оставляет за собой только облако сырого багрянца.

Тем временем, Омиксос подскакивает к двери. Он не останавливается, чтобы открыть — пинком распарывает толстые доски. Гыппырои бросаются в пролом, заглатывая в эпициклы своих доспехов торнадо опилок, которые тут же загораются.

На стенах еще больше картин и старинного оружия. Жарник показывает: к лестнице. На ступенях появляется несколько солдат. Тимотей левой рукой хватает бронзовую, в натуральную величину, статую Тамерлана — разогнанная ураноиза очерчивает Фаэтона жирными кругами — и мечет ею в солдат. Статуя размазывает тех по стене, выбивая в ней дыру.

Они бегут к лестнице. Чем более длинные скачки, тем меньшее значение имеет верх и низ. С разгоном, перенимаемым от ураноизовых кругов, они отражаются от стен, предметов мебели, постаментов, поручней, колонн, вгрызаясь круго-сапогами в дерево, железо и камень. Их сопровождает неустанный скрежет и свист обломков, после прохода рытеров в воздухе вздымается плотная завеса острых дробинок из перемолотых материалов, смрад горелого.

На четвертом этаже в коридор высыпают отделения булашков. Гремят кераунеты. Разогнанные до максимума доспехи гыппырои отбивают пули в соответствии с вращением их эпициклов. Булашки визжат, десятники дуют в свистки, пырос взрывается, Арсенал сотрясается под ударами скорпиона и Всадников, сыплется штукатурка. За окнами по другой стороне коридора размазанное пятно: спадающий гыппырес, тянущий за собой красную гриву огня.

Обкос бежит прямо на солдат — пол, статуя, сундук, потолок — и на пятом скачке сваливается на них с распростертыми руками, в разбухшем до ширины коридора доспехе, в огненном ореоле — прррффшттшшшш! — клочья горящего мяса бьют в стенные панели, мозаику и полотна старых мастеров.

Аурелия и Тимотей пробиваются в в помещения по левой и правой стороне. Аурелия за второй разваленной стеной попадает в жилую часть кремля, прямиком в баню: голые женщины вскакивают из горячей воды. Они даже не успели увидеть разогнавшейся лунянки за занавесом пыли, дыма, огня и этхера — наклонные орбиты замаховой ураноизы зацепляют их, когда гыппырес пробивается в следующее помещение. Несколько отрубленных конечностей, разбитая голова, распоротый живот — все это уже за Аурелией, она ничего не видит, не слышит. Из порванных труб хлещет холодная вода.

Аурелия уже в проходе между Арсеналом и Башней Хана. Из-за закрытых железных дверей, сквозь узкие бойницы в рытера летит град пуль. С железом могут быть и неприятности. Аурелия вырывает решетку с правого окна, выскакивает, вгрызается круговицей в покрытую льдом стену (лед тут же превращается в пар). Круго-сапоги перемалывают древний камень, чистейший этхер против нечистого ге — и более низкая стихия поддается наивысшей. Огненный вытер перебегает к башне, оставляя за собой на вертикальной стене широкую полосу гари.

Лунянка вваливается вовнутрь вместе с целым окном, с рамой и решетками, а так же обломками стены. От жара гыппыреса занимаются ковры и гобелены. Солдаты поворачиваются к ней, в тесном пространстве организовываясь в три ряда, десяток стволов направлено в Аврелию. Она же, повиснув на стене над небольшим рубиновым бюстом Чернокнижника, кусает себя в язык и выплевывает язык огня. Пыр мчится в расширяющихся конусах, вытолкнутый из орбиты около-шлема, багровые спирали достигают и охватывают солдат. Последний залп — поскольку все уже горят, смертные вопли заполняют проход, люди катаются по полу, разбегаются вслепую; один выскакивает в оставшийся от окна пролом и падает, волоча за собой огненную ленту.

Аурелия не посвящает ему внимания. Она поворачивается и скачком отправляется вглубь башни, в этом состоит ее задание.

На четвертом этаже — двое. Убегают, но она рассекает их на бегу.

На третьем — никого.

На втором этаже — несколько чиновников. Сжигает их вместе со столами.

На первом этаже — солдаты, сбегающие через распахнутые главные ворота. Лунянка позволяет им сбежать. После этого запирает ворота на засов и валит часть потолка, полностью блокируя вход. Точно так же поступает с задней калиткой.

Проверяет подвалы. Там находит, спрятавшихся за покрытыми плесенью шкафами, двух перепуганных аристократок вместе с несколькими доулосами. Поразмыслив секунду, оставляет им жизнь, заваливая за собой ведущую в подземелья лестницу.

Возвращается в Арсенал.

Гыппырои уже овладели всеми высшими этажами, верхние проходы перекрыты. Продолжается бой на первом этаже, куда пробились булашки с тяжелым вооружением и спущенными с цепей уральскими военными морфезоонами. С ними пара аресов.

— У нас имеются потери, — сообщает вытер Жарник. — Доспехи не задерживают залпы из картечниц; кстати, осторожней с дерьмолазами: плюются каким-то кислотным ядом.

Они выглядывают сквозь окно обитой бархатом прихожей на четвертом этаже Арсенала. Из-за золотого купола Храма Землееда рвутся синие сполохи, над кремлем перекатывается ритмичный грохот, от которого звенят стекла. То, через которое они глядят, лопается после третьего грома. Это «Уркайя» превращает в развалины строения казарм охранников.

— Тимотей?

Омиксос указывает пламенем большого пальца вниз.

По скользким от крови ступеням, сквозь дым и серую пыль спускается стратегос Иероним Бербелек; вначале видны кирпично-красные полы его херсонского плаща.

— Где тут Зал Рогатых Голов?

Вытер Жарник замедляет вращение своего доспеха и склоняет голову перед стратегосом.

— Прошу за мной, эстлос.

На ходу Бербелек выравнивает манжеты рукавов верхней одежды и сорочки. Застегивает последнюю пуговицу под шеей, стряхивает с плеч пепел. Теперь Форма будет наиболее важна. Аурелия приглядывается к нему сквозь успокоенный около-шлем. Эстлос перехватывает ее взгляд.

— Нужно было бы приказать Бабучкину вычистить мне сапоги, хоть на что-то пригодился бы, — посылает он Аврелии кривую усмешку.

Та улыбкой не отвечает.

— Не было измены, — говорит она. — Ты болен, видя измену, кириос.

— Почему же, было. К счастью, предали не меня.

Они выходят в выложенную гиексовым деревом залу, наполненную старинным оружием и хоругвями. Дерево, в большинстве своем, порублено и поломано, оружие разбито, знамена сгорели или горят. Сквозь выбитые окна врывается холодный ветер.

В стенах залы шесть дверей; все открыты или вырваны с петель, зща исключением северной, центральной — выполненной из бронзы и ликота, покрытой сложными барельефами. Над дверью висит рогатая башка неназванного какоморфа.

Перед дверью, с приложенными к плечам кераунетами и в безумно воющих доспехах, приготовились четыре Всадника Огня.

— Двое вошло и пока что не выходило, — сообщает вытер Аблазос. — Он остался там, в средине, на другие двери мы обрушили северные крылечки, удрать не мог.

— Закрыты?

— Они сами закрываются. Скрытые меканизмы в стене. Кириос?

— Вы только меня, случаем, не подстрелите, — бросает стратегос, выглаживая складки верхней одежды. — Нее удивляйтесь, если та пара выскочит на вас: за это время наверняка успели полюбить его от всего сердца. Аурелия, открой.

— Я пойду с тобой, кириос.

— Нет.

— Я же дала клятву. Сам не пойдешь.

Стратегос какое-то время присматривается к ней, то есть, в течение двух ударов невидимой «Уркайи», когда сыплется штукатурка и трясутся стены.

— Останешься у дверей. Не двинешься с места, даже если он станет мне вырывать сердце. Дай слово рытера.

— Кириос…

— Дай слово.

Аурелия стискивает зубы, язык пламени стреляет вверх из ее головы.

— Не могу. Не дам. Нет.

Стратегос кивает.

— Хорошо. Можешь войти.

Аурелия оттягивает молоточек кераунета, проверяет пырос на наковаленке. Дядя Жарник поздравляет ее, поднимая руку. Аурелия шепчет молитву Госпоже. Она окутывается огнем, пыр загорается в ее жилах.

Пинок в бронзовую дверь.

Они входят.

Трупы. Западная стена увешана десятками голов различных экзотических рогатых животных; восточная стена открывается галереей хрустальных окон на панораму Москвы; обе стены длиной чуть ли не в два десятка пусов. Рогатые головы, в большинстве своем, упали и лежат теперь кучами, смешавшись с останками мужчин и женщин в драгоценных одеждах. Трупы, сплошные трупы. Хрусталь из окон теперь покрывает мозаичный пол на противоположной стороне зала; по хрустальным осколкам бродит высокий, черноволо… — кириос, кириос, кириос — не гляди на кратиста!

Аурелия подбрасывает к плечу спиральное ложе кераунета и стреляет Чернокнижнику в висок. Сразу же опускает и перезаряжает оружие.

Иероним Бербелек отрицательно качает головой. Идет к тому. Заслоняет ей цель.

Несколько предложений, произнесенных голосом кратиста на не известном Аурелии языке — стратегос отвечает. Какое-то мгновение они разговаривают по-московски. Аурелия всматривается в замок кераунета. Да не говори с ним! Убей его! Не разговаривай с ним! Это же кратист! Ударь на ходу! Не раздумывая! Не разговаривай! Снова Аурелия разглядывает замок кераунета. Куда девались те два гыппырои? Неужто приказал им перерезать себе горло?

Тем временем, не осознавая того, она отступила под стенку; рогатые головы над нею занимаются огнем. Девушка не поднимает взгляда. Шаги, хруст раздавливаемого хрусталя, шелест ткани, спокойные голоса двух мужчин. Лунянка стискивает зубы, слушает сквозь монотонный гул огня, сквозь шум ускорившейся крови.

Мужчины перешли на греческий.

— …но ведь это же были твои псы, это ты их разводил, твоя морфа.

— Ну да. В последнее время я даже размышлял над этим. Когда ты вступал с нею в брак — кратист и смертная женщина — ты не мог не знать.

— Ох, ведь одного ты не понимаешь: что ни говори, это была любовь. С ее стороны — естественно; но ведь и с моей.

— Миранда Айюда Каржанка…

— Сегодня уже одни только историки…

— Я много читал. Драмы, песни, стихи — сказки для народа. В самых древних источниках — никакого покушения не было.

— Это же более тысячи лет назад, ну да, больше тысячи. Но вот с этим покушением, ммм — а как думаешь ты, собачник?

— Не было никакого покушения.

— Не было покушения, но имеется Вдовец. Чем сильнее я ее любил, тем меньше оставалось Миранды в Миранде. Она уже не могла выдержать ни дня вдали от меня. А поскольку она не была в состоянии меня убить… Можно ли ненавидеть столь красивого щура? Но, можно и любить столь прекрасного щура? Как ты это делаешь, собачник?

— Вечерняя Госпожа наверняка была бы в состоянии меня убить.

— Ах, Шулима, она. Так. Тебе везет. Но твоя первая…

— Это было случайностью. Собаки.

— Случайности бывают всегда. Но ведь тебе ведома та бешеная боль после ее смерти, та чудовищная ненависть, отчаяние, которое само по себе есть ненавистью. Ведь ведома же, ведома.

— Во мне нет ненависти к людям.

— Это благороднее, чем презирать их. Необходим порядок и страх, еще — иерархия сильной власти, порядок подданства, в котором никогда не случится возможности перемешаться слабым с сильными, господ с рабами, любви с послушанием. Ты же и сам знаешь.

— Чернокнижник один.

— Можешь не верить, но эта морфа уже ожидала меня. В этой земле, в этих людях, в их истории, языках, религиях — она ждала меня, была готовой, необходимой, обладающей целью. Здесь именно посредством нее ведет дорога к божественному совершенству. Вдовец привел к осуществлению потенцию, что была более древней, чем он сам, он правильно считал керос. Погляди. Зимняя радуга…

— Это лунная ладья разрушает твой бестиарий.

— Красиво. Много веков назад я носился с идеей жениться на Госпоже, но потом представил, кто мог бы родиться из подобного союза и остался со своей властью. Понятия не имею, кто привел на свет Искривление, но это был не я. Что говорят кратисты ее бывших земель о ее возвращении?

— Она не возвращается.

— Возвращается, возвращается. Я слышал, будто бы Навуходоносор должен помазать твою дочку, собачник, воспитанницу Лакатойи. Так что — возвращается. Погляди. Снова пока…

Их дыхания, трещащий под каблуками хрусталь, шелест неожиданных перемещений — Аурелия подняла глаза.

Иероним Бербелек вытаскивает стилет с подобным языку пламени из груди крати… — человека, который был кратистом. Вытаскивает, глядит на него решительно и снова вонзает — раз, два, три, четыре — кровавое пятно расплывается на белой сорочке мужчины. На этот раз Иероним Бербелек опускает стилет, отступает на шаг. Левой рукой машинально проводит по идеально гладкой ткани собственного плаща.

Максим Рог неуверенно отступает, шаркая ногами в хрустале. Рука встречает приставленное к окну кресло, он садится — а точнее, валится в него. Сорочка уже вся красная.

Иероним Бербелек стоит над ним, держа стилет на отлете, с извилистого лезвия спадают карминовые капли: кап, кап, кап. Иероним Бербелек стоит и ждет, вглядываясь в тяжело дышащего Рога.

Максим переводит взгляд на Аурелию.

— У меня пересохло в горле, — говорит он, указывая на что-то рядом. Лунянка откладывает кераунет, подходит к столу, подает Рогу кубок с вином. До конца дней своих она будет размышлять: зачем так поступила.

Максим берет кубок, но уже не подносит его ко рту. Рука опадает на подлокотник.

Он улыбается эстлосу Бербелеку.

Лишь спустя несколько долгих-долгих мгновений Аурелия понимает, что Рог уже мертв.

— Кириос… — начинает было она, но стратегос не реагирует.

Девушка возвращается за кераунетом. От рогатых голов занялись одежды убитых, горит вся куча трупов, сладкая вонь отупляет мысли. Аурелия внезапно чувствует страшную усталость. Огонь на ней гаснет, доспех замедляется.

От двери она еще раз оглядывается. Начал падать снег, и первые белые хлопья оседают на лице, на предплечье, на окровавленной сорочке Рога. Сейчас, после смерти — каким же мелким, худым, скорченным кажется его тело, грязная Материя, освобожденная от оков Формы; в черных волосах скрывались многочисленные пряди седины, лицо покрывали тысячи морщин, синие жилки пробивались под кожей.

Аурелия выходит из Залы Рогатых Голов. Собравшиеся здесь гыппырои поднимаются, доспехи теряют разбег, они поднимают кераунеты в салюте. В первый момент она не поняла, пока не продолжила взгляды воинов. Иероним Бербелек тихо вышел за ней; они видят окровавленный стилет в его руке, в блестящей перчатке из кожи василиска.

Аурелия ступает за стратегосом, когда все неспешно проходят по разгромленным, горящим залам Арсеналам. Стычки практически завершились, не слышно уже и ударов скорпионового хвоста «Уркайи», от которых дрожала земля. Поскольку стратегос не отзывается, гегемон Жарник сам рассылает отдельные триплеты на выполнение очередных заданий.

Когда до них доносится крик с кремлевского двора, они приостанавливаются и сворачивают к крытым галереям Старого Княжеского Дворца. Совсем недавно пробили четверть одиннадцатого, а уже смеркает. Это уже конец, так завершается план стратегоса. С северо-запада на облачное небо медленно наползает черный круг Оронеи, гигантский диск воздушной страны Короля Бурь. Все вглядываются, словно загипнотизированные. Может показаться, будто Оронея движется очень медленно, но на их глазах в темноту погружаются очередные кварталы, волна мрака мчит по скованной льдом реке. Оронея продолжает снижаться, куртины вихреростов длиной в несколько стадионов уже почти касаются вершин зиккуратов и минаретов. Минута? Две? Четверть часа? В воздухе вихрь снежных хлопьев. Или это уже и вправду сумерки?

На погруженную в серой тени Москву сваливаются с неба угольные легионы Хоррора; отряды ангелов из бронзы. Бьют колокола, в тысячах окон загораются огни. Никто еще ничего не знает, но все чувствуют. На костлявых башнях кремля развеваются хоругви Острога. Максим Рог мертв, нет уже Чернокнижника — пустота, оставшаяся после его формы, пугающая свобода стискивает сердца.

Первыми отзываются московские собаки: скулеж черной тоски течет через заснеженный город. Пан Бербелек на мгновение поднимает взгляд над оттираемым стилетом. Вой нарастает. Пан Бербелек продолжает полировать халдайский клинок. Раз-два, раз-два, раз-два-три. И кто может определить усмешку, дрожащую на губах пана Бербелека?

V

Х

КРАТИСТОУБИЙЦА

Туман вихрями окружал повозку. Пан Бербелек не выглядывал наружу: увидать он мог лишь тени воденбургской архитектуры, тут же удирающие назад; тени и огни: между каменными плоскостями ежеминутно вспыхивали рваные ореолы пирокийных фонарей, которые в тумане тоже были невидимыми. Повозка была высокая, массивная — тянула ее четверка лошадей; своими захлопнутыми дверками и затянутой крышей она походила на старинные кареты. На боках блестели эмблемы НИБ. Рядом с возницей в черной пелерине сидел графитовый хоррорный; двое других, с трехствольными хердоновками в руках, повисли в задней части повозки. Разбиваемый туман вновь сплеталась за ними в нити, прядки и ленты — но уже более упорядоченные, регулярные и симметричные, укладываясь в соответствии с расположением улиц и площадей ночного Воденбурга, вдоль холодных стен и мокрых мостовых, оставаясь таким в течение долгих минут.

Пан Бербелек — могучий мужчина в дорогом плаще, с загорелым лицом и темными глазами, скрытыми под густыми бровями — перелистывал шелестящие газеты. Издания были от тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого октобриса 1198 года; для него специально подготовили прессу за предыдущие дни, когда он находился за городом. В «Голосе Неургии» обширно расписывалось предложение, данное князю молодым кратистосом Эриком Гкльветом: после ухода Короля Бурь, в результате перемещения сфер К’Азуры и Лео Виалле к югу в керосе, окружавшем Неургию, образовалась пустота, которая, рано или поздно, должна была быть заполнена. Один из комментаторов даже многословно размышлял о том, что приезд Иеронима Кратистоубийцы («самого известного сейчас жителя княжеского города Воденбурга») может иметь с этим нечто общее. ИЕРОНИМ — ПОСРЕДНИК. На следующей странице: прейскурант на пищевые продукты. Голод на востоке и все новые гражданские войны, вспыхивающие на развалинах Уральской Империи, влияют на рынок даже тут, на другом конце Европы. ХЕРДОН В ЛАБИРИНТЕ: Как сообщают наши корреспонденты из-за океаноса, король Густав, по разрешению кратистоса Анаксегироса, выслал на Луну посольство с целью установления дипломатических отношений с Лабиринтом. Кратиста Иллея ответила согласием; при дворе в Новом Риме ожидается посольство лунян. В «Заканом Всаднике» традиционная карикатура на канцлера Лёке. Он стоит на портовых стенах Воденбурга и, заплаканный, махает на прощание кораблям под флагами с Четырьмя Мечами. И вправду, новые порядки в Александрийской Африке вызвали отток приличной части южных эмигрантов из Неургии, а вместе с тем — существенное падение рентабельности части торговли, которая до сих пор, традиционно проходила через воденбургский порт. Следующая статья сводилась к резюме: ИОАНН ЧЕРНОБОРОДЫЙ ПОДПИСЫВАЕТ СИЦИЛИЙСКИЙ ТРАКТАТ! НОВАЯ ОСЬ: РИМ — МАКЕДОНИЯ — ПЕРГАМОН. Альпийские Пошлины были отменены; этой зимой пергамент еще сильнее упадет в цене.

Катлакк-малакк-талакк, катлакк-талакк, кони шли ровным ритмом, холодная ночь провоцировала воспоминания о ночах теплых. В Хердоне будет открыто посольство Луны, но в Пергамоне уже поселилась эйдолос Госпожи: Лакатойя, Вечерняя Дева. На земле Мария Гесомата, под антосом Короля Бурь, по соседству с гарнизонами трех Колонн Хоррора на содержании Лабиринта, там впервые она может объявить себя собой, то есть, дочерью собственной матери, там она может открыться перед миром. Кратистосом Четвертого Пергамона стал Юлий Кадеций, ему, в силу секретного договора с Кратистоубийцей, достался керос страны Селевкидов, от Кафторского Моря до источников Тигра и Евфрата. Оронея легла на развалинах Твердыни, на проклятой Равнине Крови — антос Короля Бурь оздоровит ее. Пощадили лишь Холм Афины, Библиотеку и Хрустальный Флореум — земля Воздуха и Огня осела на другом берегу Кайкусса. Пан Бербелек вспоминал ту жаркую ночь, когда посетил эстле Шулиму Амитасе в ее новой резиденции. Отовсюду съехались почитатели и агенты старинного культа, во Флореум уже не мог попасть никто, кто не получил разрешения от всех очередных охранников, и в этот город руин люди проникали словно в лабиринт. Даже Кратистоубийца обязан был предварительно высылать герольда; подтверждение поступило только на закате. Пана Бербелека провела очень молодая хельтийка в ожерелье из лабрисов. Вместо спиральной песчаной тропы, они шли прямиком через десятки солнечных лугов, из света в свет; Шулима явно уже начала манипулировать архитектурой Флореума. По лугам бегали дети различнейших морф, малышня и подростки, пан Бербелек видел и кормилиц с младенцами. — Откуда они родом? — спросил он у хельтийки. — Со всех сторон кероса, — ответила та, — из-под Формы каждого из кратистосов. — Они вышли на африканский луг. Из-за акациевой рощи вытекал серебристый ручей, среди деревьев играли обезьянки, в траве саванны мелькали спины желтых тапалоп, к ним лениво приглядывались вытянувшиеся под ветвями гепарды. С другого берега ручья, из бездонной синевы, медленно выливались клубы жирного света, текло молоко ослепительного сияния. Сначала оттуда вылетела пара цветастых птиц, хельтийка опустилась на колени, птицы очертили круг над паном Бербелеком, он поднял голову — но не заметил, когда из мглы Огня вышла Лакатойя. — Эстлос. — Эстле. Улыбаться они начали с первого же взгляда, только ему не понравилась легкость, банальность ее улыбки. Вместо того, чтобы поцеловать запястье Шулимы, он охватил ее в поясе, притянул к себе, жадно, хищно поцеловал. Она не сопротивлялась, но когда потом он отодвинул девушку на длину руки, встретил тот же самый холодный, яшмовый взгляд эстле Амитасе, который надеялся никогда не видеть после фатальной джурджи. Форма ситуации становилась болезненно очевидной. Бербелек отступил на шаг. Шулима присела в траву, завернув льняную юбку. Указала ему место рядом. Он не отреагировал. Выглаживая складки сорочки, осматривал ярко освещенный луг (бабочки порхали над его головой, описывая регулярные круги). — Перестраиваешь Флореум? — Он и так требует ремонта. — Дай-ка угадаю: Король Бурь. — Ну да, он частенько наносит мне визиты. — Так. Естественно. Извечный союзник Лабиринта. — На моих устах ты не найдешь ни следа лжи. Разве я когда-либо говорила, будто бы люблю тебя? Я дочь Лунной Ведьмы, Иллеи Жестокой, какой же морфы ты от меня ожидал? — Пан Берблек мог лишь щурить глаза. Боги, она все так же была красивой, даже еще красивее, в миллионе отражений, в этом самом белом сиянии.

Туман густел, но он уже видел сквозь окна повозки высокие тени домов, входящих в княжеский комплекс; лошади умерили бег, поднимаясь на крутой холм — дворец Григория Понурого был рядом. Пан Бербелек вынул из внутреннего кармана плаща приглашение, написанное на телячьем пергаменте собственной княжеской рукой. Вчера, пересланное почтой из имения в Остроге, в Воденбург пришло другое приглашение: в Александрию, на торжество по случаю именования новорожденной внучки эстлоса Иеронима Бербелека — дочки Гипатии XV и Наместника Верхнего Эгипта. Пан Бербелек не присутствовал, когда малышка появилась на свет (в тот день он созвал в Четвертом Лабиринте совет астромекаников), зато посетил Александрию полгода назад, в момент торжественного обручения и помазания Алитеи. Навуходоносор Золотой, который ослабел настолько, что его антос простирался всего лишь на двести стадионов за границы Александрии, не мог отказать, и впервые за триста лет покинул свою башню в Менуте, чтобы благословить новую Ипатию. Для него это было окончательным унижением и символом поражения: сидеть за одним столом с Кратистоубийцей, напротив человека с кровью Могущества на руках. Гравюры с изображениями свадебного торжества обошли потом весь свет, пан Бербелек видел эту картинку в газетах Европы, Хердона, Земли Гаудата: кратистос и кратистоубийца, оба поднимающие тост в честь молодых, только никто из них не глядит на новобрачных, взгляды уставлены друг в друга. А вот Алитея лучисто улыбалась, той своей детской улыбкой: могла, когда хотела, эта улыбка имелась в ее арсенале. На портрете ее изобразили в красной эгипетской юбке, стоящей между наклонными пилонами, с букетом колосьев в левой руке и пифагорейским кубиком в правой, с улыбкой Изиды на устах. Пан Бербелек помнил совершенно иное выражение на ее лице, с которым она упала перед ним на колени несколькими месяцами ранее, вместе с недавно излеченным Давидом. Они нашли Иеронима в самом дальнем уголке перистиля александрийского дворца, он тотлько что позавтракал в тени водяной пальмы, над Мареотийским озером поднимался пурпурный рассвет; стратегос отвел взгляд от утренней зари, а они уже стояли на коленях, и он не мог выскользнуть из под той Формы. Алитея знала, в каком настроении он только что вернулся из Пергамона от Шулимы; пан Бербелек не удивился бы, если бы Шулима тут же отослала соответственное письмо Алитее. — Отец. — Да поднимись же, что это вы тут вытворяете! — Просим у вас благословения, кириос. — Алитея, ты же прекрасно знаешь, что не стану тебе мешать. Это же твоя жизнь. — Мешал и до сих пор мешаешь. Я не хочу, чтобы с ним что-либо случилось. Дай мне слово. — Тогда он разъярился. — Прочь! Вон с глаз моих! — Моншебе схватился на ноги, но Алитея схватила его за руку. Они остались на коленях. — Отец. — Да что ты себе воображаешь, будто бы кто я такой, неужто нашлю убийц на мужа собственной дочери? — Нет, конечно же, нет. Но, разве Шулима уговаривала нас сойтись? Ты же знаешь. Что сосватано Вечерней Девой, то исполняется в любви. А под морфой стратегоса исполняются планы, которых он и сам еще до конца не продумывал. Кто-то заметит гримасу на твоем лице и решит подлизаться… Один раз Давид лишь чудом ушел от смерти от руки твоего вассала. Благослови нас, кириос. От всей души. Я ношу под сердцем его дитя. Я должна поверить, что в глубине души ты желаешь нам счастья. — До нынешнего дня он понятия не имел, по чему, собственно, она должна было это познать; он сам не знал, то ли радовался их счастью, то ли презирал за коварство Шулимы. Все гравюры со свадьбы изображали бесстрасное, суровое лицо Кратистоубийцы.

Заскрежетали железные ворота, повозка въехала на внутренний двор комплекса. Огни из десятков высоких окон и внешних пирокийных ламп наконец-то пробились через туманные волны. Хоррорные соскочили на землю, от мраморных ступеней подбежали слуги в черно-красных ливреях. Когда открыли дверки и придвинули ликотовую лестничку, в лежащем внизу городе колокола святилищ начали бить десятый час; звук достигал сюда низкий, сдавленный, проеденный темной сыростью. Еще одна воденбургская ночь мглы и камня.

* * *

Пан Бербелек иронично скорчил рожицу собственному отражению в золотом зеркале, переложил пырыкту в левую руку, поправил манжеты белой сорочки и черного кафтана, посчитал про себя до четырех, после чего вошел в Зал Предков.

Неурги склонились одновременно, словно бы охваченные единой морфой. Он вежливо махнул им пырыктой. Никакой герольд или стоящий у двери слуга объявлений не делал; пан Бербелек был уже из тех, приход которых объявляется глухим ударом, неожиданной тишиной, заразительным шепотом. Этот шепот был ему знаком, ведь это была его корона, его черный антос: «Кратистоубийца, Кратистоубийца, Кратистоубийца…»

— Эстлос.

— Эстлос.

В Зале Предков, под взглядами тех же предков с темных портретов, состоялся официальный ужин, а потом в более камерный салон на третьем этаже перешли только они двое: пан Бербелек и князь Неург. К ужину за стол село более двадцати аристократов — и пан Бербелек быстро сориентировался, в соответствии с каким ключом были они подобраны, ибо, хотя всех их по имени ему не представляли, морфа их (эти огненно-рыжие волосы!) была даже слишком очевидной: князь пригласил на ужин с Кратистоубийцей своих ближайших родственников. Пан Бербелек ел, а за ним внимательно наблюдали две дюжины Неургов. Они улыбались, разговаривали друг с другом, обмениваясь сплетнями и анекдотами, глядя на него лишь случайно, да и то — украдкой. Только никаких сомнений у него не было. Те, которые разговаривали с ним — а в ходе беседы во время еды, похоже, все смогли обменяться с ним хотя бы парой слов — разговаривали о вещах банальных и совершенно незначительных. Но именно так Форму и исследуют: она наиболее чиста там, где нет содержания.

Пан Бербелек сидел на почетном месте, справа от князя, занимавшего стул во главе стола. В свою очередь, справа от Кратистоубийцы сидела внучка князя, бледнолицая Румия Неург. За те четыре с половиной года, что прошли с предыдущего его визита в воденбургском дворце, она успела вырасти из пугливой девочки в серьезную, держащую себя в руках женщину. Ее, по-видимому, совершенно не знающая солнечных лучей кожа, волосы — словно разъяренное пламя, аскетичное платье с закрывающим грудь корсетом и черные митенки — на первый взгляд, все отличало ее от Алитеи, и все-таки, первая ассоциация пана Бербелека была направлена в ту сторону, к дочери. Изменение медленное, совершающееся на наших глазах, незаметно: мы меняемся вместе с изменяемым. Вот только когда в памяти нет промежуточных картин, и появляется истинный контраст. Иероним вспомнил ту Алитею, которая сопровождала его во время предыдущего визита во дворце Неургов, как она заснула в дорожке, и как ее, спящую, пришлось переносить в постель.

— О чем задумался, эстлос?

— По-видимому, это признак близящейся старости, когда прошлое начинает побеждать настоящее.

Пан Бербелек встряхнул головой.

Румия придержала нож над лососем.

— Я тоже помню, в тот год замерз весь Рейн, перед отъездом вы посетили нас, эстлос, с дочкой и сыном. Ох, прошу прощения.

— Абель, так.

— Прошу прощения, мне так жалко.

Бербелек махнул рукой с салфеткой, вытер нею губы.

— Нет никакой причины, чтобы тебе было неприятно. Меня всегда удивляла эта форма. Что, собственно, кроется за подобными выражениями сочувствия? Ведь не сочувствие, к нему способны только самые близкие люди, с которыми нас соединяет подобие Формы. Так может, дело в том, чтобы утешить носящего траур? Может, в том, чтобы проявить уважение? Но кому? Покойному? Чужой человек приходит и говорит, как ему больно; вто время, как я прекрасно знаю, что ему не больно. И это в самый момент такого напряжения чувств: после смерти, во время похорон, все сожжения. Удивительно, как еще над могилами не доходит до драк. Собственно — когда подумаешь о таком — вот это как раз Абелю понравилось, в виде посмертной чести. Мхммм.

Девушка коснулась его ладони.

— Просто я хотела попросить прощения за то, что призвала воспоминания об Абеле.

— Но почему нужно за это извиняться? Почему я должен был бы избегать воспоминаний о нем? Разве он был преступником, плохим, мелким и подлым человеком?

После этих слов Румия слегка улыбнулась, склоняя голову набок.

— Нет, эстлос. У него были великие мечты. Он рассказывал мне…

— О чем?

— Я и подумала: сын такой же, как и отец.

— Скорее уже, наоборот, — буркнул про себя пан Бербелек.

В небольшой салон на третьем этаже освещение от пирокийных ламп не доходило, слуги внесли масляные лампы и подсвечники; в камине уже горел огонь, трещали пожираемые огнем дрова. Пан Бербелек и князь разместились в креслах, повернувшись полупрофилем к очагу, от которого расходились волны жара. Окна закрыли тяжелыми шторами. Вавилонский ковер глушил шаги слуг. Свет не добирался до противоположной стены, и там, в углах за эгипетскими амфорами и старинными франконскими доспехами росли мясистые тени. Доулос подал аристократам трубки; они закурили. Смесь состояла из пажубы, гашиша и нового, сибирского зелья. Какое-то время они молча дымили.

Забытая слугами кочерга застряла между щепками в камине, постепенно нагреваясь — князь протянул руку и тут же отвел ее, ругнувшись. Пан Бербелек наклонился, неспешно вынул кочергу, кожа на ладони даже не покраснела.

— Ах. Так. — Князь закинул ногу на ногу. — Говорят, эстлос, будто бы Лунная Ведьма влила в твои жилы Огонь.

Пан Бербелек повернул на коленях пырыкту; мертвые глаза фениксов в блеске живого огня ослепительно вспыхнули.

— Вполне возможно, она только растопила в них лед, — засмеялся он. — Но нет, это неправда. Там каждый дышит пыром, пыр протекает под веками. Это их очищает, каким-то образом выжигает все лишнее, чрезмерное, ненужное — случайные мысли, чувства и наклонности, оставляя тело и морфу без грязи. Иногда по этой причине они кажутся наивными, словно дети, иногда же — словно дети, жестокими.

— Говорят, что у тебя там есть дом.

— Мхмм?

— На Луне.

— Она подарила мне имопатру… немного земли. Как-нибудь, во время полнолуния, я покажу где это, эстлос.

— Осядешь там?

— Ты спрашиваешь меня про планы? — Пан Бербелек снова рассмеялся. — Ты же знаешь, князь, даже газеты пишут про Этхерный Флот. Будет большая война с адинатосами.

— Будет, не будет, — пробурчал Теург. — И разве кто-то знает, когда? Через год, через два, через десять, через сотню лет. Ты же сам нам рассказывал, как невозможно что-либо предугадывать с участием двух каратистов одновременно. Кто может предугадать, когда подуют благоприятные политические ветры? А прежде всего: разве не справятся они сами, без тебя? Такая куча каратистов, одна Иллея… А эти сплетни, якобы, ты должен был войти прямиком в Форму арретеса — ведь это же было бы самоубийством; хуже самоубийства — самоуничтожением, и если бы ты, эстлос…

— Чего, собственно вы добиваетесь, милый князь?

Эстлос Теург как-то странно глянул на Кратистоубийцу, щуря глаза за желто-зеленым дымом.

— Тебе известен «Гимн Падающих» Гвидона Корбубского?

— «Падая, вижу, как небо отдаляется от меня…»

— Да. «Не тот владеет, кто порождает, и не тот владеет, кто уничтожает. Владеет тот, кто может уничтожить».

— Но ведь это неправда. — Пан Бербелек процедил струйку дыма сквозь зубы. — Владеет тот, кто способен защитить от уничтожения со стороны всех остальных.

Князь пожал плечами.

— Так или иначе, сейчас они знают, что, пока ты живешь, они не находятся в безопасности.

— Ох, как раз это я понимаю. Буквально сегодня мои хоррорные перехватили очередного террориста.

— Боятся — значит, ты обладаешь властью. Ты не каратист, но способен стать против них как равный.

— Ну, не будем преувеличивать.

— Выслушай меня, эстлос. — Князь отложил трубку и склонился к пану Бербелеку, в блеске танцующего пламени его рыжие волосы сделались словно пыр. — С тех пор, как мы стали ленным владением, все время пытаемся удержать эту хрупкую независимость, балансируя на Канаде между Силами; и так столетие за столетием. После каждого изменения равновесия нам снова приходится искать способ быть независимыми. Иногда приходится платить за это, к примеру, принимая Форму Григория Понурого. Теперь мы пытаемся очиститься от нее; возможно, удастся ускорить дело, благодаря приглашенным текнитесам калокагатии. Ведь окончательной целью является свобода. Ты спросишь, что такое свобода. Свобода выбора Формы. Понятное дело, мы не сотворим аристократов из невольников — но ведь можем максимально увеличить разнообразие среди обычных людей.

— Я изумлен, князь, — с весельем заметил Кратистоубийца. — Ты говоришь почти так же, как те безумцы из секты демократов. Что сказала бы на это твоя Якса?

Теург покачал головой.

— Мы прагматики, не собираемся бунтовать здесь против естественного порядка вещей. Правление народа тоже ведь было бы своеобразным правлением аристократов, только более грязным и менее эффективным, поскольку оно требовало бы на одну ложь больше. Ведь по самому определению, аристократ — это тот, чья Форма сильнее, кто способен навязать свою волю. Демократия — это противоречие само в себе: чтобы править, должна возникнуть иерархия, а раз возникнет иерархия, не все уже будут равными. Мир, жизнь, человек — все существует благодаря установлению иерархии; равенство — это окончательная какоморфия, в которой неизбежно растворяется любая Форма.

— Но ведь ты говорил о свободе ее выбора.

— Как я уже говорил, мы — прагматики. Княжество Теургов, это небольшая страна, наверняка наименьшее суверенное ленное владение в Европе: Воденбург, пара десятков местечек, несколько сотен деревень. Но тебе известно, эстлос, каким был наш баланс торговых оборотов за прошлый год?

— С экономической точки зрения, у вас замечательное положение.

— После ухода Григория Понурого в одном только Воденбурге было сделано новых изобретений и внедрено новых текнологий больше, чем в Европе и Африке вместе взятых. К нам тянутся софистесы со всего света. Академия расстраивается в необычном темпе; я сам даю на нее деньги, так что руку на пульсе держу. Тебе известно, что она единственная во всем свете приносит прибыль? В прошлом году мы внедрили систему кредитования расходов на обучение. Мы выкупаем из умов молодежи еще не придуманные изобретения. Купцы доставляют товары через Воденбург не по причине безопасного порта, низких пошлин, хороших дорог, удобного расположения — хотя это очень помогает — но по причине наших фактур, увеличивающих после переработки стоимость материалов и сырья в два, три, четыре раза. Стекло — это наиболее известный экспортный товар. Спроси своего сообщника, эстлоса Ньюте. Впрочем, ты наверняка ориентируешься в интересах своего Купеческого Дома.

Князь выпрямился в кресле, снова забросил ногу за ногу.

— А знаешь, эстлос, что является источником этого успеха? Разнородность. Перемешанность Форм. И ведь не без причины Воденбург называют Столицей Бродяг. Кто замкнется в одной Форме, тот обрекает себя на игру удачи; зато из тысяч Форм какая-то всегда будет ближе к Цели. Вот и весь секрет: открытые настежь ворота. А что является противоположностью разнородности? Доминирование одной Формы. Униморфизм.

— Насколько я понимаю, вы не собираетесь принять предложения Эрика Гельвета?

— Будем защищаться до последнего мгновения, — кивнул эстлос Теург, после чего широко усмехнулся пану Бербелеку. — А что может дать лучшую гарантию свободы, чем официальный союз с Кратистоубийцей?

Стратегос постучал горячим чубуком по костяшкам пальцев.

— Агааа. Выходит, все-таки… Румия, правда?

Князь кивнул.

— Она является наилучшей кандидаткой. Понятное дело, если по какой-либо причине она будет не в твоем…

— Нет, нет, почему же. Я польщен, честное слово.

Воцарилось молчание. Князь уже не улыбался. Сложив пальцы домиком, он глядел на засмотревшегося на пламя пана Бербелека.

— Мы готовы к далеко идущим политическим концессиям, — медленно произнес он. — Титул, скажем, Гегемона Протектора. Если не хочешь во дворце, мог бы поселиться в Садах. Даже право наследования для твоего с Румией потомства. Если ты не отправишься на эту этхерную войну, то, скорее всего, переживешь нас всех. В конце концов, княжество было бы твоим.

— Вы, видать, и вправду отчая лись.

— Мы очень долго обсуждали это предложение между собой. Если выбор ограничивается каратистом и кратистоубийцей…

— Самое главное — сохранение разнообразия. Так.

Пан Бербелек отложил трубку, встал, потянулся. Махнул рыктой, та свистнула, оставляя в воздухе багровый след. Прошелся по небольшому салону, к двери и обратно.

Князь Теург остался у камина, следя за стратегосом из-под рыжих бровей.

— Понятное дело, ты не должен отвечать немедленно, — сказал он. — Будем ждать до последней минуты. Если хочешь поговорить с Румией…

— Я вот пытаюсь это представить, — бурчал под нос Иероним. — Румия, Воденбург, будущие дети, и так десятилетиями, подсчитываем прибыли в казну и строим здесь северную Александрию…

— Если все удачно сложится.

— Табак.

Пан Бербелек еще задержался в дверях. Вращая пырыкту в пальцах, он опустил взгляд и надолго засмотрелся на бешеный жар глаз феникса.

Только кашель князя привел его в себя.

— Я вот так подумал, — заговорил Бербелек тихо, ложа руку на дверную ручку, — что в соответствии с божественным планом, ты, князь, должен делать это предложение не мне, но Абелю, моему сыну — Абелю. Сегодня я ясно вижу, что так оно и должно было сложиться: он и Румия; из Африки он возвратился бы уже другим человеком, они подходили бы друг другу. Тогда бы ты имел протекторат крови Кратистоубийцы. Так оно было им предназначено, такова была Цель, так должно было сложиться, сейчас он должен был бы стоять рядом со мной. Но по пути что-то порвалось в основе Судьбы; случайность, разрушившая конечное будущее; мелочевка, которая стала поперек кисмета… Но мог ли я ему запретить? Мог ли его прикрыть от риска, выиграть за него жизнь? Румия вышла бы за муж только лишь за аристократа сильной Формы, более сильной, чем ее. Так что остается лишь беспомощная мудрость… Вечно оно так, с отцами и сыновьями. Спокойной ночи, князь.

* * *

— Вай, вай, прошу прощения, я думал, что ты у себя, не хотел тебя будить, эти стражники наделали шума.

— Я не сплю, поднялся еще до рассвета. Заползай, Криптон. Впрочем — я у себя!

— Хоррорные. Внизу и на лестнице… Что, ты теперь здесь живешь?

— Ну да.

Эстлос Ньюте закрыл за собой дверь и подошел к широко раскрытому окну.

— Холодно, буркнул он. — Я только что вернулся из Бурдигалы, даже и не знал, что ты так скоро приехал в Воденбург. В Бурдигале уже лежит снег. Но, для чего ты сюда перебрался?

Он взмахнул рукой, охватив этим жестом жилище с его голыми стенами и пол из черного, простого дерева.

Они находились на втором этаже старого бакхауза, которым компания НИБ не пользовалась уже около года. Купеческий Дом Ньюте, Икита те Бербелек, заключив долгосрочные договора с лунными и оронейевыми купцами, полностью взял в аренду Южные Доки, обеспечив для себя все складские площади, которые им когда-либо понадобятся в Воденбурге; сейчас они даже подрабатывали на том, что сдавали складские площади в поднайм. Кроме того, НИБ владел еще несколькими бакхаузами и в верхнем порту. Часть из них продали, часть отдали в аренду, а этот вот дом вытер Ньюте решил перестроить в приватный дом для путешественников. Правда, приоритетной эта задача не была, так что пока дело закончилось ремонтом фронтальных помещений, а этаж оставался полностью без мебели. Пан Бербелек приказал перенести сюда вещи из своего дома, но, все равно, комнаты никак не вызывали впечатления уютного жилища. Не помогали и раскрытые настежь окна, через которые влетал холодный ветер с залива: ветер, крики чаек, запахи соли и смолы, голоса моряков и портовых рабочих. Кратистоубийца сидел за придвинутым к стене секретером, оперев правый локоть на подоконнике и попивая кахву, просматривал при этом какие-то мятые бумаги. Он был в одном из своих белых африканских одеяний; иерусалимский рытер не слишком хорошо ориентировался в формах южных одежд.

Присев на стульчике рядом, он заглянул пану Бербелеку через плечо.

— Это по какому же? Греческий? Не греческий.

— Был бы так любезен… Спасибо.

— Извини. Слушай, если у тебя есть минутка времени…

— Так…

— Собственно, я собирался тебе писать, все равно нам следовало бы переговорить. Где ты держишь документы Дома? Оставил у себя?

Пан Бербелек вздохнул, отставил чашку.

— Свой бывший дом я, скорее всего, продам. Пытались уже прорваться через крышу, шатаются среди труб, разрушают покрытие.

— Убийцы?

— Ой, если бы это были только наемные убийцы…!

После возвращения в Воденбург пан Бербелек жил в своем старом доме в состоянии вечной осады. Поначалу это казалось даже забавным — кричащие под окнами дети, оставляемые безумцами пожертвования (письма, фрагменты волос и плоти, мотивные дары, какие-то уродливые фигурки), процессии журналистов, софистесов, пожираемых амбициями низких аристократов… Старый Порте практически не отходил от двери. Пришлось выставить перед домом пост Хоррора. Но это лишь ухудшило ситуацию, с таким же успехом он мог вывесить хоругвь Кратистоубийцы! Накапливались кучки молодых людей, прохожие обращались к хоррорным, соседи жаловались на настырных глупцов. На улице, выше и ниже дома, расставили свои прилавки пронырливые воденбургские купцы — измаилитские, еврейские, цыганские, индийские торгаши — на которых продавали самые фантастические сувениры: обломок лезвия стилета Кратистоубийцы, его плащ, рубиновые рукояти Четвертого Меча, бутылочки с кровью Чернокнижника, забальзамированные фрагменты его тела, мумифицированные мифические седьмые пальцы Семипалого (дюжинами), сокровища Лабиринта, портреты Лунной Ведьмы, и люди все это покупали. В базарные дни там вообще невозможно было проехать верхом или на повозке. Пан Бербелек каким-то образом все это выносил, хотя для него сделалось болезненно очевидным, что, в конце концов, придется переезжать, старый дом не был подходящей для Кратистоубийцы резиденцией, он сам уже перерос свою старую Форму. Взрослые люди не ходят в детских одежках, пожилые женщины не надевают девичьи платья. Только глупец закрывает глаза на морфу. Но каплей, переполнившей чару, оказалось нашествие демократов. Этим летом в Теургии секта активизировалась, но но на пана Бербелека обрушилась не сразу. Но как только решение было принято, от фанатиков сбежать уже было невозможно. Для них Бербелек был воплощением идеалов культа, путь к исполнению из безумных постулатов. Ведь первым условием демократии было избавление от кратистосов; аристократия всегда является помехой для построения истинных полисов. Цель Кратистоубийцы они знали гораздо лучше, чем сам Кратистоубийца. Джурджа во имя демократии! Он вырежет всех каратистов, прогонит королей — и с тех пор станет править Народ! Демократы подкрадывались под окна дома, бросали в них камешками, высылали письма, манифесты и просительные петиции, целые ящики книг авторства древних и современных философов — галиматья одна и та же. Они пытались забраться к нему в повозку, заставали на местах, проскальзывали на приемы, в которых Иероним принимал участие; один даже в дымовую трубу пролез: пан Бербелек пристрелил его, когда сумасшедший свалился в камин. Но безумцев недостаточно просто игнорировать. Три ночи назад молодая демократка устроила самосожжение под его домом, охваченная пламенем, долго визжала, разбудила половину квартала. До какой-то степени это было жалким: ведь с самого начала они предавали свои идеалы, признавая бесконечное превосходство Кратистоубийцы. Воистину, правду писал Платон: не все книги являются безопасным чтением для несформированных умов.

Кристофф только качал головой, слушая рассказ пана Бербелека.

— Я же тебе говорил. Выстрой себе имение за городом, за мной еще имеется свободный участок. Или ты сомневаешься, сможешь ли себе это позволить? Ты вообще, осознаешь размеры собственных доходов после последнего распределения паев?

— Я нанял у Панакиса бухгалтера, без мыла куда хочешь пролезет, так вот он проверяет все расчеты для меня. Ты же не станешь возражать?

— Ха, я бы и сам тебе посоветовал то же самое! Так как, будешь строиться?

— Князь хочет, чтобы я поселился у него во дворце.

— Еще лучше! — Эстлос Ньюте даже вскочил с места. — Погоди, сейчас принесу бумаги.

Он выбежал (сквозняк захлопнул за ним дверь) и тут же вернулся с толстой папкой под мышкой.

— Брр, как ты тут не мерзнешь?!

Он пододвинул стул к секретеру, разложил документы; тяжелый крест на цепи качался над ровными рядами цифр. Пан Бербелек присматривался к хердонцу, изумление смешивалось с весельем.

— Вот, погляди, — Кристофф, послюнив палец, указывал на очередные счета, — мы все просчитали. Хердон уже открывается, но, так или иначе, Пергамон тоже открыт, если Семипалому моча не ударит в голову, но с Алитеей в Эгипте и с твоими хоррорными под боком он был бы самоубийцей, так что — Хердон и Пергамон, но ты с легкостью мог бы убедить Неурга, знаю, что мог бы, только подумай, Воденбург — единственный в Европе, а ведь у нас сорок семь процентов паев в фактуре воздушных свиней Бальтазара, да еще с оронеигесем от Короля Бурь, а ведь это тоже твой дружок, хе-хе-хе, ну, сам же видишь…

— Да о чем, клянусь Шерлом, ты говоришь?

— Помнишь, сколько мы заработали на хердонской монополии? А тут ведь открываются возможности в тысячи раз большие: Луна. Луна, все ее сокровища, вся экономика и весь лунный рынок, несколько десятков миллионов душ, мы все просчитали, погляди. Во-первых, установить непосредственный торговый обмен. Мы обладаем огромным перевесом, годы занятий контрабандой, ведь ее большая часть проходила через НИБ. Такую позицию мы не можем потерять! Так вот, во-вторых: пускай Неург разрешит канцлеру открыть княжество для лунян. На портовых стенах поставим мачты для лунных ладей. Но, заметь, в настоящее время они контролируют перевозку на сто процентов, все аэростаты, способные достичь Луны, принадлежат им: эти их этхерические макины…Так что, в-третьих: нам нужно будет начать строить собственный этхерный флот. Я консультировался с софистесами из Воденбургской Академии. Они утверждают, будто бы это невозможно исполнить в земных сферах. Так что, для начала нужно будет возвести город на орбите, в сферах пыра и этхера; вот тут — держи — начальный проект, бюджет чисто прикидочный, вначале нужно будет переговорить с луня нами. Ага, а где же это та, Пепельная Дева, ну, та лысая чернавочка, что всюду за тобой ходила?

— Ей пришлось вернуться на Луну. Видишь ли, Кристофф, они не могут слишком долго находиться на Земле. То же самое касается всех этхерных макин. Всякая стихия стремится к своей сфере. Ураноиза срывается здесь из эпициклов. Лунные ладьи должны всякий раз заново настраиваться после каждого длительного визита в земных сферах. Так что умножь этот бюджет на два. Погоди-ка, покажи — мы и вправду располагаем таким капиталом?

— Можем располагать в любой момент. — Кристофф оскалил зубы пану Бербелеку. — Пройдешься по банкам, по аристократическим домам — и кто откажет Кратистоубийце? А потом еще и скажут тебе спасибо.

— Ага, так вот оно как должно выглядеть…!

— А что! — возмутился эстлос Ньюте. — Скажешь, что я предлагаю тебе плохие условия?… Вот тебе прогноз прибылей на двадцать лет. Видишь? Это твоя доля. Если все хорошо пойдет, мы сделаемся, наряду с каратистами, королями и старыми аристократами, самыми богатыми людьми в Европе!

— Богатство, ну да.

— Вот только не надо мне читать мораль! Помню, как лет десять с лишним назад ты сам меня благодарил, что научил тебя жадности.

— Но ведь это было десять с лишним лет назад.

— Так что? — взбесился Кристофф. — Хочешь сказать, что тебе наплевать на деньги?!

Кратистоубийца трахнул открытой ладонью по столешнице секретера, и эстлос Ньюте замолк, прибрал руки и съёжился на стуле.

— Успокойся, — тихо сказал пан Бербелек. — Я еще не принял никаких решений. Вижу, что какой-то наш корабль сейчас входит в порт; иди, займись-ка им. Бумаги оставь. Вечером встречаемся у Орифламме.

— Так. Хорошо. Прошу прощения.

Какое-то время пан Бербелек еще пытался читать письмо от Аврелии, даже вернулся к письму от Янны, который дошел до него с опозданием на месяц, потому что он тоже шел через Острог (в этом письме Янна так и не захотела указать причину, по которой так срочно решила разводить безголовцев в Земле Гаудата) — но все это не имело никакого смысла, он только скользил взглядом по буквам.

Мысли сами по себе сворачивали на политические головоломки, к развлечениям между каратистами, в которые за последнее время он столь крепко был ангажирован; дело в том, что уже формировался образ возможной коалиции, пустота, оставшаяся после Чернокнижника, должна была заполниться, а Кратистоубийца помогал вычертить новую карту кероса, и война с алдинатосами в этих переговорах была одной из козырных карт — те, что обещали помощь Иллее еще до падения Чернокнижника, теперь обладали лучшими позициями. Внезапно оказалось, что быть союзником Лунной Ведьмы выгодно, равно как и выгодно иметь Кратистоубийцу на своей стороне… Мысли стремились к этхерному военному флоту, собираемому на орбите Луны, к отрядам гыппырои, к Аврелии, Омиксосу и Иерокхарису, к Госпоже…

Конечно же, он знал, что разумный человек выбрал бы предложение князя или предложение Кристоффа, либо одну из тысяч безопасных альтернатив — и именно так должен поступить пан Бербелек.

Но — подумай только, Иероним — ты, который творил державы, короновал королей, разгромил империю Чернокнижника, ты, с кровью каратиста на руках, перед которым трясутся Силы — какая же Цель перед тобой сейчас? Спокойная, счастливая жизнь аристократа в этом купеческом городишке, огненноволосые детки, правление в игрушечном княжестве? Или, возможно, богатство, золото, еще больше золота, торговля, торговля, торговля — чернильные битвы, проводимые колоннами цифр.

Когда-то Кристофф подарил ему книгу кристианских писаний: по большей части, скучная история евреев и религиозные бла-бла-бла. Но не бывает книг, в которых не было бы хотя бы зерна мудрости:

Когда я был ребенком, то говорил как дитя, чувствовал как дитя, мыслил как дитя. Когда же стал мужчиной, избавился от всего детского.

Даже древние евреи знали законы Формы. Нельзя обмануть самого себя.

То есть, говорит как Кратистоубийца, чувствует как Кратистоубийца и мыслит как Кратистоубийца.

* * *

Лунарная криптомантия имела на Земле долгую и бесславную традицию, даже вавилонские астрологи не могли похвастаться здесь большими успехами. В свою очередь, лунные астрологи, более всего информированные, не имели причин (ни возможностей) предаваться наблюдениям Четвертого Лабиринта издали, так что нельзя было сослаться и на их опыт. Но пан Бербелек привез несколько старинных святилищных учебников из Библиотеки Лабиринта, разысканных для него Антидектесом Александрицем, и именно взятыми из них гравюрами он сейчас питался, наблюдая через хрустальную подзорную трубу с крыши портового бакхауза северный берег Утреннего Моря. Этой ночью как раз не было дождя, туман не заволакивал города, на небе не было туч — подобной оказии нельзя было пропустить. Подзорную трубу стратегос взял на время из Воденбургской Академии. Ее закрепили на массивном треножнике, пара доулосов перемещала бронзовые обручи, направляя оптикум в соответствии с указаниями пана Бербелека. Огни порта и кораблей немного мешали ему, потому приказал поставить с восточной стороны высокую ширму. Ветер ежесекундно дергал ее, шумно лопотал тканью, что тоже мешало. Вообще-то, в последнее время Кратистоубийцу раздражало практически все.

Кроме него и доулосов на плоской крыше располагались четверо хоррорных с заряженными жарлачами; они улеглись в углах, но графитовые доспехи даже в полном сиянии Луны не позволяли заметить силуэтов солдат.

Пан Бербелек только что послал за горячей кахвой и водкой. После двух часов наблюдений он все еще не приблизился к заключению. Он рассчитывал на то, что, может, решит сама Госпожа… Но, все равно, пан Бербелек не заснет, кошмары становились все более ядовитыми, в течение пары десятков минут после пробуждения он не мог произнести слова на любом людском языке; не хотелось ему засыпать. В Воденбурге прозвонили час ночи; стратегос вытянулся на ликотовом стульчике. Перемещения этхерных макин, приводящих в движение Лабиринт Иллеи, следовательно — и нынешняя форма Лабиринта — являлись непосредственным отражением флуктуаций морфы Госпожи. Антос Иллеи Жестокой расцветал над розовыми водами лунного моря в форме конфигурации располагавшихся на небе ураноизовых конструктов, это видели все луняне. Вся проблема состояла в правильной интерпретации этих форм. Разложенные на крыше бакхауза вокруг пана Бербелека книги содержали гравюры с картами Лабиринта, составленными в дни исключительно важных событий: великих триумфов и поражений Госпожи, рождения ее детей, смерти сына, первого нападения адинатосов и тому подобных. Пан Бербелек сидел, заложив руки на шее, ночной ветер перелистывал тяжелые листы лунных книг.

— Пожалуйста, эстлос.

Антон отодвинул стопку инкунабул и поставил рядом поднос с чашкой парящей кахвы, бутылкой пажубовки, рюмкой и солонкой.

Пан Бербелек налил себе водки, выпил одним глотком.

— Эстлос…

— В чем дело? — рявкнул Кратистоубийца на Антона, удивленный тем, что тот еще не удалился. Заметив паническое движение слуги, опомнился. — Да, Антон, слушаю?

— Если у эстлоса имеется немного времени…

— Ну, говори, говори.

Антон нервно оглянулся по сторонам, словно опасаясь того, что его подслушают доулосы или хоррорные.

— Хотел бы просить разрешения, эстлос…

— Так?…

— Я хочу жениться.

Пан Бербелек замер с наполовину наклоненной бутылкой пажубовки и рюмкой в руке, после чего расхохотался.

Антон еще более смешался. Пан Бербелек заметил, что он сейчас пытается незаметно убраться с крыши, посему, налив себе очередную порцию и отставив бутылку, махнул слуге, чтобы тот приблизился.

— Ну, чего удираешь? Если я над кем и смеялся, то над собой. Я ее знаю?

— Это двоюродная сестра одной из домашних служанок эстле Латек. Эгиптянка, сейчас мы переписываемся. И, собственно…

— Ты перебрался бы в Александрию.

— Твой дворец там, эстлос, стоит практически пустым, пригодился бы кто-то, кто присмотрел бы за невольниками.

— Ты не выдал ее имени.

Антон опустил глаза.

— Мандиса, дочь Хеппуса и Издихар, из Аблатепа.

— Мандиса, Мандиса… Это означает «Сладкая». Хммм. — Пан Бербелек перекатывал во рту щиплющую пажубовку. — Тебе известно, что Порте с Терезой останутся здесь?

— Да, эстлос.

— Это один из тех выборов, который определяет всю последующую жизнь; один из немногих, которые мы осознаем в момент принятия решения. В ту или иную сторону, — пан Бербелек указал рукой с рюмкой влево и вправо, — к такому Антону или вот такому.

— Да. Знаю. Честное слово, я все обдумал.

— Я даю тебе разрешение, даю. Сообщи мне дату свадьбы, наверняка не забуду про подарки. Не бойся, лично не появлюсь.

— Но, эстлос, для нас это было бы большой честью! Вот только…

— Знаю, знаю, под аурой Навуходоносора Кратистоубийца на свадьбе не был бы хорошим предзнаменованием. — Пан Бербелек сделал еще пару глотков холодной пажубовки. — Иди-ка сюда. Ну, иди. Встань здесь. Погоди… Вот, сейчас. Наклонись и погляди в этот окуляр. Скажи мне, что ты видишь.

Антон осторожно приблизил глаз к подзорной трубе.

— Не знаю, эстлос, какой-то узор… Я не знаю, что это такое.

— Но что он тебе напоминает. Ну, давай, первая же ассоциация.

— Сеть. Для ловли рыб. Правда, светящаяся.

— Сеть.

— Или раскаленное железо для клеймления скота и безумцев.

— О!

— Прошу прощения.

— Нет, спасибо. Тебе налить? Разогреешься. Держи.

— Кхккхх! Уфф. Можно ли спросить… ты гадаешь по звездам, эстлос?

— Ты, видно, и не поверишь, когда тебе скажу, что именно в этом и состоят занятия политикой.

— Эстлос…

— Табак. Так вот, скажи мне, Антон, какое будущее ты видишь для себя рядом со Сладкой? Не в звездах, а в собственных мечтах, в планах…

— Ну как… поженимся, у нас будут дети…

— Поженитесь, будете иметь детей — и что?

— Как: что? Не понимаю, эстлос.

— И только? Это все? — Пан Бербелек иронически усмехался. — Именно в этом, Антон, сын Порте, найдет покой, счастье и удовлетворение?

— Вообще-то, эстлос, я не думал над этим. Понятное дело, в детстве каждый мечтает о каких-нибудь сумасшедших приключениях, что он добудет славу, богатства, власть. Бог знает, чего добьется. Но ведь каждый потом становится старше. Все это сказки, а в жизни — работа и вечная усталость, и, прости, эстлос, вши в постели. А я с тобой и так увидал своими глазами больше, чем половина всех тех аристократов. Эстлос. Ребенок не понимает: может ли он спрыгнуть с этой вот высоты и не поломать себе кости, может ли он броситься на бегемота и не погибнуть, может ли он стать леонидасом, царем. Но он учится.

— Ба! Именно люди становятся леонидасами и царями, Антон.

— Знаю, эстлос. Но человек довольно быстро учится различать: кто будет царем, а кто — нет. Только маленькие дети путают доулосов и аристократов.

— Ну, ну, ты поосторожней, сам заговорил как софистес, — засмеялся пан Бербелек.

Антон отставил рюмку.

— Это все пажубовка… Ведь ее гонят в Сколиодои, правда? Выкручивает мысли и язык.

— Не будем преувеличивать, не в Сколиодои… Хотя, по сути дела, все спиртные напитки, это плоды Искривления, катализаторы межчеловеческих какоморфий…

Пан Бербелек поднялся, огляделся по крыше, перескочил над разложенными книгами. Глянул на Антона.

— Собери все это и снеси вниз.

— Эстлос.

— А когда у тебя уже будут эти твои дети и внуи, — усмехнулся пан Бербелек, — не забудь им рассказать и об этом: когда я пил ночью водочку с Кратистоубийцей на крыше, над Воденбургом…

— Со временем они научатся отличать сказки от действительности, — ответил на это антон, не глядя на пана Бербелека.

— Таак…

Форма уже была сломана, момент прошел, уже нельзя продолжать беседу в том же тоне.

Пан Бербелек спустился на второй этаж бакхауза. Подвешенные на голых стенах масляные лампы горели на четверть фитиля. Из полумрака он перешел в темноту, где захлопнул за собой двери угловой передней комнаты, той самой, которую предназначил для своего кабинета. Здесь окна были уже закрыты. Он позвал доулосов.

Иероним сбросил плащ и камзол, из оставленной на подоконнике миски выбрал холодное яблоко, откусил; рукавом шелковой сорочки оттер подбородок. Доулосы крутились за его спиной. Он глядел на огни порта, на обозначенные сигнальными огнями корабли, стоящие на якоре в заливе, на Луну, отражавшуюся в темных волнах Постепенно в комнате делалось светлее, и ночную картину заслонило его, пана Бербелека, отражение в стекле. Кратистоубийца ест яблоко.

Он уселся за секретером. Вынул из ящика новый, чистый лист шикарного пергамента. Обмакнул перо в чернилах.

ЗАВЕЩАНИЕ ИЕРОНИМА БЕРБЕЛЕКА, ЕГО РУКОЙ ЗАПИСАННОЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ОКТОБРИСА ТЫСЯЧА СТО ДЕВЯНОСТО ВОСЬМОГО ГОДА ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ РИМА.

Нет смысла драматизировать, — подумал он, присматриваясь к тому, как на кончике пера собирается черная капля, — но раз уж принял решение, не могу закрыть глаза на его последствия. Ведь правдой остается то, что, если даже мне повезет, даже если я убью кратистоса адинатосов и выживу после того — то, наверняка, не выживет пан Бербелек. Как далеко удалось нам войти вглубь Африканской Сколиодои? Леонидасы и цари, да и кратистоубийцы тоже, должны отличать сказки от действительности.

А если бы что-то и сохранилось — не пан Бербелек — осколок, отражение, тень — тогда уже, как Антон, поищет мелкого покоя и маленького счастья, медлительных мечтаний и мягких, деликатных чувств — словно снежинка, охлаждающая распаленную кожу — снежинка, Лилеи, кажется, так ее звали — прикосновение и любовь Ангелины, это он будет в состоянии выдержать — он, кто угодно. Если вообще хоть что-то останется.

Черная капля падает на пергамент.

Все будет хорошо. Но если бы что-то случилось, так распорядился эстлос Иероним Бербелек-из-Острога, называемый Кратистоубийцей:

Исполнителем завещания во всех отношениях должен стать эстлос Кристофф Ньюте. Что касается моих земных и лунных владений, денег, драгоценностей, движимого и недвижимого имущества, а так же паев в торговых предприятиях: моей единственной дочери, эстле Алитее Моншебе в девичестве Латек, поскольку она не унаследует ничего более…

Ψ

КАК ЧЕРНОКНИЖНИК

В тот день, когда она прибыла в Воденбург, на город пал первый снег, и улицы были полны холодной грязи; животные и повозки обляпывали пешеходов плотной мазью. Женщина, представившаяся на Третьем Постоялом Дворе Скелли эстле Юно ной фон Ферстек, прибыла одетой уже по-зимнему: кожаные шаль вары, нордлинговая куртка, соболиная шуба с обширным капюшоном. Женщина приказала внести весь багаж в свои комнаты, но сама туда и не заглянула. Наняла дрожки и приказала отвезти ее к дому Кратистоубийцы. Платила британскими денарами. В повозке, сбросив капюшон (волосы у нее были белее снега), нервно курила никотину.

Она удивилась, когда возница свернул к порту, но молчала. Остановились на старой каменной террасе над перегрузочной площадкой, в тени массивного бакхауза. Женщина вынула из рукава письмо, замкнутое гербовой сургучной печатью, и приказала вознице доставить его Кратистоубийце. Понятное дело, тот не был в состоянии выполнить ее указания, но передал документ одному из хоррорных, которые открыли в ответ на стук в высокие ворота бакхауза. Женщина осталась в дорожке; не говоря ни слова, она курила.

Закончила одну никотину, начала следующую, затем — еще одну, и еще; вновь повалил снег, пришлось доплатить вознице, сидевшему на козлах, завернувшись в заплатанный капот. Женщина снова надела капюшон, теперь двигались только ее руки в перчатках из оленьей кожи. По берегу гонялись друг за другом дети, бросаясь снежками и выкрикивая вульгарные стишата о Кратистоубийце, Чернокнижнике и Лунной Ведьме. Пробило полдень, с воденбургских минаретов разнесся азан, призыв к молитве для почитателей Мухаммада. Женщина ждала.

Только после седьмой выкуренной ею никотианы в боковых дверях бакхауза появился пожилой слуга воденбургской морфы. Хоррорный с жарлачом в руках пропустил его и встал на пороге. Старик подошел к дорожке.

— Эстлос просит.

Выбросив окурок в снег, женщина пошла за слугой, отправив повозку коротким жестом руки в перчатке.

Они вошли в бакхауз. Старик сразу же провел ее на лестницу. Склады зияли пустотой, в одном только боковом помещении заметила нескольких хоррорных без оружия, те оглянулись на нее, когда проходила мимо.

На втором этаже было немного теплее; она отбросила капюшон, расшнуровала шубу. Здесь стоял запах каких-то африканских благовоний. В главном коридоре высились кучи упаковок, ящиков, сундуков. Доулосы развешивали по стенам московские гобелены.

Старик постучал и вошел в дверь в конце коридора; перед этой дверью тоже стоял хоррорный. Какое-то время они молча приглядывались дуг к другу: солдат лака демонской морфы и беловолосая эстле. На графитовом нагруднике у солдата был выгравирован Ахилл, готовящийся метнуть копье.

Слуга открыл дверь.

— Проходи, эстле.

Та вошла.

Кратистоубийца стоял за покрытым бумагами столом, обернувшись к открытому на снег, порт и море окну и перелистывал толстую книгу, которую держал в левой руке.

На момент он поднял взгляд.

— Порте.

Старик поклонился и вышел, осторожно закрывая за собой дверь.

Женщина сняла шубу, бросила ее на софу, стащила перчатки, бросила их сверху на мех. Оглядевшись по комнате, пожала плечами и присела тут же. Закинула ногу на ногу, сцепила пальцы на колене.

— Что читаешь?

— Древний астрологический бред, — буркнул Бербелек в ответ. — Чего только люди не выдумают… Аристарх Самосский, Селевкос, даже Пифагор — утверждали, будто бы все планеты вращаются вокруг Солнца — можешь себе представить? — в том числе и Земля. Хотя, кое-какие вещи могут и пригодиться. Надо проверить трактат Архимеда «О подсчете песка», там он вычислял диаметр сферы постоянных звезд, но, похоже, ошибся на несколько порядков. В свою очередь, теория эпициклов Аполлония из Перга отчасти оказалась правильной, точно так же, как карты течений этхера Алквивиада из Геруи, так что…

— Где вы его похоронили?

— В Африке. В саванне, над Черепашьей Рекой. У меня есть карта, если…

— Чтоб ты вечно гнил в Шеоле.

— Зачем ты приехала?

— Сам знаешь.

Второй раз Бербелек поднял глаза от книги.

— До сих пор преследуют? Ладно, рекомендую тебя Неургу, возьмет тебя под свое крылышко, во дворец.

— Я была уверена, что благородный Кратистоубийца защитит меня, — процедила женщина.

— Ну да, у тебя талант использовать людей для собственных целей, отрицать не стану. И что ты там натворила?

— Все клевета.

— Мммм.

— Именно ты должен поверить мне, великий стратегос. Сколько человек ты уничтожил подобным образом своими секретными планами? Некоторые жертвы наверняка и сами поверили в свою вину. Но не я.

— Ясное дело. Ты — никогда.

Резким движением головы та отбросила волосы за спину.

— О, я виновата, конечно же — виновата. Что вообще отослала детей к тебе.

— Скажи это Алитее.

— Не бойся, я напишу ей; первое же, что сделаю.

— Почему же ты не поехала прямо в Александрию? Ипатия защитила бы тебя так же хорошо, если не лучше. А, ну да… ты же не уверена, не выкинет ли она тебя сразу же за городские ворота! Так что, вначале письмо. В письмах ты всегда была наиболее убедительной.

— Люди меняются, я не знаю ее нынешней Формы, — буркнула женщина в ответ. — Я — это одно, она — совершенно другое.

— Но во мне ты была уверена, так? — иронически усмехнулся Кратистоубийца.

В дверь постучали. Вовнутрь заглянул десятник Хоррора. Быстро обменялся с паном Бербелеком несколькими словами; затем низко поклонился и отступил в коридор.

Женщина встала, подошла к столу. Провела ладонью по столешнице, по картам и книгам, кончиками пальцев коснулась астролябии из ураноизы — светло-голубого вечного двигателя, обреченного на трагическую смерть… Кратистоубийца наблюдал за ней из-под опущенных век. Ближе она не подошла, он был выше нее больше, чем на пус.

— Так, — шепнула она, — теперь перед тобой падают на колени, теперь ты снова могущественный, еще более могущественный.

— Разве не такого ты меня любила? — ответил тот, так же тихо. — И, разве не потому покинула, поскольку эту морфу я потерял?

— Я тебя покинула? — Женщина сделала глубокий вдох. — Ты так это помнишь? Ты сам ушел, сбежал от нас! Четыре месяца, ты толком еще не вылечился после Колесницы, едва держался на ногах. Средина зимы, снег, мороз, а ты берешь сани и — хей! — только тебя и видели. Ты не мог выносить нашего присутствия, никого близкого, кто бы помнил тебя до Колесницы. И, вроде бы, за что я тебя любила: ведь не з твои победы, завоевания и славу. Но за то, кем ты был помимо них.

Громко захлопнув книгу, Кратистоубийца захохотал. Смех был глубокий, разносился далеко, наверняка его можно было слышать внизу, в порту.

— Ну, прямо поверю сейчас! А богачей любят помимо их золота! — Он отложил книжку, погасил смех. — Но ты не могла любить меня помимо моих побед, когда тех побед уже не было.

Женщина подняла голову, желая глянуть ему прямо в глаза, но не смогла выдержать хотя бы секунды. Перевела взгляд на море.

— Вот только сейчас нет уже даже и того «помимо», — произнесла она. — Я вижу исключительно Кратистоубийцу. Иероним Бербелек только загрязнял бы морфу.

— Вечером выпью за его несчастную жизнь.

Это снова разъярило посетительницу.

— Думаешь, будто бы Чернокнижник отпустил тебя тогда на волю, поскольку ты проявил такую силу? Что победил его? А что ты говорил мне сам? Подумай. В чем победа кратистоса? Не убийство, не уничтожение, на это способен любой невольник. Кратистос побеждает тем, что навязывает собственную Форму.

Она охватила грудь руками, словно бы холодный ветер с моря наконец-то пробился сквозь куртку.

— Я позволила тебе уйти, уехать, потому что прекрасно знала, ведь знала тебя, как никто другой, я видела, что это не Иероним Бербелек вернулся тогда из Колесницы.

— А кто же?

— Крыса, щур Чернокнижника! — рявкнула она в ответ. — Теперь же ты возрос тысячекратно.

Бербелек рассмеялся во второй раз.

— Смейся, смейся! — наступала она, уже не отводя взгляда.

Стратегос глянул на женщину с интересом, слегка наклонив голову набок.

— Они тебя терпят, — говорила та быстро, все быстрее, сливая вис тульские слова одно с другим, — поскольку нуждаются в тебе. Выбрали себе сырье, выковали для себя оружие… Хотелось бы мне познакомиться с тем кузнецом. Ты уже этого не видишь; лишь тот, кто хорошо знал тебя издавна… Я читаю газеты, все хорошенько обдумала — а теперь вижу, что была права. Ведьме против адинатосов нужен был кратистоубийца, но она знала, что любой, достаточно сильный, чтобы победить кратистоса, тем самым является слишком сильным, чтобы она могла его контролировать; так что он не пойдет на самоуничтожение, в бой, в самое сердце какоморфии, но выкроит себе богатство на Земле. Как разрешить этот неразрешимый парадокс Формы и силы? А именно так: найти несчастного в момент упадка, в мгновения слабости — и тогда навязать ему Форму. Ты поднялся и являешься тем, кем она хотела, чтобы ты стал. Но вот когда выполнишь свое задание… Тебя изгонят или убьют. Ведь одного они не в состоянии терпеть: кратистоубийцы, вечной для них угрозы; человека, о котором со всей уверенностью известно — и который наверняка знает это же о себе — что он в состоянии встать перед кратистосом, поднять на него руку, убить. Ты заноза в боку всякого кратистоса, дамоклов меч, подвешенный над головами Сил. Не будет для тебя места на Земле. Впрочем, и на Луне. Или ты ожидаешь жалости от Иллеи Жестокой? Разве когда-нибудь обещала она тебе награду, вечную жизнь в спокойствии, убежище? Нет. И не обещает. Даже если ты каким-то образом выживешь, если переживешь Этхерную Войну — они тебя изгонят, Иероним, убьют тебя.

Тот кивнул. Протянул ладонь к ее лицу, бледной щеке.

— Знаю.

Женщина отшатнулась от его прикосновения. Он же улыбнулся, уже без тени иронии.

— Ты права, абсолютно во всем права. Но пойми: такова моя натура. Я хочу этого, мечтаю об этой битве, это моя цель.

— Да что ты мне тут глупости…

— Напиши ей, как можно скорее. Может быть, даже успеешь на праздник имянаречения своей внучки. А теперь поедем во дворец, представлю тебя князю. Ты простудилась? Держи, высморкай нос. Порте! Горячей кахвы! И закрой эти чертовы окна. Пошлешь за вещами эстле в… Ты где остановилась?

Ω

ФЛОТЫ, АРМИИ, ХОРРОРЫ

Грррдуммм, рррдумммм, ггрррддуммммм — война вытекает за границы Золотых Царств, и земля дрожит под ногами чудовища.

Из Ам-Шасы и Ам-Туур, из Восточных царств и обманчивых пустынных образов, из сердца Садары — оттуда вышли армии Эгипта. Вначале — сотни, тысячи дикарей, негров наполовину звериной формы. Как наняли их, точно так же и погнали: племенами, деревням, семьями. Шли они пешком, босиком, с дротиками, щитами, луками, куррои и духовыми трубками, с кожаными мешками за спинами и на головах, при чудовищном реве варварской музыки. Затем пошли наемные войска с севера и востока, в том числе: уральские и индусские; длинные процессии повозок, животных, военных макин. По ночам дымы костров заслоняют четверть небосклона. Затем Колонна Хоррора, со всем своим обозом и всеми вспомогательными службами. Потом — войска Верхнего и Нижнего Эгипта, формации с тысячелетней традицией под древними хоругвями, веские и не-хеские мамелюки, Гвардия Анубиса, давшие клятву Навуходоносору Крокодилы. Среди них — сам Навуходоносор Золотой, скрытый за муслиновыми занавесами, в доме, колышущемся на спине белого эле фанта, сморфированного до невероятной величины, в окружении десятков других эле фантов, разрисованных в желто-коричневые цвета Эгипта, в окружении тысячи всадников на боевых зебрах, ксеврах и единорогах. Бьют барабаны, дрожит земля. Пастухи, идущие на расстоянии половины дня похода за армией, ведут громадные стада скота: мясо для армии. Войска идут через золотую саванну, оставляя за собой шириной в несколько стадионов тракт вытоптанной травы и изрытой копытами земли; отсюда сбежали все звери, они тоже бегут от наступающей войны. Войска перемещаются днем, ночами задерживается в гигантских лагерях, несколько часовых городах палаток, шатров и огня. Неспешно, но неумолимо войска направляются на юг, к Сухой Реке, к Искривленным Странам.

Из хаджджаридских городов и Ребоеума, из западных Царств вышли армии хуратов, ненамного менее многочисленные, чем эгипетские. Их тоже сопровождает Колонна Хоррора. Столь же многочисленны отряды наемных войск Народа Моря. Лигатор III Хурат лично ведет армию. В клетке из золота и шелка, надзираемый слепыми Безымянными, на платформе которую тащат шестьдесят шесть ховолов, путешествует кратистос Иосиф Справедливый. Поскольку никому не ведомо его лицо, на ночных постоях ходят сплетни о молчаливом незнакомце, проскальзывающем под звездами среди палаток и костров и прислушивающемся из тени к разговорам хуратцев. А кто произнесет в его присутствии ложь, не произнесет уже вообще ни слова. На границе света собираются гиены и шакалы, пустынные волки, по небу кружат стервятники. Но с каждым днем хуратцы замечают больше животных, которых уже не могут назвать. На южном горизонте клубятся тучи, окрашенные в злые цвета пурпура, желчи и черноты.

С востока, из глубины высохших песков Джазират аль’Араб, из страны живых хамсинов и хабубов, из под тени Аль-Кааабы, переплыв Эритрейское Море и переправившись через Нил, на Сколиодои идут армии измаилитов, князей пустыни, впервые за сотни лет объединенные под единым гегемоном племена и наполовину разбойничьи роды — сотня за сотней, за следующей сотней, закутанных в черные и белые бурки и бурнусы всадников, на дромадеров, мумиях, лошадях и зебрах, с одноствольными старинными кераунетами при седлах, в труффах, затянутых под тюрбанами столь плотно, что между складками ткани видны только глаза. Командунет Хаммуд Каср Снятый С Кола. Они грабят и разрушают попадающиеся по дороге деревушки дикарей, поселения и небольшие городки, схваченных живьем людей берут в неволю, разбивают караваны собирателей пустынной соли. Происходит несколько стычек с аксумейскими патрулями. Где-то среди этих тысяч закутавшихся в одеяния пустыни всадников скрывается старый кратистос — один из наездников, это Ефрем из Песков, Отец Брода, который играл шахматы и записывал слова кратистоса Мухаммада Пророка, в ночь смерти последнего встретившись с ним лицом к лицу, и удар которого расколол Аль-Каабу. Синева над измаилитами остается чистой, на них не упало ни единой капли дождя. За армией тащатся одуревшие джинны, на закате их видно на линии горизонта — туманы багровой пыли, грязные смерчи Ге.

Под солнцем месяца юниуса, под африканским солнцем, бредя в неподвижном воздухе, армии добираются до границы Искривления, одна за другой, в отступе четырех и семи дней, трех и пяти тысяч стадионов. Они пересекают эту границу и входят в Солиодои, насколько позволяют им какоморфические джунгли: до их ерая и чуточку дальше, пока не начинают гибнуть люди, слишком много людей. Здесь разбивают лагеря. Стратегосы ожидают атак адинатосов из глубины какоморфии, так что приказы включают возведение всех возможных в подобных условиях укреплений. Обычные топоры здесь никак не годились, но в антосе человеческих кратистосов под их ударами падают деревья, а огонь пожирает ближайшие заросли — и таким вот образом в диком сердце Африки появляются три временных поселения, города Сил, фронтовые гарнизоне на фронте Арретесовой Войны: Апореум Навуходоносора, Мыта Иосифа, Исаф Ефрема. Ибо война с тем, что Иное не заключается в уничтожении — на самом деле Иное и так не поддастся уничтожению; человек способен уничтожать только как человек. Война с тем, что Иное, заключается в том, чтобы сделать его менее иным, более человеческим. И только тогда можно его уничтожить, только таким образом.

Так что бой велся в керосе, антропоморфия против какоморфии, антос кратисосов — против Искривления. Как далеко можно было войти в джунгли? Способен ли ты уже назвать эти деревья? А этих животных? А это небо? Можешь ли ты уже пересказать свои сны? В глубь джунглей высылались отряды в десяток человек, затем, в соответствии с описанием мучающих их болезней, вычерчивали линии фронта, планы наступлений; а солдаты быстро восстанавливали морфу в горячих объятиях ауры кратистоса. Джунгли начали выкорчевывать в двух направлениях от Исака, строя дороги к центру Сколиодои. По ночам их поглощала какоморфия, днем их восстанавливали снова. Все глубже и глубже. Вокруг Мыты в ветвях деревьев появились обезьяны с Формой обезьян, на землю возвратились муравьи и термиты с формой муравьев и термитов. 13 квинтилиса адинатосы предприняли контратаку, ударив непосредственно на Апореум; быть может, они чувствовали слабость Навуходоносора. Битва длилась ночь, день и часть второй ночи. Погибло более полутора тысяч человек, еще столько же уже никогда не обрели Формы, до самой смерти не выходя из безумия. Газеты Александрийской Африки писали потом об Армии Безумцев. К счастью, сам Навуходоносор выжил. Благодаря этому, эгиптяне вообще могли вспоминать Апорейскую Битву, благодаря этому, о ней было рассказано, и ее запомнили. Газеты писали о чудищах из преисподней, отрядах метаморфичных созданий: ни зверей, ни растений, ни живых, ни мертвых; о волне взбесившегося Искривления, под ударом которой даже самые стойкие Хоррорные теряли чувства и Форму, и их охватывали неожиданные болезни и беспамятство. Некоторые из людей, выдвинутых на самые дальние позиции, совершенно потерялись в напирающей какоморфии, смешались с нею и объединили Формы; так волна набирала силу. В каком-то моменте перемешались даже стихии, Вода пришла на место Воздуха, Воздух — на место Земли, Земля — на место Огня; мир вокруг Апореум выворачивался — казалось, что перед подобным извращением уже ничто не устоит. Но тут необходимо отдать честь Навуходоносору Золотому: он не отступил, не поддался Сколиозе, его эле фанты стояли нерушимо, гегемоны отдавали с их спин сложные приказы, слова все еще обладали смыслом, команды все еще были осмысленными, армия удержала Форму армии. Здесь, в непосредственном окружении кратистоса, пыр загорался как пыр, и тело умирало как тело. Но не следовало допускать какоморфии слишком близко, более менее безопасным расстоянием были тридцать — сорок пусов. И так вот, в ходе самой битвы, спешно была разработана новая тактика, примитивная, но единственно возможная: запорный обстрел из всех пыресидер и кераунетов, с периметра шанцев, возведенных вокруг расположения Крокодилов Навуходоносора. Адинатосы, со своей стороны, если вообще применяли в этом хаосе какую-то стратегию, то настолько же лишенную изысканности: залить агрессора Искривленной Материей, залить его Искривленной Формой. Но на закате 15 квинтилиса в рядах какоморфических созданий были отмечены зачатки отрядов и первые попытки организованных военных маневров. По этому все узнали о победе Навуходоносора: Сколиодои желало сражаться как человек. Газеты написали о паническом отступлении адинатосов и о чудесном возрождении африканской природы.

Под конец квинтилиса, когда ант осы кратистосов уже въелись на десятки и сотни стадионов в глубину Искривленных Стран, в небе над Африкой вспыхнули созвездия новых звезд. Вскоре они стали видны и днем. В Апореум, Мыте и Исафе ответили, разжигая в саванне гигантские пыроглифы. Стратегосы приказали отвести войска из Сколиодои. Были прекращены всяческие работы; даже те воины, которых ставили на стражу, лишь задирали головы в молчаливом ожидании. Так прошел день, вечер и ночь. А утром небеса разверзлись.

Первый пыровник ударил в пятидесяти стадионах к югу от Мыты. Никто не увидел, как Огонь сходит из своей сферы, на синеве не осталось ни малейшего шрама после выпуска пыра. Попросту, на мгновение все небо сделалось ослепительно белым — и те, что смотрели, и вправду были ослеплены — после чего над Мытой прокатился грохот тысяч бурь, и в лагерь ударил порыв жаркого ветра, вихрь, несущий чистое архе пыра. В огне встало несколько палаток, у некоторых хуратийцев загорелись волосы и одежда. Но только они были озабочены этим; остальные глядели на юг, на джунгли пестрой какоморфии, где гипнотически медленно к небу вздымался гигантский столб темно-багрового дыма, выгибающийся сверху в форму гриба со складчатой шляпкой.

Астромеканики Госпожи работали без перерыва, в соответствии с приказами Кратистоубийцы спуская пыровник каждые час-полтора, как только успевали с подстройкой небесных сфер. Мыта, Исаф, Мыта, Апореум; Апореум, Мыта, Мыта, Апореум, Исаф, Мыта, снова Мыта, от рассвета до заката, а затем и ночью, которую всякое освобождение пыровника прожигало насквозь, оставляя на сетчатке фантом смертельного багрянца, вызывая из мягкой темноты миллионы острых словно бритва теней, пробуждая всех зверей и людей, все джунгли. Стратег осы приказали отвести лагеря на пару десятков стадионов от границы джунглей, ветер менялся ежеминутно, в любой момент из Сколиодои могла прибыть волна всепоглощающего пожара. На верхушки самых высоких деревьев были высланы ним роды, чтобы те рапортовали о распространении огня. Ночной горизонт затянуло черным дымом, звезды юга были практически невидимыми. Когда ветер дул с той стороны, запах горелого травил ноздри. На рассвете начал падать черный снег: это течения горячего воздуха принесли хлопья пепла. Из Искривления в саванну бежали звери, в одиночку и стадами, животные и создания менее конкретной Формы, все более уродливые и невозможные для описания какоморфы. Кераунеты гремели практически беспрерывно, когда люди убивали чудовищ словно во время какой-то нечеловеческой джурджи: сотни, тысячи какоморфов, выгоняемых прямиком под их стволы. Ним роды рассказывали о короне огня, окружавшей весь южный горизонт, об Искривленных джунглях, вьющихся и меняющих морфу под прикосновением пыра, словно живьем припаливаемый червяк.

Сколиодои горело.

* * *

— Госпожа.

— Покорись.

— Ты вызвала меня.

— Когда я вызывала тебя в прошлый раз, ты не прибыл.

— У меня не было времени.

— У Иеронима Бербелека не было времени. Не подходи!

— Не подхожу.

— Видишь тот камень над ручьем?

— Да.

— Разверни кольчугу.

— Тяжелое.

— Чистое ге. Но вот Форма — Форма должна быть такая.

— Кривой Меч. Ну, конечно.

— Сколиоксифос. Подними. Выше. Погляди на землю.

— Что это такое?

— Его тень. Сколиоксифос Искривляет все, даже свет. Если бы его взял в руку человек с более слабой Формой — она не осталась бы рукой. Если не можешь подвесить его, заворачивай в эту пуриническую кольчугу. Она должна выдержать достаточно долго.

— Хммм… Лезвие совершенно тупое.

— Сколиоксифос не служит для того, чтобы рассекать Материю.

— У меня есть такой же стилет…

— Твой стилет предназначен на людей. Сколиоксифос рассекает керос, неважно чья, какая морфа в нем как раз отпечатывается. Человека, адинатоса, кратистоса, бога, самого мира. Пользуйся им с величайшей осторожностью, трое великих текнитосов сошло с ума, выковывая это оружие.

Пан Бербелек размахивается Сколиоксифосом и бьет сверху в валун над ручьем. Камень растапливается, стекает в воду, там, с шипением расщепляется на тысячу огненных стрекоз, которые тут же взлетают в небо над рощей Госпожи и алой тучей пролетают через зеленый диск Земли.

— Так.

— Знаю, что тебя искушает. Лучше уже, иди.

— Ты ничего не знаешь, женщина. Можешь иметь лишь надежды.

— Софистес Антидектес считает, что ты привлекла их сознательно, именно так начался твой план возвращения власти над Землей без необходимости покидать Луны. Ты останешься здесь, но твоя морфа с такой же неизбежностью охватит царства Низа. Они были правы, подозревая тебя с самого начала. Твоя дочь, моя дочь, ты — единственная Госпожа. До сих пор я склонялся к мнению, что ты попросту используешь ситуацию, как ее использовал бы любой кратистос; не могла ведь ты знать об адинатосах, не могла спланировать того, что приходит из-за пределов постоянных заезд. Но теперь уже начинаю…

— Эта макина в небе над нами — ее перпетуа мобиле вращаются вокруг оси моего сердца, ты не успеешь еще поднять меча, как этхер перемелет тебя в архе.

— Пускай и не сегодня, но когда-нибудь я еще увижу страх на твоем лице.

— Уйди.

— Ты можешь надеяться лишь на то, что я не переживу встречи с кратистосом адинатосов. Но я ее переживу, видел свой кисмет, и говорю тебе, что выживу и вернусь, встану тогда перед тобой и…

— Уйди!

— Не знаю, когда, но в один прекрасный день, лицом к лицу…

— Прочь!

— Поблагодарю тебя за все, что для меня сделала.

— Гиерокхарис!

— До свидания, Иллея.

У нее длинные, черные волосы, слегка раскосые глаза, тяжелые и округлые груди, широкие бедра, темное лоно; похожая и не похожая на собственную дочь. У нее длинные, черные волосы, слегка раскосые глаза. У нее длинные, черные волосы. Длинные, черные. Черные. У нее были длинные, черные волосы, слегка раскосые глаза, тяжелые и круглые груди — нет, ведь не это же он видел, лишь в воспоминаниях. Теперь оглядывается, взгляд теряется в гуще приземистых пырдеревьев, уже поздно.

Но у него еще будет оказия присмотреться к Госпоже, не сможет она от него ускользнуть. Он сживает Сколиоксифос покрепче. У нее будут длинные, черные волосы…

* * *

13 секстилиса 1199 Года После Падения Рима сто тридцать пять кораблей этхера под гегемонией Кратистоубийцы покинули сферы Земли и Луны. На борту ладей находилось четырнадцать кратистосов и кратист, две тысячи сто восемьдесят семь Всадников Огня, двадцать девять самых искусных лунных астромекаников.

Говорят, что часы всего света опоздали на три секунды, когда флот покинул сферу Земли.

Говорят, будто бы Луна поменяла цвет — с розового на чуть ли не желтый — когда ее покинула Иллея Жестокая.

Говорят, что на Земле, после того, как ее покинуло тринадцать Сил, целыми неделями безумствовали страшные бури, течения в океаносе меняли свое направление, стаи рыб меняли места своего кормления, десятки тысяч землян сошло с ума, заболело проказой и раком, люди и животные появлялись на свет с дополнительными конечностями, с расщепленными позвоночниками, без самых важных органов, растения цвели и плодоносили слишком рано или поздно, а из грязи, из земли, воды и тепла начали рождаться забытые за тысячи лет чудища. Каждую ночь небо пересекали рои падающих звезд.

«Мамерута», темнее, чем доспехи Хоррора, самая крупная из лунных молей, в которой пан Бербелек разместил командование флота, имела на борту еще и пару десятков лунных астрологов. Изнутри сегментной головы моли, посредством сложнейших макин дымчатого стекла, они неустанно прослеживали за обращениями небесных сфер и возмущениями хода планет. Затем, в ликотовых астролябиях, приводимых в движение этхерными перпетуа мобиле, они пересчитывали возмущения небесной гармонии, обнаруживая астрономические точки Искривления. Так вычерчивали траекторию перемещения Арретесового Флота.

Кратистоубийца и его штабисты — гегемоны гыппырои и капитаны звездных кораблей, крысы кратистосов и софистесы Лабиринта — на основании этих данных пытались предвидеть направление последующего перемещения адинатосов, чтобы иметь возможность выбрать наиболее подходящее место для битвы. Астрологи располагали достаточно точными записями блужданий адинатосов за последнюю сотню с лишним лет. Только они не были в состоянии указать в них каких-либо регулярностей, казалось, что Искривление перемешщается через сферы этхера абсолютно случайно, то есть, хаотически — во всем этом нельзя было найти никакой осмысленности.

Чего, естественно, и следовало ожидать, тем не менее, это затрудняло организацию эффективной засады на врага. Кратистоубийца запланировал стратегию атаки, которая бы до максимальной степени использовала козыри Лунного Флота. На ониксово-зеркальных стенах Слепого Глаза внутри головы «Мамеруты» он разрисовывал орбиты, эпициклы и крутые траектории. Когда не спала, к нему частенько приходила Аурелия, присматривалась, как Бербелек рыктой с фениксами передвигает по искусственному небу искусственные планеты, керамические армады и отряды филигранных крылатых Всадников Огня. Аурелия очутилась на борту «Мамеруты» по той причине, что «Уркайя» рытера Омиксоса Жарника не вошла в состав Лунного Флота, ее направили для другого задания. Неоднократно входя в земные сферы, проведя в них сотни часов, «Подзвездная» требовала генеральной перенастройки. Поскольку же ее и так необходимо было на длительное время оставить на орбите Луны, ладья становилась естественным кандидатом для миссии, запланированной Академией Четвертого Лабиринта. Ведь должен же кто-то наконец пробиться за пределы сферы постоянных звезд, вылететь за пределы царства этхера и заглянуть в мир, невообразимый для человека, в те самые деморфические бездны, откуда прибыли адинатосы.

Раз туда полетит «Уркайя» — полетит ее гегемон, Омиксос Жарник. Раз полетит Жарник — выходит, что полетит Аурелия Кржос. Госпожа назначила для миссии своего эйдолоса. Довольно-таки быстро, при посредничестве Академии Лабиринта, добыл себе место на «Подзвездной» софистес Антидектес Александрией, что, в свою очередь, не слишком обрадовало Аурелию. Так или иначе, сейчас все ее мысли занимала близящаяся великая битва с адинатосами; вот только не было гарантий, что она выйдет после нее живой, чтобы принять участие в походе «Уркайи». Нет никаких гарантий, что битва будет выиграна, и что кто-либо из людей переживет ее.

Тем временем, «Подзведная» должна была быть перенастроена и частично переделана. Лунные софистесы приготовили планы различных меканизмов и страховок для ожидаемых неприятностей за пределами известного мира. Скорпион Жарника останется на орбите над Абазоном, по крайней мере, еще четыре месяца.

Аурелия обладала правом доступа в голову «Мамеруты», поскольку вытер Омбкос Жарник входил в состав штаба Кратистоубийцы, его каюта тоже находилась в голове черно-этхерной моли.

Всякий раз, приход гыппыреса в Слепой Глаз отвлекал стратегоса от битвы, которая разыгрывалась на стенах, пололке и на полу. Отсвет обнаженной пыровой кожи разгонял по помещению тысячи теней, хотя Аурелия постоянно помнила, что вначале следует успокоить биение сердца и дыхание. Только лишь когда Кратистоубийца, на первый взгляд, переставал обращать на девушку внимание, она могла свободно разговаривать с ним. Кроме того, она пыталась не глядеть прямо на пана Бербелека, но не подходила к нему слишком близком и избегала его взглядов.

Кратистоубийца указывал ей пырыктой нынешнее расположение Сколиозы.

— Они не спускаются в подсолнечные сферы, сейчас направляются по эпициклу Юпитера. Солнечный этхер понесет нас вот сюда, а вот здесь, под сферой Юпитера, мы развернем Цветок. Мы замкнем их там, если только они неожиданно не повернут. Но, даже если и так — этхер Юпитера очень быстрый… У нас имеются крупные шансы.

Аурелия хорошо знала принципы звездного кораблевождения, законы, которые столетиями назад выстраивались Эвдоксом, Аристотелем, Провегой, Ортой Хасаном, Борелием и другими. Вокруг Земли обращаются сферы этхера, концетрации орбит ураноизы, укладывающиеся в, более-менее, гармоничную меканику неба. Каждая сфера несет свою звезду — планету или Солнце — построенную из цефер, характерных для данной сферы, связывающих ураноизу с архее других стихий; в Солнце, например, связан, в основном, пыр. Сферы движутся с различной скоростью и под различными углами. Это движение не столь божественно совершенное, как представляли себе первые философы и астрологи, поскольку этхер не держится единого центра, практически всегда входя на дифференты, даже самые минимальные, и перескакивая на орбиты вокруг еще более высоких эпициклов. Провега прямо утверждал, что для этхера не существует чего-то такого, как «первый дифферент» — имеются только эпициклы, с отклонением и эксцентриситетом, замечаемым или не замечаемым человеческим глазом.

И вот на этих эпициклах вокруг Земли вращаются: Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн. Удаляясь от Земли, мы влетаем в сферы с различной средней скоростью. И вот корабли поднимают паруса, разворачивают крылья и — манипулируя углом их наклона, а так же используя нумерологию цефер материала, из которого они были изготовлены — они выхватывают этхер, мчащийся по орбите, по которой корабль необходимо провести. Чтобы двигаться поперек небесных сфер или напротив их, необходимо осторожно ходить галсами в эпициклах более легкого этхера. Так ходят небесные суда..

Из анализа перемещений Искривления следовало, что адинатосы тоже зависят от небесной меканики: в противном случае, Кратистоубийца не мог бы и мечтать о том, чтобы застать их врасплох и окружить в открытом космосе. Тем не менее, ему предстояло решить чрезвычайно сложную навигационную задачу.

Аурелия присматривалась к тому, как он прорабатывает на ониксовом небе очередные варианты окружающего маневра, названного Цветком. Лунный Флот должен развернуться перед Искривлением словно весенний бутон, и замкнуться вокруг адинатосов как росянка. Красота маневра заключалась в том, что после введения Флота на исходные позиции, то есть, после того, как адинатосы сойдут с более скорых эпициклов, все последующее движение как Лунного Флота, так и адинатосов, станет последствием исключительно небесной астрометрии, и Цветок должен закрыться самостоятельно, словно некая мастерская меканическая мышеловка, смертельное перпетуум мобиле. Аурелия уже была в состоянии заметить эту красоту, настолько охватила ее аура стратегоса, что она распознавала его Форму даже в том, что еще не существовало, что было всего лишь подумано. Наиболее красивым является тот план, который исполняется сам. Бог стратегосов не сотворил мира — Он всего лишь спровоцировал его для творения.

— Первая проблема, — Кратистоубийца прижимал ладонь к холодному «небу». — Как подкрасться к ним так, чтобы заметили нас лишь тогда, когда все для них будет уже слишком поздно, когда макина захлопнется? Мы не можем приближаться в плоскости эклиптики, тогда Солнце неизбежно высветило бы нас, если не на первом, так на втором обороте. Следят ли адинатосы за небосклоном? Тогда они наблюдают затмения постоянных звезд. Наш единственный шанс — это скорость. Мы свалимся на Искривление с полной скоростью пыровых цефер, этхера Солнца. Правда, софистесы и меканики предсказывают мне значительные потери после входа в сферу Юпитера, при столь резком галсе ураноиха высших орбит посечет нам крылья.

Кратистоубийца говорил, повернувшись к Аурелии спиной, подняв голову и руки, охватывающие ониксовый «небосклон» — словно бы и вправду был Атлантом этого космоса, как будто бы от его идеи и решений зависело выживание Солнца, планет, звезд. Потом Аурелии пришло в голову, что, в определенном смысле, так оно и было.

— Проблема вторая: как скоординировать удар в подобном распылении? Я не могу высылать шлюпки, слишком далеко, слишком медленно. Я не могу подавать световые сигналы, выдам себя перед адинатосами. Я должен вычертить план на дни и недели вперед, план для каждой части Флота, для короны каждого из кратистосов, и поверить, что он будет надлежащим образом выполнен вплоть до момента разворачивания Цветка.

— Никто из кратистосов не может навязать свою морфу на такие пространства, кириос. Ведь это же так, как вести битву на всей Луне одновременно.

— Знаю. А когда я войду в Сколиозу — и речи уже не будет о каком-либо командовании. Вам я помогу лишь настолько, насколько спланирую сейчас. Ты же не думаешь, что я когда-либо верил, будто и вправду мог бы ими командовать, вести в бой армию кратистосов, навязать им собственную гегемонию?

Аурелия разумно отрицала это.

— А вот вам и третья проблема, — считал эстлос Бербелек. — Как доставить их на место без столкновений по дороге? Четырнадцать каратистов и каратист в одном флоте, это ведь просто не имеет права на успех. Воистину, необходим великий стратегос, чтобы разрешить эту головоломку. Я мог бы разбросать их по еще большему пространству, но тогда уже полностью утратил бы контроль. Армад Маузалемы и Иллеи я не вижу вообще, хотя астрологи и указывают мне азимутальные звезды. Но они каждую минуту присылают мне оттуда гыппырои с письмами, требующими поспешить, чуть ли не приказами сменить курс. Всякая из Сил, естественно, желает навязать собственный план.

Всем кратистосам просто необходимо было как можно скорее вернуться, только Иллея, наверняка, спешила более всех. Другие, самое большее, на какое-то время утратят влияние в той или иной стране, тот или иной народ выскользнет из-под их Формы — но если опоздает Иллея, уничтожению подвергнется целый мир: города и рощи, фактуры и шахты, поля и леса, реки и моря вместе с тучами Луны — все это упадет на Землю. Как долго отпечаток Формы Госпожи удержится в ее отсутствие в керосе Луны? Полгода? На столько она была уверена, поскольку проверила перед тем, путешествуя по Луне и ее сфере. Но даже всякий день более того — это уже риск. Так что, если Кратистоубийца не нападет на Арретесовый Флот в течение трех месяцев, Иллея нарушит строй и повернет самостоятельно. Если же повернет она — повернут и все остальные Силы.

Так что Кратистоубийца установил очень точный срок: 13 новембриса 1199 года После Падения Рима.

— А если мы не успеем, кириос? Если они снова сменят маршрут перемещения? Если заметят нас и начнут удирать?

— Что же, во второй раз мне уже наверняка не удастся собрать таких сил, столько кратистосов под одним штандартом. Это не удастся ни мне, ни кому-либо другому в ближайшие годы. Зато адинатосы могут вести свою партизанскую войну до бесконечности: рейд на Луну, мелкие Искривления на Земле, год за годом… Если это война. Надеюсь, что, по крайней мере, Ефрем, Иосиф и Навуходоносор тем временем справятся с Африканским Сколиодои. Понятное дело, если синхронизация по времени не будет идеальной, а нет никаких причин, чтобы она была таковой. Та атака может послужить адинатосам именно в качестве предупреждения. Знаешь, на Луне есть один такой старый софистес, наверняка уже немного стукнутый, он живет в башне в Перевернутой Тюрьме, так вот он утверждает, будто бы в Форме адинатосов просто не помещается время и пространство, и если он прав, что же, они победили или понесли поражение уже в момент, когда пробили сферу постоянных звезд, в момент входа в земные сферы, это уже свершилось.

Или свершится.

Свершается. Нет, тоже нет… Свершишается.

— Что?

— Свершить без времени. Как говорить в без-времени? Как говорить в без-пространстве? Чем дольше я об этом размышляю…

Бывали у него такие провалы, случалось убегать в длительные размышления, рассуждения о каких-нибудь сложных вопросах, касающихся адинатосов, Госпожи или природы действительности, но чаще всего — касающихся всего хором; размышления, поначалу очень даже логичные, но затем становящиеся еще более логичными и еще более, пока не случалось так, что Аурелия слушала весь этот бред с легким замешательством и неудобством, молча отступая к выходу, после чего бежала из Слепого Глаза, даже пугаясь того, что прикосновение умственной какоморфии отпечатает в ней свой глубокий след. «Свершишается, говоряется, существуется, вчувствуевуется» — языковые категории нечеловеческой Формы — все это потом колотилось у нее в голове, отбивалось от размышлений. Тут ей вспоминалась сумасшедшая эстле Орланда. «Ты должна его беречь». «Берегу». Только вот как уберечь перед чем-то подобным?

День-два она удерживалась от возвращения в Слепой Глаз. Потом возвращалась, притворяясь, словно бы только мельком заглянуть из любопытства: продолжает ли он стоять там под ониксовым небом и серебряными звездами, вычерчивает ли пырыктой фрески космической стратегии. Стоял. Или не стоял — тогда она разочарованно уходила.

Столько же времени, как и в Слепом Глазу, Кратистоубийца проводил, глядя через оптикум звездной моли, засмотревшись в покрытую звездами темноту, через которую плыла «Мамерута». Иногда ему даже удавалось увидеть ближайшие корабли. Если даже и не построенные из темного этхера, из черных ураноизовых цефер, то теперь искусственно зачерненные — они были пятнами плоской тени, с расстояния более двух десятков стадионов, как правило, совершенно незаметные без помощи астролога.

Лунный Флот летел, распылившись в пространстве более десяти тысяч стадионов. Более плотный строй не был возможен по очевидным причинам. Уже покидая сферу Луны, они растянулись в астрономической процессии, пол-дюжины созвездий между авангардом и арьергардом. Со временем строй ослабевал еще сильнее; под конец, первый и последний корабль не двигались даже на волнах одного и того же эпицикла. Флот разбился на пятнадцать армад, концентрировавшихся вокруг кораблей Сил и Кратистоубийцы. Пан Бербелек пытался удержать «Мамеруту» более-менее в центре, хотя бы по причине неизбежных запозданий в коммуникации. Астрологи каждый день заново вычерчивали для него на черном стекле актуальное расположение флота, разноцветными тинктурами обозначая сложные границы антосов отдельных Сил.

Курс оставался постоянным, зато все иное в картине неба подвергалось изменениям. В чем более высшие сферы они влетали, чем дальше от Земли, тем более быстрыми — при той же самой угловой скорости — были здесь волны этхера. Если бы крылья лунных ладей могли перехватывать и придавать судам весь импульс ураноизы, тогда флот перемещался бы в полном согласии с обращениями небесных сфер (во всяком случае, настолько, насколько позволял бы ему курс на пересечение сферы). Но так не было. Картина созвездий и положение планет менялись каждый час.

Так было, пока они не прошли сферы Солнца, наибольшие изменения вызывали его восходы и заходы, когда Солнце догоняло их и перегоняло на своем эпицикле. Тогда «Мамеруту» попеременно заливали бешеные бури яркого сияния и столь же яркой черноты. Потому-то цеферы панцирей кораблей, предназначенных для плавания в наивысших сферах, всех этих одутловатых лунных молей, были такими черными: желая остаться в плоскости эклиптики, они должны были пролететь рядом с обручем Солнца, сквозь кольцо огня. Флот продолжал ускоряться, и если цыганские часы говорили правду, в настоящий момент они обладали уже половинной скоростью Солнца; сияние и мрак охватывали «Мамеруту» в 50-часовых циклах.

Пан Бербелек наблюдал феномены этхера, которые невозможно было видеть с Земли или Луны. На границе и между сферами, где этхер был наиболее разреженным, но именно там, где сталкиваются между собой и проникают один в другой эпициклы с различной скоростью и направлением — там появлялись само-живущие, самородные, псевдо-живые перпетуа мобилии. Не анайресы — но нечто им подобное. Ангелы, даймоны неба, сплетающие в своих обращениях цеферы нечистого этхера. Софистесы Лабиринта говорили, что это «уборосовые[27] цеферы»: отдельные частицы настолько длинные, с таким огромным Числом, что они включали в себя весь эпицикл — раскаленный обруч с диаметром во множество стадионов. Пан Бербелек высматривал их через затемненный оптикум со страстью охотника. Здесь, в наивысших царствах, даже даймоны обладали формой совершенных геометрических фигур.

Наблюдал он и за тем, как, после прохождения флота, на орбитах этхера образуются новые, случайные эпициклы из ураноизы, выбитой из своих извечных оборотов. Видимые пока чито слабо и исключительно в определенный момент врмени, когда Солнце освещало их под определенным углом, со временем они наверняка выростут, чтобы перехватить еще больше дисгармонического pempton stoikheion. Быть может, именно таким образом когда-то и образовались планеты — астрологам известны и такие ереси.

Он следил, глядя между ногами сквозь черный панцирь «Мамеруты», за уменьшающейся с каждым днем Землей. Воздушный шар, арбуз, яблоко, арфага, семечко, точка. А где-то в задней части головы пана Бербелека постоянно крутилась мыс лишка, словно кривой гвоздь, вбитый в основание черепа: не вернусь, не возвращусь, это уже последний взгляд.

Он наблюдал за тренировками гыппырои, за маневрами Всадников Огня в чистом этхере. На второй месяц полета Гиерокхарис, Огонь на Ее Ладони, приказал провести попытку окружающего маневра, генерального наступления, которое произойдет после замыкания Цветка, когда короны кратистосов захлопнутся вокруг Сколиозы. Гыппырои закрепили на доспехах икаросы и роем вылетели из корабля в этхер между сферами. Здесь была крайне важна координация маневра на таком громадном пространстве — подобная операция никогда еще не проводилась, ибо не было потребности реализовать в космосе столь сложных тактик, рейдов сквозь какоморфии, выставления запорных пыровников. О том, чтобы провести репетицию этого последнего маневра, сейчас не могло быть и речи, так что астромеканикам оставалось практиковать искусство молниеносных расчетов разрушительной астрометрии небес только лишь с помощью счетных устройств — абакосов и тригонометрических таблиц.

Так что, единственное, что мог наблюдать пан Бербелек сквозь затемненный оптикум, это медленный танец рытеров пыра, пространственную гармонию триплетов, эннеонов и фаланг, как они разворачивались на фоне звезд в симметричные композиции, линии и плоскости космического фронта — безмолвная поэзия военной математики. Икаросы, полупрозрачные крылья из тончайшей нумерологии, раскрывались за гыппырои на десятки, сотни пусов, по мере того, как рытеры переходили на скоростные эпициклы, более крутые траектории, и крыльям приходилось выхватывать все более плотные волны этхера. Вскоре звездное небо заполнилось раскаленными силуэтами мотыльков тени, их гигантских крыльев, вырезающих в сфере постоянных звезд угловатые пятна мрака. Согласное выполнение подобного маневра требовало необычного владения астрометрической навигацией, не только затем, чтобы гыппырои не налетали один на другого, не цеплялись за собственные икаросы, но затем, чтобы рытеры не маневрировали на одних и тех же эпициклах; в огне же битвы все это усложнится тысячекратно.

Кратистоубийца наблюдал за ними часами. К нему заходили какие-то гегемоны гыппырои, передавали рапорты. Он ратифицировал приказы Гиерокхариса. Когда над головой «Мамеруты» вращались калейдоскопы армии этхера, когда в свете мчащегося под брюхом моли Солнца вспыхивали доспехи Всадников Огня, серебристые звезды, исчезающие во мраке после одного взгляда — пан Бербелек думал: это мое войско. Вот оно мое войско, все это мои солдаты, моей будет битва и триумф либо поражение человека, и Форма мира — я, мне, посредством меня, для меня, во мне, мною…

К средине октобриса Лунный Флот начал сходить в сферу Юпитера; Цветок начал разворачиваться с геометрической точностью пифагорийского кубика. С момента отправки последних приказов входящим на свои эпициклы армадам, пан Бербелек уже не заглядывал больше в Слепой Глаз. Он выбросил карты и астролябии, отказался от совещаний со штабными офицерами. Аурелия не встречала его больше в коридорах и во внутренних помещениях «Мамеруты». Черная моль мчалась с развернутыми на стадионы крыльями, подталкиваемая к своей цели регулярными волнами этхера, и ничего больше нельзя уже было изменить, ничего придумать нового, стратегия Кратистоубийцы реализовывалась в данный момент.

Один только раз, 25 октобриса, когда, пройдя мимо каюты дяди, девушка глянула в направлении головы моли, под прямым углом к оси вращения ураноизовой ладьи, она ухватила в темном хрустале мутное отражение фигуры Кратистоубийцы. Он стоял, наклонившись, опершись лбом о стену, поднеся правую руку к лицу. Поначалу Аурелия подумала, что он кусает край ладони, именно так это выглядело; затем заметила в хрустале отражение чего-то белого, в форме небольшой трубки. Пан Бербелек прижимал ее к ноздрям. Быть может, он тоже заметил отражение Аврелии, потому что тут же опустил руку, выпрямился, повернулся и ушел энергичным шагом — высокая, широкоплечая фигура в перспективе маслянистой тени.

Больше уже Аурелия никогда пана Бербелека не увидела.

* * *

Он не мог спать. Этот вой, этот плачущий стон, всхлип, растянутый над темными камнями Луны — всякий раз он будил Акера через десяток минут. Казалось, будто бы адинатос только и ждал, когда старый софистос обретет покой во сне, как будто бы чувствовал момент начала сна — и тогда резонанс арретесовой песни заново бил в башню. Акер не спал уже несколько сотен часов. Во времена его молодости это никакой проблемы не представляло, но теперь, когда в нем брала верх морфа первобытная, животная, память тела со времен Земли, когда ритм жизни определялся скорыми восходами и закатами Солнца — теперь невозможность заснуть становилась истинным мучением. Точно так же, как от избыточного усилия устают и отказывают слушаться мышцы, так и лишенный отдыха разум тоже вырывается из под контроля.

Акер часами бродил по башне, вниз и вверх по лестницам и пандусам, по кругу в закрытых залах, от окна до окна и вокруг башни, и вокруг кратера Перевернутой Тюрьмы, вокруг Пытки, с трещащим аэроматом, натянутым на лицо, все дальше и дальше, пока Хиратии не приходилось бежать за ним и силой отводить назад.

— Он не дает мне спать, не желает позволить мне заснуть, — повторял он, а посещающие Тюрьму софистесы и стражники-гыппырои обменивались понимающими взглядами.

Хиратия находила в этом источник злорадного удовлетворения.

— Так слышишь теперь? — иронизировала она. — Теперь понимаешь? Как он страдает.

— Это ведь отзвуки битвы.

— Что?

— Взятые в клещи под аурами людских кратистосов, они сражаются за собственное выживание.

— О чем ты говоришь?

— Время и пространство, эти понятия тоже ведь принадлежат Форме человека. Так уж мы воспринимаем мир: если что-либо существует, то существует в пространстве и времени: где-либо, когда-либо.

— Выходит, и этот здесь плененный, и те, из Сколиодои Земли, и их этхерный флот — все адинатосы на самом деле находятся в одном месте? Ты это хочешь сказать?

— Нет! Не понимаешь? «Место» вообще не свойственно их Форме, не обо всех субъектах бытия можно сказать, что они где-то находятся. Где находится воображаемый тобой город, мертвые, о которых ты вспоминаешь; предметы, о которых ты думаешь, которые тебе снятся? Ни нигде, ни везде, ни тут, ни там, ни в твоей голове, ни снаружи.

— Но ведь он стонет так с самого начала, целыми годами, а битва, даже если уже и началась…

— Время — оно ведь тоже не принадлежит их Форме. Нет «начала», нет «сейчас» и «тогда».

— Выходит, что они…

— Можно ли вообще говорить: «они»?

— Акер!

— Эти песни муки… Кратистоубийца ударил его, он умирает, выходит — распадается его Субстанция. Именно потому мы вообще его видим, как бы ни видим; потому-то столь половинной, слабой Формой обладают Сколиодои Земли, потому-то они и не поглотили земные сферы. Кратистоубийца ударил, человек побеждает нечеловеческое.

Акер Нумизматик заглядывал с террасы башни во внутреннюю часть кратера, наблюдал за показаниями периферийных часов. Все легче становилось ему поверить самым безумным гипотезам. Допустим, что Кратистоубийца и вправду войдет в сердце Искривления, в самый центр Арретесового Флота, доберется до кратистоса адинатосов. Скажем, убьет его. Каковы шансы на то, что потом эстлос Бербелек вернется в то же самое место и в тот самый момент, из которого вышел, что он попадет в ту же самую Форму пространства и времени? Что не выйдет, к примеру, в мире адинатосов? Или, говоря по сути, нигде. Или же попадет сюда, в Перевернутую Тюрьму? Или же вообще, куда угодно, когда угодно…?

Чем дольше он об этом размышлял, тем сложнее было не замыкаться на страшной очевидности. Он вспомнил, с какой легкостью эстлос Бербелек вошел в кратер и вышел из него, из морфы плененного адинатоса, как она стекла по нему, практически не оставляя следа. Вспомнил он и рассказы гыппырои, как схватили этого адинатоса, как он появился на Луне, про его марш в направлении Лабиринта. Вспомнил он и самого пана Бербелека.

В конце концов, софистес сунул руку в карман и вынул старинную, тяжелую монету; повертел ее в костлявых пальцах. На аверсе — Госпожа, на реверсе — Лабиринт. Любопытство, наверняка, будет последним, что он утратит из морфы; скорее уже, он перестанет быть Акером, чем софисте сом. В последний миг он еще пытался убедить себя вернуться к привычной старости, к людской дряхлости. Только крайне трудно было ему находить убедительные аргументы, эта морфа мало уже что могла ему предложить. А может он просто-напросто не выспался… Уж лучше положиться на испытанный метод. Акер подбросил монету. Не без усилий перехватив золотую деньгу, Акер открыл ее блестящее лицо. Лабиринт.

Он оглянулся в сторону башни — никто не смотрит, Хиратия тоже куда-то исчезла. Как можно скорее, он запустил меканизм помоста, защелкивая на зубчатых колесах огромные перпетуум мобиле. В скрежете передач, полиспастов и цепей тот начал опадать к насыпи в кратере. Акер натянул на лицо маску аэромата и, сжимая в потной ладони старинную монету, встал на пандус. Даже не стал ждать, когда он остановится.

То, что не было ни облаком пыли, ни туманом, ни песчаной бурей, ни стадом анайресов, то Плененное, от которого он уже не мог отвести взгляда — неужто почувствовало его приближение? — раздулось сейчас, словно бы сделав глубокий вдох пыровой атмосферы Луны, и начало перемещаться к каменистому кургану, по склону которого скользил Акер Нумизматик.

Песнь адинатоса обретала новые силы и напряжение.

— Иду, кириос, — сопел софистес. — Иду уже.

Сухая, сожженная почва Луну хрустела под его ногами. Со стороны башни послышались голоса — еще не крики, но кто-то явно вошел только что на террасу, сейчас заметит опущенный помост, глянет в сторону Пытки. Софистес не стал оглядываться.

Стена Субстанции хаоса надвигалась на него все быстрее. Человек закрыл глаза и остановился, ожидая в неподвижности. Он не желал позволить себя обмануть эффектной какоморфии, слишком верному свидетельству людских глаз — впрочем, больше ему и не нужно будет ими пользоваться. Он дышал медленно, в ритме оборотов этхерных пропеллеров аэромата; они еще действовали. Акер размышлял над тем, распознает ли он тот момент, когда пан Бербелек заключит его в своих объятиях, приветствует арретесовым поцелуем. Почувствует ли он. Ибо, если тот, который чувствует, и то, что чувствуется, подчиняется действительно одновременной перемене…

Ну вот, мчались нетерпеливые мысли, уже весоршилось, должно было весоршиться, не слышу их криков, да и аэромат уже не шумит, погоди, а дышлу ли я сам? Воздуха, довзуха, водзуха, воозуууха — айэйх, уже не болят ноги, не болит глогова, чейсчас, лжен коцнуца, моя глогова, тлолько какже — чейчас, чейчас, потому что бузаду, я же хозател звздохнуць, котоко не тхеаэра, эхтера! Котолькобы мопонитьця, это я, есьмяесть от Блебелека, нелыплыву в невздухе — бане Бельблебле, банеблеблеблелеблебле…! Обже, нидедеде, не появицаца! Начачала исчусытывалам растрахи, а влепцикле, в ниахкакой горбите, как насобираваюца, хирио, хирио, палбы наклени, рапвда незнамо илиимеюсь их. Онжегрывзаеца, накаегде найду, пошылваю к банеблебельбелелелелекови — аккерр мня зовут! Аккер мня возовут! Я незабываець! Аллелелеле имйон уш повспоминам, в зазным адду кулунновых, так шле коблюйе. Чыяттовижу, чыйятослышу, чыйятовчуцтвуйю, неезнам. Ньйем штаку забрежных, турых натры, оборажны на квястах, шалым козможетце, шалым лисе: траз! Икъюж мыбылко хон, облаз, объяз, обумерев, сегда имиён: банбельблеблеллллелелеэллелелелелелелельеле…

леллллелелеэллелелелелелелельелелеллллелелеэллелелелелелелельелелеллллелелеэллелелелелелелельеле…

Ω

ПАН БЕРБЕЛЕК

Пан Бербелек надевает этхерные доспехи. Подходящего размера не было, лунным демиург осам ураноизы пришлось их выковать и подстроить специально по мерке пана Бербелека. На спине, под лопатками, на междуэтхерных костях были закрепленыикаросовые бутоны; стратегос чудом не сгибается под их тяжестью. Между бутонами слуги подвешивают кольчугу со Сколиоксифосом, при каждом движении рукоять трется об уже разогнанную внешнюю границу доспеха. Теперь еще круговицы, кругошлем; пан Бербелек поправляет под ним движениями бровей и губ белую маску аэромата — два шага по эластичному языку, выдвинутому из раскрытой настежь головы межзвездной моли, и он сходит на самый краешек космической бездны.

Перед ним, под ним, над ним, куда не бросишь взгляд на темное звездное пространство — битва в разгаре. Седьмой час резни в небесных сферах, от неустанного грохота сотрясается даже «Мамерута», у всех уши залеплены воском и общаются жестами; разрывающая череп какофония несется через этхер, может показаться, что дрожит сама сфера неподвижных звезд. «Мамерута» идет наискось через огонь сражения, горят рваные крылья, скрежещет и стонет кружащая конструкция, сложно удержать равновесие на гладком языке. Астролог Лабиринта в последний раз указывает азимутальные звезды, пан Бербелек поднимает руку, доулосы дергают за боковые пыросети, язык начинает вибрировать, волна жара от близкого пыровника возмущает обороты моли, кто-то выпадает из ее головы, панический вопль теряется в грохоте битвы… Пан Бербелек прыгает в бездну.

Падает. Напрягает морфо-чувствительные кости икаросов, ураноизовые микромакины меняют орбиты тяг, и крылья тут же начинают разворачиваться-расцветать, раз, два, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать две плоскости ажурной тени раскрываются за ним из мастерски сложенных бутонов, с каждой секундой — все быстрее. Через двадцать секунд он распростерся уже чуть ли не на половину стадиона; падение к центру мира, к невидимой Земле задерживается. Посредством деликатных напряжений морфы он станет теперь управлять углом наклона крыльев, выхватывая ураноизу только из тех эпициклов, которые понесут его к избранной цели.

Цель — он не спускает ее с глаз. Несколькими минутами ранее туда направились два эннеона Гиерокхариса, очищая дорогу для пана Бербелека, во всяком случае, ту ее часть, которую могли очистить; вместе с ними, под штандартом внука Госпожи, в бой отправилась Аурелия Кржос. Икаросы не одинаково темные: если хорошенько присмотреться, можно заметить тонкие узоры, вытравленные в крыльях, симметрические узлы жил алкимии аэра и Ге — различные для различных отрядов Всадников Огня. Пан Бербелек высматривает рытеров Гиерокхариса. Ага, вон там. Он проверяет положение созвездий, определяющих путь к вычисленному астрологами сердцу Искривления. Там. Он напрягает икаросы. Изменение направление полета определяет изменение высоты и громкости звука, с которым космический этхер сталкивается с этхером доспехов — самые лучшие навигаторы плывут с закрытыми глазами, вслушиваясь лишь в музыку небесных сфер.

Слева, над плечом пана Бербелека висит горящий Юпитер. Планета с размерами в половину Луны, с этого расстояния громадная словно африканское Солнце, горит уже пять часов. В нее попал рикошет исключительно мощного пыровника, из-за него на ее поверхности взорвались алкимические трансмутации, постепенно охватывая короной пурпурного огня весь Юпитер — от полюса до полюса. Этого астромеканики Госпожи не предвидели; Юпитер — это спутавшийся узел этхеро-гидоровых и этхеро-гесных цефер, никто не мог предполагать, что это все загорится. Теперь за ним тянется искривившийся хвост пламени, длиной в тысячи стадионов. Астромеканики Лабиринта явно открыли сейчас причину происхождения комет. Жар Юпитера распространяется сквозь этхер скорыми волнами, от которых икаросы морщатся и жухнут. В этих сферах и так крайне мало архе аэра, небольшой аэромат надувает сейчас в ноздри пана Бербелека едкую смесь бедных воздухом цефер.

Битва идет на пространстве сотен стадионов, так что не видна смерть отдельных солдат и разрушение каждого отдельного судна, не видны даже сами столкновения — только их промежуточные результаты. Когда сквозь этхер бьет пыровник, на мгновение цвета всего окружающего становятся обратными себе, и горячая белизна поражает зеницы. После этого приходит грохот и удар сухого пыра, сбивающий гыппырои с их эпициклов и ломающий скелеты икаросов. Астромеканики ведут обстрел вдоль границ аур кратистосов, с внешних сторон — вовнутрь захлопнувшегося Цветка. Правда, иногда математики неба ошибаются в своих подсчетах, а может это адинатосы искривляют в собственной морфе траекторию Огня, и звездная молния пробивает пространство битвы навылет, поражая людей, ведущих наступление с противоположной стороны. Сразу же перед тем, как покинуть «Мамеруту», до пана Бербелека дошло известие, что именно таким образом был поражен корабль, несущий Свято вида, вся армия кратистоса стала добычей адинатосов — пан Бербелек на мгновение обращает взгляд на созвездие Быка — именно там должны на место Свято вида войти соседствующие Силы: Короля Бурь и К’Азура. Если кто считал, будто бы удачное замыкание Цветка означает викторию, тот ошибался: если арретесовый кратистос не погибнет, подобный глубокий прорыв человеческих кратистосов в его морфу может закончиться превращением Лунного Флота во Второй Арретесовый Флот.

Тем временем, цветок замкнут уже настолько плотно, что короны кратистосов находят одна на другую, проникая в себя. Некоторые отступают, чтобы не сражаться один против другого. Курс «Мамеруты» был избран таким образом, чтобы пан Бербелек влетел в центр Арретосового Флота под антосом Госпожи.

Цветок захлопнулся так плотно, что пан Бербелек может невооруженным глазом видеть флот адинатосов, и он уже не представляется всего лишь волокнистым клубком теней на фоне звезд. С момента загорания Юпитера, пространство битвы залито шершавым, ржаво-кровавым сиянием; каждый объект обладает двумя формами: до-юпитерианской, в которой мерцает всеми оттенками багрянца; и после-юпитерианской, в которой плавится в темную массу без четких краев.

Пан Бербелек планирует в пасть карминового левиафана, левое крыло пламенно горит, правое крыло — в тени.

Флот Искривления в Форме Иллеи Коллотропийской проявляется в виде лавы геометрических китов, величиной в множество стадионов звездных рыб с округлыми челюстями из разогнанной ураноизы. Киты плюются из-под мозаичных жаберных щелей спиралями пыра, которые сжигают пикирующих на чудища гыппырои; рытеры же распарывают их брюха из магмы, делая разрезы в соответствии с параллельными эпициклами. Та же самая часть Искривленного Флота, когда проходила через антос Маузалемы, явился глазам экипажа «Мамеруты» хрустальным лесом-городом со структурой, соответствующей капиллярным линиям Маузалемы. А перед тем это был рой космических ифритов. Еще ранее — его вообще нельзя было описать.

Двадцать, восемнадцать, семнадцать стадионов, воронка звездно-рыбьей пасти нарастает перед паном Бербелеком. Понятное дело, что это всего лишь поверхность Искривления, так выглядит то, что вообще выглядит. Но пану Бербелеку необходимо добраться до самой средины. Здесь Госпожа проникла глубже всего, здесь Всадники Огня ударили самым широким клином. Убитые адинатосы (и вообще, адинатосы ли это? Может, их корабли? Были ли они убиты или только выпихнуты из агрессивной морфы?) спадают с юпитерианских эпициклов в нижние сферы. Пан Бербелек пролетает мимо тромбов подвергнутой пытке Материи, ни живой, ни неживой, ни человеческой ни нечеловеческой. А вот от гыппырои он не найдет даже трупов, убитые рытеры пыра моментально сгорают, превращаясь в облака пепла. Пан Бербелек размышляет над тем, какие из бесчисленных, секундных вспышек, пронзающих точками темноту высокого неба, означают смерть Всадника. От рытеров остаются черные крылья, тут же подхвачиваемые мчащимся этхером, и расстроенные, распадающиеся доспехи.

Один раз ему кажется, что сквозь грохот сражения и визг рассекаемой ураноизы слышит он крик гыппыреса, поворачивает голову в ту сторону — бескрылый язык пламени в форме человека спадает в Сколиозу — тррреск! — ближайший пыровник прожигает черно-алое небо — когда темнота возвращается, пан Бербелек уже не уверен, видел ли он что-либо.

Семь, шесть, пять стадионов; здесь гыппырои Гиерокхариса разогнали стаю трехосных акул, теперь на этих орбитах повисли тучи спиральных зубов из цефер всяческих стихий. Пан Бербелек пробивается сквозь облака свободных клыков с хрустом, от которого волосы становятся дыбом и слезятся глаза под маской аэромата. Всякий прокол икаросов он чувствует как щипок кожи на спине, но вскоре боль делается невыносимой. Тогда он задерживает кругоплечник и вырывает из кольчуги меч Сколиоксифос. После первого же удара туча зубьев распускается каплями в желто-зеленый туман, сквозь который пан Бербелек пролетает уже без проблем; мгла воняет протухшим маслом.

Два, один — он влетает в пасть левиафана. Справа видит вонзившееся в стенку гортани черное крыло с узором отряда Гиерокхариса, в туше адинатоса еще рычит серебристый круго-кираса ставшего пеплом рытера.

Хотя и замкнутый в звездно-рыбьем туннеле, пан Бербелек мчится все быстрее и быстрее. Здесь уже Форма Иллеи слабеет. Гортань левиафана, вместо того, чтобы сужаться, расширяется. Пан Бербелек еще больше распластывает крылья. Пролетает мимо газового осьминога в обручах кривой ураноизы. Только через какое-то время до него доходит, что это один из Всадников Огня, забравшийся слишком далеко.

Под ногами пана Бербелека грохочет очередной пыровник, астрономическая молния чистейшего Огня прорвалась сквозь тушу какого-то из левиафанов. Здесь, на человеческих глазах, Огонь плавится в густое молоко, которое широкой рекой разворачивается по небосклону и всасывается в сосок каменной свиньи, из ушей которой раздаются…

Пан Бербелек рубит башку астрокабана. Голубые перья облепляют икаросы. Молоко поет женским голосом, после каждой строки взрываясь истерическим смехом. Сияние Юпитера уже не багровое, но черное. Перед паном Бербелеком открывается этхерная мозаика пятибочных квадратов, лабиринт ураноизы, кружащей по прямым углам.

Пан Бербелек начинает считать. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девитнацать, дваинадцать, дваинацать один, двеинацеть два, двеинацеть тржи, двеинацать жчечире, двенежцаць вдзяць, нацать два десятки пцяць, пцяцьдисткпсяць, бзяць, бзяць, бзяць; ннехррошо.

Пан Бербелек плытвет сквозь прорывы шчерноты, каждый проворот несет его в более густую шчерноть, пространство, выстранство и расстранство быстро выплескиваются своими звездами; пан Барбилек пытается вы определить источник этой ослепительной тьмы, что заилила его уже до пояса, до грудти, ноги увязли сильно, он не способен пошевелить ни передней, ни задней, не прайдеть ни щагга дальше, хррруупс — лопнули кости икаросов, оторвались хрыльтья, айтхер, скютчиваетца, когда пан Блебелек стойнет от боли.

Он бьет мьечом в шчирнату, и это на мхнавение помогает, наполовину освобожденный пан Бербелек вновь направляется к водавароту этой белостяючей стъянности, откуда неустанно выблевываются цвесты. Ебо полно цвестов различной красоты, звукотканей, запахов, квасок и веса. Заокрытое и разозамкнутое одновременно, оно обманывает пана Бербелека несуществующими направлениями, иму хтелоць бы плыть цуда вцуда и заотцуда, токи плывет только в одном возможном направлении: вот новый низ, новая стредина и новый сцентыр мира. Непонятно, когда: он проплышел грданицы Форм — и чийчас падает.

Падает, падает, падает, размывамахивая руками и ныгами; Сголиоквикзыс бьет по выдзелениям без-материи; бан Блебелек разъехиватца на плету, он не способен удержать падения, падает, падает, падает; и при тым могджед взанзить Зголиохфикзыс в себя, хоцьбыто его и порубила бы, неупалобысам в жестокоздь кракрадистоса, тойки и на это нет врейменни, в боледе кржужаца в бумме банабалебелека паздедние мыцели:

— Бзець! Бзецетва! Бзейцецьи! Црицирас! Цритцитва! Чрицысетмь! Чрицытепять! Цорох! Цорохорас! Цорох тваз! Цорокотхири! Цорок стыри! Сорох мьять! Ссор рок шессть! Ссорок сем! Ссорок восемь! Соррок двять! Пятьдесят!

Он упал; кулак пана Бербелека упал в пятидесятый раз. Сражался вслепую, поскольку это было первым его инстинктом, раз ничего не думал, не осознавал и почти что не жил: только сопротивление. Сопротивление, драка, уничтожение, унижение врага. Тут же к нему вернулись мотивы, намерения и цели, все то, что требует времени на размышления, позволяющее различить то, что раньше и что потом.

Так что, вначале он поднял Сколиоксифос, а затем им ударил, уже не обнаженным кулаком, с которого был сорван весь этхер и шкура, но Мечом Деформы:

— Раз! Два! Три! Четыре!

Теперь вернулось и пространство, вернулось различие того, что бьет и во что бить, резкий и четкий раздел на пана Бербелека и весь остальной мир. Пан Бербелек сек Сколиоксифосом в атомозернистокомковостеногору…

Он отвел взгляд — теперь он был способен отделит зрение от остальных чувств — осмотрелся по сторонам. На его глазах, с каждым мгновением, проявлялись все более известные ему Субстанции — он не задумывался, как такое возможно, ему не казалось подозрительным, как под его взглядом тяжкая Сколиоза конденсировалась в Формы, которые уже был способен указать и назвать: пол, стены, окна, огонь, вода, свет, тень, пепел, шар, трубы, пирамида, пламя, волосы, звезды, крыло, решетка, перпетуум мобиле, трость, веревка, цепь, скульптура, стол, светильник, амфора, трон, шелк, ковриг, кровь.

Кровь текла все более широким потоком, смешивалась с кровью пана Бербелека, теперь он слышал нечто вроде хрипящего дыхания, наполовину звериное, наполовину меканическое, дыхание горячих мехов. В этом ритме вибрировало все помещение, плоскости, пол, на котором стоял и окружающие мозаики света и тени, и сам воздух, жирный аэр, лепящийся к горлу и носу. Это уже конец, рука болела от замахов тяжеленным Сколиоксифосом, тот, чужой, перестал хрипеть, это уже конец. За окном восходит дымящийся Юпитер, я вижу на звездном небе тени икаросов гыппырои, они все ближе и ближе, вновь тот самый момент, когда стою в комнате побежденного кратистоса. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Он глубоко вздохнул, помигал. Культей левой ладони оттерев заливающую глаза кровь, повернул голову, поднял глаза. И споследним ударом кривого лезвия пан Бербелек понял, что за выражение было на лице умирающего адинатоса.

декабрь 2002 — июнь 2003 г.

Перевод: MW — май 2010 г.

1

Апории Зенона — кажущееся противоречие при решении проблемы, логическое затруднение. Особой известностью в древнегреческой философии пользовались именно апории Зенона (например, Ахилл, который не может догнать черепаху; «летящая вверх стрела остается в состоянии покоя» и т. д.).

2

Ну не хотелось заранее помещать переводы с греческого, все-таки, многое читатель обязан додумать сам. Ладно: «κακος» — уродливый, плохой, чудовищный. Интересно, не отсюда ли «какашка»? А «μορθος» — «форма». Опять же, кто-то мог и в «Дум» играться… И еще одно. Переводчик понимает, что некоторые звучащие по-гречески у автора названия, например, «стратегос», по-русски следовало бы переводить как «стратег». Но, не будем забывать, это не наша Земля, и не «наши» греки… К тому же, звучит — как в романе фэнтези. — Примечание переводчика.

3

Гномон — солнечные часы

4

Dies Martis — День Марса, в нашем традиционном счете дней недели это вторник.

5

Диес Венерис — День Венеры, в нашем традиционном счете дней это пятница.

6

Здесь — оздоровляющей

7

Калам (арабск.) — стило писца. Каламус — скорее всего, греческое написание того же калама. Так что Хураты явно принадлежат арабскому миру. Но у Дукая может быть все что угодно… (Прим. перевод.)

8

Катаракты = пороги

9

Может, средний палец?…

10

Био — жизнь; танатос — смерть. Вот и судите: то ли Панатакис отогнал живых мертвецов, то ли смерть в виде жизни… (примеч. перевод.)

11

Примечание переводчика: в тексте зевру пана Бербелека зовут Ulga — по-польски «Облегчение»; я решил дать транскрипцию. Согласитесь, звать лошадку, даже самую экзотическую «облегчением», это как-то…

12

Аристотель был родом из города Стагира, отсюда и Стагирит (примечание переводчика).

13

Стремящиеся к совершенству (от слова «перфекция», «perfection» — совершенство) — (примечание переводчика)

14

Телеология — учение, считающее, что все в мире осуществляется в соответствии с заранее предопределенной Богом или природой целью (примечание переводчика).

15

Направление, противоположное перфекционизму.

16

Приблизительное происхождение

17

Специфические различия

18

Колба с загнутой горизонтально шейкой.

19

По-видимому, от слов: hyppos = конь; pyros = огонь (насчет же коня, не забывайте, что слово «шевалье» тоже происходит от французского слова «шеваль» — «конь»).

20

Джунг-Го, Чжун-Го — Срединное Государство, так в древности сами китайцы называли свою державу — Прим. перевод.

21

Укрепление у самых ворот крепости, обычно, круглой формы — Прим. перевод.

22

Здесь: место содержания птиц.

23

По-гречески petros = камень — Прим. перевод.

24

От греческого слова «petros» — «камень, скала» — Прим. перевод.

25

Бассейн для омовений — Прим. перевод.

26

Что-то из Библии. Толковый словарь Webster дает определение: «сексуально влекущая, бессмертная женщина».

А это уже из «Библейской Энциклопедии»:

Иезавель (имя финикийского происхождения; 3Цар 16:31, 18:4, 4Цар 9:37) — дочь царя Сидонского Еваала, жена Ахава, седьмого царя Израильского. Брак Ахава с Иезавелью положил начало падению царства Израильского. Вредное влияние Иезавели чрез ее дочь Гофолию распространилось даже на царство Иудейского. Она сразу ввела в страну Израильскую боготворение Финикийского божества Ваала (бог солнца), что охотно принял и допустил ее легковерный и нечестивый муж. Далее мы видим, что Иезавель употребляла всевозможные усилия к тому, чтобы истребить всех пророков Божиих, хотя и не успела в своем злом намерении, так как Авдий, начальствовавший над дворцом Ахава, успел скрыть сто пророков Господних в пещерах и питал их хлебом и водою (3Цар 18:1). С другой стороны, она содержала на своем собственном иждивении 450 жрецов Вааловых и 400 пророков Астарты, называемых дубравными (ст. 19). Во всем Израиле осталось только 7000 мужей не преклонявших колен перед Ваалом (19:18). Засим она грозит пр. Илии смертью в отмщение за то, что он избил ее лжепророков при потоке Кисонском. Но в самом ярком свете является пред нами эта развратная женщина в деле между Ахавом и Навуфеем, из принадлежавшего сему последнему виноградника. По умерщвлении Навуфея, в кн. Царств немного говорится об Иезавели, хотя она и пережила своего мужа и двух его преемников, Ахазию и Иорама. Впрочем, горечь ответа Ииуя, на вопрос Иорама: с мирам ли Ииуй! — Какой мир прелюбодействе Иезавели, матери твоей, и при многих волхвованиях ее? (4Цар 9:22), прямо и ясно указывает на то, какой образ жизни продолжала вести она. Затем Ииуй пронзил Иорама стрелою и отправился в Изреель. Получив о сем известие, Иезавель нарумянила лицо свое (по обычаю Востока), украсила голову свою и, смотря в окно дворца, спрашивала въезжавшего в ворота Ииуя: мир ли Замврию убийце государя своего? В ответ на это Ииуй приказал выбросить ее из окна, и брызнула кровь ее на стену и на конец, и растоптали ее (9:30). Через несколько часов, в тот же день Ииуй отдал было приказание отыскать эту проклятую и похоронить ее, так как царская дочь она, но не нашли от нее ничего, кроме черепа, ног и кистей рук. Во исполнение предсказания пр. Илии псы съели тело ее, и был труп Иезавели на участке Израильском, как навоз на поле, замечает свящ. писатель в 4Цар 9:37. Самое имя Иезавель сделалось синонимом всякого нечестия и разврата. В этом смысле оно употреблено в Откровении (2:20), именно в словах Господа, обращенных к ангелу Фиатирской церкви; но разумеется ли здесь какое либо частное лицо, или какая либо секта, как например Николаиты — неизвестно.

27

Уборос — древний ал химический символ: змея, кусающая собственный хвост.

Content

Дукай Яцек Иные песни

Яцек Дукай Иные песни

I

Α НОКТЮРН

В КУПЕЧЕСКИЙ ДОМ

Г РОДСТВО ПО ОТЦУ

Δ БОГ В ЦИРКЕ

Е СЛОВО, ЖЕСТ, ВЗГЛЯД

ε КАК ЧЕРНОКНИЖНИК

II

Z АЭРЕУС

Н ПОД СОЛНЦЕМ НАВУХОДОНОСОРА

Θ СТИЛЕТ

I ДЖУРДЖА

Κ КАК ОТЕЦ

III

Λ ШУЛИМА АМИТАСЕ

М УБРАТЬСЯ

N СВЕТ ГОСПОЖИ НАШЕЙ

Ξ ИНОЙ

Ο КАК СТРАТЕГ

IV

Π КОРОЛЬ КРЫС

Р ПРАВИЛА КАЗНИ

Σ ФЕРУС, АУРЕУС, ЭТХЕРУС

Т ТАК РОЖДАЮТСЯ ДЕРЖАВЫ

Y О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ И ЦВЕТАХ ГИАКИНТОСА

Ф ГЛАЗА ВДОВЦА

V

Х КРАТИСТОУБИЙЦА

Ψ КАК ЧЕРНОКНИЖНИК

Ω ФЛОТЫ, АРМИИ, ХОРРОРЫ

Ω ПАН БЕРБЕЛЕК

1