Хаммонд

История Древней Греции

Посвящается моим родителям

Введение

География греческого полуострова и островов

1. Общая характеристика

Климат Средиземноморского региона умеренный, ему не свойственны ни зимние холода Европы, ни летняя жара Африки. Его умеренный характер объясняется влиянием моря, благодаря которому зимой в Средиземноморье господствуют несильные западные ветры, несущие влагу с Атлантики, а летом – сухие и прохладные северо-восточные ветры, в древности называвшиеся этесийскими. Классический средиземноморский климат наблюдается в тех областях, где влияние моря ощущается сильнее всего – на островах, полуостровах и узких прибрежных низинах. Но чем дальше от моря, тем больше климат утрачивает умеренный средиземноморский характер и становится похож на континентальные климаты Европы и Африки. Следовательно, область средиземноморского климата не определяется широтой. Например, в Греции климат такого материкового полуострова, как Аттика, больше похож на климат Халкидики и Арголиды, чем соседней материковой Беотии. Так же и в пределах всего Средиземноморского региона прибрежные низины Испании, Франции, Италии и Греции имеют больше общего с аналогичными побережьями Малой Азии, Сирии, Палестины, Киренаики и Туниса, чем с соседними внутренними областями.

Область средиземноморского климата задавала направление, а также ограничивала распространение микенской культуры, а позже – финикийских и греческих колоний – приморскими районами Средиземного моря, препятствуя их проникновению во внутренние территории Македонии и Сирии, так как все эти приморские районы благоприятны для одного и того же образа жизни. Летняя засуха, наступающая после зимних дождей и солнца, обеспечивает длительный период вегетации, необходимый для созревания оливок, винограда и инжира, и способствует разведению зерновых. Преобладание солнечных дней в сочетании с мягкой зимой и теплым сухим летом стимулирует энергию населения и благоприятствует жизни на открытом воздухе. Люди, привыкшие к таким условиям на низинах Крита, Греции и Финикии, а затем вынужденные искать новые земли, естественно, обращали свои взоры на страны, благословенные средиземноморским климатом.

Рис. 1. Северо-западная Греция

Рис. 2. Северо-восточная Греция

Большую часть территории материковой Греции занимают горные кряжи. Самые высокие из них, протянувшиеся на юг вплоть до Аркадского горного плато на Пелопоннесе, находятся в зоне континентального климата. Эти кряжи, обычно покрытые лесами и кустарниками или же выветрившиеся до голых известняковых и мраморных утесов, мало заселены, но, тем не менее, играют важную роль в экономике Греции. Прежде всего на низинах, в отличие от гор, долгим засушливым летом невозможно пасти скот. Огромные стада овец ежегодно в апреле и мае перегоняют с низин в горы и осенью возвращают обратно. В горах разводят также крупный рогатый скот, коз и свиней. Таким образом, в горных областях занимаются производством мяса и молочных продуктов, которые в сочетании с зерновыми, оливками, фруктами, бобовыми и овощами с низин образуют сбалансированное питание. Кроме того, в горах добывают дерево для топлива и для строительства, в том числе сосну, кедр и кипарис, идущие на кораблестроение, и дуб, служащий источником сырья для производства краски, дубильного экстракта и желудей на корм свиньям. Жители гор, обитающие в редких деревушках и поселениях, сохраняют физическую выносливость и крепость духа, которых их сородичи с низин лишаются вследствие расслабляющего климата и уровня жизни.

Основная часть населения сосредоточена на низинах, в крупных селах и городах и занимается сельским хозяйством, рыболовством и торговлей. Плодородные равнины многочисленны, но невелики по размерам, и общая доля обрабатываемых земель в Греции ныне составляет лишь 18 процентов ее площади, а в древности была еще меньше. Соответственно, земель, пригодных для обработки, всегда было недостаточно, так как выращиваемые на них зерновые являются важнейшим продуктом питания. В отличие от горных областей греческие низины весьма плодородны, густонаселенны, пользуются всеми выгодами умеренного климата и обеспечивают легкий доступ к морю. Цивилизация на низинах развивалась гораздо активнее, чем в горах. Но всякий раз, когда равнинное население обнаруживало склонность к упадку, горцы Аркадии, Ахеи, Этолии и северной Греции брали над ними верх благодаря большей энергичности и жизнестойкости.

В течение всей истории Греции равнинные жители испытывали давление со стороны горцев. В горных областях постоянно скапливалось избыточное население, которое искало себе заработок и средства к существованию на низинах. Время от времени более бедные северные племена, привлеченные теплым климатом и сельскохозяйственным потенциалом равнин, устремлялись на юг. Но низины, имея небольшую площадь, сами страдали от перенаселения; их избыточное население, привыкшее к средиземноморскому климату и образу жизни, отправлялось за моря, в страны с аналогичными условиями. Этот цикл не раз повторялся, хотя и не шел непрерывно, в исторические времена – не только в древности, но и в нашу эпоху.

Эгейское море – наиболее благоприятная область Средиземноморья в смысле климата и расположения. Умеренно жаркое лето длится здесь дольше, зима мягче, море богато рыбой, из которой важнейшее промысловое значение имеет тунец. Эгейское море со всех сторон окружено сушей, кроме юга, где цепочка островов отделяет его от собственно Средиземного моря. Его воды особенно благоприятны для мореплавания в летние месяцы с их регулярными утренними и вечерними бризами у побережья и постоянными северо-восточными этесийскими ветрами в открытом море. Среди множества островов земля практически никогда не исчезает из виду. Днем всегда отличная видимость, по ночам ярко светят звезды, а бесчисленные островки и бухточки обеспечивают защиту во время бурь. Приливы здесь слабые, течения почти отсутствуют, а небольшое судно можно спокойно оставить у берега на отмели. Таким образом, Эгейское море летом является естественной колыбелью для примитивного мореплавания. Но греки, тем не менее, опасались коварства моря, так как в окруженных сушей водоемах без предупреждения налетали шквалы, а подветренные берега зачастую оказывались крутыми и скалистыми. Зимой с ее частыми штормами плавание становится крайне опасным. Даже современный каик, оборудованный навигационными приборами и способный идти против умеренного ветра, зимой редко выходит в море.

Ионическое море, омывающее западное побережье Греции, в какойто мере схоже с Эгейским морем. На побережье обеспечивают укрытие Коринфский, Амбракийский и Орикский заливы (ныне залив Влёра), а вдоль берега тянется цепочка островов с многочисленными гаванями. Здесь в летние месяцы прибрежные бризы также благоприятствуют мореплаванию вплоть до Адриатического моря. Но вход в это море, расположенный между островом Керкира, Орикским заливом и «итальянским каблуком», считается опасным из-за северо-восточных этесийских ветров, которые гонят высокую волну по узкой и длинной Адриатике. Однако древние мореплаватели считали прямой путь от Коринфского залива к Сицилии или Италии еще более опасным. К югу море лишено островов и открыто как для штилей, так и штормов. Корабли в те времена почти никогда не ходили этими водами в Африку. Они предпочитали следовать вдоль цепочки островов к Азии, а оттуда вдоль побережья Сирии и Палестины к Египту.

Сразу же за изобретением мореплавания контакты между средиземноморскими странами начали осуществляться в основном по морю.

Рис. 3. Юго-западная Греция

Рис. 4. Юго-восточная Греция

Путь по суше в большинстве случаев оказывался слишком кружным и тяжелым. По Ионическому и Эгейскому морям пролегали основные маршруты с востока на запад и с севера на юг в Восточном Средиземноморье, так как благодаря многочисленным островам и изрезанной береговой линии в условиях примитивного мореплавания они были безопаснее, чем открытые просторы южной части Средиземного моря. Эгейский регион в различные периоды истории видел расцвет различных центров, которые своим возвышением были обязаны главным образом не естественным преимуществам, а географии торговых путей. Когда богатейшим государством Средиземноморья был Египет, возвысились Кипр, Крит и южная Арголида. Когда сфера торговли расширилась на все Западное Средиземноморье и Черное море, торговым мостом между западом и востоком стал Истмийский перешеек, а важнейшими центрами обмена – прилегающие государства: Эгина, Коринф и Афины. В эллинистическую и римскую эпохи, когда использовались ресурсы восточных стран, на первое место вышли Александрия, Кипр и Родос. Во времена турецкого владычества ведущую роль играли жители островов в центре Эгейского моря. Таким образом, вплоть до развития пароходства, Эгейское море являлось важнейшей узловой точкой торговли между Европой, Азией и Египтом.

Главные сухопутные коммуникации Европы проходят в стороне от Греции. Даже при перевозке товаров из Северной и Центральной Европы на юг через Средиземное море в качестве отправных точек всегда выбирают более удобные Марсель и Венецию либо Черное и Мраморное моря. На Балканском полуострове главный путь из Центральной Европы, проходящий по долинам рек Моравы и Аксия (Вардара), приводит к Эгейскому морю в Македонии на берегу залива Термаикос, не заходя на Греческий полуостров. Лучший сухопутный маршрут с восточного берега Адриатического моря к Пропонтиде (Мраморному морю), пересекая Балканский хребет около Лихнидского (Охридского) озера, ведет в Македонию и следует вдоль побережья Фракии к Византию. Таким образом контроль за сухопутными коммуникациями на Балканах, а также за важнейшим выходом Балканских стран к морю находится в руках Македонии. Преимуществами ее положения воспользовались великие македонские цари и римляне периода республики. Итак, Македония находится в центре коммуникаций Греции с материком. Однако греческим государствам никогда не удавалось полностью покорить Македонию, и в итоге они так и не стали военной силой, способной доминировать на Балканском полуострове. Вместо этого они в поисках богатств и власти обратили свои взоры за море.

На самом Греческом полуострове главным препятствием для сухопутных сообщений является южный отрог главного Балканского хребта. Один кряж образует водораздел между Македонией и Албанией, а широкая полоса параллельных горных кряжей, идущих на юг от Пинда к Орейе на западе и к Парнасу и Геликону на востоке, отделяет восточную Грецию от западной. Эта область имеет собственную речную систему. К югу от Коринфского залива хребет продолжается высокими вершинами Аркадских гор (Эриманф и Киллена) и оканчивается тремя кряжами: это Эгалей, Тайгет и Парнон. Пересечение этого горного пояса крайне затрудительно. Перевалы редки и высоки. Путнику, движущемуся с восточного побережья на западное, нужно преодолеть не один, а несколько водоразделов. Соответственно, сухопутные маршруты с востока на запад важны лишь для местной торговли и как стратегические пути. Переправлять товары гораздо легче по морю.

Сухопутные коммуникации между северной и южной Грецией стягиваются к бутылочному горлышку Истма, проход по которому еще сильнее сужен из-за массива Геранья. Покинув долину Эврота на Пелопоннесе, путешественник должен перебраться через гору Парнон на Аргосскую равнину, по невысокому перевалу у Немеи выйти к Коринфу и далее к Истму. Оттуда на север ведут два главных пути. Один следует по западной части Греции, где горные гряды тянутся параллельно побережью, через невысокий перевал из Эниад к Орику. Путешественник следует по длинной низине (включающей озера Акарнании) к Лимнее и Амфилохийскому Аргосу, а затем по узкому кряжу, поднимающемуся над Амбракийским заливом, в Амбракию и Эпир; далее он пересекает несколько вытянутых параллельно побережью долин через Додону и Атинтанию и спускается в долину Аоя (Вьосы) в сторону Аполлонии или поворачивает на запад к Орикскому заливу. Другой путь на север начинается от Истма и проходит по восточной стороне полуострова, где второстепенные кряжи идут не параллельно, а под прямыми углами к основному хребту. Эти кряжи делят восточную Грецию на множество номов, определяя направление рек, текущих на восток, к Эгейскому морю, и являются препятствием для путешественника, движущегося на север от Истма к Македонии.

Из этих двух путей восточный более труден. Но он гораздо важнее западного, поскольку соединяет стратегически важные Истм и Македонию. Ни тот ни другой путь не годится для перевозки товаров. Почва здесь в основном каменистая, а холмы скалистые, что затрудняет передвижение лошадей, которых в древние времена не подковывали. Вьючными животными служили пони и мулы, а для пахоты чаще применяли быков, чем лошадей. Даже в наше время колесный транспорт мало используется, за исключением шоссе и низин. В древности дорожная сеть была развита в отдельных областях, таких, как Арголида, Аттика и Македония, а главная дорога проходила по Истму. В остальных же местах товары доставлялись в основном на вьючных животных, и любую торговлю на дальние расстояния было проще и дешевле осуществлять морем.

Описанные нами особенности Греции верны почти для всех номов материковой Греции и многих островов. Можно сказать, что каждый ном представляет собой поперечный разрез Греции, включая нагорье, низину и побережье. Например, в Лаконии, Аттике и Акарнании имеются плодородные равнины и оливковые рощи в низинах, так же как и летние пастбища и заросшие лесом горы. То же справедливо и для таких островов, как, например, Кефалления, Крит и Родос. В каждом номе и на многих островах зачастую есть несколько небольших равнин, каждая окружена собственными нагорьями и низинами. Каждый ном или остров, и даже более мелкие области в их границах, самодостаточны в смысле производства продуктов первой необходимости. Эта особенность благоприятствовала возникновению многочисленных государств, которые в основном могли сами обеспечивать себя важнейшими товарами.

Сами номы резко различаются по характеру и ландшафтам, отчасти под влиянием климатических факторов. Влажные западные ветры приносят дожди в основном на западный склон главного водораздела, который образует центральный хребет полуострова, и благодаря этому в Амбракии выпадает 1082 мм ежегодных осадков, в Пагасах – 549 мм, в Патрах – 673 мм, в Афинах – 406 мм, в Элиде – 858 мм, а в Тиринфе – 508 мм. Поэтому в западной Греции более густые леса, лучшие пастбища и не такое яркое солнце, как в восточной Греции. Кроме того, на греческих низинах становится все жарче по мере продвижения на юг; температуры достигают максимума на обращенных к югу равнинах Мессении, Крита и Кипра. Наконец, благодаря влиянию моря на островах и в полуостровных районах материка более умеренный климат, чем в других номах Греции.

Геологическое строение Греции также не отличается единообразием. Главный водораздел материка состоит отчасти из известняков и отчасти из вулканических пород, особенно темно-зеленого змеевика, который спорадически встречается и на некоторых островах Эгейского моря, например на Эгине, Милосе, Фере и Нисиросе. Второстепенные хребты западной Греции известняковые; эта формация полукругом продолжается по внешним островам Эгейского моря от Крита к Родосу и далее к прилегающему побережью Малой Азии. Второстепенные хребты восточной Греции состоят частично из известняков и частично из кристаллических пород, в том числе мрамора и различных минералов; продолжаясь, эти хребты образуют острова центральной части Эгейского моря и противоположный берег Малой Азии. Между этими хребтами и аллювиальными равнинами пролегают пласты флиша (общее наименование песчаников, мергелей, сланцев и конгломератов). Эти пласты, холмистые и покрытые плодородным детритом (обломочным материалом), в восточной Греции шире, чем в западной, и благодаря им на некоторых островах Эгейского моря есть места, пригодные для земледелия. Влияние этих факторов будет проиллюстрировано в нижеследующем обзоре областей Греции.

2. Номы и острова

Внутренние области Эпира орошаются реками Аой (Вьоса) и Арахт, которые зарождаются в центральном массиве хребта Пинд у горы Лакмон. Здесь преобладает континентальный климат, население отличается здоровьем. Благодаря горам и обильным дождям много лесов и пастбищ, но обрабатываемые земли редки; в древности эта страна славилась скотом, овцами, лошадями и козами. В центре страны плато Додона. Здесь главный путь из Амбракии к Орику пересекается с дорогой на восток через гору Лакмон в Фессалию. С запада от хребта Пинд находятся четыре высоких известняковых кряжа параллельно береговой линии, отрезая внутренние области от Ионического моря. Непосредственно к морю выходят лишь плодородные равнины Бутрота и в низовьях реки Ахерон, а также небольшая равнина по реке Тиамис. Эти равнины благодаря средиземноморскому климату дают большие урожаи оливок и зерновых, которые пользуются спросом во внутренних областях, и поэтому население равнин почти не ведет морской торговли. Самая богатая область Эпира прилегает к северному побережью Амбракийского залива. Для нее характерны высокая влажность и мягкие зимы, и потому здесь обильны посевы зерновых, оливковые рощи, фруктовые сады и пастбища, а также богатые рыбой лагуны. Это естественный рынок сбыта для продукции центрального Эпира, и торговый оборот портов здесь самый большой на всем западном побережье.

К восточному берегу Амбракийского залива выходит небольшая прибрежная равнина и покрытые густым лесом холмы Амфилохии, сложенные из песчаника. Они дают древесину и служат убежищем диким свиньям. Стратегическое значение Амфилохии заключается в контроле над путями из Эпира на юг. Акарнания, расположенная на полуострове, где средиземноморский климат сочетается с обильными дождями, богата пастбищами и плодородными равнинами вокруг Страта и Эниад. Известняковые кряжи своим строением напоминают хребты Эпира и тянутся на юг к Коринфскому заливу. Акарняне не занимаются мореплаванием. Как и эпироты, они зачастую отстают в культурном и политическом развитии.

Границы Верхней Македонии образованы высокими горными хребтами. Ее обширные плато, сложенные флишем, отделяются друг от друга менее высокими кряжами и имеют сток либо в озера, либо в реки Аксий, Лидий и Альякмон, которые пробиваются сквозь кольцо гор, окружающих плодородную равнину Нижней Македонии, и впадают в залив Термаикос. Климат Македонии континентальный, ему свойственны суровые северные ветры зимой и сильная жара летом. И климатом, и ландшафтами Македония более схожа с Балканскими странами, чем с Греческим полуостровом. Благодаря обилию леса, скота, лошадей, овец, зерновых и виноградников ее население, закаленное крестьянским трудом, более велико, чем в любой другой области Греции. Торговые пути из глубины страны сходятся на прибрежной равнине. Лучшие гавани на побережье залива Термаикос расположены на полуостровах Халкидики, имеющих средиземноморский климат; их продукция – оливки, фрукты и лес, пригодный для кораблестроения.

Доступ в Фессалию, отделенную от Македонии высоким пиком Олимпа и более низким Камбунийским кряжем, осуществляется с севера либо через Темпейскую долину, затененную платановыми рощами, либо по перевалам к западу от Олимпа. Широкие равнины Фессалии окружены кольцом гор; самые низкие из них отделяют равнины от моря, и вследствие этого реки текут на север, впадая в Пеней, орошающий Темпейскую долину. Климат равнин континентальный, так как массивы Осса и Пелион препятствуют влиянию моря, но зимы здесь не так суровы, как в Македонии. Богатые почвы равнин способствуют обильным урожаям зерновых и большому поголовью породистых лошадей, скота и овец, которые пасутся летом в основном в предгорьях и на альпийских склонах северо-западной Фессалии. Равнины делятся предгорьями на четыре области с центрами в Ларисе, Трике, Арне и Фивах. Кристаллические хребты Магнесии богаты лесом, пастбищами, оливками, фруктами и орехами. Плодородные прибрежные равнины Фтиотиды имеют средиземноморский климат и соответствующее хозяйство; они выходят к закрытому со всех сторон Пагасскому заливу и Эвбейскому проливу. Хотя в горах растет лес, пригодный для кораблестроения, фессалийцы классического периода были сельским народом, не занимавшимся вывозом своей продукции.

Кратчайший путь на юг проходит по высокому перевалу через гору Отрис. Более долгий путь, начинаясь от Гала, проходит по побережью. Оба они выходят на аллювиальную равнину Малиды, плодородную и отличающуюся мягким климатом. Протяженная долина реки Сперхей тянется через холмистые Энианию и Этею, где преобладают пастбища. От истоков Сперхея начинается трудный путь на запад в Амфилохию, пересекающий горный пояс.

Проход в центральную Грецию преграждают хребты Эта и Кнемис. Самый легкий путь проходит по побережью через узкие «ворота» Фермопил и продолжается через Локриду, узкую холмистую полосу с плодородными равнинами в Тронии и Опусе, выходящими к Эвбейскому проливу. Внутренний путь ведет к высокому отрогу Эты и выходит на небольшое плато Дориды, где лежат истоки Кефисса. От этого голого, сурового плато на юг ведут два пути: один через Амфиссу к Коринфскому заливу, а второй по долине Кефисса в Фокиду. Ландшафт Фокиды определяется горным массивом Парнас, поднимающимся над узкой долиной Амфиссы на западе и протяженной плодородной долиной Кефисса на востоке. Его более высокие склоны поросли хвойными лесами и пригодны для летних пастбищ, но предгорья пустынные или покрыты колючим кустарником. Южная сторона Парнаса отвесными утесами возвышается над тянущимся с запада на восток ущельем, по которому проходит путь из Левадии к Коринфскому заливу. На северной стороне ущелья у подножия утесов находятся священные Дельфы, контролирующие западный участок пути, который здесь спускается через обширные оливковые рощи Крисы к Итее. Между ущельем и заливом простирается область изрезанных, труднодоступных известняковых гор. Самая богатая часть Фокиды – обильно орошаемая долина Кефисса с плодородными землями и хорошими пастбищами; ее города расположены на самых крайних отрогах Парнаса.

В Беотию, со всех сторон, кроме юго-востока, окруженную горами, можно попасть по узкой долине Кефисса. Ее обширные и плодородные равнины, как и в Фессалии, летом выжжены солнцем, зимой же обильно увлажняются. Две основные равнины отделены друг от друга невысоким кряжем – отрогом горы Геликон. На этом кряже построены Фивы. На богатой северной равнине с центром в Орхомене лежит озеро Копаис, в которое впадает Кефисс. Дно озера известняковое, изрыто туннелями; когда они прочищаются, озеро мелеет. Южную равнину с плодородной почвой пересекает река Асоп, которая протекает по Аттике и впадает в море около Оропа. В древности Беотия славилась зерном, лошадьми, скотом и овцами. Ее население не занималось мореходством, хотя эта страна выходит к Эвбейскому проливу и Коринфскому заливу.

За хребтами Киферон и Парнес начинается полуостров Аттика с типичным средиземноморским климатом. Его иссушенная каменистая земля лучше всего подходит для разведения оливок; меньшее значение имеют виноградники и инжир. Центральную равнину вокруг Афин ограничивают три отдельные горы: Парнес с хвойными лесами и отдельными летними пастбищами на известняковых вершинах, Пентелик, испещренный мраморными карьерами, и Гиметт, на голых западных склонах которого встречается тимьян и другие медоносные травы. С центральной равнины легко попасть на небольшие равнины Элевсина, Марафона и Месогеи; на первой выращивают пшеницу, на остальных – ячмень. Нижние склоны гор и холмистые побережья поросли вечнозелеными лесами, в которых преобладает низкорослая средиземноморская сосна, служащая источником смолы. Малопригодная для земледелия и скотоводства, Аттика обладает серебряными рудниками в Лаврионе и естественными гаванями, выходящими в Саронический залив и к Кикладским островам. Прибрежная дорога из Элевсина ведет в Мегариду. На небольшой прибрежной равнине ниже Мегары (построенной на голом известняковом выступе) выращивают зерновые и овощи. Внутренняя равнина Мегариды богата виноградом и оливками, а в ее холмистых областях находятся скудные пастбища и леса. Мегарида важна в стратегическом отношении: по ее территории проходит основная дорога из Беотии на Пелопоннес, в Саронический и Коринфский заливы выходят гавани, пригодные для небольших судов.

Вышеописанные номы имеют естественные границы. Между западными и восточными номами тянется горный кряж, центральный массив которого образован горой Лакмон. К северу от этой точки высокие горы сложены преимущественно из змеевика, богаты источниками и покрытые почвой. Их склоны одеты в девственные буковые, хвойные, дубовые и каштановые леса, в которых встречаются медведи и многочисленные волки, а выше начинаются обширные альпийские пастбища, где летом пасутся неисчислимые овечьи стада из Эпира, Македонии и Фессалии. К югу от горы Лакмон проходит широкий пояс известняков, представляющий собой лабиринт высоких хребтов. Через него к Коринфскому заливу пробиваются по глубоким ущельям реки Ахелой, Эвин и Дафн. В этой дикой, лесистой стране источником существования для жителей редких деревень служат яровые культуры (в основном кукуруза), скот, орехи и овощи; на нагорьях расположены летние пастбища для овец с низин, простирающихся на восток и запад. Закаленные горцы являются резервом населения, временами выплескивающимся на равнины. Земли этих племен, образовавшихся в древние времена, известны под названиями Атамания, Долопия, Эвритания, Аперантия и Агрея. К югу горный пояс ограничен Коринфским заливом, на берегу которого лежат номы Этолия и Озолийская Локрида. Их внутренние области с континентальным климатом используются под пастбища, а на низинах, выходящих к морю, климат средиземноморский и хозяйство соответствующее. Наиболее плодородные земли лежат к западу от Термона в Этолии и к югу от Амфиссы в Локриде. Но оба нома настолько изрезаны горными хребтами, что путь с запада на восток крайне затруднителен.

Центральный горный район Пелопоннеса, Аркадия, орошается рекой Алфей, которая течет на запад к морю. В этой высокогорной, удаленной от моря области климат континентальный; посевов зерновых мало, вместо них разводят скот, овец, лошадей, ослов и свиней. Наиболее плодородные земли находятся в долинах Тегеи, Мантинеи, Фенея и Стимфала, где расположены также богатые пастбища. Северные склоны гор Эриманф и Киллены, круто спускающиеся к Коринфскому заливу, образуют область Ахея. Здесь в изобилии разводят виноградники, оливки и фрукты, но узкие долины почти лишены плодородных земель. Выше в горах находятся дубовые и хвойные леса, а на протяженном побережье, к западу от узкого входа в Коринфский залив, лежит удобная гавань в Патрах. К юго-западу от Аркадии проходят три параллельных хребта, заканчивающиеся мысами Акрит, Тенарон и Малея. Центральный хребет, Тайгет, и горы Аркадии делят Пелопоннес надвое. На западе полуострова и на южном побережье Коринфского залива осадков выпадает почти вдвое больше, чем на востоке; следовательно, на западе лучше пастбища и более обширные леса, а берег залива особенно подходит для разведения винограда.

Мессения, в которой южный климат сочетается с обильными осадками, весьма богата виноградниками, оливками, инжиром и пастбищами, а аллювиальные равнины западного побережья и долины Памиса заняты под зерновые. Но сухопутное сообщение с соседними областями затруднено, а использование южных портов осложняется частыми штормами у мысов, окаймляющих Мессенский залив. На западном берегу Мессении находится Пилос с хорошо укрытой бухтой и песчаными пляжами, являющийся поэтому важным портом на морских путях вокруг Пелопоннеса. Дальше к северу лишь в Элиде есть выходящая к морю обширная равнина, известная как Келийская Элида. На этой болотистой низине находятся обширные пастбища для скота, лошадей и овец, а также выращивается зерно. В предгорьях широко распространены виноградники, а вершина горы Эриманф одета в дубовые и хвойные леса. Между Элидой и Мессенией находятся Писатида, орошаемая нижним Алфеем, неподалеку от которой расположена священная Олимпия, и Трифилия, горная, за исключением узкой прибрежной равнины. Эти западные районы Пелопоннеса изобилуют вечнозелеными зарослями маквиса (в которые входят лавр, мирт, земляничное дерево, падуб и можжевельник), что придает этим областям более свежий и приятный облик, чем где-либо в Греции. Сухопутное сообщение на восток плохое. Самый короткий путь через горный пояс от Мессенийской равнины взбирается на гору Тайгет и дальше идет к Спарте; его можно преодолеть за день, но для вьючных животных он труден. Менее тяжелые, но более длинные пути ведут из Мессении и Элиды на плато Мегаполиды, а оттуда на юг к Спарте или через Тегею в Аргос.

На востоке Пелопоннеса Коринфия занимает устье Истмийского перешейка и южные подступы к нему. Поэтому она господствует не только над сухопутной дорогой на Пелопоннес, но и над кратчайшим волоком для грузов и кораблей из Коринфского в Саронический залив, который в древности осуществлялся с помощью катков. На плодородной равнине западной Коринфии выращивают пшеницу, ячмень и прежде всего виноград, но большая часть ее территории – известняки, покрытые редколесьем. Доступ к обоим заливам посредством портов в Лехее и Кенхрах и контроль над Истмом предоставляет Коринфии уникальные возможности для сухопутной и морской торговли. Между Коринфией и Ахеей находится маленький ном Сикиония с плодородным побережьем и лесистыми нагорьями; на юге она граничит с небольшим горным номом Флиасия.

Полуостров Арголида напоминает Аттику очертаниями и климатом. Гора Арахней разделяет ее на две резко различающиеся части. Регионы Эпидаврия, Трезения и Гермионида, где выращивают овощи, оливки и фрукты, более охотно торгуют с Эгиной и Аттикой, чем с Аргосом. Плодородная равнина Арголиды и ее гористые области более самодостаточны. На равнине выращивают озимые зерновые, оливки, виноград, в предгорьях инжир, а на болотистых землях вокруг Лерны и Тиринфа – летние овощи и кукурузу; здесь также имеются пастбища для лошадей и скота. Гавани Навплия и Асина выходят в Критское море. Прибрежный путь на юг проходит через горные регионы Тиреатида и Кинурия в Селласию, где он соединяется с дорогой из Тегеи и далее спускается на центральную равнину Лаконии, «пустой Лакедемон», лежащую между мрачными утесами Тайгета и голыми отрогами Парнона. В течение засушливого лета эта равнина, орошаемая источниками Тайгета и окаймленная оливковыми рощами, плодородна и заманчива, как оазис. Широкий известняковый кряж отделяет ее от болотистого устья Эврота, где находятся пастбища для лошадей, но нет подходящих гаваней. Юго-западная часть Лаконии славится превосходными оливками; южные склоны Парнона бесплодные, за исключением прибрежных районов, где к морю выходят рощи средиземноморской сосны, а на клочках плодородной земли выращивают зерновые и инжир. Штормистые мысы Тенарон и Малея затрудняют вход в Лаконийский залив, а гавани восточной Лаконии удалены от внутренней равнины, поэтому Лакония, как и Мессения, – в первую очередь сельскохозяйственная страна.

Ионические острова представляют собой вершины подводного известнякового хребта, идущего параллельно западному побережью Греции. Сильные дожди сочетаются здесь с умеренным средиземноморским климатом. Имея лучшие гавани, чем на побережье материка, острова удобны для судоходства и служат посредниками в торговле с материком. Керкира, господствующая над входом в греческие воды, получает больше всего осадков, и здесь самая высокая плотность сельского населения в Греции. На жирных почвах острова произрастают оливки, виноград и фрукты, избыток которых экспортируется, на лесистых нагорьях расположены летние овечьи пастбища. Густонаселенный остров зависит от ввоза зерна и зимнего фуража для скота. Керкирская гавань, открывающаяся на восток, господствует над проливом и привлекает торговлю из Эпира. Паксос и Антипаксос, безводные, но с многочисленными оливковыми рощами, служат промежуточными пунктами на пути к Левкасу, отделенному от Акарнании узким проливом, который постепенно заиливается и малопригоден для судоходства. В непогоду этим проливом пользуются, чтобы не огибать белые утесы мыса Левкат. Левкас обеспечивает себя зерном и вывозит оливки, вино, рыбу и соль.

Итака, состоящая из двух гор, соединенных перешейком, почти лишена обрабатываемых земель и пастбищ, но вывозит оливки. Население острова в основном занято мореходством: гавань на восточном берегу и внутреннее положение среди островов позволяют Итаке контролировать вход в Коринфский залив. Кефалления, лежащая восточнее Итаки, – в основном сельскохозяйственный остров; здесь выращивают виноград, зерновые, оливки и фрукты, разводят овец, коз и свиней. Главные экспортные продукты – вино и виноград. От лесов «кефалленской сосны» и рощ маквиса, которые когда-то покрывали высокие горы острова, в наши дни мало что осталось. Более южный каменистый остров Закинф хорошо увлажняется. Его порты выходят к Элиде, с которой остров схож своими ландшафтами и продукцией, а именно пшеницей, вином, овцами и козами. Когда-то обширные леса здесь тоже практически уничтожены.

Из островов Эгейского моря выделяются Эгина и Эвбея, своим расположением удобные для торговли с близлежащим материком. Эгина лежит посередине Саронического залива и господствует над подходами к нему; небольшая укромная гавань острова обращена на запад. Основная продукция острова – свиньи, оливки, а также зерно. В отличие от Эгины скалистый Саламин, расположенный напротив портов Мегариды и Аттики, малозаселен и зависит от материка. На Эвбее, покрытой сосновыми и каштановыми лесами и имеющей обширные пастбища, выращивают зерновые (в основном пшеницу), виноград и оливки. Самая богатая часть острова, Лелантинская равнина, выходит к узкому проливу Эврипос, по которому осуществляется каботажное судоходство, чтобы избежать скалистого восточного побережья сильно вытянутого острова. В южной части Эвбеи имеются месторождения мрамора, свинца и цинка.

К северу от Эвбеи полуостров Магнесия продолжается группой островов Северные Спорады, представляющих собой известняковые массивы, почти лишенные плодородных земель. Население выращивает оливки, имеет давние мореходные традиции. Скиатос, Пепаретос и Скирос обладают превосходными гаванями. Между ними и проливом Геллеспонт (ныне – Дарданеллы) лежат острова Лемнос, Имброс и Тенедос. Лемнос и Имброс состоят в основном из плодородных песчаниковых флишей; на первом производят зерно и вино, второй поставляет дерево и скот. Тенедос экспортирует вино; выращиваются также зерновые. В этой группе островов самая лучшая гавань на Лемносе. Тасос и Самофракия находятся у побережья Фракии. Тасос – богатый остров с умеренным климатом и значительными осадками; его продукция – вино, фрукты, оливки, овцы, мед и древесина, имеются серебряные рудники. Благодаря его положению и естественным гаваням развита торговля с Фракией. Самофракия с ее гранитным пиком и бесплодными берегами покрыта густыми лесами; с острова вывозят древесину, сыр и фрукты.

Киклады, заканчивающиеся на юго-востоке островами Анафи и Аморгос, представляют собой продолжение хребтов Эвбеи и Аттики и являются остановочными пунктами на кратчайшем пути из Греции на Самос и в Малую Азию. Группа островов от Андроса до Наксоса богата мрамором, более южные острова, как и южная Эгина, отчасти вулканические. В древности на Сифносе добывали золото и серебро. Все Киклады гористые и похожи на Аттику климатом и хозяйством: производятся оливки и вино, зерна не хватает. Наксос и Милос, имеющие крупные пастбища, вывозят сыр. В центре этой группы лежат Делос и Сирос, которые в различные времена служили обменными рынками. Более южные Милос и Фера – важные остановки на прямом маршруте от Пелопоннеса в юго-восточную часть Эгейского бассейна. Внешние Эгейские острова образуют продолжение западногреческого известнякового пояса, идущего полукругом к карийскому побережью Малой Азии.

Кифера и Антикифера лежат между Лаконией и Критом, крупнейшим из греческих островов. Вдоль всего Крита проходит высокий хребет, который в древности покрывали леса из кипарисов, кедра, сосны и дуба. Лучшие порты острова находятся на северном берегу, поэтому можно сказать, что Крит выходит на Эгейский архипелаг, а не в открытые просторы Средиземного моря. Благодаря разнообразию ландшафтов и продукции остров живет на самообеспечении, и даже в наши дни его торговый баланс положительный: вывозятся виноград, вино, оливки, фрукты, орехи, шкуры и древесина. Наиболее плодородные земли находятся на жаркой равнине Гортина и Феста; к северу от этой равнины седловина в хребте выводит к порту Ираклион и к пологим холмам, на которых расположен Кносс. Сухопутное сообщение с высокогорными плато, где производят сыр и зерно, а также с западной равниной в Сидонии и восточной равниной в Ситии затруднено. К востоку от Крита на пути к Родосу лежат Касос и Карпатос. На этих островах благоприятный климат: долгое жаркое лето умеряется западными ветрами. Основное занятие жителей засушливого Касоса – рыболовство, в то время как Карпатос экспортирует оливки, вино и фрукты, но ввозит зерно. На Родосе в значительном количестве выращивают зерновые, вывозят оливки, вино, фрукты, овощи и мед. Гора Атабирис, заметный ориентир для моряков, в прошлом была покрыта кипарисовыми и хвойными лесами, использовавшимися для кораблестроения. Гавани острова, расположенные на его восточном берегу, не только контролируют вход в Эгейское море, но и являются точкой пересечения морских путей из материковой Греции и с островов, из Финикии и с юго-востока, и из Геллеспонта вдоль побережья Малой Азии.

Последний путь проходит мимо островов, окаймляющих побережье Малой Азии. Самые богатые из них – Лесбос и Хиос; продукция первого – оливки, вино, инжир и древесина, второго – вино, инжир и смола мастикового дерева; на обоих в значительном количестве выращивают зерновые, а горы изобилуют лесами и пастбищами. Самос поставляет вино, оливки и фрукты, Икария – скот и мед, а население мелких островов, сгруппированных вокруг Коса, живет главным образом за счет моря. Юго-восточнее за пределами Эгейского моря лежит Кипр. Его небольшие гавани являются важными пунктами на прибрежном пути из Египта в Эгейский бассейн и господствуют над побережьями Киликии и Финикии. Промежуточное положение Кипра отражается в смешанном происхождении его населения, которое является потомками греков и жителей соседних азиатских стран. Природные богатства острова всегда привлекали поселенцев. Остров, богатый медью и древесиной, пригодной для кораблестроения (в первую очередь это кедр, кипарис и сосна), в значительном количестве экспортирует зерно, а в древности славился фруктами и инжиром. Равнина, простирающаяся в глубь острова от Саламина, как и Фестская равнина на Крите, в летние месяцы подвержена иссушающей жаре и своим климатом больше напоминает побережье Ливии.

3. Изменения с древних времен

Современному путешественнику Греция представляется довольно пустынной и бесплодной страной. В древности она была намного более лесистой. Лесные покровы и рукотворные террасы на горных склонах задерживали осадки. Микенские народы потребляли много мяса, да и в более поздние времена дичь изобиловала даже на Пелопоннесе. Когда ее стало мало, в северной Греции по-прежнему разводили крупные стада скота и породистых лошадей. Повсеместно была распространена культура выращивания оливок и виноградарства. Начиная с V в. до н. э.[1], когда на равнинах начало интенсивно развиваться сельское хозяйство, орошение, вероятно, осуществлялось более умело, чем сегодня, и, например, население Беотии тогда было многочисленнее. Резкий упадок производительности начался в позднеримскую эпоху и усугубился в период турецкого владычества, когда производилась бесконтрольная вырубка лесов, козы обгладывали молодые деревья, а в сельском хозяйстве господствовали примитивные методы. Ускоренными темпами шла эрозия. Сильнее всего от нее пострадала западная Греция, открытая влажным ветрам, так как почва там смывалась дождями, оставлявшими лишь голый известняк. Например, большая часть западного Эпира и западной Мегариды, когдато процветавших, сейчас почти незаселена. Аналогичные последствия заметны и в восточной Греции, например в южной Эвбее и на горе Гиметт.

Ускоренная эрозия местами также изменяла береговую линию. Дельты за счет приносимого реками материала отвоевывали пространство заливов Термаикос и Малийского, а благодаря сходившей с гор почве расширилась береговая полоса в Фермопилах и Пегах. Прежде судоходные реки ныне загромождены валунами, поэтому до Пеллы в Македонии и до Амбракии в Эпире уже нельзя добраться на судне. Расширение суши во многих местах более чем компенсировало подъем уровня моря (а возможно, опускание суши) примерно на полтора метра с V в. Но сильнее всего на процветание Греции повлияло открытие Нового Света и морских путей на Дальний Восток, а также изобретение парохода, после чего Средиземное море перестало быть центром мировой торговли, и даже в его пределах важнейшие морские пути из Александрии к Гибралтарскому проливу проходят южнее Греческого полуострова.

Укрепленный акрополь в Димини (Фессалия). Поздненеолитический период

Книга первая

Раннегреческие цивилизации и великие переселения

(ок. 6000—850 гг.)

Источники

Своими знаниями о доисторическом периоде, простирающемся от истоков минойской и микенской цивилизаций до конца эпохи великих переселений, мы в большой степени обязаны археологическим открытиям, которые облекли в материальную форму мифы и легенды, дошедшие до нас благодаря устной греческой традиции. Основной источник археологических данных – раскопки мест, на которых благодаря столетиям людской жизнедеятельности нарос большой культурный слой: строительные обломки, остатки посуды, орудий и т. д. Этот слой разделяется на отдельные уровни (страты); предметы, найденные в одном уровне, считаются принадлежащими к одному времени. Таким образом, из раскопа с четко различающимися уровнями извлекают группы предметов из отдельных эпох, которые, подобно бусинам, нанизанным на нить, образуют хронологическую последовательность и дают возможность реконструировать историю данного места. Если, скажем, в пятом уровне над девственной почвой широкий слой золы, а в шестом – оружие, фундаменты домов и посуда нового стиля, можно заключить, что в этот момент времени поселение претерпело катастрофические перемены. Соответственно нумеруются и поселения на данном месте, например Троя I, Троя II и т. д.

Когда в нескольких стратифицированных раскопах обнаруживают аналогичные предметы, то делают вывод, что данные поселения принадлежали одной цивилизации. Например, при раскопках Филакопи на Милосе была обнаружена последовательность ряда культур, а предметы, характерные для этих культур, были найдены и в других местах на Кикладах. Это дало основания создать концепцию кикладской цивилизации. Известны и другие региональные цивилизации: минойская (на Крите), элладская (в материковой Греции), фессалийская, македонская и т. д. Историю региональной цивилизации можно по тому же принципу, что и историю конкретного места, разделить на периоды и подпериоды, например 1-й раннеминойский или 3-й позднеэлладский. Когда предметы, характерные для одной региональной цивилизации, обнаруживают в стратифицированном раскопе другой региональной цивилизации, делается вывод о существовавших между ними контактах и проводится хронологическая корреляция, скажем, что 3-й позднеминойский и 3-й позднеэлладский периоды начались в одно и то же время. Таким образом выстраивается синхронистическая таблица региональных цивилизаций. В некоторых местах она зияет пробелами, в других сомнительна отчасти изза того, что между данными цивилизациями по какой-то причине контакты прекратились, отчасти из-за того, что не раскопано достаточное количество стратифицированных мест. Даже в самом лучшем случае археологические отметки на шкале времени не являются точными, так как археология в основном занимается лишь «мусором»; так, орудие или украшение, найденные в одном уровне с разбитым горшком, «современны друг другу» лишь в том смысле, что оказались в земле в одно и то же время, а не были одновременно сделаны.

Переходя от региональных цивилизаций к более широким понятиям, мы приходим к традиционному делению на неолит (новокаменный), бронзовый и железный века. Они названы так по материалу, из которого в основном производились орудия, – камню, бронзе (или меди) и железу. Но эти века не имеют четких хронологических рамок и всеобщего характера. Например, бронзовые орудия появились в разных регионах в разное время, а некоторые отсталые народы и по сей день пользуются каменными орудиями. Даже в пределах одной Греции бронзовый век начался не одновременно во всех областях. Кроме того, существует некоторый простор для интерпретаций, когда региональная цивилизация переходит от использования камня к использованию бронзы, как в случае Фессалии. Тем не менее разделение на неолит, бронзовый и железный века очень удобно для сопоставления региональных цивилизаций, и мы в дальнейшем будем его придерживаться.

Чтобы связать всю структуру археологических находок с нашей хронологией, используют письменные источники Египта, Вавилона и Малой Азии, содержащие списки царей с указанием годов правления, которые можно перевести в нашу систему летоисчисления. Так, известно, что Аменхотеп III правил в Египте в 1412–1376 гг. Печати и скарабеи его супруги, царицы Ти, найдены на Крите среди посуды 2-го позднеминойского периода и в Микенах среди посуды 3-го позднеэлладского периода. Следовательно (принимая во внимание и другие факты), переход от 2-го позднеминойского к 3-му позднеминойскому и от 2-го позднеэлладского к 3-му позднеэлладскому периодам относится приблизительно к 1400 г. Подобные предметы ближневосточного происхождения и, соответственно, эгейские предметы, найденные в странах Ближнего Востока, являются связующими звеньями в хронологической структуре. Их наличие на Крите в минойский период позволяет осуществить достаточно надежную хронологическую привязку, но из-за того, что они редко встречаются на материке, особенно на севере, хронология древнейших периодов этих областей остается неясной. Когда они отсутствуют, например в ранний железный век, мы получаем группу нечетко привязанных друг к другу региональных цивилизаций без какого-либо указания на их место на хронологической шкале. В подобных ситуациях иногда прибегают к стилистическим критериям в предположении, что развитие стилей тоже поддается датировке. Но это неизбежно увеличивает вероятность ошибки. Она может быть уменьшена лишь благодаря новейшим методам. Один из них, радиоуглеродный, основанный на измерении доли радиоактивного изотопа углерода C_14 в дереве при известной скорости уменьшения этой доли, позволяет провести абсолютную датировку, но, однако же, не со стопроцентной точностью. Такая точность никогда не будет достигнута. Выше приведена сводная таблица хронологии Греции по современным представлениям. Все даты в ней более или менее условны и отнюдь не являются общепризнанными.

Таблица[2]

Изучение языков дает обильную пищу для этнологии. Филологи установили, что Грецию до появления индоевропейских грекоязычных племен населяли неиндоевропейские народы. Археологи и филологи в целом приходят к выводу, что центры расселения, откуда две эти группы народов направились в Эгейский бассейн, вероятно, находились в южной России и Верхней Армении. В данной книге, которая освещает главным образом историю Греческого полуострова, первые именуются народами нордического, а вторые – средиземноморского типа.

Детальные реконструкции передвижения этих народов в доисторический период в большой степени основаны на интерпретации археологических находок. Такая интерпретация крайне рискованна. Например, затруднительно определить, обязано ли торговым связям или переселениям народов широкое появление предметов, характерных для одной региональной цивилизации, на территории другой цивилизации. В историческое время эллинизация Македонии произошла благодаря торговле, а эллинизация азиатских стран – вследствие завоеваний; но, если полагаться исключительно на данные археологии, такое различие будет трудно определить. Однако имеются критерии, указывающие на смену населения области или данного места: новые погребальные обряды, новый тип планировки домов, следы пожарищ, выше которых появляются новые орудия и оружие, иной физический облик жителей. Четко придерживаясь подобных критериев, историки в целом соглашаются, что на Крите не наблюдалось крупномасштабного притока населения в период с 2700-го по 1330 г. и что в восточной части материковой Греции не было крупномасштабных вторжений в период с 1700-го по 1150 г. Но малозначительные передвижения и даже крупномасштабное мирное проникновение новых народов трудно вычислить археологическими методами, особенно если пришельцы обладают отсталой культурой и быстро ассимилируются цивилизацией хозяев региона.

Имеет значение также учет климатических факторов. Первобытные народы не склонны к переселению из одной климатической зоны в другую, потому что тогда разрушается их экономика. Если им все же приходится переселяться, они с большей вероятностью осядут по дороге, в области переходного климата. При массовых миграциях или колонизациях мигранты или колонисты стараются найти страну, климатом похожую на их родину. Иллюстрацией служит миграция из материковой Греции на западное побережье Малой Азии. Эолийцы выбрали северный сектор побережья, дорийцы – южный, а ионийцы – центральный; на их выбор, очевидно, повлияли климат и ландшафты тех областей, из которых они прибыли. Так же и минойцы, микенцы, финикийцы и греки колонизировали лишь прибрежную полосу Средиземноморья. Поэтому предположение, что средиземноморские народы могли селиться в областях с холодным климатом, таких, как внутренняя Македония и Сербия, опровергается аргументами географии и историческим опытом.

Устные предания народов Греции уходят корнями в далекое прошлое, но на этом основании ими не следует пренебрегать. Их содержание отчасти дошло до нас благодаря сочинениям авторов раннего классического периода, особенно Гомера, Гесиода, Геродота и Фукидида. Иногда устные предания четко подтверждаются археологическими находками. Теперь нам известно, что объекты и события, описанные Гомером, действительно были по крайней мере за триста лет до Гомера. Предания о происхождении греческих народов и других племен вполне соответствуют археологическим находкам и выводам, сделанным филологами на основе изучения диалектов, названий и т. д. Следовательно, мнение о том, что устные предания в целом содержат указания на реальные исторические факты, хорошо обосновано.

Очевидно, что реконструкции доисторического периода всегда были и будут спорными по своему характеру и приблизительными в деталях. Тем не менее границы установленных фактов становятся все точнее, а приближения – все уже. Любая реконструкция всегда была и будет не только преждевременной, поскольку нас всегда ожидают новые находки, но и личной, так как она основана на личной оценке разнообразных возможностей. Автор данного труда, в частности, больше, чем многие его коллеги, доверяет преданиям, которые донесли до нас ранние греческие авторы. Вероятно, это предостережение необходимо сделать, потому что наш рассказ не обойдется без нередких оценок и поправок, продиктованных осторожностью.

Изображение князя или царя-жреца на фреске в Кноссе. Ок. 1400 г.

Глава 1

Заселение островов Эгейского моря и минойская цивилизация

1. Зарождение минойской цивилизации

Самое раннее неолитическое поселение на Эгейских островах, обнаруженное в Кноссе на Крите, радиоуглеродным методом датируется приблизительно 6100 г. Переселенцы принесли с собой давнюю традицию гончарного дела и после недолгого периода лагерной жизни стали строить дома из обожженного кирпича. Эти дома имели фундаменты из камня и кирпича, стены из обожженного кирпича и плоские крыши из хвороста, обмазанного глиной; пищу готовили на костровых ямах и в сводчатых печах, зерно мололи каменными жерновами или в ступках. Первые жители Кносса использовали обсидиан, вероятно вывозившийся с Милоса; эта стекловидная вулканическая порода, расщепляющаяся, как и кремень, на слои с острыми кромками, была важным материалом для орудий. Делали они также антропоморфные фигурки из глины и камня. Где находились истоки этой ранней цивилизации, неясно, но, видимо, она не была родственна цивилизациям материковой Греции и, следовательно, происходила не из Малой Азии. После довольно долгого времени использование обожженного кирпича прекратилось, возможно, потому, что климат стал менее влажным, и стал применяться необожженный кирпич. Начали строить более крупные дома, обычно с двумя комнатами и внешним мощеным двором; в последних слоях 1-го ранненеолитического периода, который закончился около 5100 г., находят большое количество фигурок, а также наконечники булав. В следующий период, 2-й ранненеолитический, поселение преобразовалось в город с регулярной планировкой, что видно из ориентации стен, которые оставались на одном месте в течение среднеи поздненеолитического периодов. К концу этого периода цивилизация достигла высокого уровня развития, о чем свидетельствуют крупные здания со множеством комнат, мощеными дворами и большими очагами, не имеющие аналогов на материке или в других местах Крита, где найдено лишь несколько поздних и мелких поселений. Киклады также были незаселены до конца этого периода, и даже тогда лишь на некоторых из них появились небольшие группы людей. Уникальность неолитического Кносса помогает понять своеобразную природу поздней минойской цивилизации, которая явилась результатом смешения иммигрантов из Малой Азии, до начала бронзового века нигде не создавших ничего подобного, и умелого и опытного неолитического населения Кносса.

Ранний бронзовый век (3000–2000) начался с волн иммиграции, в ходе которых были заселены Киклады, а также восточный и центральный Крит. Судя по образцам посуды пришельцев, они были родом из Малой Азии, а на Крите перемешались с более ранними обитателями острова. Судя по найденным в раскопах скелетам, это были коренастые люди с узкими лицами и удлиненными черепами; средний рост мужчин примерно 157 см, женщин – 148 см. Новоприбывшие предпочитали селиться у моря, преимущественно в восточном Крите, где климат теплее, и довольно быстро забыли принесенную с собой культуру внутридомовых очагов. Их большие дома, как и в неолитический период, состояли из множества комнат, а мертвых они хоронили в двухкомнатных гробницах: внутреннее помещение открывалось во внешнее. Дома и гробницы практически неизменного типа характерны для всей этой цивилизации, которая существовала с 3000-го по 1400 г. без каких-либо заметных перерывов, за исключением, может быть, района Феста. Эта цивилизация называется минойской по имени знаменитого Миноса, царя Крита, о котором рассказывают греческие предания, и поэтому жителей Крита раннего бронзового века можно назвать первыми минойцами.

Позже на Фестской равнине появились новые пришельцы. Они хоронили мертвых в круглых постройках, достигавших в диаметре 12 м и, вероятно, имевших тростниковые крыши. В каждой такой постройке найдено по нескольку сотен скелетов, наверное, они служили семейными или родовыми склепами. Так как они напоминают появившиеся гораздо позже ливийские мапалии, вполне возможно, что их строители были выходцами из Африки. В любом случае их культура не повлияла на минойскую цивилизацию.

Во второй период раннебронзового века получили широкое распространение сделанные из меди кинжалы треугольной формы, пилы, туалетные принадлежности и ритуальные двойные топоры, характерные для минойской религии. В это время впервые появляются следы разведения оливок, ввозились длиннорогие быки. В украшениях и печатях, сделанных из золота, слоновой кости, фаянса и стеатита, и изящных каменных вазах просматривается влияние Египта, усилившееся в 3-й период раннебронзового века.

Тем временем на Кикладах поселенцы раннебронзового века создали отдельную, но родственную минойской культуру. Их поселения состояли из жилищ, более примитивных, чем минойские дома; мертвых хоронили в связанном виде в земле, а на Сиросе – в маленьких склепах. Из камня и мрамора с большим искусством делали вазы и фигурки (в основном женские). Обсидиан с Милоса вывозился во все уголки Эгейского бассейна. Кикладцы практиковали мореплавание; их корабли послужили прообразом для маленьких свинцовых моделей и изображений на достаточно своеобразной посуде. Вероятно, ничто не нарушало мирной жизни на островах в течение всего периода минойской цивилизации, если не считать критской экспансии. Благодаря медным рудникам, которые начали разрабатывать уже в 2300 г., и своей позиции посредника между Эгейским бассейном и Востоком довольно рано большое значение приобрел Кипр. В кипрских поселениях раннебронзового века в значительном количестве встречаются цилиндрические печати, которыми вавилонские купцы помечали свои товары.

В период между 2000-м до 1600 гг. минойская цивилизация подошла к вершинам развития. Этот подъем начался в 2000–1750 гг., когда центр власти переместился с восточного Крита в центр острова, особенно на его северный берег. Около 1800 г. была основана колония на Кифере, следовательно, торговля развивалась в западном и северном направлениях. В тот же самый период впервые появились следующие новшества, позже ставшие характерными для минойской цивилизации: дворцы, дорожная сеть со сторожевыми постами между Кноссом и Фестской равниной, святилища на горных вершинах и в пещерах, плавка бронзы (сплав меди с оловом), мечи-рапиры с центральным ребром, набедренные повязки и тугие пояса в качестве мужской одежды и пиктографическое письмо. Кносс и Фест достигли наивысшего уровня культуры в 1900–1700 гг. Эта культура, характерная лишь для этих городов, указывает на их совместное господство над островом. Ремесленники Кносса и Феста брали пример с Египта, в котором тогда царствовала XII династия; но в их натуралистической трактовке египетских мотивов на фресках и посуде и в эволюции пиктографического письма проявляется независимость и оригинальность. Около 1700-го и 1600 гг. произошли два мощных землетрясения. После каждого из них на северном побережье острова, в сфере влияния Кносса, появлялось много новых поселений.

В период между двумя землетрясениями дворцы в Кноссе, Фесте и Маллии подверглись расширению и перестройке. Совершенствовалось оружие. Мечи-рапиры удлинились до 90 см и получили хвостовик, а концы бронзовой оплетки, чтобы она не разматывалась, стали заклепывать и окольцовывать. От пиктографического письма отказались в пользу линейного, которым широко пользовались на острове. Это письмо, известное как «линейное письмо А», вероятно, было слоговым; его знаки писались чернилами на глиняных черепках и, очевидно, на коже, папирусе, пальмовых листьях, коре, а также выдавливались на глиняных табличках и печатях. Примерно каждый третий знак этого письма явно развился из пиктограмм, но происхождение остальных неизвестно. Некоторые пиктограммы и знаки линейного письма А показаны на рис. 8. Знаки писались слева направо, из них расшифрованы лишь те, что обозначали числа. Они свидетельствуют, что минойцы пользовались десятичной системой: единица изображалась вертикальной чертой, десять – точкой, а позже горизонтальной чертой, сто – кружком, тысяча – кружком с четырьмя короткими выступающими черточками, а дробь – знаком «L». Глиняный диск из Феста, относящийся к этому же периоду, представляет собой еще один нерасшифрованный тип письма, не связанный с минойской письменностью. Судя по характеру знаков, этим письмом пользовался народ воинов и мореплавателей, так как некоторые из них изображают корабль, азиатский лук, шлем с плюмажем и круглый щит. Возможно, эта письменность происходит с Эгейских островов или с побережья Малой Азии. Язык минойского линейного письма и фестского диска не греческий, но, вероятнее всего, принадлежал доэллинским средиземноморским племенам[3].

В 1700–1600 гг. Крит вел обширную торговлю с Библом и Угаритом на побережье Сирии, а также с Кикладами. Милос служил обменным рынком, через который минойские товары попадали в материковую Грецию и другие районы Эгейского бассейна, а сам Крит стал культурным центром эгейского мира.

2. Минойская цивилизация

Вершина расцвета Крита приходится на 1600–1400 гг. В Закро (юговосточный Крит) был построен великолепный дворец, разрушенный около 1450 г., вероятно, в связи с извержением на Фере. Два типичных города этого периода раскопаны в Гурнии и Псире. Первый – рыночный город, расположенный на невысоком холме, – имел мощеные улицы, которые шли горизонтальными террасами вокруг холма и были связаны друг с другом лестницами. В дома, поднимающиеся ярусами по склонам холма, с улицы вели ступени. По ним попадали в комнаты главного этажа, а ниже находился подвал. На вершине холма стоял особняк повелителя, выходивший в открытый двор и построенный из отесанного камня, в то время как другие дома сооружены из небольших камней, скрепленных глиной. Псира, приморский городок на маленьком острове, поднимается ярусами домов по склонам, обращенным к небольшой гавани; все дома построены из камня, а полы в них вымощены сланцем. Должно быть, оба города выглядели столь же живописно, как современные поселения Эгейских островов. Прекрасное представление об обыкновенном доме дает изображение на фаянсовой плитке раннего периода (рис. 5, а): окна в основном лишь на верхнем этаже (этажах), крыша плоская, а выступ наверху – вероятно, верхний ярус центрального светового колодца. Камни, зачастую клавшиеся на глину, скреплены деревянными балками. В богатых домах вход через световой колодец вел в главную гостиную на первом этаже, где также находились склеп с колоннами, ванная, уборная, прихожая и внутренние лестницы, которые вели в подвал с кладовыми и на второй и третий этаж, где размещались личные покои и спальни (рис. 5, 6). Для канализации использовались глиняные трубы, скрепленные узкими манжетами и глиной.

а) Критский дом 2-го среднеминойского периода. С фаянсовой плитки (фасад)

б) Богатый дом в Кноссе. Ок. 1600 г.

в) Храмовая гробница в Кноссе. Ок. 1600 г.

г) Дом в Тсангли (Фессалия). Средненеолитический период

д) Дом мегаронского типа в Димини (Фессалия). Средненеолитический период

Рис. 5 (а-д)

е) Большой дом в Лерне (Арголида). Раннебронзовый период

ж) Дом мегаронского типа в Эвтресисе (Беотия). Начало среднебронзового периода

з) Тронный зал, вестибюль и крыльцо в центре дворца Пилоса. Ок. 1200 г.

Рис. 5 (е-з)

Мужчины обычно носили набедренную повязку, узкий пояс, а иногда короткую юбку, женщины – юбку, узкий пояс и порой корсаж с глубоким вырезом, обнажающим грудь. Мужчины брили бороды. Представители обоих полов были гибкими и худощавыми, отращивали длинные волосы и вместе присутствовали на спортивных состязаниях и публичных церемониях. На фресках мы видим акробатов: мужчины и женщины, одетые в одинаковые набедренные повязки и пояса, кувыркаются на спинах бегущих длиннорогих быков. О мирной и веселой жизни на открытом воздухе свидетельствуют сценки, изображающие боксеров в перчатках, пирующих сборщиков урожая, танцующих девушек, пьющих юношей и зрителей обоих полов, следящих за состязаниями и танцами. В великолепных изображениях цветов, деревьев, животных и рыб, выполненных нежными красками разнообразных оттенков, проявляется жизнерадостное отношение минойцев к окружающей их природе. Это самая распространенная тема живописи; военные сцены и даже изображения людей встречаются сравнительно редко.

То, что минойцы были очень религиозным народом, подтверждается частотой изображения культовых предметов – двойных топоров, двойных рогов для освящения и трехногих алтарей-столиков для жертвоприношений. Сами эти предметы были найдены в многочисленных святилищах, расположенных как внутри домов, так и под открытым небом. Главной фигурой минойского культа была женщина-богиня. Известно несколько изящных статуэток, изображающих ее в человеческом облике, не нагую, а в минойском платье. Главный ее атрибут – змеи, но также и деревья, птицы и животные, причем в первую очередь бык и голубка. Ее прислужницами обычно выступают жрицы и звероголовые люди, возможно представляющие зверей, связанных с культом богини, на какой-то церемонии. Акцент делается на природе и красоте, а не на вычурности и гротеске. Мужское божество обычно изображается в виде юноши. Кроме этой главной богини и юного бога, встречаются изображения других богинь и богов, последние часто держат копье или щит, но во многих случаях трудно определить, кто именно изображен – бог, жрец или верующий.

Любая попытка реконструировать внутренний смысл и значение минойской религии неизбежно опирается на более поздние аналогии и предположения, возможно уводящие нас от истины. Даже теории о том, что главная богиня этого культа является богиней-матерью, повелительницей животных и богиней деторождения и что бог-юноша – ее сын и возлюбленный, основаны в основном на хорошо известных малоазиатских культах исторического периода. С большей или меньшей уверенностью можно сказать лишь, что минойская религия была антропоморфной по своей концепции и связывала физическую красоту окружающего мира скорее с женским, а не с мужским началом, а также, что минойские верующие, изображенные с воздетыми руками или ладонями, прижатыми к вискам, испытывали скорее благоговение и восторг, а не страх перед сверхъестественным. Нет никаких серьезных доказательств и в поддержку мнения, что минойцы поклонялись умершим; напротив, простота общих погребений, при которых труп связывали и запихивали в большой сосуд или в глиняный гроб, говорит об обратном. Видимо, лишь более зажиточных людей хоронили в высеченных в скале склепах, простых шахтных могилах или в гробницах, устроенных рядом с подножием шахты.

В годы расцвета минойской цивилизации на острове главенствовал Кносс. О его процветании выразительнее всего свидетельствует громадный Кносский дворец с величественными входами и залами, широкими лестницами и обширными кладовыми, изысканными росписями и превосходной кладкой. О значении религиозного культа свидетельствует святилище с колоннами на центральном дворе. Расположенная к югу от дворца изящная храмовая гробница (рис. 5, б), где из склепа с колоннами можно попасть в погребальную камеру, дает основания предположить, что в каком-то виде практиковался и культ умерших правителей Кносса. Согласно более поздней греческой традиции, правителя Кносса звали Минос, он был сыном Зевса и Европы, раз в девять лет советовался с Зевсом, а его супругой была Пасифая, дочь Солнца. Вполне вероятно, что правящие царь и царица Кносса брали себе такие имена в качестве династических титулов и обожествлялись, подобно современным им египетским фараонам. Возможно, на так называемом барельефе царь-жрец (с. 31) изображен Минос, царствовавший в XV в. О богатстве Кносса можно судить по широкому использованию минойскими ремесленниками драгоценных металлов и камней и по сокровищам из хранилищ дворца. Эти сокровища инвентаризированы на глиняных табличках по разновидностям и по стоимости. В хранилищах найдены и медные слитки, которые часто встречаются на острове. Эти слитки, без сомнения, были важны для торговли и, возможно, служили для обмена; однако никаких мелких денег не найдено. Процветание Кносса нельзя приписать исключительно эксплуатации природных ресурсов острова. Скорее всего, его источником являлась заморская торговля.

Рис. 6. Реконструкция плана парадных залов дворца. Ок. 1550–1400 гг.

В период 1600–1400 гг. Крит поддерживал очень тесные связи с Египтом. На фреске в могиле Сеннемут в египетских Фивах изображены послы, несущие золотые и серебряные сосуды минойской работы. На фреске в гробнице Рехмир показан прием чужеземных послов с дарами, и некоторые из них, судя по их платью и подношениям, возможно минойцы. Надпись на фреске гласит: «Мирное прибытие великих людей Кефтиу и островов посреди моря». Где находилась страна Кефтиу, неизвестно. Возможно, это был Крит, так как он главенствовал среди морских островов и, конечно, имел дипломатические отношения с Египтом. Кроме того, критские художники на свой лад перерабатывали мотивы, обычные для египетского искусства, такие, как обезьяны и кошки на фресках и папирус на глиняных сосудах. На фреске в Кноссе изображены чернокожие солдаты, возможно наемники из Ливии или Египта. Главный торговый путь в Египет шел из Комо около Феста в дельту Нила, либо прямо, либо через Ливию, где вдоль берега проходит восточное течение. В самом Египте найдено мало произведений критского искусства этого периода, в частности, только несколько предметов минойской или микенской посуды. Поэтому считается, что основными статьями критского экспорта в Египет были шкуры, мясо, фрукты, лес и металлы, а не масло и вино, которое перевозили в кувшинах. Возможно, торговый путь шел через Кипр, так как кипрское линейное письмо на табличке приблизительно 1500 г., найденной в Энкоми на Кипре, вероятно, восходит к минойскому линейному письму. В этот период минойское влияние на Угарит и Библ в Сирии было гораздо слабее, чем в 1700–1600 гг.

В Эгейском бассейне минойская торговля расширялась в 1600–1400 гг. В Ялисе на Родосе, который господствует над входом в Эгейское море, около 1600 г. была основана и процветала примерно до 1425 г. минойская колония. Минойское поселение существовало в Милете на побережье Малой Азии, а другое, вероятно, на Калимносе. Колония на Кифере просуществовала примерно до 1450 г. Таким образом, Крит контролировал морские пути, которые вели из Эгейского моря на юг. Киклады, особенно Милос и Фера, находились под сильным влиянием минойской цивилизации. В Филакопи на Милосе местные мастера освоили минойскую фресковую живопись. Минойское искусство имело большое влияние в восточных и южных областях материковой Греции, что хорошо видно по многим дошедшим до нас фрескам в Тиринфе, Микенах и Фивах. Минойские ремесленники, вероятно, селились на материке, а часто встречающееся название Миноя позволяет предположить, что в разных пунктах побережья существовали минойские торговые фактории. На западе минойские моряки добирались, возможно, до Липарских островов, где найдена минойская посуда XVI в., а может быть, до Мальты и Искьи.

3. Кносс в 1450–1400 гг

В момент наивысшего процветания Крита в Кноссе возникла отдельная культура (известная как 2-я позднеминойская). Время ее существования ограничено примерно 1450–1400 гг. Она ограничивалась пределами Кносса, не затронув остальную часть Крита. Характерной чертой этого культурного анклава были более тесные контакты с центрами микенской культуры в материковой Греции. Теперь Кносс ввозил или имитировал микенские вазы дворцового и эфирейского стилей и микенский алебастр (сосуды приземистых очертаний). В списках оружия, в том числе и боевых колесниц, и в кносских фресках прослеживается милитаристский дух, а под Кноссом были обнаружены шахтное погребение и так называемые «воинские гробницы», в которых нашли тяжелые наконечники копий и бронзовый шлем. Но все же более существенным было использование нового линейного письма в Кносском дворце и в некоторых дворцовых центрах на материке. Предположение, что этот культурный анклав контролировали микенцы, подтверждается расшифровкой нового линейного письма. Теперь нам известно, что язык этого линейного письма, ранее называвшегося линейным письмом B, греческий, в то время как язык линейного письма А явно не греческий; его можно назвать минойским, хотя минойский язык до сих пор не расшифрован. Переход от минойского линейного письма к микенскому линейному письму (как мы теперь можем называть линейное письмо А и линейное письмо B) доказывает, что правители Кносса в 1450–1400 гг. говорили по-гречески.

Микенское линейное письмо позаимствовало две трети своих слоговых знаков из минойского линейного письма, остальные же знаки, передающие лингвистические особенности языка, были изобретены заново. Вероятно, оно возникло в Кноссе, где долго использовалось минойское линейное письмо, а не на материке, который, видимо, до сей поры жил без письменности. Микенцы изменили систему обозначения чисел и, наверно, мер и весов, используя новые символы, один из которых, возможно, изображает боевую колесницу. Микенское письмо, как и предшествовавшее ему в Кноссе минойское, применялось главным образом для описи содержимого дворцовых хранилищ, в том числе воинского арсенала, и для записи дани, выплачивавшейся остальными критскими поселениями, которые, очевидно, подчинялись микенским правителям Кносса. Письмена наносили на сырые глиняные таблички (которые служили ярлыками в хранилище); из этих табличек уцелели лишь те, которые оказались обожжены во время сильного пожара. Необожженные глиняные таблички и другие недолговечные материалы, такие, как кожа, папирус и кора, давным-давно бесследно исчезли; но примечательно, что на других уцелевших предметах, таких, как посуда, надгробия, металлическая утварь и так далее, письмена почти не встречаются. Насколько позволяют судить имеющиеся свидетельства, похоже, что микенское письмо использовалось в первую очередь, а возможно, исключительно для записи сведений о собственности и ее передаче из рук в руки в пределах правящего класса и что писцы были опытными слугами государства или богачей. На материке это письмо было в употреблении, по крайней мере, до 1200 г., и все 200 его знаков никак не менялись, из чего можно сделать вывод, что письменность была консервативным искусством, выполнявшим узкоспециальные функции.

Микенское линейное письмо еще не расшифровано до конца, поскольку неизвестно значение некоторых слоговых знаков. Поэтому прочтение и перевод табличек до сих пор весьма сомнительны, что отчасти происходит также из-за неточной передачи этим письмом греческого языка. Слоговые знаки соответствуют отдельным слогам; одни и те же знаки используются для согласных л и р, одни – для п, ф и б, одни – для к, х и г, а некоторые согласные в конце слогов опускаются, в то время как долгота гласных, таких, как эпсилон и эта, не учитывается, дифтонги обозначаются лишь первым гласным, а иногда (в ау, эу и оу) вторым гласным. Приходится полагаться на контекст, так как слоговые знаки для «ка-ко» могут обозначать либо «плохой», либо «бронзу», а «Керкира» пишется так же, как «Крокилея». Идеограммы (знаки для предметов) и символы для чисел несколько сужают поле интерпретаций, но о многом остается только догадываться. Важнейшим результатом расшифровки линейного письма стало доказательство, что его язык – греческий, а диалект может быть родственен классическому аркадо-киприотскому или эолийскому или и тому и другому. Табличики из Кносса дошли до нас благодаря сильному пожару, случившемуся около 1400 г., и можно предположить, что это письмо употреблялось к тому времени уже около пятидесяти лет. Таблички, вероятно, содержат некоторые греческие личные наименования, в том числе Кносс как «ко-но-со», а также ряд названий критских местностей, откуда во дворец присылали дань. Ничего похожего на имя Минос или каких-либо узнаваемых названий заморских городов, указывавших бы на существование Эгейской империи, не обнаружено, но точно известно, что на правителя Кносса трудилось много рабынь, а дань он получал со всего острова.

Возможно, смена правителей Кносса произошла благодаря династическому браку, а не вследствие войны или завоевания. В любом случае она не повлияла на культуру остального Крита, где минойское письмо употреблялось до 1400 г., а посуда и письмо микенского стиля не получили распространения. Но греческие правители Кносса, конечно, контролировали Крит силой оружия и обладали военно-морским господством в южной части Эгейского моря. Они не следовали примеру греческих правителей микенского мира и не строили массивных укреплений, без сомнения полагаясь, подобно воинам классической Спарты, не на стены, а на свое оружие, и Крит под их властью наслаждался миром. Еще один микенский анклав возник около 1450 г. на Родосе и существовал там одновременно с минойским поселением примерно до 1425 г., когда последнее пришло в упадок. Возможно, что микенцы на Родосе не зависели от микенцев в Кноссе и открыли новый торговый и пиратский путь, который покончил с монополией Крита на контроль над южной частью Эгейского моря.

Своим процветанием в 1600–1400 гг. Крит обязан не одному только таланту своих правителей, моряков и ремесленников. Он пользовался также выгодами своего положения в сложной системе высокоцивилизованных государств, окружавших Восточное Средиземноморье, и ресурсами внутренних стран Европы, Азии и Африки. Из этих государств самым богатым был Египет; в это время, как и позже, в эллинистический и римский периоды, он привлекал к себе морскую торговлю всего Средиземноморского региона. Морские пути, ведущие из Эгейского бассейна в Египет, пролегали сквозь кольцо зависимых от минойцев островов, которые простирались от Киферы до Родоса. И пока минойцы владычествовали над морем, процветание Крита было обеспечено.

В один весенний день в конце XV в. неукрепленный Кносский дворец был разграблен и сожжен до основания. В то же самое время, а может быть, несколько раньше, такая же участь постигла все важнейшие города Крита. Тогда же минойские колонисты, вероятно, покинули Ялис на Родосе. Эта катастрофа покончила с господством Крита, но и после этого Крит оставался процветающим и важным островом. Западная часть Крита развивалась более основательно, чем в предыдущий период, а гениальные достижения в искусстве, религии и общественной жизни не пропали бесследно. Но с превосходством Крита было покончено, и дух минойской цивилизации исчез навсегда. Причина этой катастрофы неизвестна. Некоторые говорят о восстании островитян против греческих властителей Кносса, но разрушению подвергся не только Кносс, а масштабы бедствия слишком велики, чтобы можно было приписывать их гражданской войне между оседлыми народами. Другие считают, что виной всему было вторжение микенцев с материка. Однако катастрофа не сопровождалась признаками немедленной микенской колонизации Крита; да и устная греческая традиция не помнит такого вторжения. Более вероятно, что уничтожение Кносса и других критских городов, как позже разграбление Трои, Микен и Египетской дельты, произошло в ходе крупного морского набега, предпринятого соединенными пиратскими силами Восточного Средиземноморья с целью сокрушить морское превосходство Крита, ограбить остров и уплыть с добычей. Если так, то это была первая катастрофа, возвестившая постепенный упадок великой средиземноморской цивилизации бронзового века.

Глава 2

Материковая Греция и микенская цивилизация

1. Заселение материковой Греции

Самые ранние останки, найденные на материке и принадлежащие палеолитическому человеку, датируются по крайней мере мустьерским периодом и встречаются в основном в Фессалии, Эпире и Македонии.

Непрерывное же заселение началось гораздо позже, с неолитического народа Фессалии, который пользовался каменными орудиями, но не знал глиняной посуды; эти люди селились деревнями, строя маленькие хижины с утопленным полом, занимались земледелием, скотоводством, рыболовством и охотой. Орудия они делали из обсидиана, который доставлялся с острова Милос. Их сменили (причем в Сескло, возможно, без перерыва) народы, знающие глиняное ремесло, которые примерно в 6000–5500 гг. заселили всю восточную часть материка, доступную от моря. Самое раннее, по данным радиоуглеродного анализа (ок. 6200 г.), поселение известно в Неа-Никомедии, к северу от реки Альякмон на прибрежной равнине Македонии. Его обитатели жили в одноили двухкомнатных домах, сложенных из кирпича на деревянном основании и имевших внутренние подпорки; эти дома размещались вокруг главного здания площадью около 20 кв. м, в котором найдены глиняные стеатопигические женские фигурки, топоры из глины и змеевика, кремневые лезвия и глиняные сосуды тыквообразной формы. Женские фигурки, найденные и в других местах, изображают богиню-мать. Эти люди занимались тем же, что и их не знавшие керамики предшественники. Некоторые из них были высокими долихоцефалами (с вытянутыми черепами), судя по захоронениям в общих ямах, в которые вместе с покойниками не клали ничего, кроме мяса для детей. Они преуспели в обработке камня, особенно диабаза с северного Пинда, делая из него прекрасные долота, топоры, молотки, сосуды и статуэтки (например лягушек). Их глиняная посуда, сперва простая, вскоре стала многообразной, иногда красиво раскрашенной; из глины делали и другие предметы, например печати. Эта ранненеолитическая цивилизация – оседлая, мирная, развивающаяся и знакомая с морскими коммуникациями – существовала около тысячи лет. Она произошла от более древних цивилизаций западной Анатолии и поддерживала с ними контакты. К концу этого периода в северной Фессалии и западной Греции на Левкасе появляется агрессивная культура, которой была известна барботиновая[4] керамика с отпечатками ногтей на глине; эти люди пришли, вероятно, из Македонии и Югославии. Так в северной Греции начались многочисленные контакты между жителями Центральных Балкан и Анатолии.

В средненеолитический период, границы которого простираются за пределы 5-го тысячелетия, агрессивный элемент в северной Фессалии исчез, и в Фессалии, на востоке центральной Греции и в восточном Пелопоннесе один за другим появляются новые народы, пришедшие из разных частей Турции, северной Сирии и Месопотамии. Судя по применению обсидиана, они пользовались морскими коммуникациями. Их дома обычно были прямоугольные, построенные из кирпича на каменных фундаментах, часто имели внутренние подпорки, как дом в Тсангли (рис. 5, г), а примерно с 4500 г. появились строения мегаронского типа, длинные и узкие, с наружным крыльцом (рис. 5, д), прототип которых обнаружен на равнине Конья в Турции. Для разных регионов был характерен свой стиль керамики, а в условиях мира поддерживался высокий уровень земледелия и скотоводства. В поздненеолитический период, занимающий 4-е тысячелетие, наблюдается распространение матовой и полихромной керамики, сходной материалом и узорами с убаидской посудой Киликии и северной Сирии; эта керамика найдена в прибрежных поселениях в Астаке на Левкасе и в окрестностях залива Орик в северном Эпире; тамошние жители, вероятно, пришли из Коринфии и торговали с южной Италией. Под конец этого периода появляются самые ранние поселения на Эгине, Кеосе и некоторых островах Киклад. Крайней точкой распространения такой керамики является Сервия в излучине реки Альякмон, а в Македонии и Фракии жил народ другой культуры, который, судя по его глазированной керамике с резными спиралевидными узорами, имел родственные связи с жителями Центральных Балкан. Родством этих народов можно объяснить появление в северо-восточной Фессалии своеобразной культуры, которая известна по небольшому акрополю в Димини, имеющему кольцеобразные стены и постройки мегаронского типа (см. рис. на с. 26), а также по резным или рисованным спиралевидным украшениям на посуде. В то же время найденные в Димини мраморные статуэтки, видимо, были ввезены с Киклад. Вполне вероятно, что культура Димини возникла из слияния элементов, в конечном счете происходивших из Анатолии и Европы. Таким образом, для длительного неолитического периода, продолжавшегося три-четыре тысячи лет, характерно почти исключительно восточное влияние. Эти мирные земледельцы были знакомы с мореплаванием и искусством, а в их религиозных представлениях, судя по стеатопигическим женским фигуркам, главную роль играла богиня-мать, что, возможно, указывает на наличие матриархата, или, по крайней мере, на общество, не знавшее жесткого патриархата. Но в этих широких рамках существовало большое разнообразие культур, а население Греции к концу неолитического периода представляло собой смешение рас. Вне зоны средиземноморского климата, например в Македонии и северном Эпире, возникли более грубые культуры, некоторыми своими чертами и климатом в местах обитания аналогичные культурам Югославии.

Раннебронзовый век захватывает в основном 3-е тысячелетие. Во время первых двух из трех его периодов (известных как РЭ – 1-й, 2-й и 3-й раннеэлладские), границы которых радиоуглеродным анализом определяются приблизительно как 2800–2500, 2500–2200 и 2200–1900 гг. с региональными отклонениями, несколько волн мигрантов из Турции, особенно из северо-западной Малой Азии, поселились на островах и в восточной части Греческого полуострова к югу от горы Отрис. Типичное раннее поселение 1-го РЭ раскопано в Эвтресисе в Беотии, где найдены медные орудия и оружие, красная полированная керамика и посуда новых типов, например соусницы. Дома в этой деревне были крупнее, чем во 2-м РЭ; в трехкомнатных домах имелись ямы-хранилища (bothroi) и трубообразная впадина в полу, которая, возможно, как-то связана с верой в хтонические божества. В 3-м РЭ соусницы исчезают, но появляются новые типы посуды и новые стили узоров; заканчивается этот период разрушением поселения людьми, которые пришли, вероятно, не с севера, а с запада. Типичное пелопоннесское поселение в Лерне вступило в раннебронзовый век во 2-й РЭ, когда новые поселенцы превратили высокий холм в укрепленный акрополь и застроили его крупными домами. Среди их керамики найдены соусницы, и, кроме того, они делали красивые глиняные печати. К концу 2-го РЭ дворец на акрополе – дом с изразцами (рис. 5, е) – погиб в огне, и в 3-м РЭ вокруг холма возник совершенно новый город со множеством апсидальных домов. Сам же холм был срыт до невысокого круглого возвышения – святилища, имевшего около 19 м в диаметре и окаймленного кольцом камней. Эти обитатели Лерны обладали некоторыми чертами, которые впервые получили повсеместное распространение в среднебронзовый период. Одновременно в Фессалии неолитическая культура Димини продолжила существование и в РЭ период, очевидно, благодаря тому, что ее носители были более воинственными и стойкими, чем их южные соседи. Македония тоже оставалась в неолитической фазе развития, за исключением того, что от торговых поселений, например от Критсаны в Халкидике, – деревушки домов в двадцать, защищенной валом со стороны моря, – по прибрежному пути к Трое в глубь страны проникли кое-какие южные влияния. Собственная культура центральной Македонии была отсталая, однако ее отличали такие характерные черты, как раздвоенные рукоятки и просверленные боевые топоры; кроме того, лошади появились там около 2200 г., раньше, чем в Трое и Сирии. В последнюю фазу бронзового века грубая разновидность характерной македонской керамики распространяется во внутреннем Эпире, куда ее, вероятно, занесли пастушеские семьи. Тем временем народы полуостровной Греции бронзового века, занимавшиеся морской торговлей, поселились на Кефаллении, Итаке и Левкасе, а их влияние распространялось на Додону в южном Эпире. Отмечалось также ответное воздействие из юго-восточной Италии, где существовала развитая неолитическая цивилизация в Мольфетте (Апулия); тамошний народ мореплавателей основал недолговечные поселения в Афионе на северо-западном побережье Керкиры и в АйосСотире на Левкасе.

Таким образом, в финальной фазе раннебронзового века последовательные волны переселенцев с востока заняли Греческий полуостров к югу от горы Отрис, а их морские занятия привели к возникновению поселений на северо-западе и в таких местах, как Критсана, где они соприкасались с соседними народами, пришедшими не с востока. В средней и позднебронзовый века волна переселений поменяла направление и покатилась из северных районов в полуостровную Грецию. Именно этот поток привел на полуостров первых носителей греческого языка, принадлежавшего к индоевропейской группе, в то время как жители Греции времен неолита и раннебронзового века говорили на неиндоевропейских языках. Следы последних сохранились в географических названиях с неиндоевропейскими окончаниями – ssos и – ttos, – inthos или – indos и с окончанием множественного числа – enai, например Parnassos (Парнас), Hymettos (Гиметт), Cnossos (Кносс), Corinth (Коринф), Tiryns (Тиринф), Athenai (Афины) и Mycenai (Микены), а также в названиях средиземноморской флоры и фауны, например, kissos (плющ), byssos (хлопок), melissa, olynthos (дикий инжир), terebinthos (терпентинное дерево). Топонимы с такими окончаниями наиболее часто встречаются в западной и южной Малой Азии, Эгейских островах и на востоке полуостровной Греции, реже всего в Македонии и Эпире. Вполне вероятно, что такое распределение соответствует границам расселения народов. Например, в Эпире такие названия встречаются в районе залива Орик и рек Полиант и Келидн, где селились неолитические народы, и в южном Эпире (Асс, Assos) и гора Перрант (Perranthes), куда проникали народы раннебронзового века. Наоборот, плотность индоевропейских топонимов самая высокая в северной Греции (например, реки Эас или Аой, Ахерон, Ахелой, Инах, Афас, Апсос, Аксий, Альякмон), снижаясь на востоке полуостровной Греции и на Эгейских островах. Не исключено, что это распределение названий существовало уже в последнюю фазу раннебронзового века.

Где бы ни находилась родина индоевропейской группы языков, имеющиеся на сегодня доказательства позволяют утверждать, что в 2500–2000 гг. происходило крупномасштабное переселение индоевропейских народов из Черноморского региона[5]. Они находились на патриархальной ступени развития, на что указывают многочисленные слова для обозначения степеней родства; объединялись они по родственным кланам, каждый со своим царем, советом и собранием свободных граждан, что характерно для хеттов, греков, македонян и римлян; они занимались и скотоводством, и земледелием, но не были знакомы с мореплаванием и поклонялись мужским небесным богам, а не женским божествам, таким, как мать-богиня или повелительница зверей. Племена, пришедшие из Украины, на войне пользовались боевыми топорами и лошадьми, своих вождей хоронили в курганах, а простых со-племенников – в ямах. Самые ранние следы пребывания этих народов вблизи от полуостровной Греции найдены в центральной Македонии: просверленные боевые топоры и лошадиные кости датированы началом 3-го РЭ (ок. 2200 г.). Мы уже отмечали, что носители культуры центральной Македонии начали проникать во внутренний Эпир в 3-м РЭ. Из-за девственных лесов, обильно разросшихся во влажном климате, и недостатка обрабатываемых земель внутренний Эпир был обжит позднее; он был привлекателен лишь для кочевых пастушеских племен.

Согласно Гесиоду, изложившему греческие народные предания в форме генеалогии, Девкалион и Пирра, правившие в Фессалии, родили Эллина и Туйю; от Эллина получили свое имя все грекоязычные народы. «А от Эллина, войнолюбивого царя, родились Дор, Ксут и Эол, любители лошадей; Туйя же родила двух сыновей, Магна и Македона, которые любили лошадей и расселились вокруг Пиерии и Олимпа». Олимп и Пиерия также служили домом греческим богам, особенно небесному богу Зевсу, а Зевс из Додоны стал важной фигурой в бронзовом веке, когда он вытеснил богиню-мать, которая превратилась в Афродиту, дочь Зевса и Дионы. Традиционные представления о греческих богах и их местообитании свидетельствуют, что далекие предки греков долгое время жили в Македонии и Эпире, где климат и в наши дни континентальный, а основное занятие – скотоводство. Судя по имеющимся свидетельствам, эти люди поселились там незадолго до окончания раннебронзового века. В последующем тысячелетии три ветви грекоязычных народов, четко различающиеся своими диалектами – ионийским, эолийским и западногреческим (он же дорийский и северо-западный греческий) – и считающиеся потомками Иона (сына Ксута), Эола и Дора, заявили свои притязания на Греческий полуостров. Возможно, разделение на эти диалекты произошло еще до начала переселения на юг из Македонии или северной Фессалии в последней фазе раннебронзового века.

Среднебронзовый век (1900–1600) в восточной части Греции южнее Малиды начался с жестокого разрушения многих поселений и запустения других. Сменившая их культура отличается некоторыми новыми типами домов, небольшими гробницами и керамикой характерного стиля, которая называется минийской, так как впервые была найдена в Орхомене, городе минийцев. Новый тип домов хорошо представлен в Эвтресисе в Беотии, где деревня раннебронзового века, тесно застроенная квадратными домами с плоскими крышами, была сожжена и сменилась более свободной застройкой, в которой присутствовало много апсидальных и прямоугольных домов мегаронского типа (рис. 5, ж), причем апсидальные дома появились раньше. В них имелся круглый очаг и наполненные золой неглубокие ямы (bothroi), использовавшиеся для приготовления пищи. Более поздние прямоугольные дома имели круглый очаг и помост из утоптанной земли, который, вероятно, служил основанием для печи. Апсидальные дома, а также минийская керамика и каменные боевые топоры появлялись уже в Лерне в 3-й РЭ период, а от среднеэлладского периода там остались и лошадиные кости. Дома, такие же, как в Эвтресисе, были найдены в поселениях того же времени в Тиринфе и Кораку (около Лехея) в восточной Греции и в Термоне и Олимпии в западной Греции.

Основных стилей керамики среднебронзового века два: матовая керамика, возможно естественным путем произошедшая от аналогичного стиля раннебронзового века, и минийская керамика. Последняя являлась новшеством, так как изготовлялась на гончарном круге, а формой напоминала металлические вазы. Серая разновидность минийской керамики характерна для слоя, следующего за уровнем пожарищ, например в Эвтресисе. Часто она встречается и в первых слоях Трои VI, где ее появление совпало с прибытием новых поселенцев. Серая и желтая минийская керамика в течение среднебронзового века распространилась в большинстве областей полуостровной Греции. Использовалась она также в прибрежных поселениях Халкидики и в большом количестве в Трое VI. Керамика, возможно служившая прообразом минийского стиля, найдена в Македонии; там она восходит к последней фазе раннебронзового века.

Хотя некоторые новые элементы среднеэлладской культуры можно приписать грекоязычным переселенцам с севера, не следует забывать, что эти поселенцы, хоть и захватили власть, составляли абсолютное меньшинство, причем среди и без того смешанного населения. Следовательно, среднеэлладская культура создана усилиями не только греческих вождей, но и более древнего и более цивилизованного населения страны. В дальнейшем эта культура обогатилась благодаря заморской торговле. Быстро развивалась торговля с Кикладами; острова служили центрами обмена между восточной частью материка и Критом. Особенно обширной была торговля с Троей; благодаря ей процветали береговые районы Фессалии и Македонии, в первую очередь Халкидика. О торговле с северо-западом свидетельствует в основном находка оружия среднеминойского и среднеэлладского типов в Племмирионе около Сиракуз, в юго-восточной Италии, в долинах Мати и Деволи в Албании, в местности Вайзе у Орикского залива и на Ионических островах. Пока в центральной и южной Греции развивалась цивилизация, Македония и внутренняя Фессалия отставали, а Эпир, Акарнанию, Этолию и, возможно, Керкиру населяли пастушеские народы, во время своего расселения на западе и юге сохранившие македонскую культуру в самой грубой форме, для которой характерны раздвоенные рукоятки. Перемещаясь, народы распространяли свои местные обычаи, причем особенно для нас интересны некоторые погребальные обряды.

Мы уже упоминали святилище в Лерне в виде низкого кургана, имевшего 19 м в диаметре и окаймленного камнями, появившееся в начале 3-го РЭ после жестокого разрушения поселения пришельцами. Единственный более ранний случай такой практики известен по «царским могилам» 2-го РЭ на Левкасе, которые расположены в небольших курганах от 2,7 до 9,6 м в диаметре, насыпанных поверх каменных помостов. Но в среднебронзовый век аналогичные курганы появляются во многих местах Греции. Семейные могилы на Левкасе находятся в круглых курганах; один из них достигает 12,1 м в диаметре, окружен каменной стеной и содержит одиннадцать выложенных камнем прямоугольных гробниц и две погребальные ямы. В курганах, как и в «царских могилах», найдены керамика, украшения и оружие для умерших. Курганы среднеэлладской эпохи были раскопаны в Мальти и других местах в западной Мессении и Ахее, но мертвых в них обычно хоронили в сосудах (пифосах), а погребальных даров не было найдено. В восточной части Греции раскопаны два больших кургана СЭ; тот, что в Элатее (Фокида), содержал ценные подношения, а тот, что в Афидне (Аттика), – нет. Датировка и расположение этих курганов указывают на северо-западные области и свидетельствуют о морских связях вдоль западного побережья, и действительно, недавно в северном Эпире и Албании было обнаружено много таких курганов. Отчеты об их раскопках остались практически незамеченными. Больше всего курганов находится в долине реки Мати, где в наше время (1952–1960) было раскопано 35 курганов; они имеют от 12 до 30 м в диаметре, в высоту достигают 3 м, иногда окружены кольцом камней. В погребениях встречается много предметов; использовались и предание земле, и кремация. Большая часть предметов принадлежит раннежелезному веку, но попадается и оружие СЭ типа. Далее к югу на реке Деволи под Эльбасаном находятся 25 курганов до 5 м высотой и до 45 м в диаметре. Центральные погребения в этих курганах содержат много оружия и даров СЭ эпохи, а в других частях курганов найдены оружие и керамика ПЭ эпохи. В Вайзе у Орикского залива были раскопаны 4 кургана 18–20 м в диаметре и 2,3 м в высоту, и в одном из них на каменной пирамиде, где проводилась кремация, обнаружены оружие СЭ и СМ типов и СЭ керамика. В долине верхнего Дрина во внутреннем Эпире курганы раскопаны в Какави, Бодриште и Водине. Один из курганов в последнем месте имеет 17 м в диаметре и более 3 м в высоту; в нем рядом с центральными погребениями, связанными с каменной пирамидой, найдены оружие СЭ и СМ эпох и СЭ керамика. Кроме центральной пирамиды, обнаружено кольцо камней у периферии кургана и галечный купол чуть ниже нынешней вершины кургана (см. рис. на с. 52). Другие погребения принадлежат к ПЭ периоду.

Курган в Водине в северном Эпире

Очевидно, что люди, воздвигшие курганы в Левкасе, Ахее и Мессении, прибыли туда по морю из окрестностей Албании и северного Эпира; возможно, родственный народ, пришедший по суше, занял Элатею, где найден курган, в котором покойника похоронили с оружием. Курган 3-го РЭ в Лерне и курган в Афидне (Аттика), вероятно, были сооружены для похорон вождей того же происхождения. О том, что в этих курганах содержались могилы членов царской семьи, а не простых людей, говорят не только дары и освящение земли, но и описание кургана Патрокла в поэме Гомера.

2. Подъем микенской цивилизации

Название микенская происходит от Микен, так как Шлиман, пионер археологии, именно там впервые открыл эту цивилизацию; но оно является вполне корректным, поскольку Микены служили источником и центром многих нововведений. В то время как эта цивилизация родилась из слияния многих идей и навыков, имевшихся как у коренных народов, так и у грекоязычных пришельцев, нет сомнения, что правителями являлись именно последние, обладая исключительным мастерством не только в военном деле, но и в управлении государством. Начиная с открытий Шлимана, могилы первых правителей Микен с их экстравагантной, почти варварской роскошью (описанные ниже) привлекают большое внимание. Один и тот же метод погребения использовался в двух могильных кругах – более ранний, B, находился вне поздней цитадели, а более поздний, A, внутри нее. Земля поверх могильного круга B была срыта в более поздние времена, и археолог предположил, что каждая из 24 могил внутри круга, имевшего 27,5 м в диаметре, первоначально была скрыта под небольшим курганом, но гораздо более вероятно, что их все закрывал один большой курган. Круг отмечался периболом из необработанных камней шириной приблизительно 2 м, таким же, какой найден в Водине во внутреннем Эпире (см. рис. на с. 52). Могильный круг А, также имеющий в диаметре около 27 м, около 1300 г. был перестроен, приобретя нынешнюю монументальную форму, но, вероятно, первоначально он напоминал могильный круг B. Самые ранние захоронения в обоих кругах относятся к концу СЭ эпохи, а другие осуществлялись в 1600–1500 гг. Некоторые захоронения представляют собой прямоугольные гробницы, высеченные в скале, другие – шахтные могилы, в настоящее время имеющие глубину от 1 до 5 м и иногда отмеченные у поверхности каменными стелами. Прямоугольные гробницы были обычны для курганов 2-го РЭ и СЭ периодов на Левкасе и ПЭ периода во внутреннем Эпире, а шахтные могилы, очевидно, первоначально делали в кургане высотой от 3 до 5 м, а затем помечали деревянной или каменной стелой. В Лерне из двух шахтных могил СЭ периода одна уходит в курган, а вторая точно таким же образом вне его. Над купольными гробницами в Микенах, сооруженными после 1500 г., иногда делали насыпь, ограниченную круглой стеной 20–25 м в диаметре, но и эта концепция купола над могилой уже присутствует в эпирском кургане в Водине с его каменным куполом (см. рис. на с. 52). Не менее любопытно содержимое шахтных гробниц. Они намного богаче, чем могилы, найденные в Албании и северном Эпире – отдаленных, отсталых районах, но поразительно напоминают их набором оружия СМ и СЭ периодов, например в Вайзе и Водине также были найдены мечи, кинжалы, наконечники стрел и дротиков. Итак, насколько позволяют судить известные факты, правители Микен и, вероятно, также Лерны и Элатеи в конечном счете были родом из центральной Албании – района, который, как мы видели, в РЭ и СЭ периоды населяли индоевропейские, вероятно грекоязычные народы.

Некоторые из шахтных могил более раннего круга B невелики по размеру и содержат единственный скелет. Другие уходят почти на 3 м в мягкий скальный конгломерат, а могилы на дне шахт имеют кровлю из дерева, тростника и глины, а в одном случае даже из каменных плит. В погребения клали ножи, кинжалы, наконечники копий, мечи (некоторые с золотыми рукоятками и головками из слоновой кости), украшения из золота, серебра и электрона, серебряные кувшины и бронзовые и глиняные вазы, а в семейной могиле с четырьмя скелетами была найдена посмертная маска из электрона. Металлические предметы изготовлены с поразительным мастерством, намного превосходя в этом отношении какие-либо материковые находки более ранних эпох. Над некоторыми могилами установлены каменные стелы, водруженные вертикально на прямоугольные каменные основания, и на них вырезаны сцены войны и охоты. На одной из них, также использовавшейся как основание, изображены «воин, замахивающийся широким мечом на поверженного противника, и два льва, стоящие явно на задних лапах». Шахтные могилы и их содержимое ни в малейшей степени не похожи на какие-либо критские находки того же периода, а скелеты имеют рост от 167 до 180 см – их обладатели были намного более рослыми людьми, чем минойцы.

Могильный круг А, очевидно, предназначался для новой династии, пришедшей к власти около 1600 г. Ее члены похоронены в шести глубоких шахтных гробницах. Самая ранняя из этой группы могила сделана сразу вслед за последними захоронениями могильного круга B, может быть, даже предшествовала им, а последние, возможно, датируются примерно 1500 г. Могилы отмечены скульптурными стелами, на которых встречаются изображения запряженных лошадьми колесниц. Тела захоронены в связанном виде. В могилы мужчинам клали золотые маски и нагрудные пластины, мечи, кинжалы, золотые и серебряные чаши, золотые кольца с печатями, металлические, каменные и глиняные сосуды, а женщинам – золотые диадемы, туалетные коробочки, диски и украшения; двое детей запеленуты в листы золота. В изящном стиле и превосходном исполнении этих изделий чувствуется влияние, а может быть, и рука минойских ремесленников. Но колесницы, преобладание сцен охоты и войны, усы на золотых масках, пристрастие к янтарю в украшениях и шлемы с кабаньими клыками выдают материковое происхождение этих правителей, как и их предшественников, потому что все вышеперечисленное не встречается в критских раскопах аналогичного периода. Янтарь добывался на Балтийском море, а древнейший из известных шлемов с кабаньими клыками найден в поселении среднебронзового века в Эвтресисе (рис. 10, 6). Микенские цари второй династии также, вероятно, были потомками народов бронзового века, которые вторглись в Коринфию и Арголиду и захватили власть в Микенах и Лерне. Их резиденция представляла собой укрепленный дворец, образовывавший Микенскую цитадель, а в состав их царства, вероятно, входили Коринфия и Арголида. Их богатство, по-видимому, возникло в результате контроля над торговыми путями. В порту Кораку неподалеку от Лехея в Коринфском заливе сходились морские пути с севера и запада, а порты Тиринф и Асина теперь торговали напрямую с Критом. Микенцы контролировали также сухопутную дорогу из Пелопоннеса в центральную Грецию. Аналогичные династии были основаны в Фивах, Гуласе и Орхомене; они также подверглись влиянию минойского искусства, и на фреске в Фивах мы видим женщин в минойской одежде. Их держава включала в себя Беотию и Лелантинскую равнину на Эвбее, а своим богатством они были обязаны торговым путям, на суше проходившим через Беотию, а по морю через пролив Эврипос и далее на северо-восток.

За второй династией шахтных гробниц в Микенах следует первый период династии купольных гробниц (ок. 1500–1400 гг.). Вход в такую гробницу вел либо через брешь, либо по коридору, отгороженному стенами, но без потолка (дромоса), который оканчивался у массивного проема в стене толоса (купола). Гробница внутри толоса была в плане круглой, а купол имел коническую форму; его выкапывали в склоне холма, облицовывали камнем, после чего делали сверху насыпь, ограниченную круглой стеной. Блоки, образующие купол, были искусно сбалансированы и опирались друг на друга, чтобы выдержать вес земли и камня. В течение XV в. в Микенах были сооружены две группы толосов, отличающиеся техникой строительства. Прототип купольной гробницы и дромоса, обнаруженный около Пилоса в Мессении, восходит к концу среднебронзового века; он построен в одном из немногих районов, где практиковались захоронения в курганах.

В течение этого периода микенская культура распространилась очень широко. Многочисленные купольные гробницы найдены повсюду в Арголиде и Коринфии; западнее – в Мессении, Трифилии и на Ионических островах; южнее – в Лаконии; севернее – в Аттике, Беотии, Эвбее и Фессалии. В значительной степени материк обязан своим благосостоянием Криту, который в то время контролировал все торговые пути Эгейского бассейна. О богатствах материковых царей можно судить по великолепным чашам из Вафио в Лаконии и по так называемому дворцовому стилю керамики с ее смелыми и пышными узорами. Гробницы их подданных, которые в Микенах, например, жили ниже цитадели, также отражают возраставшее процветание той эпохи. В этих могилах, вырубленных в скале и имевших доступ через открытые дромосы, последовательно хоронили членов одной семьи вместе с их ценным имуществом.

Греческая династия воцарилась около 1450 г. и в Кноссе, откуда правила Критом. Вероятно, микенское линейное письмо было изобретено именно минойскими чиновниками для передачи греческого языка[6]. Это письмо вскоре стало применяться и в материковых дворцах для тех же ограниченных целей – учета собственности и ее перехода из рук в руки. Цари Микен и Фив, очевидно, правили обширными владениями, взимая с подчиненных налоги и организовав эффективную бюрократическую службу. Обстановка их гробниц свидетельствует, что они также вели заморскую торговлю и в 1450–1400 гг. начали соперничать с Кноссом и минойским Критом в этой сфере. Около 1450 г. греческое поселение было основано на Родосе и, вероятно, еще одно на Косе около 1425 г.; продавцы микенских товаров селились в Милете одновременно с минойцами, а в Египте начиная с той эпохи находят больше микенских, чем минойских предметов. На западе микенская керамика найдена в Липаре вместе с минойской керамикой того же периода. Таким образом, материковые государства вышли из младенческого возраста и заняли независимое место в системе процветающих держав.

Процветание Крита и материковой Греции в XV в. в большой степени обязано общему оживлению торговли, которым отмечен зрелый период цивилизаций бронзового века на Ближнем Востоке. В этой торговле теперь очень важную роль играл металл – в слитках или в виде оружия, инструментов и украшений. Египет был особенно богат нубийским золотом, которое он экспортировал, например, в Вавилонию, в то время как серебро ввозилось в основном из Малой Азии. Медь добывалась на Синайском полуострове, а также поставлялась с Кипра и из Сирии. Центры цивилизации более восточной Месопотамии получали медь с Аравийского полуострова, из Закавказья и Малой Азии. Крит с древнейших времен играл важную роль в развитии медного оружия. Изобретенные там в начале бронзового века треугольные кинжалы поставлялись в Испанию, Италию и долину Дуная; в обмен на остров ввозилась медь из копей Испании, Эльбы, Этрурии, Венгрии и Трансильвании. Так развивалась торговля металлами и оружием между Европой, Африкой и Азией, и на ней наживались минойский Крит и Троя, накапливая богатства в золоте, серебре и меди.

Изобретение и использование бронзы – сплава меди и олова – возможно, произошло сперва в Сирии или Малой Азии. Ее широкое распространение усилило значение Европы, ведь богатейшие месторождения олова находились в Корнуолле, Испании, Этрурии и Венгрии. Самое первое бронзовое оружие попадало в Европу из Восточного Средиземноморья тремя основными маршрутами: через Трою в бассейн Нижнего Дуная, через Грецию и Адриатику в Италию и Центральную Европу и через Испанию в Северо-Западную Европу. Например, узкие бронзовые мечи, которые начали производить на Крите около 2000 г., вывозили через Грецию и Италию в центр Дунайского бассейна. Через несколько веков это оружие в Венгрии трансформировалось в широкий рубящий меч, который постепенно распространился в Италии и впервые появился в Греции вскоре после 1375 г. Хотя темп торговли был невелик, область, которую она охватывала, распространялась от богатых янтарем берегов Балтийского моря до низин Месопотамии. Богатейшими центрами обмена являлись Египет, Сирия и Малая Азия. Более того, в XV в. Египет находился на вершине политической власти, завладев Палестиной и Сирией и вступив в союз с Вавилонией и государством Митанни в северо-восточной Сирии; Кипр признал его господство, а Хеттское царство в центре Малой Азии с почтением относилось к его оружию. В этом столетии Египет стал центром цивилизованного мира. Его флот и армии контролировали торговые пути, уходившие в Абиссинию и Африку, в Красное море и Индийский океан, в Южное Средиземноморье и внутреннюю Палестину и Сирию.

Крит и материковая Греция в XV в. были обязаны своим процветанием не минеральным богатствам. Возможно, в Кирре около Дельф добывалось олово, но медные месторождения Крита и серебряные рудники Аттики, вероятно, еще не разрабатывались. Минойцы и микенцы были скорее посредниками и покровителями торговли, которая осуществлялась по Средиземному морю с Египтом и Ближним Востоком, а их местные ремесленники преуспели в производстве оружия и украшений. Кроме того, они экспортировали в Египет шкуры, лес, вино, оливковое масло и пурпурную краску в обмен на благородные металлы, лен, папирус и канаты. В это время, когда Египет и Сирия были главными центрами обмена, Крит занимал особенно выгодное положение на торговых путях в Средиземном море. Он и его владения господствовали над входом в южную часть Эгейского моря и над путями из Сирии, Кипра и Родоса на запад, пока Микены, возмужав, не бросили ему вызов около 1450 г. Затем около 1400 г. морское превосходство Кносса внезапно было уничтожено. Дворцы и сокровища Крита были разграблены, его политическое устройство разрушено. Катастрофа не затронула источники, из которых Крит черпал свое благосостояние, но она позволила другим силам узурпировать ключевую позицию, которую Крит занимал в течение столетий.

3. Микенский мир в 1400–1200 гг

Державы материковой Греции были вполне готовы унаследовать лидирующую позицию Кносса в южной части Эгейского бассейна. Ускорив развитие благодаря двухвековым контактам с минойской цивилизацией, они создали изящный микенский стиль керамики, в котором материковая традиция абстрактных узоров и технического мастерства сочеталась с минойским вкусом к украшениям и форме. Эта керамика в значительных количествах экспортировалась и до разграбления Кносса, но после него микенский экспорт резко возрос, через промежуточные пункты на Милосе, Фере и Родосе непрерывным потоком направляясь на Ближний Восток. Благодаря новым греческим поселениям Родос усилился и стал важным центром обмена. Греческие поселения возникли также на южном и восточном берегах Кипра, а впоследствии и в других частях острова. Следы микенского присутствия найдены в Тарсусе, Казанли и Мерсине в Киликии и в карийском Ясе. Греческих купцов принимал Угарит, а их товары через долину Оронт попадили в города на Сирийском плато; недавно микенские предметы были найдены в Посейдионе в Сирии. Микенская керамика также уходила из Аскалона в южную Палестину, а в меньших количествах из Хайфы в северную Палестину. Значительных масштабов достигал ее ввоз в Тельэль-Амарну, которая около 1374–1362 гг. стала столицей Египта вместо Фив, и – в меньшей степени – в Гуроб ближе к Нильской дельте. В течение всего XIV в. микенская керамика отличалась единообразием, и ей не были свойственны местные особенности. Родос и Кипр процветали как главные центры обмена, а также, вероятно, как производители керамики. В конце столетия значительное число выходцев с материка осело на Крите. Они строили дома мегаронского типа и хоронили мертвых в склепах с дромосами. Вероятно, им подчинялось минойское население острова, который в значительной степени продолжал богатеть, пользуясь преимуществами своего положения для торговли с Египтом.

В северной части Эгейского бассейна греческие державы продолжали развивать уже установленные торговые связи с богатым городом Троей. В конце XIV в. Троя VI погибла при землетрясении, но сменившая ее Троя VII А была столь же богата и открыта для торговли с материковой Грецией. Эта торговля, вероятно, осуществлялась по прибрежному пути через Фессалию, Македонию и Фракию, ускорив широкое распространение микенской культуры в Фессалии и Нижней Македонии. На Кикладах (не считая Милоса и Феры) и на Северных Спорадах микенская керамика найдена в небольшом количестве, причем в основном на Делосе; видимо, обитатели этих островов и прибрежные народы западной Малой Азии (за исключением Милета) находились за пределами основной сферы микенской торговли и культуры.

Хотя минойская и микенская керамика попадала в Липару и Искью, а на Крит с Липарских островов ввозили камень липарит, первые признаки заселения Запада относятся к XIV в. В Акраганте и Сиракузах на Сицилии найдены микенская керамика этого периода и купольные гробницы, а в Ории и Таренте в южной Италии – в значительных количествах микенская керамика. Очевидно, в обоих районах жили греческие поселенцы, которые пришли по торговым путям, ведущим в Липару и Искью, и обосновались на выгодных позициях точно так же, как и их наследники шестьсот лет спустя.

Расширение микенского мира и его укрепляющие контакты с Египтом, Сирией, Троей, Италией и Сицилией способствовали процветанию народов материковой Греции. В 1600–1400 гг. культурный процесс, достигший наивысшей стадии лишь в местах нахождения дворцов, очень медленно шел на зависимых территориях; но после 1400 г. начался быстрый рост однородной микенской культуры, распространившейся на всю материковую Грецию, кроме Эпира и внутренней Македонии, на Ионические острова, за исключением Керкиры, и некоторые из Эгейских островов. Этот процесс пошел вспять около 1300 г., когда торговля Греции с Египтом резко сократилась. Кипр стал независимым центром, вывозившим собственные товары в Сирию и Палестину; были построены фортификационные сооружения для защиты медных цехов в его столице Энкоми. Однородность культуры также стала нарушаться, например, на Кипре возник собственный стиль микенской керамики. Таким образом, материковая Греция потеряла многие рынки на Востоке, возможно, и финикийский Библ, который с XV в. перестал ввозить греческую керамику и, вероятно, стал соперником греков в торговле. Троя после 1300 г. также сократила ввоз микенской керамики, а на Западе примерно в тоже время прервались контакты с Сицилией, Липарой и Искьей (но сохранялись с греческими поселениями в южной Италии). Постепенно процветание материковой Греции клонилось к закату вследствие ухудшения условий для заморской торговли, а относительный мир, который наверняка сопровождал пору полного расцвета микенской цивилизации, сменился беспокойным веком, в течение которого были построены еще более мощные укрепления для защиты властителей дворцов.

Дворцы были характернейшей чертой греческой культуры в течение всего микенского периода, и микенский дворец был из них самым прекрасным. Вскоре после 1350 г. цитадель была расширена и окружена массивными «циклопическими» стенами, сложенными из огромных глыб известняка и конгломерата, толщиной до 6 м. Подступы к главным воротам прикрывал мощный бастион. Сами ворота состояли из входа шириной 2,7 м, образованного четырьмя громадными монолитами. Фронтон над воротами был украшен геральдической и религиозной эмблемой Микен – две львицы, положившие передние лапы на пьедестал священной колонны. Небольшие задние ворота, снабженные двойными дверями, вели внутрь ограды с северной стороны. Внутри цитадели широкий пандус вел от Львиных ворот к царскому дворцу.

а) Микенская цитадель A. Львиные ворота; B. Доисторическое кладбище за стенами; C. Зернохранилище; D. Могильный круг A.; E. Пандус; F. Дом вазы с воином; G. Дом с пандусом; H. Южный дом; J. Эллинистические помещения; K. Дом Цунтаса; L. Дворец; M. Фундаменты храмов; N. Дом с колоннами; O. Первоначальная северо-восточная стена; P. Потайной выход; Q. Сток; R. Эллинистический резервуар; S. Потайной резервуар; T. Задняя решетка; U. Микенская террасная стена

б) Купольная гробница «Сокровища Атрея», построенная в Микенах ок. 1330 г.

Рис. 7

Главной особенностью дворца был открытый и просторный двор (рис. 7, а). На восточной стороне двора через вход с колоннами, вымощенный гипсовыми блоками, можно было попасть в вестибюль, а оттуда в парадный зал – мегарон, в котором крашеный оштукатуренный пол окаймлялся рядом гипсовых блоков. В центре мегарона четыре деревянные колонны, обитые с внутренней стороны бронзой, окружали приподнятый круглый очаг (ср. рис. 5, з). Стены зала украшали фрески, на которых изображались колесницы в бою, лошади с конюхами и женщины, гуляющие вне дворца. С западной стороны двора дверь вела в переднюю, отделявшую тронный зал от внушительной лестницы, которая вела ко входу для высокопоставленных посетителей. Жилые помещения дворца находились с северной стороны от двора и имели верхний этаж; вероятно, туда попадали из вестибюля мегарона. В жилых помещениях параллельно северной и южной стенам двора шли два длинных коридора. В северной, самой высокой части дворца находилось святилище с круглыми алтарями из раскрашенной штукатурки; рядом с ними была найдена скульптурная группа из двух богинь и ребенка, сделанная из слоновой кости. Плоская глиняная крыша дворца, укрепленная тростником и стропилами, держалась на горизонтальных балках. С крыши открывался вид на широкую равнину до самого Арголидского залива, а в другую сторону – на горы Аркадии и Лаконии.

Ниже цитадели лежали обширные открытые кварталы города, где жили богатые купцы, находились царские купольные гробницы и начинались дороги, которые по циклопическим насыпям, снабженным водоводами, вели к крепостям на Аргосской равнине и на север к Коринфу. Из купольных гробниц самая прекрасная, «Сокровищница Атрея» (рис. 7 б), имеет купол высотой в 12 м и восхищает благородством своих пропорций. Она построена около 1330 г. как место упокоения царя, для которого была укреплена цитадель и украшены двор, мегарон и тронный зал. Последняя из великих купольных гробниц появилась около 1300 г. В течение XIII в. была перестроена парадная лестница, кольцо циклопических стен расширено на северо-восток, сооружен ход к подземному резервуару, наполнявшемуся из источника за стеной города. В том же веке были закончены массивные укрепления в Тиринфе, а в толще стен устроены галереи-хранилища.

Вне Арголиды самые сильные центры микенской культуры находились в Беотии, где мощная крепость в Гуласе контролировала плодородную аллювиальную равнину вокруг озера Копаис, осушенную микенцами. На кряже, разделяющем главные равнины Беотии, стояла цитадель Фив – Кадмея, а правителей Орхомена хоронили в величественной купольной гробнице, известной как «Сокровищница Миния». Аттика не имела такого значения. Циклопические укрепления Афинского Акрополя были доведены до совершенства в 1250–1200 гг., а к воде в то время вела подземная тридцатиметровая лестница ниже уровня земли. Другие важные центры Микенского царства отмечены прекрасными купольными гробницами и цитаделями процветающих городов, которые были раскопаны в Иолке в Фессалии, Ласе и Амиклах в Лаконии, Пилосе и Перистерии в Мессении, Каковатосе в Трифилии и Термоне в Этолии; имелись также микенские центры на островах Эгина, Кефалления и Левкас.

Укрепления микенских дворцов и преобладание сцен войны и охоты свидетельствуют о воинственном духе греков той эпохи. После гибели Кносса Микены и другие важные города обеспечили себе процветание силой оружия. Да и микенская экспансия за моря не обходилась без насильственных методов, так как в эти тревожные времена меч был хранителем торговли.

Греческие торговцы и поселенцы столкнулись с грозными соперниками в лице сикелов на западе, островитян Киклад, прибрежных народов Малой Азии и финикийцев сирийского побережья. Греческие военные корабли, так же как и корабли минойского Крита, строились с продольной килевой балкой, необходимой при таранной тактике; морские бои нашли отражение в минойском и микенском искусстве. Ранее оружием жителям материка, так же как и критянам, служили мечи-рапиры, колющие копья и щиты с ременными петлями, которые вешали на плечи, оставляя свободными обе руки. Эти неуклюжие щиты использовали при рукопашных единоборствах, но, возможно, в основном они предназначались для защиты от метательных снарядов – копий, стрел и пращей. Жители материка обычно носили традиционный шлем с кабаньими клыками конической формы (рис. 10, б); на Крите и на материке найдены единичные бронзовые шлемы, плотно прилегающие к голове. К концу XIV в. в Эгейском регионе появился рубящий меч, происходивший из Центральной Европы. Это смертоносное оружие привело к возникновению небольших круглых щитов, которые держали в руке, и шлемов с продольными рогами, предназначенными для отражения ударов сверху вниз (рис. 10). Такое вооружение использовалось по всему Ближнему Востоку в течение XIII в.

На войне также широко применяли колесницы. Хотя лошадь с давних времен служила в материковой Греции вьючным животным, на войне она не использовалась до появления колесницы, возможно заимствованной в XVI в. с Ближнего Востока. В Египте и Сирии практиковались массированные атаки колесниц; но мы не знаем, применяли ли греки подобную тактику с самого начала или использовали колесницу как подвижную платформу для метательного оружия.

Греки микенского периода были лишь одним из нескольких могущественных народов Восточного Средиземноморья, и они, разумеется, имели торговые и военные контакты с соседями. Хетты и египтяне, которые вели летописи дипломатических и военных событий, упоминают греков, частенько приезжавших в Трою и контролировавших южную часть Эгейского бассейна. Греки более поздней эпохи в своих преданиях называют своих предков микенского периода ахейцами, данайцами и аргивянами, и поэтому можно надеяться встретить такие наименования в хеттских и египетских летописях.

В XIV в., когда Хеттское царство в Малой Азии контролировало торговый путь по северной Сирии, ведущий из Месопотамии к Средиземному морю, в правление Мурсила II (ок. 1350–1320 гг.) практиковалось поклонение богам хеттов и стран Аххиява и Лазпа. В письме, относящемся к этому или следующему правлению, «брат» хеттского царя (то есть столь же могущественный царь) по имени Тавакавалас, царь Аявалаша и «брат» царя Аххиявы просит о помощи против захватчиков. В более позднем письме (ок. 1300 г.) идет речь о царях Аххиявы, Египта, Вавилонии и Ассирии. Слово «Аххиява» (или в более ранней форме – «Аххайива») явно является транскрипцией греческого слова «Ахея», точно так же как «Аявалаш» (слово с хеттским окончанием) – перевод слова «ахейский». Очевидно, в первом письме упоминаются два ахейских царя: один был царем всей Ахеи, как и во втором письме, и его статус был сопоставим со статусом царей Египта и прочих, а другой – какой-то местный ахейский царек в Малой Азии. Первый, очевидно, правил материковой Грецией. Ключ к личности последнего, возможно, найдется у Геродота, который упоминает, что жителей Памфилии или Киликии когда-то звали гипахейцами. Лазпа – без сомнения, остров Лесбос, а Таройса (в другом хеттском документе) – Троя.

В письменных памятниках Египта XIV и XIII вв. приводятся названия многих эгейских народов. Они участвовали в войнах либо как египетские наемники, либо как союзники Хеттской империи. Среди них встречаются такие названия, как шардана, лука (или лукки), пидаса, муса, каликиша, дарденуи и илиунна. Последние два следует идентифицировать как дарданцы и илионцы, так именуются обитатели Трои в поэмах Гомера. Из этих записей очевидно, что Троя выступала на стороне Хеттской империи в войнах XIII в. с Египтом.

Следующее письменное упоминание об эгейских народах относится к концу XIII в., когда обстановка изменилась к худшему. По-видимому, в материковой Греции тогда велась масштабная война. Экспорт керамики с материка в Сирию, Палестину и Египет прекратился вскоре после 1230 г., и примерно в это же время насильственными методами были основаны новые микенские поселения в Энкоми на Кипре и в Тарсусе в Киликии. Зафиксированы великие набеги на Ближний Восток. В хеттских записях упоминаются неоднократные нападения на Карию после 1250 г. и разграбление Кипра около 1225 г. «Аттарисьясом, человеком из Аххиявы», которого, возможно, следует отождествить с Атреем, царем Микен и отцом Агамемнона, взявшего Трою около 1200 г. В 1221 г. вторжение в Египетскую дельту из Ливии было отражено фараоном, чья победная речь содержит следующие фразы: «Они снова прошли по полям Египта к великой реке; там они остановились на долгие дни и месяцы… Они проводили время в сражениях и походах по всей земле за прокормом для своих животов. Они пришли в египетскую землю, чтобы насытить свои рты». Эти северяне именуются шакалша, акайваша, турша, лука и шардана. Окончание – ша представляет собой египетский суффикс, и поэтому захватчиков можно идентифицировать как сагалассян (из Сагаласса на палестинском побережье), ахейцев, турсенцев, ликийцев и сардинцев.

В первом десятилетии XII в. на западных и восточных подступах к дельте развернулось крупномасштабное вторжение с моря и с суши. В 1194 г. египтяне отбили нападение из Ливии. В нем участвовали пелесет или пулесат (палестинцы), текел, деньен (данайцы), шерден (сардинцы), вешеш и шекелеш (сагалассяне). В 1192 г. египетские лучники и наемники (в том числе турша и шерден) повернули вспять захватчиков с востока. Эта группа, по суше передвигаясь вместе с семьями в тяжелых двухколесных повозках, а по морю – с многочисленным флотом, уже нападала на Аласу (Кипр) и сирийское побережье. По словам египетской хроники, «народы, пришедшие со своих островов посреди моря, наступали на Египет, полагаясь сердцами на силу оружия». «Главную помощь им оказывали пелесет, текел, шекелеш, деньен и вешеш». В 1187 г. было отражено еще одно нападение из Ливии на дельту. Но сухопутные и морские набеги продолжались до тех пор, пока в конце века Египетское царство не оказалось отрезано от Средиземного моря.

Еще одним процветающем центром в Эгейском регионе была Троя. Великий город Троя VI (ок. 1900–1300 гг.) был основан людьми, вероятно родственными грекоязычным народам центральной Греции; они строили мегаронские дома несколько измененного типа, укрепили цитадель и привезли в Азию лошадь. После землетрясения, разрушившего город, он был перестроен аналогично микенским твердыням: царь и его окружение теперь жили за массивной оборонительной стеной.

Троя VI накопила множество богатств в последнюю фазу существования, а торговые и, вероятно, личные связи между Троей и микенской Грецией были очень тесными. Троада располагает хорошими сельскохозяйственными угодьями, а в Пропонтиде была развита ловля тунца; но Троя VI и Троя VII А обязаны своими богатствами в первую очередь контролю за путями между Азией и Европой. Город лежал у входа в Геллеспонт (Дарданеллы), затруднительный для плавания примитивных кораблей. Они не могли пройти по проливу из-за преобладающих в летние месяцы сильных северных ветров и против течения скоростью 2,5 узла. Чтобы попасть в Пропонтиду, примитивные корабли приходилось тянуть канатами, а их груз, возможно, переносить по суше. В то время как европейский берег не годился для этой цели, низменный азиатский берег с прибрежными отмелями, где течение ощущалось не так сильно, лучше подходил для буксировки и переноски грузов. Однако единственным препятствием для транспортировки груза вдоль азиатского побережья был известняковый утес, а к юго-западу от этого утеса лежала Троя. Таким образом, город мог контролировать проход кораблей через Геллеспонт. Удобнее всего переправу из Азии в Европу по Пропонтиде было осуществлять в той точке, откуда сухопутные дороги вели в долину Дуная и на запад, так как вход в Черное море по Босфору был для торговых кораблей бронзового века крайне труден изза течения скоростью 4 узла и северных ветров в летние месяцы. Судя по силе и богатстве Трои VII, она контролировала и Геллеспонт, и Пропонтиду. Торговые пути, расходившиеся из этой точки по морю и по суше, вели в бассейн Нижнего Дуная, в центральную Грецию по фракийскому побережью, в южную часть Эгейского бассейна и на Кипр вдоль азиатского побережья и в Хеттскую империю в центральной Малой Азии, с которой ассирийские купцы наладили оживленную торговлю.

При раскопках выяснилось, что Троя VI^ и поселение в Терми на Лесбосе были разрушены около 1200 г.; примерно тогда же та же участь постигла Мерсин и Тарсус в южных районах Малой Азии, а Хеттская империя была полностью уничтожена варварами, которых, вероятно, можно отождествить с фригийцами. Следующая Троя (VII B) влачила жалкое существование; в ее слоях сперва попадается немного микенской керамики, а затем идет керамика дунайского типа, что говорит об оккупации Трои пришельцами из Европы. Таким образом, процветание Трои оборвалось не менее внезапно, чем существование Хеттской империи.

Таблички с микенским линейным письмом, найденные среди сгоревших руин Микен и Пилоса, вероятно, относятся к десятилетиям непосредственно перед гибелью Трои. Хотя более чем половина пока что расшифрованных слов является личными именами, среди них нет имен ни одного гомеровского героя. Даже в Пилосе не найдено никаких следов Нелея или Нестора.

Рис. 8. Некоторые знаки минойского пиктографического письма (П), минойского письма (А) и микенского письма (Б), иллюстрирующие центральную роль минойского письма в развитии письменности. Моавский и халкидийский алфавиты (М и Х) произошли от финикийского алфавита

На тамошних табличках часто встречаются слоги, читающиеся как «пу-ро» и, вероятно, обозначающие «Пилос». Но это тоже довольно загадочно, ведь на табличках из Кносса сочетание «ко-но-со» попадается достаточно редко. Появление слова «Пилос» станет более понятно, если оно относится к остаткам поселения в Перистерии, а не в Ано-Энглианос, которое археологи идентифицировали как дворец Нестора. Таблички сообщают о запасах оружия, податях и дани, выплачиваемой подданными общества феодального типа, о множестве рабынь и специализированных занятиях царских слуг. Совершались жертвоприношения богам Зевсу, Гере, Посейдону, Гермесу и Афине Потнии. Тягловые волы носили клички наподобие Черный; известно о посылке 30 гребцов в экспедицию, возможно в Плеврон в Этолии. Все это вполне соответствует общественным условиям, которые описаны в поэмах Гомера, посвященных Троянской войне и возвращению героев. Находка в Тарсусе черепков местной керамики с надписями, вероятно сделанными микенским линейным письмом, заставляет нас вспомнить о Ликии, куда, по словам Гомера, было отправлено послание на табличке. Однако эти таблички – лишь описи складов в Пилосе и Микенах, фиксировавшие поступление и убыль припасов, и они не могут соперничать с египетскими и хеттскими документами в освещении международных событий, таких, как Троянская война или переселения народов[7].

4. Языки и предания микенского мира

Распространение греческих диалектов в классический период (рис. 9) может рассказать нам кое-что о микенском мире. Когда микенские города были разрушены, в центральную Грецию и Пелопоннес хлынули народы, говорившие на диалектах дорийской группы. Однако в классический период уцелел ряд островков старых диалектов, и они помогают нам представить ситуацию до дорийского нашествия.

В некоторых частях Фессалии и Беотии уцелел эолийский диалект. Поэтому вполне возможно, что в позднебронзовый век до появления дорийских народов на этом диалекте говорили жители центральной Греции от Фессалии до Беотии. Это предположение подкрепляется утверждениями Геродота и Фукидида о том, что Фессалия и Беотия раньше были эолийскими. Согласно Фукидиду, эолийскими ранее были также Коринф и часть Этолии, а согласно Страбону, – Эвбея.

Аркадский диалект сохранился в центре Пелопоннеса, аркадские формы присутствовали в диалектах Элиды и юго-восточной Лаконии. Из этого можно сделать вывод, что хотя бы часть жителей Пелопоннеса позднебронзового века до нашествия дорийцев говорила по-аркадски. Более того, разновидность аркадского диалекта существовала и на Кипре. Вероятно, остров был колонизирован в то время, когда аркадский диалект был распространен на побережье материка. Но это могло быть только в бронзовый век, и итоги раскопок дают нам более точную дату – позднебронзовый век, около 1350 г. Следовательно, в то время аркадский диалект был уже хорошо развит и имел четкие отличительные особенности. Поэтому весьма вероятно, что часть восточного Пелопоннеса (по крайней мере, юг эолийской Коринфии) была в XIV в. аркадоязычной.

Основываясь на факте, что ахейская группа диалектов делилась на эолийскую и аркадскую, можно предположить, что две эти ветви ахейских народов поселились в отдельных географических областях, но длительное время поддерживали контакты друг с другом. Соответствующие условия для этого разделения существовали также в бронзовом веке, когда два ведущих центра микенской цивилизации находились соответственно в эолийскоязычной Беотии и в Арголиде – либо аркадоязычной, либо соседствовавшей с аркадоязычным районом. В то время эти диалекты могли быть ближе друг к другу, чем впоследствии; но то, что они четко различались, ясно из следующего факта: в классическую эпоху в Памфилии говорили на смешанном эолийско-аркадском диалекте; но археологические находки из Мерсина и Тарсуса в Киликии свидетельствуют о том, что микенцы установили связи с южным побережьем Малой Азии около 1230 г. Колонисты могли быть родом из области, в которой говорили на двух диалектах – эолийском и аркадском, возможно из Микен, в которые входили эолийскоязычная Коринфия и, вероятно, также аркадоязычные территории. Интересно, что половина керамики микенского амбарного стиля в Тарсусе, видимо, была ввезена из Арголиды.

Сопоставив эти выводы с археологическими данными, мы получим следующую картину. Первые грекоязычные народы поселились в Македонии, Фессалии и Эпире где-то после 2500 г., и в этих регионах возникли разные диалекты. Первые грекоязычные народы, появившиеся после 1900 г. в Беотии, Коринфии и Арголиде, вероятно, пользовались ионийским диалектом. Основная волна грекоязычных народов, пришедших в Грецию под конец среднебронзового века, говорила на ахейских диалектах; эолийскоязычные племена заняли восточную Грецию от Малиды до Коринфии, вытеснив обитавшие там раньше ионийскоязычные народы в Аттику, в то время как аркадоязычные заняли большую часть Пелопоннеса, вытеснив ионийскоязычных жителей в Ахею и Кинурию, а в других местах ассимилировав их.

Сомнительно, чтобы неполная расшифровка микенского линейного письма сильно расширила наши знания о греческих диалектах. Таблички из Кносса датируются примерно с 1400 г.; из Микен – примерно с 1230 г.; из Пилоса – примерно с 1200 г.; и есть еще почти 30 обломков исписанных кувшинов из фиванской Кадмеи, датирующихся примерно 1360 г. Есть также образцы письменности из Орхомена, Элевсина, Тиринфа и Тарсуса. Похоже, что диалект, на котором они написаны, не является ни северо-западным греческим, ни дорийским, но, возможно, родственен аркадо-кипрскому или эолийскому. Это общий вывод, к которому нас приводят и другие умозаключения. Но местные вариации стиля микенской керамики, аналогии из классической эпохи и особенности языка Гомера (о чем мы поговорим позже) свидетельствуют, что едва ли в 1450–1200 гг. в Кноссе, Фивах, Микенах и Пилосе использовался единой диалект, даже если его письменное применение ограничивалось придворными кругами. Когда будет найдено больше табличек и станет возможной более точная транслитерация линейного письма, это прольет новый свет на природу микенского диалекта или диалектов.

Эти выводы из распределения диалектов в классический период подтверждаются изучением диалектных форм в ранней греческой литературе. Эпические поэмы Гомера и Гесиода написаны искусственным языком, который сформировался из слияния различных диалектов в течение нескольких столетий устной передачи. Самый молодой слой диалектов – аттический, а основной – ионийский, что отражает формирование эпической поэзии в Ионии в столетия после гибели микенского мира. Самые ранние слои – эолийский и более редкий аркадский; они уцелели в основном в эпитетах и причастных формах, которые невозможно было преобразовать в ионийские без нарушения метрической структуры. Таким образом, мы приходим к заключению: истоки языка эпических поэм восходят к Микенской эпохе, когда эолийский и аркадский диалекты были главными в греческом мире.

Старейшим из греческих диалектов является ионийский. В классический период он был распространен на материке лишь в Аттике, а в 3-й ПЭ период – в Аттике и, как минимум, в Ахее, Кинурии и Беотии[8], где им пользовались потомки, вероятно, первых грекоязычных поселенцев. Кроме того, в классический период в Греческом регионе существовали и некоторые негреческие языки. На склонах Афона, островах Лесбос, Имброс, Самофракия и в окрестностях Кизика и Трои говорили на пеласгийском. Вероятно, эти пеласгоязычные народности были уцелевшими потомками доэллинского населения северной части Эгейского бассейна до появления грекоязычных народов. Гомер упоминает о пеласгах на Крите и в Троаде; это название также появляется в связи с Додоной в Эпире и двумя номами в Фессалии – Пеласгиотидой и Пеласгийским Аргосом. Не по-гречески говорили и тирсенцы, продолжавшие жить на северо-западе Эгейского бассейна; их язык дошел до нас в надписи VI в., найденной на Лемносе, и имеет сходство с этрусским. Найденные в Пресусе на Крите надписи IV в. также используют негреческий язык. Эти нерасшифрованные языки, как и минойское линейное письмо и язык фестского диска, вероятно, следует считать следами преэллинских народов, заселивших Греческий полуостров и острова в неолитический и раннебронзовый века.

Археологические открытия могут служить своего рода пробным камнем для оценки достоверности греческих легенд. Оказывается, мифы о Кноссе, Микенах и Трое, раньше считавшиеся небылицами, основаны на исторических фактах. Пока что плоды археологических изысканий не слишком велики, но в некоторых случаях они подтверждают предположение Геродота и Фукидида о том, что греческая мифология развивалась в рамках не поэтической фантазии, а исторической реальности. Как заметил Фукидид, не всем греческим легендам следует верить. В ранние времена в них появлялись фольклорные элементы, которые впоследствии были дополнены рационалистическими объяснениями. Но Гомер и Гесиод, канонизировавшие греческие мифы в литературной форме, находились ближе к истокам устной традиции и как истинные греки интересовались реальностью, а не фантазией. Да и устная традиция не иссякла с развитием литературы. Она была в полной мере использована Геродотом в V в., а убедительный анализ ранней греческой истории, проведенный Фукидидом, демонстрирует значение устной традиции для проницательного историка.

Предания о переселениях народов сохранились не только у греков, но и уцелевших потомков других наций, имевших контакты с Эгейским регионом в бронзовый век. Так, Фукидид уверенно заявлял, что пеласги когда-то были самым многочисленным народом в материковой Греции, что тирсенцы ранее занимали Аттику и Лемнос и что во времена Миноса большинство Эгейских островов было захвачено карийцами и финикийцами. Геродот же, считавший эллинами лишь грековдорийцев, называл пеласгами все остальные грекоязычные племена. Однако, несмотря на эту ошибку, Геродот сохранил для нас много важных народных преданий. Например, карийцы утверждали, что они происходят из юго-западной Малой Азии, откуда проникли на острова, и что они состоят в родстве с малоазиатскими мисийцами и лидийцами. Лелегами Геродот называл либо тех же карийцев, либо какой-то соседний островной народ. Согласно поздним греческим преданиям, оба народа селились также и в материковой Греции. Кавнийцы, как и ликийцы, считали, что они пришли из Крита в Малую Азию. По словам финикийцев, они раньше жили на Эритрейском море (то есть в южной Аравии), откуда переселились на сирийское побережье, а далее на Эгейские острова; остров Фера они якобы населяли в течение восьми поколений, из которых пять предшествовали Троянской войне. Эти предания вполне согласуются с выводами, сделанными на основе археологических находок. Так, пеласгам могла принадлежать неолитическая культура Фессалии; карийцев, тирсенцев и лелегов можно отождествить с раннеэлладскими и раннекикладскими народами; а каунийцев и ликийцев – с критской диаспорой после разграбления Кносса. Недавние раскопки выявили существование поселений в Библе и Угарите на побережье Сирии, своей культурой аналогичных позднефиникийской культуре. Археологи относят первое появление финикийцев на сирийском побережье к середине 3-го тысячелетия, что согласуется с преданиями финикийцев об их прибытии в Тир около 2700 г. Появление финикийцев на Фере и Кадма в Фивах, происшедшее около 1350 г., подтверждается находкой в фиванском дворце цилиндрических печатей царя Бураббуриаса II (1367–1346).

Дошедшие до нас предания о переселениях грекоязычных народов в основном затрагивают период после Троянской войны. Но у Геродота сохранилась одна интересная подробность о более ранних переселениях: дорийцы в несколько волн заселили Фтиотиду в южной Фессалии, потом Гистеотиду ниже гор Осса и Олимп, а затем гору Пинд, которая на их языке называлась Македнэ. Оттуда они переселились в Дриопиду между Малидой и Фокидой, а после Троянской войны вторглись в Пелопоннес. Первую попытку проникнуть туда они сделали на предпоследнем этапе, за поколение до Троянской войны, объединившись в Дриопиде или неподалеку от нее с ахейским родом Гераклидов. Попытка провалилась, так как их вождь Гилл был убит в единоборстве Эхемом, вождем ахейцев, ионийцев и аркадцев, которые в то время занимали Пелопоннес.

Это предание вполне правдоподобно; мы видим, как племя собственно дорийцев, вытесненное из Фессалии, ведет пастушеский образ жизни в юго-западной Македонии, Эпире и Дриопиде. Когда мощь Микен стала ослабевать, они за поколение до Троянской войны пытаются вторгнуться на юг. Их ранние переселения описываются Геродотом в форме генеалогии: первый этап отождествляется с правлением Девкалиона, а второй – с правлением Дора, сына Эллина. Обычно традиционные генеалогии называют имена двух царей, причем личные имена соответствуют конкретным личностям, а эпонимы – племенам или родам. Последние, возможно, когда-то тоже принадлежали личностям, но они связаны с формированием племени и, вероятно, не подлежат какимлибо хронологическим оценкам. Подобные генеалогии полезны для выявления родства между племенами и их привязки к определенным местностям. Так, предания, пересказанные Гесиодом, говорят, что у сына Девкалиона, Эллина, были в Фессалии сыновья Дор, Ксут (отца Иона) и Эол, тем самым определяя Фессалию как родину грекоязычных народов и указывая на взаимосвязи дорийской, ионийской и эолийской ветвей греческого племени.

Аналогично в случае Трои Гомер пересказывает генеалогию, в которой Дардан, Трой и Ил фигурируют как эпонимы дарданцев, троянцев и илионцев; после них Лаомедонт построил и укрепил Трою (вероятно, Трою VII A, ок. 1300 г.). Эта генеалогия связывает с Троей народы, которые упоминаются в хеттских записях XIV в. как дарденуи и илиунна, возможно являющиеся обитателями Таройсы.

В то время как прародители-эпонимы или боги, с которых начинается генеалогия, отмечают крайнюю точку семейных преданий, имена их потомков в родословной вполне могут быть историческими. Самые длинные генеалогии относятся к Аргосу, Афинам, Фивам и Орхомену, где археологи обнаружили ранние поселения грекоязычных народов. Две из этих династий имеют заморское происхождение: Эпаф из Египта основал династию в Аргосе за девять поколений до Троянской войны, а Кадм из Финикии основал династию в Фивах за пять поколений до Троянской войны. Если в среднем оценить продолжительность поколения в 30 лет, то эти династии были основаны где-то около 1470-го и 1350 гг., первая – в спокойный период до разграбления Кносса, а вторая – после крушения критского морского могущества. Хотя Эпаф и Кадм были иностранцами, они не привели в Грецию чужестранные народы, а эллинизировались сами. В аргосскую династию входят основатели Тиринфа и Микен – Прет (ок. 1350 г.) и Персей (ок. 1290 г.). Афинская династия автохтонная; основатели династий в Орхомене, Коринфе и Пилосе происходят из Фессалии (соответственно Миний, ок. 1380 г., Сизиф, ок. 1320 г. и Нелей, ок. 1280 г.). Эти генеалогии, образуя фон гомеровских поэм, представляют лишь фрагментарные воспоминания о периоде до Троянской войны, так как к 1200 г. почти все эти династии лишились власти.

Кроме того, в поэмах Гомера содержится немало коротких генеалогий, представляющих правящие династии во время Троянской войны. Эти династии, связанные взаимными браками, образуют достаточно четкую структуру, претендующую на историчность. Насколько можно судить, XIII в. был беспокойной эпохой, во время которой главные центры микенской цивилизации были захвачены новыми династиями, причем многие из них породнились с предыдущими династиями. Так, Тидей, пришедший из Этолии, захватил аргосский трон; Атрей, отец которого Пелопс был родом из Азии, захватил трон в Микенах, а его сын Менелай – в Спарте; Нелей, родом из Фессалии, узурпировал трон Пилоса; а династии Ахилла, Аякса, Идоменея и Одиссея продолжаются всего на два поколения до Троянской войны. Именно с этих династий, основанных в период около 1280–1230 гг., берет начало век героев гомеровских поэм. Эти личности предстают перед нами совершенно отчетливо, в отличие от их предшественников – Персея, Миноса, Сизифа – смутных фигур, скрывающихся в туманах преданий.

5. Гомеровские поэмы и микенский мир

Гесиод поместил между бронзовым и железным веками «божеественное племя героев, из которых многие погибли в жестоких войнах и ужасных битвах: одни под стенами семивратных Фив в стране Кадма, сражаясь за наследство Эдипа, другие под Троей, куда их принесли корабли по морским просторам». Их подвиги, приходящиеся на период 1250–1150 гг., являются темой как для эпических поэм, принявших свою окончательную форму, вероятно, в IX и следующих веках, так и для аттической драмы V в. Эпические поэмы делятся на три главных цикла: фиванский цикл, охватывающий два поколения до Троянской войны, геракловский цикл и троянский цикл, который затрагивает также и последствия Троянской войны. Судя по аналогичным героическим векам других цивилизаций, такие эпохи были недолговечными, продолжаясь лишь три или четыре поколения, и возникали обычно при соприкосновении менее культурных, но более мужественных воителей с развитыми, но находящимися в упадке цивилизациями. Для них характерны агрессивные и хищнические войны, в которых господствующий класс воинов порывает с традиционными узами верности своему народу или племени. В Греции век героев отмечает финальную фазу упадка великой цивилизации бронзового века в эгейском мире. Поэтому, возможно, он имеет мало сходства с предшествующим периодом, чьи благородные останки известны нам благодаря археологам. Так, герои Гомера могли быть неграмотными, в то время как письменность применялась для хозяйственных нужд в микенских дворцах до и во время героического века. Кроме того, герои практиковали кремацию, а оседлые народы бронзового века своих мертвых предавали земле. В некоторых случаях герои пользовались оружием, уже вышедшим из употребления в поздний микенский период. Да и наконец, свежесть их духа и свобода от социальных и религиозных ограничений скорее характерны для пришельцев, чем для вождей медленно возмужавшей и зрелой цивилизации.

Сравнительное исследование героических веков также проливает свет на происхождение и развитие эпической поэзии. По-видимому, она возникает в сложных условиях героического века как устная поэзия, сочинявшаяся и передававшаяся бардами, хотя искусство письма и уцелело от более ранней цивилизации. Самые ранние эпические поэмы обычно непродолжительны и рассказывают о подвигах одного или нескольких героев. Поздние поэмы, более продолжительные и более совершенные по форме, выполняют роль придворной поэзии и повествуют о вождях царствующего класса, как мужчинах, так и женщинах. На этой поздней стадии эпической поэзии интерес поэта смещается от подвигов героев к изучению героического характера и таким негероическим темам, как религия и колдовство; проявляется тенденция к освещению скорее общих, чем частных тем. Созданные греками короткие эпические поэмы, за исключением «Щита Геракла», известны нам лишь по поздним пересказам. «Илиада» и «Одиссея» являются изысканными поэмами позднего типа и завершают долгий период развития эпической поэзии; большинство же поэм гесиодовской школы обращается к негероическим темам. Хотя короткие и длинные поэмы, дошедшие до нас в оригинальном виде или в пересказе, были сочинены через несколько веков после окончания героического века, вероятно, их источниками служили аналогичные поэмы, восходящие к героическому веку (типа тех, что исполняет Фемий при дворе царя Итаки в «Одиссее»), так как в поэмах не только частично сохранились диалекты микенского периода, но и обстановка, изображаемая в них, характерна для микенской цивилизации, а не для последующей эпохи.

Очевидно, некоторые фрагменты «Илиады» и «Одиссеи» не основаны ни на каких исторических событиях – всякие сверхчеловеческие подвиги, случаи божественного вмешательства, народные сказки и вымышленные странствия попали туда благодаря фантазии поэта. Но общая ситуация и цивилизация, изображенные в поэмах, вполне историчны. Некоторые предметы, о которых ведется речь в поэмах, были характерны, судя по результатам раскопок, для микенской цивилизации, но отсутствовали в раннежелезном веке. Таковы, например, шлем Мериона с кабаньими клыками, металлическая инкрустация на щите Ахилла, чаша Нестора, карниз из лазоревой стали во дворце Алкиноя и кованые бронзовые наконечники копий, укрепленные кольцами. То же верно и для таких общих моментов, как преобладание бронзового оружия, обстановка домов и дворцов, изобилие золота и слоновой кости и использование башенных щитов. Хотя многие из этих примеров типичны для позднебронзового века, в некоторых отношениях поэмы четко указывают на период 1250–1150 гг.: появление железных орудий и знание разных способов обработки железа, броши-фибулы, преобладание круглых щитов, доспехов и шлемов, применение не только колющих, но и рубящих мечей. С другой стороны, некоторые предметы, описанные в поэмах, обычно, но не всегда, встречаются в более позднем окружении, чем 1250–1150 гг.: это замысловатая пряжка Одиссея, змеи на латах, присланных царем Кипра, медведь на перевязи Геракла и храмы, построенные Хрисом и Навсифоем. Возможно, это – анахронизмы, добавленные поэтом; но следует помнить, что участники Троянской войны прибыли из многих краев эгейского мира и что археологические находки вовсе не отличаются полнотой.

В поэмах Гомера говорится о плоской земле, плавающей по воде. Ее окружает поток океана, откуда поднимается и куда опускается солнце. На северных окраинах земли во мраке и тумане обитают киммерийцы, а в долгие дневные часы пасут свои стада лестригоны; на южных окраинах рядом с океанским потоком живут пигмеи, и туда же улетают журавли, спасаясь от зимних бурь. Такое представление о мире не могло развиться из ограниченных знаний о Восточном Средиземноморье, доступных в раннежелезный век. Оно скорее указывает на знакомство с водами, лежащими за пределами Средиземного моря – Атлантическим океаном, Черным морем, Красным морем, о них могли знать минойские и микенские мореплаватели в зените бронзового века.

В «Одиссее» границы известного мира уже сильно сузились. Хотя там упоминаются сикелы и Сикания (Сицилия), Средиземное море к западу от Итаки и Левкаса представляется совершенно фантастически. На юге Менелай посещает Кипр, Финикию, Сидон, Египет, Эфиопию и Ливию, упоминается и о богатстве египетских Фив. Но египетское побережье лучше знакомо по набегам, а не по мирным контактам, да и положение Фароса относительно берега описывается неверно. Эти скудные знания и беспокойная ситуация хорошо соответствуют концу XIII в., когда контакты с микенскими поселениями на Сицилии прервались, а дельта Нила подвергалась непрерывным набегам. Гомеровские герои были воинами и грабителями; так, Одиссей глубоко оскорблен, когда его принимают за купца, «который мыслит лишь о товаре и о барыше». Торговля оказалась в руках финикийцев. Они торгуют с Лемносом, плавают на Итаку и (через Крит) в Ливию, а их посещают тафийцы, западный народ, торгующий благородными металлами с Темесой (в Италии). Финикийцы обычно фигурируют как сидоняне; но, поскольку Сидон был разрушен около 1190 г., после чего на первое место выдвинулся Тир, вероятно, рассказ Гомера основан на ситуации, существовавшей до этой даты.

Хотя «Илиада» начинается на девятом году Троянской войны, во вторую песнь поэмы включены списки капитанов ахейских кораблей и троянского войска, собравшегося в начале войны. Никакой драматической цели эти перечни не имеют. Очевидно, они были традиционными элементами эпической поэзии, настолько важными для поэта и его слушателей, что их нельзя было пропустить. Поэтому мы можем предположить, что во время создания поэмы эти списки считались вполне историческими.

Согласно списку троянцев, Приам, царь Трои, владел обеими сторонами Геллеспонта, а также азиатским побережьем от горы Ида до юго-восточного угла Пропонтиды. Владения его европейских союзников доходили до реки Аксий в Македонии; в Азии среди самых дальних его союзников были гализоны на северо-востоке и отдельные народы в районе Сард, Милета и Ликии на юге. Размеры державы Приама и число союзников вполне соответствуют богатой Трое VII A (ок. 1300–1200 гг.), но отнюдь не ее нищим наследникам. Более того, ряд названий в троянском списке появляется в хеттских и египетских документах XIV и XIII вв.: это илионцы (Илиунна), дарданцы (Дарденуи), ликийцы (Лука), педасийцы (Пидаса), азийцы (Асува), мизийцы (Муса), а Троя (Таройса), Лесбос (Лазпа) и киликийцы (Киликша) встречаются в «Илиаде» постоянно. В надписи VII в. упоминаются даже далекие гализоны – Халиту. Поэт рассказывает, что стены Трои возвел отец старого Приама – Лаомедонт; это относится к Трое VII А, построенной около 1300 г. Факты разграбления Лесбоса, а позже разграбления Трои подтверждаются раскопками в Терми и в Трое в слоях, относящихся к 1200 г. Примерно в то же время были разрушены укрепленное микенское поселение в Милете и поселения в Киликии. В числе ахеян упоминаются герои-ликийцы Сарпедон и Главк, причем их дед Беллерофонт был родом с Пелопоннеса. Признаки ахейского присутствия в южной Малой Азии прослеживаются в эолийско-аркадском диалекте Памфилии, в преданиях, пересказанных Геродотом, о том, что киликийцев в древности называли гипахейцами и, возможно, в названиях Аххиява и Акайваша в хеттских и египетских надписях XIV и XIII вв., а также в Дануне, фигурирующей в надписях VIII в. в Каратепе (Киликия).

Неизбежен вывод: троянский список отражает историческую ситуацию, существовавшую в XIII в., но не позже; иными словами, троянский список Гомера восходит к перечню, сочиненному во время Троянской войны или вскоре после нее. Это подлинное свидетельство, сохранившееся от бронзового века.

Подлинность ахейского списка не менее убедительна. Представленное в нем распределение сил совершенно не соответствует ситуации архаического или классического периодов. Микены, Тиринф и Пилос представлены как столицы великих держав; позже они стали жалкими деревушками. Следовательно, список не отражает ситуацию железного века; то, что он не вымышленный, подтверждается археологическими открытиями, которые однозначно доказывают, что своим масштабом и подробностями он соответствует историческим условиям в конце бронзового века. Если обратиться к содержанию списка, можно отнести его составление к поколению Троянской войны. Например, вместо Фив, разрушенных эпигонами за поколение до Троянской войны, упоминаются Нижние Фивы (Гипофивы); а Тлеполем, приведший свои корабли под Трою, лично основал новую династию на Родосе. Таким образом, список ахейцев в «Илиаде» основывается на более ранней поэме, сочиненной во время Троянской войны или вскоре после нее и описывавшей обстановку того времени.

Некоторые исследователи утверждают, что этот список содержит позднейшие вставки или частично редактировался заинтересованными сторонами в течение архаического и классического периодов. Мотивы для такого редактирования очевидны. Когда греческие политики позднейших времен претендовали на земли соседей, они ссылались на этот список с той же уверенностью, с какой можно ссылаться на «Книгу Судного дня»[9]. Но судя по самой этой уверенности, греки не верили, что список искажен позднейшим редактированием. Более того, соответствие списка археологическим открытиям показывает, что он не подвергался каким-либо существенным переделкам; а скромное место, которое занимают в нем ионийские Афины, дорийцы и даже эолийцы, свидетельствует об отсутствии значительных вставок. Не следует забывать о гигантском своде эпических сказаний и местных легенд, дошедших из бронзового века до классических времен; они дают множество зацепок, не позволяющих списку, помещенному в «Илиаду», стать жертвой фальсификатора. Хороший пример тому – Афины. Благодаря своему политическому и культурному величию именно они могли бы в первую очередь претендовать на включение в список. Но местные легенды утверждают, что Афины достигли величия в поколение Тесея, а не в поколение Троянской войны. И только когда легенда лишилась своей непреложности, Еврипид в «Ифигении в Авлиде» смог заменить гомеровского Менесфея, афинского военачальника, на сына Тесея и ввести другие моменты, выставляющие Афины в выгодном свете; но даже эти нововведения никак не отразились на гомеровском списке. Отрывки, объявленные александрийскими учеными поддельными, не касаются каких-либо политически важных моментов, а единственная строка (якобы добавленная Солоном или Писистратом), ставящая саламинские корабли в один ряд с афинскими, вообще не фигурирует в текстах александрийцев. Эта строчка, очевидно, является поздней вставкой, как и три строки в троянском списке.

Как документ позднебронзового века, ахейский список содержит интересную информацию. Отдельные ахейские отряды, представляющие политическое деление той эпохи, крайне различаются организацией и размерами. Отряд, выставленный одиннадцатью городами, но под командованием одного человека – Агамемнона, – принадлежал сплоченной державе; но отряд вупрасийцев и Элиды, имевший четырех командиров, говорит о более аморфной политической организации этих земель. Из Афин явился лишь один отряд в 50 кораблей, а Фессалия отправила 9 отрядов, насчитывавших 280 кораблей. Такое неравенство сил между Афинами и Фессалией, хотя бы в смысле землевладения, больше уже не повторялось до Ламийской войны, когда Афины растеряли свою энергию предыдущих столетий. Названия народов, пославших отряды, свидетельствуют о различных стадиях политического развития. Афиняне, критяне и родосцы, получившие имя по городу или острову, с течением времени стали отождествляться со своим местообитанием и действуют как единый народ. Другие народы вообще не имеют самоназвания; например, спутники Агамемнона, Диомеда или Протесилая, похоже, объединены лишь личностью своего предводителя и слишком эфемерны как единое целое, чтобы получить общее наименование. Другие народы именуются как племена, и их единство основано на родстве, а не на месте обитания.

Эти различия свидетельствуют о разнообразии в рамках микенского мира – о разнообразии, которое повсюду в «Илиаде» иллюстрируется также множеством видов вооружения и генеалогией ахейской армии и ее предводителей.

Наименее цивилизованными группами предстают отряды, выставленные племенами. Беотийцы, фокийцы, локры, абанты, этолийцы, эниане, перребы, магнеты, мирмидоны, эллины и ахейцы жили в центральной и северной Греции; они занимали холмистые и горные области, за исключением беотийцев, недавно вторгшихся на равнины Беотии. Пелопоннесские аркадцы назывались так по гористой Аркадии, эпеяне населяли Элиду и Дулихию (Левкас), а кефалленцы – южные Ионические острова и прилегающую часть материка. Более развитое общество мы находим на Фессалийской равнине и районах с ярко выраженным средиземноморским климатом, где население именуется по городу или острову, а не по племени – афиняне, аргивяне, пилосцы, критяне, родосцы и так далее, – а о более обустроенной жизни говорят многочисленные названия городов (23 на Фессалийской равнине, 31 на Беотийской равнине, 20 в северо-восточном Пелопоннесе и 18 в южном Пелопоннесе, Крит же называется островом ста городов). Как показывают раскопки, в микенские времена в Аттике тоже были города, но упомянуты лишь Афины, «город мужественного Эрехтея», правление которого, если руководствоваться генеалогией, приходится где-то на 1350 г. Вероятно, Афины обладали таким господством над окрестными городами, какого не достигли ни Микены, ни Аргос.

Хотя отдельные отряды сильно рознились и действовали независимо, армия в целом выступает под тремя общими названиями – ахейцы, данайцы и аргивяне. Чаще всего употребляется термин «ахейцы». Так же называется одно из трех племен, возглавляемых Ахиллом (а в «Одиссее» ахейцы – племя на Крите), но столь незначительное племя не могло дать название всей армии. Скорее название «ахейцы» является традиционным, восходящим к тем временам, когда хеттские цари вступали в дипломатические отношения с царем Аххиявы. В гомеровском списке используется название «данайцы», чьим эпонимом может выступать Данай; его династия в Аргосе была основана в XV в. Название «аргивяне» может быть связано с этой же династией или же с тем, что Адраст из Аргоса возглавлял в предыдущей войне эпигонов, выступивших походом на Фивы. Порядок, которого придерживается список, тоже может быть традиционным. Сперва упоминается центральная Греция (с лидером Беотией), затем Пелопоннес (лидер – Аргос), западные острова и Этолия (лидер – Дулихия), юго-восточные острова (лидер – Крит) и северо-восточная Греция (лидер – держава Ахилла). Такая группировка и лидерство в каждой группе не соответствуют ни относительной силе, ни важности перечисленных в списке регионов; они могут отражать распространение микенской цивилизации или значение отдельных областей в более раннюю эпоху, чем конец XIII в., скажем, эпоху Лабдакидов до падения Эдипа.

Некоторую степень единства армии придает общее командование Агамемнона. Он претендует на наследственную власть «над тьмой островов и над Аргосом», символом которой является священный скипетр Пелопса, попавший к Агамемнону через Фиеста и Атрея. Независимо от того, обладал ли такой властью Пелопс, по имени которого назван полуостров Пелопоннес, или Атрей – возможно, именно он появляется в хеттских записях как Аттариссияс, вторгавшийся в Карию и на Кипр, – в действительности царство Агамемнона включает в себя только Микены, Коринфию и Ахею, так как в предыдущем поколении Адраст и Тидей были независимыми правителями Аргоса. Могущество Агамемнона основано скорее на его отрядах из Аркадии (которую он обеспечивает кораблями) и на правлении его брата Менелая в Лакедемоне; но и он не может приказывать другим царям присылать войска, а лично обращается к дружественным правителям либо шлет к ним послов с просьбой о помощи. Таким образом, единство Греции, описанное в «Илиаде», ничтожно. Традиционное могущество Фив, Микен и Аргоса подорвано, во многих частях греческого мира воцарились новые недолговечные династии, а богатые области материка оккупированы племенами пришельцев, таких, как беотийцы. В ахейском списке перед нами предстает мир, уже находящийся в сумерках между долгим днем бронзового века и темными веками переселений.

Эпическая поэма в первую очередь ведет речь о представителях правящего класса. Они описаны как индивидуалисты, переступающие многие ограничения, нормальные для современного общества. В борьбе за власть они готовы убивать даже родственников, и многие из них не обращают внимания на требования фратрии или филы. Но общество, в котором они жили, конечно, было организовано на более консервативной основе. Нестор, представитель старшего поколения, советует Агамемнону выстроить войско перед Троей по фратриям и филам: «Пусть фратрия помогает фратрии, а фила филе». Простые люди, в отличие от царей, были лояльными членами этих братств (фратрий), основанных на родстве и объединенных в филы. Любой не входивший в какое-либо братство (aphretor) был изгоем, он не мог стать членом филы или присутствовать на собрании.

Любой пришелец не имел в этом обществе ни чести, ни прав, если только он не был demiourgos, то есть «работающими на народ», – пророк, врач, кораблестроитель или бард. Нет никаких указаний на существование в этом обществе зависимого класса; слово thetes указывает на занятие – наемную работу на чужой земле. Однако рабов добывали на войне или покупали на рынке для работы по дому; во дворце Одиссея насчитывается более 50 рабов и рабынь. Семейная религия строится вокруг очага (hestia), всегда находящегося в центре мегарона и в Микенах и повсюду, а за правами семьи следят старейшины, пользующиеся глубоким уважением. Поэтому изгоя называют человеком «без фратрии, очага и прав». В гомеровских поэмах не встречается указаний на почитание героев в семье, но, по-видимому, микенская династия шахтных могил была обожествлена потомками.

Город представлял собой скорее социальное, чем политическое образование. Царь мог подарить несколько городов с их землями верному стороннику, как, например, великий царь Персии в поздние времена одарил Фемистокла. Верхний город или цитадель, в которой размещался дворец, именовался polis, а открытый город – asty; иногда в просторечии частное наименование использовалось для обозначения целого. Вся политическая власть находилась в руках царя. Он созывал и проводил совет и собрание; он мог спрашивать их мнение, но решение принимал единолично. На войне он требовал подчинения, командовал и забирал львиную долю добычи; в мирное время возглавлял жертвоприношения и праздники и владел священными землями. Хотя его решения не могли быть оспорены, царь имел обязательства перед народом. Как пастырь народа, он должен был защищать его благополучие. Если царь умирал, а его сын был малолетним, трон переходил ко второму мужу царицы. Возглавляя пиры, царь обязан был наливать вино старейшинам, бывшим в его совете, а также своей свите: друзьям, оруженосцам и глашатаям.

Советники также обладали некоторыми правами. Они получали титул старейшин или царей-советников; мнение совета, собиравшегося в царском мегароне, уважалось, совет вместе с царем принимал посольства и обращался к народному собранию. Советники ратифицировали договоры клятвой старейшин, выступали судьями при кровных распрях и осуществляли правосудие в народном собрании. Старейшины зачастую по праву назывались царями, так как они, вероятно, возглавляли фратрии или семейные группы. Народ (demos) созывался царем на народное собрание в соответствующем месте (agora), как и армия в военное время; народное собрание выслушивало царя и старейшин, говоривших на тему дня – об эпидемиях, ссорах, разделе добычи, политике, договорах и так далее, но права голоса у него не было, и свои желания оно выражало лишь молчанием или аплодисментами. Выступления таких простолюдинов, как Терсит, были делом необычным. При отсутствии каких-либо народных прав постоянную опасность представляли восстания. Такая политическая система существовала в армии, осаждавшей Трою, а также в Трое, Итаке и Пилосе.

В «Одиссее» приводится более подробное описание государства феаков, которое, вероятно, представляет собой идеальное ионическое государство. Царя сопровождают двенадцать царей – скипетроносцев и советников, – собирающихся в тронном зале. В народном собрании царь на глазах у народа обращается к старейшинам, вождям и правителям феакского народа. Возможно, двенадцать царей-скипетроносцев являлись главами двенадцати фратрий, на которые делились четыре филы ионического государства, а старейшины возглавляли составляющие их gene, то есть семейные группы. В «Илиаде» афиняне сплочены вокруг Афин, образуя более единое сообщество, чем народ Агамемнона или Диомеда. Эти «ияоны длиннохитонные», как называют афинян, являют нам пример ионического государства в эпоху Троянской войны. Более того, афиняне классического периода не забывали местные традиции, восходящие к бронзовому веку, и это вполне естественно, ведь афиняне не лишились своей родины, что произошло с большинством других народов бронзового века после гибели Трои. Фукидид отмечает, что при первых царях в Аттике были отдельные поселения, каждое с собственным советом и градоначальниками, которые действовали независимо, за исключением кризисных времен, и даже воевали друг с другом. Такие поселения Микенской эпохи известны, например, в Элевсине, Афидне, Бравроне и Торике. В правление Тесея (то есть ок. 1250 г.) отдельные советы и градоначальники были отменены и образовано единое сообщество с единым советом и градоправлением; со времен Тесея в память о «совместном жительстве» проводился праздник, посвященный богине Афине. Объединение Аттики под единой властью не сопровождалось каким-либо крупномасштабным переселением в Афины жителей сел, сохранивших свои традиционные святилища, места захоронения и земли; но Аттика стала одним полисом, то есть государством с централизованным управлением в Афинах, по названию которых именовались и все граждане.

Некоторые старинные аттические предания упоминаются в «Афинской конституции» Аристотеля. До Тесея и после него жители Аттики делились на четыре филы, каждая со своим царем; фила, в свою очередь, состояла из трех фратрий, а каждая фратрия – из тридцати семейных групп (gene), члены которых именовались gennetai. Община состояла из землепашцев (georgoi) и работающих на народ (demiourgoi) – двух групп, различающихся своими занятиями. Афинское государство Тесея явно напоминает государство феаков: двенадцать патриархов соответствуют двенадцати скипетроносным царям, а вожди семейных групп – старейшинам. Таким образом, у нас есть основания полагать, что Афины возникли не только благодаря почитанию Афины на Акрополе, но и вследствие объединения Аттики, которое со времен бронзового века прославлялось на празднике «совместного жительства».

Другое очень древнее предание приписывало составление первого свода законов критскому Миносу. Древние авторы вслед за Гомером считали Миноса исторической личностью, основателем династии в Кноссе за два поколения до Троянской войны. Геродот уверенно относит Миноса к этому поколению и рассказывает о его походах и смерти в Сицилии, а Фукидид безоговорочно приписывает ему же господство на морях и завоевание островов. Легенда о том, что Афины раньше платили Миносу дань, посылая ему по семь юношей и семь девушек, но освободились от этой обязанности, когда Тесей убил минотавра, вследствие участия Тесея, относится к этому же времени. Некоторые исследователи считают, что Минос был критским царем XV в., а убийство минотавра интерпретируют как разрушение Кносса около 1400 г. Но греческий эпос не содержит подробных воспоминаний о столь далеком периоде, а весь контекст этих легенд позволяет их однозначно датировать XIII в. Само имя Минос может быть наследственным титулом, закрепившимся с ранних времен. Однако Минос Гомера, Фукидида и Геродота – это греческий царь, правивший на Крите. Отсутствие у него предков-людей говорит о том, что он явился из какой-то другой страны и на Крите основал династию. В «Одиссее» говорится, что остров Крит лежит посреди винноцветного моря: «Разные слышатся там языки: там находишь ахейцев, воинственных этеокритян, киконов, trikhaikes дорийцев и божественных пеласгов; в великом городе Кноссе, едва девяти лет достигнув, стал править Минос вместе с великим Зевсом, дед мой, отец великого Девкалиона». Этеокритяне, вероятно, были потомками доэллинского «минойского» населения, так же как киконы и пеласги. Под ахейцами, возможно, имеются в виду потомки явившихся на остров грекоязычных народов, а дорийцы, может быть, пришли вместе с Миносом в XIII в. Эпитет trikhaikes в этом отрывке интерпретируется Гесиодом как «тройственные» и понимается в смысле разделения земли дорийцев на три части, вероятно соответствующие обычному их делению на три филы – гиллейцев, диманцев и памфилов. Другой пример деления на три филы мы видим на Родосе, где правил гераклид Тлеполем, любимец Зевса, а его соратники, как и другие гераклиды, вероятно, были дорийцами, захватившими ахейское поселение на Родосе так же, как на Крите. В течение смутных веков дорийцы сохраняли власть над Критом, как ионийцы – над Аттикой. Благодаря этой преемственности предания о Миносе и Тесее – законодателях бронзового века – сохранились и в классические времена.

Мир богов в «Илиаде» является отражением мира людей. Власть Зевса-царя над богами столь же шатка, как и власть Агамемнона над своими вельможами. Боги также обладают личными правами, собираются на совет и пируют в великолепных чертогах Зевса. Боги, как и герои-правители, интернациональны или, скорее, лишены национальности. Они требуют от людей службы в форме ритуальных жертвоприношений и оделяют людей счастьем и несчастьем не сколько по справедливости, сколько по личному капризу. Они полностью антропоморфны: они влюбляются, ссорятся и воюют как люди, земные женщины рожают от них детей, они терпят унижения в человеческом обличье. Их власть превышает власть людей: в их воле изменять характер людей и побуждать их на те или иные поступки. Но действия богов не согласованы, да и сами они не всемогущи. Жизнью и богов, и людей незримо управляет судьба; она определяет продолжительность жизни людей, их рождение и смерть, и даже боги тут не могут ничего изменить.

Гомеровские герои не обладают кодексом поведения, внушенным богами. Они знают, что должны уважать богов, своих родителей, просителей и чужестранцев, которые находятся под защитой самого Зевса. Во всем остальном они следуют собственным представлениям о мужестве, среди которых первейшие добродетели – храбрость и мужество, а высочайшая награда – прославиться между людьми. Победоносный Ахилл, стоя над телом Гектора, восклицает: «Умирай! А мою неизбежную смерть я встречу, когда ни пошлет громовержец и вечные боги!» Жизнь, полная славных подвигов, кончается смертью. Как только мертвое тело погребают или сжигают, бессильная душа спускается в подземный мир. Подобные представления о природе богов и людей, вероятно, навеяны условиями жизни века героев. Они сильно отличаются от идей и обрядов поздних времен, когда важную роль играли духи, демоны, табу и культы мертвых; и сколь бы много ни внес Гомер в эпическую поэму в смысле передачи характеров и чувств героев, чувствуется, что он добросовестно следовал основополагающим верованиям героического века.

Любая попытка выявить элементы более ранних религиозных представлений, создающих фундамент цивилизации, изображенной в гомеровских поэмах, будет чрезвычайно рискованной. В век героев в разных классах общества и в разных областях Эгейского бассейна, видимо, и религиозная практика была различной. Хотя более древние обряды могли оставить след в поэмах Гомера, нельзя исключить и вероятность того, что такие не героические темы, как посещение Одиссеем подземного мира, являются поздними вставками. Тем не менее некоторые осторожные выводы можно сделать. Постоянные эпитеты «совоокая» и «волоокая» – признаки того, что богини Афина и Гера раньше связывались или отождествлялись с совой и коровой; подобными отождествлениями изобилует ранняя греческая мифология, являющаяся в большой степени порождением минойского и микенского мира. Дубы Зевса в Додоне и Трое, возможно, представляют собой отголоски почитания божества в форме дерева. Следы почитания солнца можно увидеть в описании острова и стад, посвященных Гелиосу, богу солнца. Упоминание в одном отрывке о жертвах Гелиосу, Гее и Зевсу может отражать первобытное поклонение солнцу, земле и небу.

Некоторые боги связаны с определенными местами; например, Гера – с Аргосом, Спартой и Микенами, Афина – с Афинами и Троей,

Посейдон – с Эгами, Гефест – с Лемносом, Афродита – с Пафосом на Кипре, а Арес – с Фракией. Упоминаются и местные культы, например пеласгийский культ Зевса в Додоне, где жрецы, спавшие на земле с невымытыми ногами, толковали божественные оракулы. Во всем этом отражается местное происхождение богов, которые в гомеровских поэмах признаются уже повсеместно; а связь Зевса с Олимпом и с Додоной в Греции и с Идой в Троаде может свидетельствовать о том, что об отце богов стало известно от народов, вторгшихся из Центральной Европы. В обычаи, сопровождающие кремацию гомеровских героев, входит захоронение оружия, жертвоприношение волос и даров, плачи, игры и пиры. В поэмах Гомера они описываются как почести, оказываемые покойному, но зародились они в те времена, когда считалось, что мертвый и в посмертной жизни нуждается в пропитании, а его дух следует умиротворить, может быть, человеческими жертвами, как на погребении Патрокла. Эти пережитки напоминают нам, что религия века героев, как и большинство религий, была синтезом более ранних верований, но в своем гуманизме и универсальности она возвышается над верованиями бронзового века. А будучи существенно греческой по духу, она стала вдохновляющей силой для греков, вышедших из темных столетий раннежелезного века. Красота и значение эпической поэзии поднимают ее над всем остальным наследием, оставшимся от цивилизации бронзового века.

Глиняная табличка из Кносса (ок. 1400 г.) с микенским письмом.

Расшифровка надписи: а-та-на-по-ти-ни-йа I… э-ну-ва-ри-йо I па-йо-во [не? I] по-се-до [о-не I «Владычице Афине… Эниалиосу, Пайану, Посейдону»

Глава 3

Великие переселения

1. Вторжения в материковую Грецию

Незначительные переселения народов начались за столетие или раньше до падения Трои. Сами троянцы и ахейцы силой проложили себе путь в круг цивилизованных средиземноморских держав, но оказались ненадежными хранителями мира. Их собственные государства не смогли предотвратить проникновения фригийцев в район Геллеспонта, дорийцев – на Крит и Родос и беотийцев – в центральную Грецию. На материке поколение Троянской войны отмечено войнами: был сожжен внешний город в Микенах, разрушен дворец в Пилосе. Однако именно падение Трои привело к катастрофическим и далеко идущим последствиям. Хоть на пепелище Приамова града поднялась новая полунищая Троя, военная коалиция во главе с Приамом, отразившая вторжение амазонок на реке Сангарий, распалась навсегда. Узкие ворота между Европой и Азией остались без охраны, и в них немедленно хлынули орды варваров. Вторгшиеся из Фракии фригийцы уничтожили древнюю империю хеттов и захватили центральные равнины Малой Азии. В покоренной Лидии к власти пришла новая династия, считавшая своим родоначальником самого Геракла. Захваченные волной варварского нашествия, народы побережья и островов уничтожали процветающие города на своем пути, такие, как Мерсин, Тарсус, Угарит и Сидон, и разграбили остров Кипр. Филистимляне захватили и оккупировали побережье Палестины. Египетская дельта снова подверглась набегам, и к концу XII в. Египетское царство оказалось отрезанным от средиземноморского побережья.

Опустошение Ближнего Востока в десятилетия, последовавшие за падением Трои, привело к ухудшению обстановки на Эгейских островах и в материковой Греции. Здесь, еще до того как кочевые народы вторглись на полуостров около 1150 г., царили насилие и stasis (застой). Варвары захватили центральную Македонию, ранее находившуюся под защитой западного крыла коалиции Приама, и проникли в Эпир и Фессалию. За этим нападением последовала великая волна миграций, которая почти полностью изменила этнический состав полуостровной Греции, изгнав оттуда многих ее предыдущих обитателей. Так по всему Эгейскому региону начался процесс, выразительно описанный Фукидидом: «То и дело происходили переселения, некоторые племена поспешно покинули свои дома под натиском превосходящих сил». В ходе этого процесса погибла цивилизация бронзового века, а в течение дальнейших трех веков смуты на материке, возможно, было забыто даже искусство письма.

В неспокойные времена, когда торговые пути были перерезаны, народы Эгейских островов и узких полосок азиатского побережья страдали от голода. Не обладая природными ресурсами и добывая средства к существованию торговлей, они становились пиратами или переселялись. Во время Троянской войны ахейцы и их родичи владели Эвбеей, Эгиной и самой южной цепью островов, протянувшихся к юго-западному побережью Малой Азии. Другие Эгейские острова, не фигурирующие ни в списке ахейцев, ни вообще в ранних греческих легендах, вероятно, были захвачены карийцами, финикийцами, лелегами, турсенцами и пеласгами. Возможно, те же народы частично удерживали побережья Малой Азии, где селились также ликийцы, мисийцы, ахейцы (в Памфилии) и, может быть, филистимляне. Многих из этих народов участвовали в набегах на дельту: турша (турсенцы), лука (ликийцы), пелесет (филистимляне), акайваша (ахейцы) и деньен (данайцы). Хаос в Восточном Средиземноморье, возможно, затронул и запад, так как к этим захватчикам присоединялись и мешвеш (ливийский народ).

Морские набеги часто сопровождались переселениями. Некоторые турсенцы, возможно, переселились в северо-западную Италию, где умбрийцы дали им имя этрусков. Другие, пройдя Гибралтарским проливом, основали Таршиш (Тартесс) на атлантическом побережье Испании. Финикийцы из Тира основали Утику, Гадрумет и, наконец, Карфаген на побережье Африки и Гадес на испанском берегу; а названия на африканском побережье свидетельствуют, что в этих переселениях участвовали карийцы и мисийцы. Возможно также, что троянцы поселились в Хаонии и на Сицилии – в Эриксе и Сегесте – и высадились на побережье Лация к югу от Этрурии. Эти народы обладали навыками мореплавания, умели торговать и не были чужды искусства. Обосновавшись в своих новых домах, они возглавили культурный ренессанс в Западном Средиземноморье.

Возвращение (nostoi) ахейцев из-под Трои также отражено в эпической поэзии. Во время морских набегов многие вожди со своим разнородным войском завоевали себе новые царства. На Кипре ими были основаны династии в Пафосе, Саламине, Курионе, Лапате и Соли, заявлявшие о своем происхождении от правящих семейств микенской Аркадии, Саламина, Арголиды, Лаконии и Аттики. В Синде (центральный Кипр) археологами недавно найдены следы вторжений в последней фазе бронзового века. Там благодаря пришельцам укрепились уже существовавшие микенские поселения, которыми во время Троянской войны правил царь Кинурас; династии, восходящие к обеим волнам переселений – например, Кинуриды в Пафосе и Тевкриды в Саламине, – дожили и до классических времен. На южном побережье Малой Азии новые поселения основали ахейцы, киликийцы и памфилийцы, пришедшие из Троады. Вожди ахейцев, включая Амфилоха из Аргоса, Калхаса из Микен и Мопса из Фив, создали поселения в Фаселисе, Ольвии, Аспендосе, Селге, Соли, Тарсусе, Маллусе и в Посейдионе на сирийском побережье. Судя по данным археологии, Тарсус того времени был оккупирован микенцами, а царь Аситавандас, правивший в VIII в. в Каратепе, претендовал на происхождение от Мопса. Следы дорийского диалекта в эолийско-аркадском наречии Памфилии, возможно, привнесены туда дорийцами, переселившимися с Родоса сразу после Троянской войны. Другие отряды ахейцев могли отправиться на запад, где, согласно поздним преданиям, находились поселения в амфилохийском Аргосе, южной Иллирии и южной Италии.

Вторжения завоевателей в полуостровную Грецию подтверждаются и археологическими раскопками. Пришельцы, спустившись по долине Аксия, разрушили поселения в центральной Македонии и дошли до Додоны в Эпире и подножия горы Осса в Фессалии. Их грубая керамика имеет сходство с керамикой лужицкой культуры в долине Дуная. Одновременно она появляется и в Трое. Эти захватчики из Европы или (что менее вероятно) из Азии сокрушили северные рубежи обороны микенской цивилизации, сообщая импульс и другим двигавшимся на юг народам. Большинство центров микенского мира подверглось грабежам и разрушению. В Микенах были ограблены и сожжены все здания в цитадели. В Тиринфе был сожжен и превращен в кладбище внешний город. Кладбищем стало и микенское поселение в Пеликате на Итаке.

Лужицкое вторжение и разграбление многих микенских центров из-за присутствия в слоях пожарищ керамики амбарного стиля относится ко второй половине XII в. Датировать переселения мигрирующих народов археологическими методами невозможно, так как до нас дошли лишь проявления их последствий. За исключением Афин и окраин греческого мира в южном Крите и на Кипре, цивилизованная жизнь всюду пришла в упадок. Города, существовавшие столетиями, внезапно обезлюдели. С крайней поспешностью строились небольшие поселения, например на Крите, а во многих земледельческих районах культурные слои этого периода не содержат никаких археологических находок. Характерные для микенской цивилизации торговые связи полностью прервались, каждый регион жил изолированно.

Археология практически не в состоянии пролить какой-либо свет на то, кем были эти пришельцы и откуда они явились. В период темных веков, последовавший за первым вторжением, новшества появляются спорадически и несинхронно. Железное оружие, в частности рубящий меч и копье, раньше всего получило широкое распространение в Афинах и на Крите. В войнах архаической Греции важную роль стала играть конница, неизвестная авторам эпических поэм, в которых верховая езда рассматривалась лишь как занятие мирного времени. Самое первое греческое изображение конного воина найдено на Крите и восходит, вероятно, к X в. Кремация мертвых в Греции бронзового века была редкостью (она практиковалась, например, на Левкасе в среднебронзовый век; также можно вспомнить смерть Геракла на горе Эта и похороны ахейских героев под Троей), а в раннежелезный век в некоторых местах стала регулярным явлением, в других же была неизвестна. Самые ранние примеры кремации известны по Афинам и по Криту. Появились новые типы застежек для одежды. В Афинах в больших количествах находят длинные булавки, использовавшиеся, чтобы закалывать дорийский пеплос (квадратный кусок шерстяной ткани, обернутый вокруг тела и скрепленный на плечах), который, по словам Геродота, раньше служил одеждой для женщин по всей Греции, особенно в Афинах. Застежка другого типа, «очковая фибула», возникшая в Центральной Европе, также была известна уже в начале железного века. Как характерная деталь узоров на керамике появляются концентрические круги сперва на черепках лужицких пришельцев в Македонии, а затем в разрушенных городах на Итаке и Кефаллении.

Эти новшества недостаточны для каких-либо уверенных выводов, слишком они фрагментарны и появляются с разницей в полвека или больше. Однако некоторые негативные выводы сделать можно. Захватчики не принесли с собой какой-либо керамики характерного стиля или иных признаков развитой цивилизации. Они не жили в городах. Вероятно, сперва они кочевали, живя в шатрах и хижинах, пользовались деревянными предметами и поклонялись деревянным статуям. Затем появились и мелкие деревни. Пришельцев не восхищали достижения микенской цивилизации, так как, вероятно, они явились из-за пределов микенского мира. Они были достаточно крепкими физически и имели опытных вождей, раз сумели разрушить укрепленные микенские города. Оружием они, возможно, превосходили покоренные народы, но в искусствах точно им уступали.

В греческих преданиях основная волна переселенцев называется дорийцами – грекоязычным племенем во главе с Гераклидами, ахейским кланом, происходящим от Геракла и жившим в изгнании. Первое вторжение дорийцев окончилось неудачей, когда Гилл, сын Геракла, был убит в единоборстве на Истмийском перешейке около 1220 г., но беотийцы из юго-западной Фессалии закрепились в Кадмее. Дорийцы в тот период осели на Крите, а также, возможно, на Родосе и соседних островах; туда их привели некоторые Гераклиды – конкретно Тлеполем, изгнанный из Эфиры (вероятно, в Феспротии), и сыновья Фессала, давшего свое имя фессалийцам. Через шестьдесят лет после гибели Трои, то есть около 1140 г., фессалийцы во главе с Гераклидами перебрались из Феспротии в южном Эпире в юго-западный ном Фессалии, который отныне назывался Фессалиотида. Они выгнали обитавших там беотийцев, которые ушли на юг и соединились с другой ветвью этого же племени в Кадмее, получившей с тех пор название Беотия. Двадцать лет спустя (ок. 1120 г.) дорийцы во главе с Гераклидами, выйдя из Дриопиды, одного из районов Дориды, достигли северного побережья Коринфского залива. Переправившись через него, в союзе с пришельцами из западной Этолии они захватили надежный плацдарм на северном берегу Пелопоннеса. После первого успеха союз распался: дорийцы вторглись в Арголиду, а прочие – в северо-западный Пелопоннес. Еще позже дорийцы повернули на север, победили этолийскоязычные народы Коринфии и заняли Истм. До того момента предания конкретны и называют имена. Но после покорения Пелопоннеса общегреческие предания исчезают, остаются только местные. Это знаменует переход от обширного мира бронзового века к разобщенности железного века.

Прежде чем углубиться во мрак последовавших темных веков, следует задаться вопросом о происхождении пришельцев и их идентификации. Фессалийцы и беотийцы дали свое имя покоренным землям. Первые пришли из Феспротии, вторые – из юго-западной Фессалии. Дорийцев, вторгшихся на Пелопоннес, вероятно, называли так жертвы вторжения. До того их называли македны, когда они жили в северном Пинде. Теперь же их именовали дорийцами, очевидно, потому, что первые отряды пришельцев явились из Дориды, небольшой области на границах микенского мира. Западная же группа захватчиков не имела собственного имени. Их возглавляли не Гераклиды, а этолийцы из Этолии бронзового века, и позже они позаимствовали названия местностей, в которых осели. Эта и дальнейшие волны захватчиков, наверно, шли из горных областей северо-западной Греции, расположенных между Доридой, Фессалиотидой, западной Македонией и Феспротией. Однако их вожди были уже хорошо знакомы с морем. Это ясно из того, что их первые поселения возникли на Крите, Родосе, Нисиросе и других островах, а в ахейском списке у беотийцев числится больше кораблей, чем у ахейцев. Мореплаванию они могли научиться в Амбракийском заливе или на западном побережье Феспротии, что и позволило им предпринять морское вторжение на Пелопоннес.

В поэмах Гомера полуостров к югу от Истма не имеет общего названия; Пелопоннесом, «островом Пелопса», его, вероятно, назвали пришельцы. Если они пришли с моря, то могли принять полуостров за остров; их вожди – Гераклиды – утверждали, что они вернулись отвоевать царство Пелопса, из которого их изгнали пелопиды. Эллинами же всех захватчиков стали называть для того, чтобы отличить их от предшественников. В ахейском списке названия лишь трех племен оканчиваются на – enes: это эниане (Enienes) из Додоны, кефалленцы (Kephallenes) с западных островов и соседних областей материка и эллины (Hellenes) с горы Эта. Все три племени жили в северо-западной Греции или по соседству, где в последующую эпоху народы, носившие такие названия, были широко распространены. Поэтому вполне вероятно, что эллины с горы Эта, как и беотийцы из Кадмеи, явились из северо-западной Греции во главе наступающих орд, и их именем позже называли всех их последователей, вторгшихся в Грецию и с севера, и с юга от Истма. В конце концов название «эллины» закрепилось за всеми грекоязычными народами. Слово «Эллада» имеет аналогичную историю. Согласно Аристотелю, первоначальным местом обитания эллинов была Эллада, область вокруг Додоны в Эпире. В «Илиаде» так называется родина эллинов Ахилла; в «Одиссее» – Греция к северу от Истма; и наконец, весь Греческий полуостров.

После того как главные микенские твердыни пали, захватчики расселились на самых плодородных землях. Владения фессалийцев простирались от Фессалиотиды по всей главной Фессалийской равнине. Девять ахейских государств Фессалии сменились четырьмя крупными владениями со столицами в Ларисе, Кранноне, Фарсале и Ферах (в ахейском списке лишь Феры фигурируют как город). Впоследствии наибольшей властью в Фессалии обладали Алевады из Ларисы, заявлявшие о своем происхождении от Гераклидов, первоначально возглавлявших вторжение. Беотийцы во время наступления на юг из Фессалиотиды в Беотию, видимо, разделили локрийцев на две части, по которым в поздние времена получили свои названия Опунтийская Локрида и Озолийская Локрида. В северной Беотии пришельцы сперва заняли Херонею и Коронею; последняя стала местом общебеотийского праздника Панбеотии, проводившегося в честь Афины Итонийской. Завоевание и заселение Беотии шло медленно: Платея возникла позже, а минийский Орхомен сохранил свои особые предания и в классический период. Здесь, как и в Фессалии, во главе пришельцев стояли сильные кланы, например Офельтиады из Херонеи и Эгеиды из Фив.

На Пелопоннесе западная группа захватчиков, возглавлявшаяся этолийцем Оксилом, поселилась на богатых равнинах «пустой Элиды». Потомки Оксила, Оксилиды, остались ведущим Асланом в Элиде, и позже именно они были Hellanodikai (судьями эллинов) на играх в Олимпии с ее культами Зевса и Геры. Восточная группа захватчиков – дорийцы во главе с Гераклидами – заняли наиболее богатые земли в восточном и южном Пелопоннесе. Согласно преданию, когда около 1120 г. вожди гераклидов тянули жребий, Арголида досталась старшему сыну Темену, Мессения – Кресфонту, а Лакедемония – Аристодему или его сыновьям-близнецам Эврисфену и Проклу. Поначалу они, вероятно, совместно разрушили микенские твердыни, способные на организованное сопротивление. Но последующее завоевание и заселение трех основных регионов полуострова потребовало усилий нескольких поколений.

Внуки Темена, унаследовавшие Аргос как свою резиденцию, снесли многие города на Аргосской равнине. В Эпидавре зять Темена, Деифонт, некоторое время сохранял независимость от Теменидов. Трезена и Гермиона получили дорийских поселенцев из Аргоса. Остров Эгина в Сароническом заливе заселили дорийцы из Эпидавра. Сын Темена основал в Коринфском заливе дорийский Сикион; его сын, в свою очередь, основал дорийский Флий. Однако Коринфия была захвачена дорийцами во главе с другим гераклидом, Алетом, который не входил в число Теменидов. Возможно, захват Коринфии произошел после захвата Сикиона и Флия. В самую последнюю очередь дорийцы, пришедшие из Коринфии, Мессении и других дорийских областей Пелопоннеса, заселили Мегариду.

Вторжение в Лакедемонию шло под руководством Эврисфена и Прокла; завоевание продолжалось в течение нескольких поколений. Амиклы к югу от Спарты были взяты лишь при поддержке Эгеидов, призванных из Фив. Последовавшие за дорийским вторжением смуты продолжались в Лакедемонии дольше, чем где бы то ни было. В Мессении гераклиды и дорийцы закрепились в прибрежном Пилосе. Но внутренняя Стеникларийская равнина находилась под властью Эпитидов, клана недорийского происхождения, о чем свидетельствуют последующие предания. Таким образом, после вторжения на Пелопоннес последовал длительный период войн и смут, и лишь некоторым районам полуострова удалось сохранить независимость.

Пока главные силы дорийцев штурмовали микенские твердыни в Арголиде, Лакедемонии и Мессении, другие отряды отправились за море захватывать острова и объединились со своими предшественниками на Крите, Родосе, Нисиросе и других островах. Кифера, Милос и Фера были заняты дорийцами из Лакедемонии. Захватчики, возглавляемые Тирасом из клана Эгеидов, явились на Феру в поколение Эврисфена и Прокла; Милос, лежащий между материком и Ферой, был оккупирован, вероятно, в то же время – согласно Фукидиду, около 1116 г. Дорийцы из Лакедемонии и Арголиды, возвышение которых приходится примерно на 1050 г., под руководством Алфемена, внука Темена, захватили богатую равнину в центре Крита, а позже расселились и в других частях острова. Дорийцам из Арголиды достались острова Анафи, Астипалея, Касос и Карпатос. Другие присоединились к дорийцам, уже давно поселившимся на Родосе, где в V в. еще сохранялся культ первого основателя колонии, гераклида Тлеполема. Однако под влиянием Аргоса его родиной стали считать не Эфиру (вероятно, в Феспротии), а Тиринф в Арголиде. Нисирос, Кос и Калидны были заселены выходцами из Эпидавра. На соседнем малоазиатском побережье дорийцы и ионийцы из Трезены основали Галикарнасс, дорийцы из Арголиды – Яс, а дорийцы из Арголиды и Лакедемонии – Книд. Эти города обозначили самые дальние пределы дорийских завоеваний. На Книдском мысе был основан культ Аполлона Триопийского, к которому допускались лишь дорийцы из Книда, Галикарнасса, Коса и трех городов Родоса (Линд, Ялис и Камир). Таким образом, дорийцы захватили все острова из ахейского списка, а также Милос, Феру и Киферу. Такой успех был достигнут силой оружия и за счет ахейцев, карийцев, финикийцев и других эгейских народов. Эти острова когда-то служили вехами на главном торговом пути между материковой Грецией и Востоком. Но в темные века все торговые потоки прервались.

2. Характеристика захватчиков

Пришельцы принесли в покоренные районы два близкородственных диалекта греческого языка – дорийский и северо-западный греческий. В классическое время по-дорийски говорили на Эгине, в Мегариде и в восточном Пелопоннесе от Сикионии до Лакедемонии; в Мессении, где его широкое распространение, возможно, отчасти связано с последующим захватом этой области Спартой; на южных Эгейских островах и на прилегающем побережье Малой Азии, за исключением Галикарнасса, где поселенцы имели смешанное происхождение и преобладал ионийский диалект. На северо-западном греческом говорили в Элиде и Ахее, на Итаке, Кефаллении и Закинфе и по всей центральной Греции от внутренней Акарнании и Амфилохии до южной Фессалии и некоторых районов Беотии.

Распределение этих диалектов совпадает и с расселением завоевателей, как оно изображается в письменных преданиях. Область распространения дорийского диалекта точно совпадает с местами поселений дорийцев, согласно преданиям. Область распространения северо-западного греческого диалекта не противоречит скудным преданиям, оставшимся от других пришлых народов. Очевидно, фессалийцы, беотийцы и народ Оксила говорили на одном диалекте, и, следовательно, Фессалия, Беотия и Элида были заселены выходцами из одной области, которая едва ли могла находиться где-либо, кроме южного Эпира. Распределение северо-западного греческого диалекта свидетельствует также о том, что вслед за завоевателями Фессалии, Беотии и Элиды пришли и другие народы, говорящие на том же диалекте, которые поселились в других областях центральной Греции, на южных островах Ионического моря и в Ахее на Пелопоннесе. Еще один народ, пришедший с запада, занял Вергину и долину Альякмона; эти пришельцы хоронили своих мертвых в курганах. Факт близкого родства дорийского и северо-западного греческого диалектов можно объяснить лишь гипотезой о том, что до эпохи вторжений носители обоих диалектов жили по соседству, вероятно в западной Македонии и Эпире, – ведь, согласно письменной традиции, дорийцы сперва обитали в юго-западной Македонии, а затем в Дориде, а фессалийцы пришли из Феспротии в Эпире.

То, что дорийцы отличались от других пришельцев, ясно из последующей истории. Дорийцы заняли и удерживали лидирующее положение в греческом мире. Их ранние государства были более могущественными, а их колониальные проекты – более амбициозными, чем у других греков. Носители северо-западного греческого диалекта отставали в культурном и политическом развитии; больше занимаясь сельским хозяйством, чем мореплаванием, они играли ничтожную роль в колонизационных процессах и в развитии эллинской цивилизации.

Рис. 9. Диалекты полуостровной Греции в классическую эпоху

Сами дорийцы были разделены на три филы – гиллейцев, диманцев и памфилов. То, что такой системы придерживались и первые дорийские поселенцы на Крите и Родосе, и последующие дорийские государства, свидетельствует, что это разделение произошло еще до дорийского вторжения, начавшегося около 1120 г. В основе разделения, возможно, лежали племенные признаки; его долговечность обязана, может быть, системе наследственных или кастовых профессий. Захватчики-дорийцы сражались отрядами, отдельными для каждой филы, и землю делили также на основе фил. Пелопоннесские дорийцы соблюдали священный месяц Karneios и культ Аполлона Карниоса; поскольку karnos означает «баран», видимо, этот дорийский бог первоначально являлся богом пастушеского народа и позже стал отождествляться с Аполлоном. В дорийских государствах Пелопоннеса был распространен и культ Аполлона Пифийского; возможно, он был воспринят еще до вторжения, когда дорийцы обитали к северу от Дельф, главного святилища Аполлона. Другие народы-завоеватели этих культов не знали. Фессалийцы и беотийцы практиковали культ Афины Итонии, возникновение которого, вероятно, относится к началу вторжения.

Обе группы народов-захватчиков были организованы на основе фил и делились на фратрии, которые, в свою очередь, состояли из родов или семейных групп. Они захватили лучшие земли на равнине и жили в небольших неукрепленных деревушках, которые в дорийских областях назывались komai, а в Элиде – damoi. Деревни, вероятно, представляли собой семейную единицу, а глава общины носил титул царя (basileus). Каждая семья получала неотчуждаемый земельный участок (klaros); обладание землей наделяло правом на членство в общине свободных людей. В недорийских областях земельные участки сильно различались размерами; например, в Фессалии, Беотии и Элиде крупные землевладельцы содержали конные отряды и играли решающую роль в политике. В дорийских областях, похоже, земля распределялась более равномерно. В фессалийских усадьбах и в дорийских областях земли обрабатывали сервы, входившие в общину и имевшие ограниченные права; возможно, такую систему установили Гераклиды, возглавлявшие фессалийцев и дорийцев, так как она не применялась ни в Элиде, ни в Беотии, ни в других районах распространения северо-западного греческого диалекта. Раздел земли между владельцами не означал конца смутного времени, так как деревни воевали друг с другом, а мужчины никогда не расставались с оружием.

Дорийцы и фессалийцы оказались суровыми повелителями покоренных народов. На равнинах последние были низведены до положения сервов, а в горах получили зависимый статус периэков (perioikoi). В обоих случаях коренные жители считались военной добычей, а их диалекты иногда влияли на речь новых господ. Так, аркадские языковые формы уцелели в Писатиде и в южной Лаконии, а эолийские формы – в Элиде и некоторых коринфских колониях (что, вероятно, отражает положение в раннем Коринфе). В Трезене ионийский диалект просуществовал достаточно долго, чтобы проникнуть и в ее колонию Галикарнасс, но в Кинурии он был вытеснен дорийским диалектом. В Ахее, где, вероятно, имелась прослойка ионийцев и ахейцев, в классические времена пользовались северо-западным греческим диалектом. На Крите уцелел язык ранних поселенцев, известных как этеокритяне; на Карпатосе этеокарпатийцы перешли на дорийский диалект.

Беотийцы и другие народы, вторгшиеся в центральную Грецию, не низводили коренное население до крепостного или подчиненного состояния. Вследствие этого на северо-западный греческий диалект Фокиды, Опунтийской Локриды и особенно Беотии сильно повлиял эолийский диалект. Кроме того, захватчики иногда допускали покоренные народы в свои общины. Гераклиды и их потомки, основавшие царские дома Аргоса и Спарты, были ахейцами; а Эгеиды, ставшие жрецами Аполлона Карниоса в Фивах, Спарте и на Фере, назывались кадмейцами. В некоторых дорийских государствах вожди коренного населения были приняты в привилегированную общину, образовав четвертую филу. Они вошли в круг аристократии, отрекшись от своих соотечественников.

3. Эолийская и ионийская миграции

Вторжение согнало многие народы с насиженных мест. Эолийцы из Фессалии, Фокиды, Локриды и Беотии в поисках новых земель отправились за моря. Первая группа во главе с Пенфилом, сыном Ореста, сперва закрепилась на фракийском побережье, а два последующих поколения их потомки основали поселения на северо-западном побережье Малой Азии и на соседних островах Тенедос и Лесбос. Вторая группа основала Киму, и общее количество поселений на материке возросло до 12; Кима и Лесбос дали начало нескольким городам в Троаде.

Медленный темп эолийской миграции свидетельствует об оказываемом сопротивлении. Колонизация шла последовательными волнами, и возглавляли ее в основном Пенфилиды, которые удерживали наследственный титул царя, например в Митилене на Лесбосе. Эмигранты из разных областей не образовывали отдельных общин, а, как правило, сливались в одну общину; например, в Метимне на Лесбосе жили поселенцы из Эритр, Фокиды и Скироса. Они не расставались со своими диалектами и культами и искали территории со знакомыми условиями: плодородные земли с сырыми зимами и жарким летом. В эпоху Ренессанса греческой литературы вновь расцвели их поэтические и музыкальные таланты, но в политической истории классического периода они играли незначительную роль. Согласно генеалогии Пенфилидов, эолийская миграция началась около 1130 г. и продолжалась до 1000 г. или позже.

В горных областях Пелопоннеса сопротивление захватчикам продолжалось в течение нескольких поколений. Запутанные и порой противоречивые воспоминания об этом периоде, уцелевшие в устных преданиях и известные нам благодаря пересказу Павсания, не заслуживают полного доверия, но они свидетельствуют о жестокой борьбе, характерной для многих аналогичных периодов сопротивления в истории средневековой и современной Греции. Оплот сопротивления находился в Аркадии, которая сохранила свой аркадский диалект и так и не покорилась. Аркадцы, кавконцы и минийцы столетиями удерживали горную страну между Элидой и Мессенией, образующую номы Трифилия и Лепреатида. В IV в. аркадцы все еще претендовали на эти области, которые тогда находились под властью Элиды, и там сохранялись местные культы Посейдона Самийского и Кавкона. Вершины и ущелья горы Тайгет и ее отроги служили пристанищем беженцам и базой для нападений на дорийцев Лакедемонии и Мессении. Рассказ Геродота о том, как беженцы-минийцы разжигали лагерные костры на склонах Тайгета, можно считать типичным описанием партизанских войн того времени.

Ахея, тоже богатая горами и узкими долинами, образовывала анклав между народом Оксила в Элиде и сикионскими дорийцами. Здесь, согласно преданиям, искали прибежище ахейцы из Арголиды и Лакедемонии, отчего и страна получила название Ахея. Они вытеснили отсюда коренных жителей – ионийцев, называвших свою землю Эгиалон и поклонявшихся Посейдону в Гелике. Эти ионийцы бежали в Аттику, где уже нашли пристанище Нелеиды – изгнанная дорийскими захватчиками семья, царствовавшая в мессенийском Пилосе. Так как в классические времена в Ахее пользовались северо-западным греческим диалектом, вероятно, что ахейцы подпали под власть носителей этого диалекта во время смутной поры переселений народов на Пелопоннесе. Следы переселений недорийских народов Пелопоннеса за моря крайне немногочисленны. Возможно, благодаря аркадским и ахейским переселенцам, которые предшествовали дорийцам, а может быть, и сопровождали их, появились названия Аркадес и Амиклейон около Гортина на Крите. Эпидаврийцы ионийского происхождения во время Деифонта поселились на Самосе, куда принесли культ Геры, знакомый им по Арголиде. Колонисты из Клеон и Флия основали Клазомены на малоазиатском побережье. Малочисленность подобных преданий свидетельствует, что дорийцы, разрушив главные оплоты микенской цивилизации, лишили уцелевшее население возможности закрепиться на новых землях за морем.

Аттика в первую фазу вторжений осталась нетронутой. Беотийцы медленно двигались на юг, а дорийцы вели наступление на Пелопоннес и заморские территории. Так Аттика стала пристанищем для беглецов, среди которых были Нелеиды из Пилоса и ионийцы из Ахеи. Согласно письменным преданиям, нелеид Мелантий, бывший царем Пилоса, представлял афинян в битве вождей против беотийцев и позже стал царем Афин. В списке афинских царей и в генеалогии Нелеидов Мелантий числится в четвертом поколении после гибели Трои; следовательно, время его правления очень приблизительно можно датировать 1080 г. Когда дорийцы заняли Мегариду и напали на афинян, Аттику оборонял Кодр, сын Мелантия, царствовавший около 1050 г. Младший сын Кодра, Нелей, возглавил так называемую ионийскую миграцию. Начало этой миграции можно таким же методом отнести примерно к 1020 г. Эта дата соответствует двум другим преданиям: о том, что ионийская миграция на четыре поколения отстает от эолийской миграции, которая по генеалогическому исчислению началась около 1130 г., и что участники дорийской экспедиции, разгромленной Кодром, переселились на Крит, возглавляемые Алфеменом, внуком Темена, который был вождем приблизительно в 1050 г.

То, что Афины сумели отбить последние волны вторжений и организовать такое крупномасштабное предприятие, как ионийскую эмиграцию, доказывает, что там было эффективное государственное управление. Согласно Фукидиду, ионийская эмиграция отмечает конец периода анархии на материке, последовавшего за дорийским вторжением. «Много времени прошло, прежде чем Эллада с трудом успокоилась и ее народы перестали переходить с места на место; тогда она стала отправлять за моря колонистов. Именно из Афин произошли ионийцы и большинство островитян, а Пелопоннес, но также и некоторые другие греческие земли основали колонии в Италии и на Сицилии». Фукидид указывает причины афинского могущества: Афины не знали внутренних раздоров, даровали гражданство самым способным беженцам, а население города непрерывно возрастало.

Обратимся к данным археологии. Раскопки на кладбище в Керамике (квартале горшечников в Афинах) выявили несколько последовательных стилей керамики – субмикенский, датирующийся примерно 1125–1075 гг., протогеометрический (1075 – 950) и геометрический (950–710). Судя по предметам, найденным вместе с керамикой, в Аттике того времени распространились новые обычаи. В субмикенском слое обнаружены следы трех кремаций и некоторое количество длинных булавок (вероятно использовавшихся как застежки для дорийских пеплосов). В Саламине найдены следы двух кремаций и застежки нового типа, возможно относящиеся к несколько более ранней дате. В начале протогеометрического периода кремация в Керамике стала почти единственным способом погребения и с того момента преобладала примерно до 800 г., когда снова вышла из широкого употребления. Кроме того, в начале протогеометрического периода вместе с прахом в земле хоронили железные мечи и кинжалы, в то время как в предшествующий период в Афинах оружие в могилы не клали. Керамика нового, протогеометрического, стиля возникла сперва в Афинах (ок. 1075 г.), откуда распространилась по материку. Примерно с 1000 г. этот стиль достигает совершенства, для него становятся характерны гармония между узором и формой и тонкое чувство пропорций. В то же самое время (ок. 1000 г.) кладбище расширилось вдвое, а керамика начинает попадаться в огромных количествах. Оружие становится в основном железным, широкое распространение получает рубящий меч.

Такие перемены в погребальных обрядах, в одежде и стиле керамики, скорее всего, связаны с прибытием в Афины новых людей; а то, что изменения происходили постепенно, свидетельствует, что пришельцы появлялись с 1100-го по 1000 г. все чаще и чаще. Поскольку никаких следов восточного влияния не обнаружено, очевидно, новоприбывшие были выходцами из материковой Греции – беженцами, такими же, как изгнанники из Пилоса и Ахеи. Керамик служил кладбищем для пришельцев, так как коренные афиняне хоронили своих мертвых в семейных гробницах за городом, и этот обычай сохранялся до Пелопоннесской войны; беженцы же, лишившись традиционных мест захоронения, в чужой стране кремировали покойников – так же как ахейцы поступали под Троей, а афиняне позже были вынуждены делать при осаде Сиракуз; ранние примеры кремации в Беотии, Эретрии, на Крите, Фере и Родосе также, вероятно, остались от переселившихся народов. Самый большой наплыв беженцев происходил в 1050–1000 гг., когда кладбище в Керамике расширилось, а протогеометрический стиль достиг совершенства. Без сомнения, афинская керамика достигла такого высочайшего уровня именно благодаря изгнанникам, так же как в 530–490 гг. – благодаря метекам из Коринфа.

В течение X в. – вероятно, в первые его десятилетия – протогеометрический стиль, созданный и расцветший в Афинах, быстро распространился почти по всему эгейскому миру, что произошло, видимо, не вследствие торговли керамикой и товарами, которые в ней перевозились (так как практически не сохранилось следов обмена керамикой между Афинами и другими центрами), а скорее вследствие возобновления связей в Эгейском бассейне, благодаря чему и стало известно о достижениях афинского искусства. Центром этой сферы возобновившихся контактов были Киклады; простиралась она, насколько можно судить, до северного Крита, Ассарлика в Карии, Смирны в Ионии, Додеканеса, Лесбоса, Скироса и Фессалии. Практически несомненно, что разведывали пути, а иногда и везли с собой керамику ионийцы, эмигрировавшие из Афин, – именно они заняли Киклады и открыли моря греческим, в первую очередь афинским, морякам. В меньшей степени протогеометрический стиль распространился на материке неподалеку от коринфского Истма и далее до Фокиды, Лаконии и Итаки – в некоторых случаях, вероятно, благодаря непрямым контактам. То, что в Афинах с XI по конец VIII в. производилась керамика изысканных протогеометрического и геометрического стилей, было значительным достижением афинского искусства.

Киклады и азиатское побережье, куда направлялись эмигранты, были заселены цивилизованными и воинственными народами. Особенно среди них выделялись карийцы, известные как мореплаватели и воины, и их близкие родичи мисийцы и лидийцы; кроме того, были здесь лелеги, пеласги, финикийцы и тирсенцы, а также эмигранты из полуостровной Греции и с Крита, закрепившиеся на островах и на побережье Малой Азии. Вытеснить этих мореплавателей из их владений было делом непростым. Успех, сопровождавший ионийскую эмиграцию, вероятно, в большой степени обязан морской мощи Афин и отличному руководству, которое смог обеспечить город. Эмигранты были не коренными афинянами, а получившими гражданство беженцами и добровольцами из других частей Греции: ионийцы из Ахеи, абанты с Эвбеи, минийцы из Орхомена, кадмейцы из Беотии, дриопы, фокийцы, молоссяне, аркадцы, дорийцы из Эпидавра и многие другие. Эта разнородная толпа была объединена благодаря афинской помощи и стоявшим во главе предприятия Нелеидам. Процесс шел медленно; последовательные волны эмигрантов пересекали Эгейское море целый век, а может быть, и дольше. Дух переселенцев великолепно выражен в поэме Мимнерма: «Мы – те, кто оставил Пилос, город Нелея, и приплыл на своих судах в чудесную Азию; одолев врагов в неистовых битвах, мы первые поселились в любимом Колофоне, а затем… по милости богов захватили эолийскую Смирну».

Колофонские предания – яркое свидетельство того, как протекала миграция. Первые мигранты, ионийцы, возглавляемые двумя членами клана Нелеидов, договорились с более ранними поселенцами, критянами и кадмейцами, которые изгнали карийцев. Вторая группа во главе с Андремоном из Пилоса захватила Колофон, после чего вступила в борьбу за обладание Смирной, откуда изгнала эолийских поселенцев. Вынужденные вести жестокие сражения, которыми сопровождалось основание новых поселений, первые ионийские обитатели Милета не брали с собой семей, а отбирали жен у жителей Карии; эти карийцы, в свою очередь, ранее изгнали минойских и микенских поселенцев бронзового века. Из бурных событий X в. ионийцы вышли победителями, надежно укрепившись в двенадцати городах на азиатском побережье и соседних островах, которые стали известны как ионийский додекаполис: Милет, Мий и Приена, господствовавшие над эстуарием и долиной реки Меандер; Эфес в устье реки Кайстер; на севере – Колофон, Лебед, Теос, Клазомены и Эритры; Фокея на побережье западнее старого устья реки Герм и крупные острова Хиос и Самос.

Каждый город почитал своего так называемого основателя, под чьими знаменами прибыли первые колонисты; его могиле, как правило, поклонялись, а его потомки обладали наследственными титулами и должностями. Например, в Эфесе потомки Андрокла, сына Кодра, обладали царским титулом со всеми регалиями царской власти, были жрецами элевсинской Деметры и председательствовали на играх еще в начале христианской эры. Поскольку поселенцы нередко происходили из разных областей материковой Греции, в каждом городе сохранялись традиции, культы и диалекты отдельных племенных группировок, из которых и состояла городская община. Так, в Милете, заселенном в основном ионийцами из Аттики, сохранились названия четырех ионийских фил, существовавших в Аттике; поселенцы из других частей Греции составили две дополнительные филы, борейцев и энопов, названных по именам родоначальников из Фессалии и Беотии. Важными святилищами в Милете были храм Афины в Ассесе и оракул Аполлона в Дидиме, жрецами в котором по наследству становились Бранхиды. Самос заселили в основном выходцы из Эпидавра, возглавляемые Проклом, которые сохранили культ аргосской богини Геры, а на Хиос вслед за поселенцами с Эвбеи, Беотии и Фессалии пришли ионийцы из Аттики, и поэтому на острове распространился ионийский диалект со следами эолийского. Но откуда бы ни происходили поселенцы, у них было много общего: иерархическое деление по филам, фратриям и gene (иногда называвшимся по-иному, например, на Самосе – «тысячами» и «сотнями»), наследные цари и жрецы, ведение генеалогий, что позволило Гекатею из Милета утверждать, будто бы его предок в шестнадцатом колене был богом.

Ионийцы захватили самые удобные места на прибрежной полосе Малой Азии, которая благодаря сильно изрезанной береговой линии имеет ярко выраженный средиземноморский климат и славится удобными гаванями, а Хиос и Самос контролировали прибрежный путь с севера на юг. В то же время материковые города, особенно Эфес и Милет, контролировали главные торговые пути, выходившие к морю по долинам Кайстера и Меандера. Однако ионийские города были неудачно расположены с точки зрения обороны от сухопутных малоазиатских держав. Отделенные друг от друга горными хребтами, они не контролировали даже все побережье, не говоря уже о сколько-нибудь широкой полосе внутренних земель. Имея общих врагов, они все почитали Посейдона Геликония в Панионии – храме, расположенном на мысе Микала. Происходя от самых разных племен, они, тем не менее, имели общее название «ионийцы», которое у азиатских народов трансформировалось в «яван», став обозначать всех греков вообще. Главной объединяющей силой ионийских городов была аристократия. Отплыв из Аттики во главе с Кодридами, аристократы ввели обычай отмечать афинский праздник Апатурия, во время которого во фратрии принимали новых членов. В VIII в. этот праздник, вероятно, соблюдался всеми членами ионийского додекаполиса. Он не только сохранял иерархическую организацию общества, но и подчеркивал связи ионийцев с Афинами. Более того, ионийская Аттика избежала вторжения, и потому вполне естественно, что заморские ионийцы вспоминали Аттику как свою родину и что Афины голосовали на Дельфийской амфиктионии в пользу ионийцев. Однако связи эти были почти исключительно религиозными; практические контакты, как те, что поддерживались между последующими греческими колониями и их городами-основателями, между ионийскими городами и Афинами, так никогда и не развились.

В ходе ионийской эмиграции некоторые неэллинские народы, особенно карийцы, были также изгнаны с островов центральной части Эгейского моря, и те были заселены эмигрантами из материковой Греции. На Кеосе, Серифосе, Сифносе, Наксосе, Теносе и Андросе поселились в основном ионийцы из Аттики, но названия фил и культы свидетельствуют об участии в этом процессе людей из Фессалии, Беотии и Локриды. Четыре названия афинских фил достались ионийцам Делоса, двум вождям заселения Пароса и одному из Нелеидов – основателю поселения на Миконосе. Китнос был занят дриопами, первоначально пришедшими из долины Сперхея. Хотя островитяне имели различное происхождение, они вскоре начали считать себя одной общиной. Начиная с VIII в., а может быть, и раньше, они вместе с жеенами и детьми проводили на Делосе священный месяц, устраивая в честь Аполлона танцы, музыкальные, поэтические и атлетические состязания. Избрав Делос в качестве религиозного центра, островитяне следовали традиции народов бронзового века. Вероятно, от них они унаследовали культ Ания и почитание Эйлифии, Гекаты и Бризо. Из материковых государств со священным островом в первую очередь были связаны Афины своими легендами о Тесее и марафонском тетраполисе; во времена Солона, а то и раньше, Афины, как старейшая ионийская страна, посылали представителей на делосский праздник.

4. Ионийский мир и гомеровские поэмы

В ходе непрерывных войн в X и IX вв. ионийцы сумели основать города на островах и азиатском побережье и удержать их за собой. Материальное процветание пришло позже. Так, в производстве изящной керамики они отставали от ведущих народов материковой Греции. В то же время ионийцы, происходившие из разных частей материка, обладали отличными возможностями, чтобы собрать и передать потомкам эпические поэмы бронзового века; тем более что в силу обстоятельств они продолжали жить в условиях набегов и переселений, которым и обязана своим появлением эпическая поэзия. Преемственность традиций существовала также в Афинах и на Кипре; но они не были ведущими государствами героического века и к IX в. наслаждались устроенной жизнью. Эолийские эмигранты тоже были наследниками бронзового века, но, возможно, сельский образ жизни ослабил их интерес к эпической поэзии. Итак, вероятно, что в эпоху миграций эпические поэмы рассказывались при дворах ионийских царей и аристократов, которые во время пребывания в Аттике и в своих ионийских поселениях вспоминали пору своего былого могущества.

В таких обстоятельствах и была сочинена «Илиада». Традиционные поэмы, послужившие для нее источником, исполнялись уже на ионийском диалекте. Автором «Илиады» принято считать Гомера. Его потомки, Гомериды, жили на Хиосе, и этот остров наряду со Смирной претендовал на то, чтобы считаться его родиной. О времени сочинения поэмы ведутся бурные дискуссии. Дата, принятая Геродотом – около 850 г., – может считаться приблизительно верной, так как она приходится на конец периода ионийской эмиграции, предшествуя рассвету новой эпохи, в которую ионийские города занялись колонизацией.

«Илиада» замечательна объективным консерватизмом, с каким в ней изображается обстановка позднебронзового века. Анахронизмы в поэме редки до удивления. Такая достоверность скорее связана с эпической традицией, нежели гением Гомера. Однако «Илиада» в корне отличается от ранних поэм эпического цикла продолжительностью, передачей характеров и мастерством повествования. Авторский гений ни в чем не проявляется так явно, как в крепком сюжете, который объединяет поэму, требующую пять вечеров для полного прочтения, вокруг темы Ахиллесова гнева. Под стать композиционному мастерству автора и его талант к обрисовке характеров. Своих героев Гомер изображает четко и последовательно, а благодаря блестящему знанию людей перемены настроения персонажей показаны с крайней убедительностью. Ритм поэмы и производимый ею эффект говорят о непревзойденном мастерстве Гомера как поэта; даже если гекзаметр и эпический стиль являются итогом многовекового развития, Гомер пользуется ими с мастерством, в котором с ним и по сей день не смог сравниться ни один греческий или какой-либо еще автор. Благодаря этим сторонам гомеровского гения, проявившегося в условиях многовековой традиции и пользующегося языком одаренной нации, и появилась на свет прекраснейшая эпическая поэма всех времен и народов. «Илиада» – шедевр, полный непосредственности и изящества, присущих всей греческой поэзии, – обладает некоторыми особенностями, получившими большее развитие у ионийцев, чем у любой другой ветви греческой нации: тонкие мазки, искреннее выражение индивидуализма и захватывающее повествование. Возможно, эти качества более свойственны самому Гомеру и его ионийскому окружению, чем самым ранним фазам эпической поэзии. Если какие-либо сцены в «Илиаде» и рассказаны голосом Гомера и Ионии, то это, конечно, описание щита Ахилла, указывающее на бессмысленную жестокость войн.

Воздействие этой поэмы было колоссальным. Являясь столь непревзойденным выражением греческого мировоззрения, она вдохновляла поэтов архаического периода. Благодаря повествовательному мастерству и реальному интересу к жизни людей она стала образцом для трагиков при развитии аттической драмы. В основном под ее влиянием возродилась эпическая поэзия в эллинистическую эпоху. Будучи существенной частью просвещения в греческих государствах, поэма устанавливала канон гуманистических идеалов и религиозных представлений, являвшихся объединяющей силой в пестром мире греческих полисов. И даже когда гомеровские представления о богах стали несовместимы с философской мыслью и мирским материализмом, образы героев Гомера продолжали вызывать уважение и оставались объектом подражания для последующих поколений.

Во времена Античности Гомера считают также и автором «Одиссеи». Эта поэма напоминает «Илиаду» величием замысла, изяществом сюжета, мастерством в изображении характеров и достоверностью в описании условий жизни позднебронзового века. Но ее тема совершенно иная. Она рассказывает не о войне и воинах, а о приключениях Одиссея и его возвращении домой. Конечно, эта тема была традиционной в эпической поэзии, и обе поэмы увенчали собой длительный период устных пересказов. Но суть темы допускает большую вольность в обращении с материалом и не столь сильную приверженность традиционным поэмам; так, «Одиссея» не содержит ничего, аналогичного спискам армий, описаниям погребальных игр или примерам воинской доблести в «Илиаде», и обращается к таким негероическим темам, как дальние странствия Одиссея и его спуск в подземный мир. Несмотря на консерватизм в деталях, «Одиссее» свойственна большая гибкость ума, чем «Илиаде». Даже те исселедователи, которые считают две эти поэмы произведениями одного автора, рассматривают «Одиссею» как более позднюю поэму и полагают, что Гомер сочинял ее в старости; так, критик Лонгин сравнивал Гомера «Одиссеи» с закатным солнцем, все еще величественным, но гораздо менее ярким.

Как ни заманчиво назвать автором обеих поэм одного гениального поэта, они настолько различаются деталями языка и тонкостями мировоззрения, что мы обязаны приписать «Одиссею» другому автору, принадлежавшему к иной школе бардов и жившему в другой части греческого мира. Дата создания «Одиссеи» также вызывает много дискуссий. Некоторые исследователи определяют ее VII в., но более вероятно, что она сочинена в первой половине VIII в., до того, как в Ионии расцвела лирическая поэзия и на западе были основаны греческие колонии. В «Одиссее» талантливо описаны другие черты греческого характера: способность удивляться, многосторонность, любовь к приключениям и непосредственность в человеческих взаимоотношениях. Если «Илиада» предвосхищает воинские идеалы спартанцев, то «Одиссея» предсказала самые привлекательные черты афинян классического периода. Она оказала литературное влияние на Геродота, Менандра, Лукиана и греческих романистов, а ее описания винноцветного моря во всех его состояниях и человеческого постоянства и мужества неизменно будили воображение всех последующих поколений.

«Илиада» и «Одиссея», являясь двумя шедеврами эпической поэзии, тем не менее не означали конца устной традиции. Небольшие поэмы или их отрывки, сочиненные уже после «Илиады» и «Одиссеи», то и дело прилагались к ним в качестве продолжений, а многие независимые поэмы так называемого эпического цикла обрели свою окончательную форму. «Киприи», «Эфиопида» и «Разрушение Илиона», представляющие собой прологи и эпилоги к теме «Илиады», появились, вероятно, в VIII в., а «Малая Илиада» – в VII в. «Возвращения», по теме аналогичные «Одиссее», а также «Телегония» и «Феспротида», продолжающие ее сюжет, были сочинены, видимо, в VII и VI вв. Другие поэмы, составляющие фиванский цикл, вероятно, сочинены в VIII и VII вв. – это «Фиваида», «Эдиподея» и «Эпигоны», но были еще и другие, сочиненные в архаический период и пересказывающие мифы о Геракле или местные легенды. Большое количество этих поэм свидетельствует о влиянии гомеровских поэм и жизненности эпической поэзии. Из этой сокровищницы легенд черпали материал греческие поэты классического периода, тем самым исполнив свой долг перед предшествовавшей им цивилизацией.

Спутники Одиссея ослепляют Циклопа. С протоаргосской вазы 700–650 гг. (Сопоставление с «Одиссеей» показывает, что художник знал эту поэму.)

Книга вторая

Греческое возрождение

(ок. 850–546 гг.)

Источники

В период 850–546 гг. в греческих государствах и религиозных центрах появляются первые хроники. Список олимпийских победителей начинается с 776 г., и вполне вероятно, что списки царей, жрецов и тому подобное велись с еще более ранних времен. Все ответы дельфийского оракула фиксировались на долговечных кожаных свитках, и в Спарте и других местах эти ответы хранились у специальных служителей. Список ежегодных магистратур велся, например, в Спарте с 757 г. Но этот год не следует считать первым, с которого начинаются записи, так как ежегодная фиксация должностных лиц была так же необходима даже для самых примитивных общественных отношений, как и календарь на каждый год. Начиная с 750 г. многие из греческих государств играли ключевую роль в средиземноморской торговле; в этих государствах уже к 700 г. письменность была настолько распространена, что люди писали на глиняных черепках. В 660 г., если не раньше, началось составление юридических архивов и были быстро налажены методы публикации законов. Литература этого периода, за исключением эпических циклов, предстает как свидетельство о современном ей образе жизни и состоянии мысли; до нас с античных времен дошло множество образцов этой литературы. Пользоваться этим материалом для исторических целей первым стал Эвмел из Коринфа около 725 г., а с конца VI в. начинается сочинение историй на разные темы. Широкое распространение получили долговечные материалы. Примерно с 750 г. ведется строительство каменных храмов. Записи, в том числе законы, указы и посвящения, ранее производившиеся на коже или дереве, теперь фиксируются на бронзе или на камне; бронза и мрамор используются как материал для статуй, а на монетах чеканится государственная символика. Все эти новшества, появившиеся в VII в., давали материал не только для древних авторов, но и для современных археологов и историков.

Этот богатый материал в значительной степени сохранился в трудах Геродота, Фукидида и Аристотеля, а также других, менее выдающихся авторов. Образцы поэзии, которая расцвела между 850-м и 546 гг., а также сочинения поздних историков дошли до нас благодаря самоотверженному и упорному труду средневековых писцов и ученых, сохранивших наследие классического периода с не меньшей преданностью, чем та, что отличала эпических бардов в темные века средиземноморского мира. Эти сочинения – основа наших знаний о греческой истории. Дополняют их, а порой и проверяют, труды современных археологов, эпиграфистов, нумизматов, палеографов и так далее, применяющих весьма совершенные методы для исследования материальных объектов, уцелевших от античности.

Глава 1

Период культурного и политического возрождения (850–730)

1. Влияние Востока и религия Гесиода

В эпоху переселений, прервавших торговые связи и снизивших уровень материальной культуры во всем Эгейском регионе, на Ближнем Востоке уцелело созвездие небольших государств, сохранивших и развивавших наследие цивилизации бронзового века. Между этими государствами сохранялось равновесие сил, пока все они в VIII в. не были захвачены Ассирийской державой. Центром цивилизации остался Египет, хотя он лишился всех своих владений. В Палестине в XI в. достигло расцвета независимое царство филистимлян, а в X в. – Израильское царство под властью Давида и Соломона. Финикия в этот период сохраняла первенство в мореплавании и торговле; финикийские мореплаватели бороздили не только Восточное Средиземноморье, но и проникали далеко в его западную часть. В Сирии процветали царства Хама и Дамаск, а севернее возродилась неохеттская культура в юго-восточной Малой Азии. К этой группе малых независимых государств принадлежал и Кипр с его греческими и финикийскими поселениями; он продолжал торговать, как и в позднебронзовый век, с прибрежными областями Киликии, Финикии и Палестины.

Из иероглифического и линейного письма, использовавшегося в течение бронзового века и позже, в этом оазисе культуры развился финикийский алфавит. Изобретение алфавита явилось революцией в средствах сообщения, сделав возможным искусство письма в той форме, в какой оно известно сегодня, так как и римский, и славянский, и греческий алфавиты современной Европы произошли от финикийского алфавита. Финикийцы и народы Сирии также славились вышивкой ярких гобеленов, обработкой бронзы, резьбой по слоновой кости и изготовлением печатей, скарабеев и фаянсовой посуды. Когда культура Ближнего Востока снова начала проникать в Эгейский бассейн, важную роль посредника при этом, естественно, играл Кипр. Хотя сообщение с Эгейским бассейном в течение темных веков прервалось, греческое население Кипра сохранило многие особенности минойской и микенской цивилизаций. Измененная форма минойского линейного письма, созданная около 1500 г., была в употреблении приблизительно в 700–200 гг. (от периода 1050—700 гг. до нас не дошло ее образцов, вероятно, из-за использования недолговечных материалов). На кипрских мастеров долговременное влияние оказал микенский стиль изящной керамики, традиции эпической поэзии увенчались в VIII в. сочинением «Киприй», продолжалось употребление аркадо-киприотского диалекта греческого языка. Этот форпост греческой нации подпал под могучее влияние восточного искусства, не теряя собственного своеобразия. В этом отношении он являлся предтечей греческих государств.

В течение IX в. постепенно возобновились контакты между Ближним Востоком и Эгейским бассейном. Основные маршруты проходили от Кипра через Крит, Феру и Милос к юго-восточному побережью материковой Греции, следуя путем, по которому распространялась культура Востока в среднебронзовый век. Менее важный маршрут пролегал через Родос. Сперва контакты были нерегулярными, но они способствовали распространению идей цивилизации, которые столетием позже привели к возрождению греческой культуры.

Одним из самых ранних заимствований стал финикийский алфавит, приспособленный для передачи греческих слов. Сперва символы для «кси», «фи», «хи» и «пси» в нем отсутствовали – образцы этого этапа в развитии алфавита найдены на Крите, Фере и Милосе. Когда с этим алфавитом познакомились в Греции – вопрос крайне спорный. Скорее всего, это произошло около 825 г., но никак не раньше 850 г., когда финикийский алфавит в своей окончательной форме появился на Кипре, и никак не позже 750–700 гг., когда в Аттике был изобретен символ для «хи»; зрелый образец письменности на черепке из Эгины датируется примерно 720 г., а на Искье найдена еще более ранняя чаша с длинной надписью. В рамках этого периода – 850–750 гг. – мы склоняемся к более ранней дате, поскольку символы, очень похожие на знаки древнейшего греческого алфавита, появляются в финикийской надписи в Моабе, относящейся примерно к 850 г. Алфавит быстро получил широкое распространение. Каждое государство, в свою очередь, изобретало собственные знаки для передачи гласных и согласных, отсутствующие в финикийском алфавите. Между 825-м и 725 гг. появилось сразу несколько греческих алфавитов, и особенности каждого из них повторялись в заморских колониях, куда, вероятно, алфавит попал во второй половине VIII в. и позже (рис. 8).

В 850–750 гг. в Греции спорадически появляются предметы роскоши с Ближнего Востока. Изделия из слоновой кости работы финикийских и сирийских мастеров, относящиеся к IX–VIII вв., особенно часто находят на Крите, Родосе, Самосе, в Спарте и Афинах. Такие же поделки разных стилей, созданные во внутренних областях Малой Азии, попадали через Ионию в Коринф. Под влиянием финикийцев в Спарте начали мастерить глиняные маски, пользуясь иглами из слоновой кости, чтобы накладывать краску на веки. Эти предметы по-прежнему были редкими и попадали лишь в немногие материковые государства, но они открыли дорогу более массовой торговле.

Подобные достижения стали возможны благодаря более спокойным условиям жизни на Крите, Родосе, в Спарте, Коринфе и Афинах. Самые ранние храмы, уцелевшие от железного века, построены в Дрере на Крите, в Спарте и Перахоре (юго-западная Мегарида) между 850-м и 750 гг. В IX в. влияние греческих государств друг на друга проявлялось медленно. Например, афинская геометрическая керамика проникла в Беотию, Коринфию и Арголиду вскоре после 900 г., но прошло значительное время, прежде чем она распространилась в Спарте, на Крите и Родосе. Впоследствии в каждом государстве возник собственный стиль геометрической керамики, но, например, в Афинах и Беотии он по-прежнему отличался своеобразием. Влияние Коринфа, наиболее широкое, простиралось до Эгины, а на западе до Перахоры, Антикиры и Итаки; этот город уже начал морскую торговлю, и, предположительно, где-то с 800 г. коринфяне, вероятно, селились на Итаке. Аргосский стиль керамики распространился до Тегеи в Аркадии, а спартанская керамика напоминает критскую и сделанную на острове Фера.

Во второй половине VIII в. были установлены прочные контакты с заморскими странами, что привело к революции в греческой керамике. Роскошные ближневосточные гобелены с их яркими цветами и фантастическими узорами вдохновили гончаров на разработку «восточных» стилей, в которых аскетичные линейные орнаменты геометрического периода сменились многоцветной раскраской и причудливыми украшениями. Новый стиль появился сперва на Крите, в Коринфе и Лаконии, а позже в Афинах и Ионии. Он ознаменовал не только возрождение греческого искусства, но и полное восстановление связей с Востоком; и его первый расцвет совпал с началом колониальной экспансии, которая со временем превзошла достижения минойской и микенской колонизации.

Начало нового развития греческого искусства обязано в основном гению дорийских государств – Крита, Коринфа и Спарты; в последующий период лидировать будет Коринф. Ионийцы же, отставая в керамике, были пионерами в литературе. «Илиада» и «Одиссея», без сомнения, стали первоисточником, из которого развились почти все формы последующей греческой поэзии. Но что было более важно в конце IX и VIII вв., они раскрыли народам материковой Греции всю красоту позднемикенской цивилизации в ее материальных достижениях, религиозных представлениях, идеалах поведения личности и концепции вселенной. Влияние этих ионийских эпических поэм на население материковой Греции было более революционным и более долговечным, чем влияние восточного искусства. Некоторая разница между ионийским мировоззрением и мировоззрением жителей материка в конце IX в. видна в произведении «Труды и дни» Гесиода, беотийского поэта, которого Геродот считал почти современником Гомера. Пользуясь гомеровским стилем и применяя гекзаметр на прозаический лад, Гесиод писал о насущных проблемах жизни в бедной деревушке Аскра. Мелкий арендатор, всего-то и владеющий, что упряжкой волов да парой рабов, должен упорно трудиться, чтобы обеспечить себе средства к существованию. Он должен разбираться во временах года и соблюдать календарь удачных и неудачных дней, на которые суеверия накладывали различные табу. Поэма появилась по частному поводу и преследовала моральные цели. Гесиод упрекает своего нечестного брата, который, сговорившись с «жирующими на взятках царями», надеялся отсудить несправедливо большую долю их наследственной земли. Поэт напоминает, что за всеми людскими поступками наблюдает Зевс, и справедливость в итоге торжествует; только лишь честный труд приносит надежное благополучие. Поэтому и в общественной жизни справедливый город не страдает ни от войн, ни от голода, а на несправедливый город обрушиваются катастрофы. Эти простые и искренние верования подкрепляются пересказом басен, мифов и пословиц, столь дорогих сердцу крестьянина-пахаря и столь далеких от утонченного ионийского эпоса.

В «Теогонии» («Происхождение богов») Гесиод описывает различные поколения богов и их браки с мужчинами и женщинами (эта часть иногда выделяется в отдельную поэму «Эои»); а в «Списках» он приводит генеалогию греческого народа от его прародителей Девкалиона и Пирры. В этих поэмах Гесиод обращается к общим, а не местным представлениям о богах и греческой нации. По всей видимости, он собственноручно собирал сведения о божественных и человеческих генеалогиях, которые были в ходу у различных ветвей греческого народа, но возможность для этого представилась лишь с повсеместным развитием путешествий и торговых путей в греческом мире. Вполне вероятно, что Гесиоду пришлось систематизировать местные предания, оставшиеся в народной памяти, в тех случаях, когда они противоречили друг другу; но его собственная вера и доверчивость, а также уверенность, с которой он ведет повествования, служат гарантиями того, что предания записаны им точно. Своими поэмами Гесиод заложил основы теологии и истории.

Изложенное в «Теогонии» мировоззрение более примитивно, чем в гомеровских поэмах (пересказанные в ней легенды более грубы, а в ее основе лежит бесхитростная вера в верховенство Зевса), но ее космогония служит необходимой основой для понимания греческой религиозной мысли. В начале всего был Хаос; затем из него выделились Земля и Тартар, а их отпрыски образовали материальную вселенную. Впоследствии Земля и Небо породили богов, а Ночь – Смерть и Судьбу с ее прислужницами мойрами, «карающими мужей и богов за проступки». Затем боги создали человечество. Согласно этой космогонии, материальная вселенная первична. Небесные боги и силы Тартара вторичны, и ни те ни другие не превосходят друг друга силой, за исключением последних, когда они (например Смерть и Судьба) персонифицируют законы, управляющие материальной вселенной.

Основной принцип материальной вселенной – уважение порядка. Если отдельные элементы обратятся друг против друга, во вселенной наступит хаос. Сообщество богов соблюдает этот же принцип: «они разделили свое богатство и свои силы», и каждому досталась соответствующая доля (moira), преступать которую не позволяют мойры. Небесными богами правит наследственный монарх – первым был Крон, вторым – Зевс. За время их правления на земле сменились четыре поколения людей. Нынешнее поколение – пятое, железные люди, которым «не будет передышки ни ночью ни днем от труда, от горя и от несчастий». Человек подчинен законам материальной вселенной, небесным богам и силам Тартара; и в конечном счете он будет уничтожен Зевсом за преступления против Зевсова правосудия.

В поэмах Гесиода нет разногласия между справедливостью Зевса и людскими представлениями о справедливости. Гесиод уверен, что праведник в итоге победит, а праведный город не подвергнется бедствиям. Такова, утверждает он, воля Зевса, а Зевс держит в своих руках жизнь всех людей. Для греческих мыслителей последующих времен такое представление не всегда оказывалось приемлемо. Пытаясь согласовать справедливость Зевса и земные представления о справедливости, они были вынуждены вносить в космогонию Гесиода поправки.

Поэмы Гесиода и более поздние сочинения гесиодовской школы, возможно, своим содержанием частично обязаны жрецам храма Аполлона в Дельфах. Пророчества жрицы-пифии, считавшейся устами бога, в какой-то степени основывались на знаниях, накопленных жрецами как по духовным, так и мирским вопросам. Престиж оракула возрос благодаря поддержке, которую он оказывал дорийцам во время их вторжения, вследствие чего поклонение Аполлону Пифийскому имело большое значение в дорийских государствах. В частности, Спарта считала, что завоеванием Амикл с помощью Эгеидов и своему государственному устройству с двумя царями она обязана ответам дельфийского оракула; каждого царя Спарты представляли два спартанца, избранные пифиями, которые советовались с оракулом и хранили его ответы. Слава оракула в материковой Греции к началу VIII в. считалась бесспорной. Он был оплотом ортодоксальной версии религиозных и моральных предписаний и способствовал взаимодействию между греческими государствами, явившемуся результатом более устроенной жизни.

Еще один религиозный центр возник на западе Пелопоннеса – в Олимпии, главном святилище Зевса. Какое-то время после дорийского вторжения этот культ имел лишь местное значение, но на Олимпийские игры, основанные в 776 г., вскоре стали прибывать представители многих греческих государств. Эти игры проводились раз в четыре года в честь Зевса Олимпийского. Религиозное перемирие служило защитой участникам игр на их пути к святилищу и обратно. Список победителей, ведущийся с 776 г., представляет собой самую раннюю на материке запись общегреческого значения. Вероятно, в этот период практиковались и местные культы, такие, как амфиктиония северных греческих племен, собиравшихся в Анфеле около Фермопил, праздник Памбеотия, проводившийся около Коронеи, и поклонение Посейдону в Калаврии, в котором участвовали несколько государств, прилегающих к Сароническому заливу, а также Орхомен.

Заморские ионийцы проводили праздник Аполлона на Делосе. Мессенийцы впервые послали туда хор примерно в 750 г., и гимн по этому случаю сочинил Эвмел из Коринфа. В этом «Гимне Аполлону» явственно проявляется соперничество между Делосом и Дельфами. Гимн состоит из двух частей, первоначально самостоятельных, которые восходят, видимо, к VIII в. Обе части этого гимна, а также некоторые из «Гомеровских гимнов» были сочинены, вероятно, для праздничных состязаний, а не в качестве прологов к устному исполнению эпических поэм. В подобном состязании, проходившем в Халкиде на Эвбее, участвовал и выиграл приз Гесиод.

2. Возвышение полисов

С постепенным восстановлением внутренних связей из тьмы эпохи переселений возникает новый политический мир. За исключением Аттики, великие государства микенского периода были уничтожены навсегда. В эпоху переселений и позже эолийцы и ионийцы не сумели восстановить обширные державы и крупные племенные государства, охватывающие несколько населенных центров, которые процветали в материковой Греции во время Троянской войны. На азиатском побережье каждое поселение было изолировано, и его жители образовывали одиночную и самообеспечивающуюся общность; они могли удерживать свои земли, лишь сосредоточившись вокруг хорошо укрепленного города и отражая нападения врагов.

В таких условиях в Малой Азии возникло несколько полисов, поначалу неспособных наладить связь друг с другом и, как показало время, неспособных также завоевать существенные территории внутри страны, чтобы слиться в одно крупное государство. Для каждого поселения укрепленный центр, полис эпических поэм, получал новое значение: он становился средоточием общественной и политической жизни. Именно в этом смысле следует воспринимать полис, изображенный на щите Ахилла, где показаны сцены свадебного пира с музыкой, танцами и толпой зрительниц, а также старейшин, вершащих суд в присутствии собрания граждан. Подобные эпизоды более уместны для мира, в котором жил сам Гомер, чем для столицы владений Ахилла, так как в IX в. ионийские и эолийские полисы на побережье Азии уже достаточно окрепли. Острова же, имевшие небольшие размеры, также служили пристанищем только для одной общины. Лишь на немногих возникло несколько независимых общин: например, на эолийском Лесбосе имелось пять полисов, а на ионийском Кеосе – четыре. То, что они уцелели как независимые государства в классическую эпоху, свидетельствует о духе партикуляризма, присущем всем ветвям эллинской нации.

Так было положено начало эолийским и ионийским полисам. В первую очередь своим возникновением они обязаны раздробленности микенских государств, а далее сказались географические условия в районах, где селились эмигранты. Однако эти полисы имели много общего с Микенской эпохой. Для них была характерна межнациональная терпимость, и граждане каждого из них происходили от различных корней. В них сохранялись культы, диалекты и системы фил, созданные их предками на материке в позднебронзовый век. Невзирая на всю свою предприимчивость и энергию, они были лишены той сплачивающей и исключительной солидарности, которая возникла при различных условиях в дорийских государствах Крита и Пелопоннеса.

В материковой Греции и в южной части Эгейского моря период 850–750 гг. был отмечен, как мы видели, возобновлением связей с цивилизацией Ближнего Востока и ростом контактов между греческими государствами, возникших благодаря более стабильным условиям жизни. При этих благоприятных обстоятельствах в дорийских государствах получила развитие политическая форма, обеспечившая их первенство в архаический период и в некоторых случаях продолжавшая существовать и в классический период. Крит, посредник между Ближним Востоком и материковой Грецией, в Античности славился своей самой древней politeia – этот термин означал и сообщество граждан, и форму государственного устойства. Критяне утверждали, что дорийцы, покорившие Литт, сохранили там законы, установленные Миносом, и что эти законы были позаимствованы у Литта и другими дорийскими общинами острова. Там, как и повсюду, дорийские завоеватели первоначально селились в деревнях (komai); коренных жителей они превратили в сервов и сохранили свое деление на три дорийские филы, которые подразделялись на startoi (эквивалентные фратриям) и gene. К концу темных веков были выработаны четкие основы законодательства, общего для всех дорийских общин на Крите, которое просуществовало в неизменном виде до III в. Характерной чертой критского законоустройства была ориентация граждан не на свою семейную группу, а непосредственно на государство. По достижении 17-летнего возраста юноши рекрутировались сыновьями ведущих семейств в отряды (agelai). В этих отрядах они проходили серьезную спортивную подготовку, учились охотиться и проводили потешные бои под аккомпанемент флейты и лиры; дисциплину в каждом отряде поддерживал отец того юноши, который набирал отряд. Те, кого не допускали в отряд, оказывались исключенными из привилегированного сообщества и пользовались урезанными правами. Те же, кто хорошо зарекомендовал себя в отряде, в 19-летнем возрасте допускались в мужской союз, который назывался andreion или hetairia; члены такого союза вместе питались и всегда сопровождали друг друга в походах. Также в 19-летнем возрасте юношей ожидала помолвка. Невеста переселялась к мужу по достижении зрелости, и вместе они вели хозяйство; но уже с ранних лет мальчики присутствовали на собраниях союзов, к которым принадлежали их отцы, и до вступления в agela проходили суровый курс обучения.

И отряды, и союзы содержались за счет общины. Члены каждого союза получали от государства достаточно средств, чтобы прокормить свою семью, и готовились исключительно к политической и военной государственной службе. Семейная жизнь сводилась к минимуму, женщины в основном жили обособленно от мужчин. Прежняя племенная система с ее филами, фратриями и gene утратила всякое политическое значение в гражданском сообществе, но продолжала существовать, и в ее рамках сохранялся наследственный принцип получения гражданства. Сыновья совместно наследовали городской дом, а наследницу выдавали замуж за члена ее филы, если не было близких родственников. Но любой политически значимый вопрос, например принятие в привилегированную семью, должен был решаться с одобрения мужского союза и гражданского собрания.

В противоположность привилегированной общине, известной как «класс воинов» (to machimon), в непривилегированную общину, «класс земледельцев» (to georgoun), входили сервы и рабы, имевшие различное положение. Сервы были прикреплены к земле: klarotai, вероятно, к klaros, то есть к первоначальным владениям привилегированной семьи, mnoitai – к общинным или государственным землям и aphamiotai – к прочим семейным землевладениям. Кроме того, народы, покоренные дорийцами уже после того, как те поселились на Крите, называли perioikoi, и они платили дань завоевателям. Этот класс имел некоторые гражданские права, например право владения и наследования собственности. Он стоял на более высокой ступени, чем купленные рабы (chrysonetoi), являвшиеся личной собственностью владельцев. Граждане боеспособного возраста в среднем государстве исчислялись лишь сотнями, но их сервов и рабов было намного больше. Поэтому граждане обладали монополией на любое оружие, военную подготовку и политическую власть и жили в тесном соседстве в городских домах, из которых и состоял их «город». Об их положении красноречиво говорится в критской пиршественной песни Гибрия: «Мое богатство – копье и меч, и крепкий щит защита моему телу; с ними я выхожу на пахоту, с ними собираю урожай, с ними я выдавливаю сладкое вино из винограда, с ними я законный хозяин сервов».

Эти маленькие привилегированные общины не могли обойтись без надежного и консервативного государственного устройства. В эпоху вторжения каждой группой дорийцев правил наследственный царь, пользовавшийся поддержкой старейшин или глав кланов, из которых состоял совет (boule или gerousia). При отсутствии царей граждане выбирали из состава некоторых фратрий (startoi) десятерых вождей (kosmoi), которые командовали войсками и исполняли другие царские обязанности. Этих вождей переизбирали ежегодно, по их именам назывался год, и по окончании года службы они могли быть отозваны. Десятеро kosmoi, составлявших комитет с секретарем, возглавляли социальную систему, а ее основой являлись agelai и andreia. Из бывших вождей народ избирал Совет тридцати старейшин – эта должность была наследственной, старейшины издавали указы и были неподотчетны. Народное собрание, проводившееся в центре города (agora), избирало вождей и советников. Функция собрания как совещательного органа состояла лишь в том, чтобы одобрять совместные решения вождей и советников; но, если вожди и советники расходились во мнениях, собрание выбирало между двумя контрпредложениями.

При таком устройстве исполнительная власть и совет обладали широчайшими полномочиями. Народное собрание не имело права определять политическую линию, а электоральная система была подчинена интересам олигархии заслуженных государственных деятелей. Уцелевший наследственный принцип избрания вождей и советников из определенных фратрий свидетельствует о том, что эта система возникла на раннем этапе политического развития. Одно и то же устройство и одна и та же организация общества были приняты во всех дорийских полисах на Крите, количество которых доходило до сотни; распространялась она, вероятно, постепенно, так как, по крайней мере в одном полисе, еще в конце VII в. существовали цари. Таким образом, Крит превратился в сообщество маленьких независимых дорийских общин, которые частенько воевали друг с другом, но никогда не подстрекали сервов своих врагов на восстание; они понимали, какую угрозу их общим интересам несет подобная политика, которая в конечном счете привела к гибели дорийских государств на материке.

Своим происхождением дорийский полис на Крите и на материке, вероятно, обязан условиям темных веков. В эпоху завоеваний дорийские пришельцы обладали обширной племенной организацией, которая в аналогичном виде существовала и у покоренных ими народов. Но с ухудшением общей обстановки и прекращением контактов далекие горизонты завоеваний были забыты. Каждая группа завоевателей, селившаяся сообществом родственных семей в деревне (kome), становилась независимой и изолированной общиной, озабоченной тем, как удержать в повиновении своих сервов. Когда обстановка улучшилась, независимые общины вследствие общих интересов объединялись не в прежние племенные организации, а в небольшие группы соседних деревень. Такая группа и становилась примитивным полисом. По словам Аристотеля, «содружество нескольких деревень образует полноценный полис, который уже настолько велик, что обладает практически полной самодостаточностью».

Всеми перечисленными характеристиками полис обязан обстоятельствам своего возникновения. От составляющих его элементов – komai – он унаследовал важность родственных отношений, и поэтому гражданство в полисе обычно передавалось по наследству от обоих родителей. Четко сохранялось различие между хозяином и сервом, класс полноправных граждан обладал в общине привилегиями. Основой самодостаточной экономики было сельское хозяйство, классу граждан гарантировалось достаточно свободного времени, чтобы упражняться в мирных и военных искусствах.

Эти особенности столетиями существовали во многих полисах, и они же представлялись образцом для политических теоретиков IV в. Когда несколько деревень полностью объединялись в полис, создавалась чрезвычайно сплоченная и практически неуничтожимая община. Более того, она была заряжена мощным патриотизмом и созидательной энергией. Дорийский полис обладал подавляющим превосходством как над разобщенными и самостоятельными komai, так и более рыхлыми ионийскими и аркадскими государствами. Наиболее ярко это проявилось при создании и экспансии Спартанского государства.

Спартанцы в V в. считали, что их государственное устройство происходит от критской politeia. И действительно, сходство между ними столь очевидно, что нет причин в этом сомневаться. Спартанская система образования также была нацелена на то, чтобы оторвать ребенка от семьи и связать его судьбу с государством. В 7-летнем возрасте мальчики расставались с родным домом. Они были распределены по отрядам (ilai, bouai и agelai), которые находились под надзором государственного чиновника (paidonomos) и возглавлялись одним из мальчиков (bouagor); в этих отрядах мальчики приучались к физическим лишениям и суровой дисциплине, а их преданность отряду закалялась в состязаниях с другими отрядами. В возрасте от 18 до 20 лет они проходили военную подготовку и состояли в тайном обществе (crypteia), которое терроризировало сервов. Далее до 30-летнего возраста они жили в казармах в условиях военной дисциплины и только после этого считались закончившими курс обучения (agoge).

Членство в мужском союзе (andreion или syssition) должно было подтверждаться ежедневными голосованиями, причем в союз допускались лишь те, за кого проголосовали единогласно. Удачливый кандидат становился полноправным гражданином – «равным» (homoios); неудачливый или «низший» (hypomeion) имел урезанные гражданские права и лишался права голоса. Браки могли заключаться в 20-летнем возрасте, но до 30 лет мужчина не мог обзавестись своим домом. Но и потом до 60 лет он продолжал столоваться в своем союзе. Девушки также были организованы в отряды. Они жили и питались дома, но наравне с мальчиками обучались спорту, танцам и музыке и свободно общались с молодыми людьми, пока не надевали брачное покрывало, после чего вели жизнь затворниц. Благодаря такому образу жизни достигались высокие стандарты физического совершенства. Новорожденных младенцев осматривали старейшины филы и хилых бросали в ущелье на горе Тайгет. На каждом этапе длительного обучения будущий гражданин подвергался тщательным осмотрам и проверкам. По завершении воспитания из него навсегда получался настоящий спартанец – храбрый, дисциплинированный и преданный.

Прежняя структура фил, фратрий и геносов продолжала функционировать в таких культах, как поклонение Аполлону Карниосу, но она утратила какое-либо политическое значение. Условием получения гражданства оставался наследственный принцип: гражданами могли стать лишь сыновья граждан. Но семейная солидарность была ослаблена государственным законодательством, допускавшим отчуждение собственности по завещанию и признававшим за отцом право избавиться от наследницы: Спартанское государство подавляло всякую иную преданность, кроме преданности себе. Элитная группа «равных» должна была хранить сплоченность, чтобы не лишиться власти над подчиненным классом. Каждое семейство владело наследственным наделом (klaros), продавать который считалось позором. В поместьях трудились лишь илоты, прикрепленные к земле как государственные сервы, и освободить или казнить их можно было лишь по государственному указу. С илотов хозяин земли ежегодно взыскивал фиксированный оброк, а остальной частью урожая они могли распоряжаться по своему усмотрению. Несмотря на суровую долю и ограниченные права, илотов набирали в войска, отличившись в которых они могли получить свободу. Но опасность восстания сохранялась постоянно. Чтобы предотвратить ее, государство ежегодно объявляло илотам войну, и тогда члены криптии могли безнаказанно убить любого подозреваемого.

Эта социальная система еще не существовала в эпоху вторжения. Первые страницы истории спартанских дорийцев отмечены кровопролитной борьбой, вероятно, между разными племенными группами; в ее ходе некоторые недорийские племена были допущены в привилегированный круг, чтобы укрепить общину свободных граждан. Некоторый свет на этот период проливает археология. В Амиклах, где в позднемикенский период было основано святилище Аполлона, не наблюдается сколько-нибудь длительного перерыва в отправлении культа, а переход от микенской к протогеометрической керамике был постепенным. В окрестностях самой Спарты возникли новые поселения и святилища; во всех этих местах ранние образцы керамики не отличались единообразием, а внешние контакты осуществлялись с Амиклами. Но в середине IX в. важным центром становится святилище Артемиды Ортии, где наблюдается преемственность стиля керамики, общего для акрополя, святилища Афины Халкиокос, героона, Менелайона и для Амикл. Поэтому вероятно, что в середине IX в. обстановка в достаточной степени стабилизируется. К этому времени относятся также первые контакты Спарты с Критом, а через него – с Ближним Востоком.

Переход от внутренних конфликтов к упорядоченному сообществу в Античности приписывался усилиям Ликурга, автора реформы, известной как Eunomia, – она касалась как социальной системы, так и политического устройства. Время этой реформы также продолжает оставаться предметом дискуссий. Почти все древние авторы определяют его X или IX вв.; современные авторы помещают реформу в промежуток от конца IX до VI вв. Поскольку считается, что Ликург жил до перехода на ежегодную систему датировки в 757 г., мы можем лишь привязать время его жизни к эпохе правления тех или иных царей; но и цари эти в первоисточниках называются разные. При решении этой проблемы будем придержииваться мнения Фукидида как наиболее авторитетного историка: «Нынешняя политейя лакедемонян была установлена за четыреста с небольшим лет до окончания войны», то есть по нашему летоисчислению в последней четверти IX в.

Что касается сущности реформы, то она в античное время не вызывала никаких споров. Реформа затрагивала социальную систему и политическое устройство, по всем признакам тесно взаимосвязанные. Фигура самого Ликурга не менее легендарна, чем фигура Гомера. Кроме его реформы, о нем известно лишь то, что в Спарте в его честь был учрежден религиозный культ и что дельфийский оракул провозгласил его божественность. Некоторые исследователи сомневаются, существовал ли Ликург на самом деле, но это вопрос второстепенный. Другие сомневаются в том, что такая реформа могла быть проведена одним человеком; однако тот факт, что фундаментальные реформы в небольшой общине может осуществить один государственный деятель, наглядно продемонстрировали Солон, Клисфен, Тимолеонт и другие знаменитые личности. Учитывая это, можно согласиться с древними авторами, которые на основе местных спартанских преданий пришли к выводу, что коренные преобразования в 825–800 гг. были проведены одним человеком – Ликургом.

Цели реформы государственного строя были следующие: ограничить права двух царей (согласно спартанским преданиям, двоецарствие было основано близнецами Эврисфеном и Проклом), изменить состав совета (Gerousia) и наделить некоторыми правами народное собрание. Два царя сохраняли верховное командование во время войны и свою роль при отправлении религиозных культов, но в отношении текущей политики они являлись простыми членами совета. В прошлом, вероятно, совет состоял из глав 27 фратрий. Теперь их число увеличилось до 30, включая и царей. Советники избирались с одобрения народного собрания, причем быть избранными имели право лишь «равные» в возрасте 60 лет и старше, и эту должность они занимали пожизненно. Совет обладал исключительным правом вносить предложения в народное собрание и распускать его. В народном собрании участвовали все «равные»; оно отныне должно было собираться в установленное время в установленном месте. Его избирательные полномочия были четко определены, а решения по предложениям, внесенным советом, окончательны. Ликург также основал эфорат, состоящий из пяти эфоров, которые ежегодно избирались с одобрения народного собрания из числа «равных». Первоначально эфоры не обладали ведущим положением в государстве. Они всего лишь надзирали за работой социальной системы: инспектировали физическое состояние мальчиков, вершили суд в случаях неповиновения и возглавляли шествия на Гимнопедиях (национальном спортивно-музыкальном празднике). Вступая в должность, эфоры давали народу клятву «сбривать усы и соблюдать законы» – в ней выражается самая суть социальных и гражданских обязанностей в Спарте. Ликург своими реформами уничтожил все преграды племенных привилегий и предрассудков в гражданском сообществе. В agoge и в народном собрании все спартанцы были равны перед государством вне зависимости от своей знатности и богатства, и согласно новому государственному устройству их голос был решающим в кардинальных вопросах избраний должностных лиц и ратификации законопроектов, как бы ни была велика власть Герусии.

Краткое изложение этой государственной реформы содержится в так называемой Великой Ретре, которую переписал Аристотель и пересказал Плутарх. Имеется в виду ответ дельфийского оракула, благословившего реформу, якобы хранившийся в Спарте пифиями. Если руководствоваться комментарием Аристотеля в изложении Плутарха, то этот древнейший греческий документ можно перевести следующим образом: «Построй храм Зевсу Силланию и Афине Силлании, раздели народ на филы и обы, учреди Герусию из тридцати членов, включая и царей, и пусть время от времени народ собирается между Бабикой и Кнакионом; при таком порядке [Герусия будет] вносить [предложения] и распускать [собрание], окончательное же решение должно принадлежать народному собранию». Две вводные фразы этого документа, вероятно, указывают на самый важный аспект реформы. В более поздние времена Зевс и Афина считались тесно связанными со Спартанским государством. Например, считалось, что они председательствовали на заседаниях совета и собрания. Новый храм и культовый титул Силланий, вероятно, посвящались Зевсу и Афине как защитникам нового государства. Упоминающиеся здесь филы и обы, очевидно, представляют собой новшества, которыми по политическим мотивам были заменены прежние три традиционные филы и их подразделения. В классическую эпоху Спартанское государство состояло из пяти фил и пяти об, или околотков, которыми являлись четыре деревни на равнине и деревня Амиклы. Поскольку филы и обы носили одинаковые названия, похоже, что первоначально члены новых фил были жителями соответствующих об, и зачисление в филы проводилось в соответствии с местом жительства. Их потомки оставались членами той же филы вне зависимости от того, жили они в той же обе или нет. В приведенной выше записи, вероятно, отражен акт создания Спартанского государства из привилегированных обитателей пяти деревень, когда тех провозгласили гражданами Спарты, разделенными на пять фил по месту жительства. В соответствии с этим делением формировали пять полков спартанской армии в качестве территориальных частей и, возможно, выбирали пятерых эфоров.

Итогом этой всеобъемлющей реформы стало возникновение первого полиса, или «города-государства» классического типа, в материковой Греции. Он представлял собой, как точно определил Аристотель, «сообщество нескольких деревень, обладающее практически полной самодостаточностью». Это сообщество было политическим, а не физическим. Отдельные деревни физически оставались таковыми, и их жители не переселялись ни в какой «город» в современном смысле. Но они стали гражданами единого государства, в котором навсегда растворилась политическая независимость деревень. В итоге Спарта превратилась в сильное и сплоченное сообщество граждан, абсолютно преданных государству и имевших более привилегированное положение по сравнению с подчиненным сообществом сервов и рабов. Гражданство являлось наследственной прерогативой. Государство в этом отношении представляло собой укрупненную семейную группу, гордящуюся своей исключительностью, но способную увеличиваться, только повысив уровень рождаемости.

Спарта была не просто первым полисом такого типа на материке. Одним махом она достигла политической зрелости, которая оставалась недосягаемой для других государств в течение нескольких веков. Ликург перерубил узы кровной связи с филой, фратрией и геносом, учредив agoge и создав новые филы на основе местожительства. Другим же государствам, где сохранялись кровные связи, игравшие роль вируса, разъедающего политическое тело, пришлось преодолеть этапы гражданской розни и тирании, прежде чем преданность государству стала в них сильнее преданности роду, а все граждане получили равные права. Таким образом, уже в древнейшие времена Спарта получила четко организованное государственное устройство. Им она обязана своей военной мощи, отсутствию тирании и влиянию в греческом мире.

3. Спартанская экспансия

Дорийцы, завоевавшие Лаконию, селились в независимых деревнях, которых насчитывалось около сотни, и были организованы в шесть царств. Однако цари Спарты как наследники Гераклидов – первых покорителей Лаконии – традиционно претендовали на верховенство над всеми «лакедемонянами». После объединения пяти деревень в Спартанское государство, Спарта в период 800–730 гг. покорила все остальные деревни, и их жители получили неполноправный статус вассалов-периэков. С тех пор покоренные деревни решали внутренние дела под контролем спартанского представителя (harmostes), с некоторых земель выплачивали десятину спартанским царям, а во внешней политике полностью следовали курсу Спарты. Они не имели ни гражданских прав, ни политического представительства в Спарте, но в военное время подлежали призыву в армию и подчинялись спартанскому военному законодательству. Таким образом, вся Лакония стала Лакедемонским государством, контроль над которым находился исключительно в руках Спарты. Теперь последняя была защищена кольцом подчиненных общин, а ее армия увеличилась за счет выставленных ими контингентов.

Следующим шагом стало покорение Мессении. Эта война, продолжавшаяся двадцать лет, приблизительно в 740–720 гг., закончилась аннексией страны, по размерам почти не уступавшей Лаконии. «Обширная Мессения, годная для пашни и для посева», была разделена на доли (klaroi) для спартиатов, а в горах основаны деревни периэков. Мессенская твердыня, Итома, была разрушена, уцелевшие мессенийцы обращены в сервов, «трудившихся подобно мулам под тяжкой ношей и отдававших хозяевам половину своего урожая под страхом сурового наказания». Благодаря этому завоеванию сельскохозяйственные ресурсы и рабочая сила Спартанского государства удвоились. Спарта превратилась в потенциально богатейшее и самое могущественное государство в Греции VIII в. – потенциально, потому что упрочение ее завоеваний в Лаконии и Мессении происходило постепенно. Первый дорийский полис на материке проявил себя как грозная сила уже в первое столетие своего существования.

В напряженных условиях завоевательных войн государственное устройство Спарты подверглось некоторым изменениям. В правление Полидора и Теопомпа, вероятно около 757 г., в Великую Ретру с благословения Дельф было добавлено следующее предложение: «Но если народ рассудит неверно, да пусть старейшины и цари распустят собрание». Право окончательного решения, которым Ликург наделил народное собрание, было урезано этой формулировкой, так как, если его мнение не совпадало с мнением Герусии, его распускали. В результате, как и на Крите, функция собрания свелась к одобрению предложений, внесенных Герусией. Однако если в Герусии не могли прийти к единому мнению, то выбирать между конкурирующими предложениями членов Герусии по-прежнему приходилось собранию, чье решение являлось окончательным. Такое изменение законов упрочило позиции Герусии. Когда ее члены придерживались единого мнения, они фактически не нуждались в одобрении собрания и могли принимать тайные, но важные решения, как, например, в преддверии 2-й Пелопоннесской войны.

Ослабление демократической стороны государственного устройства в некоторой степени компенсировалось превращением эфората в важный государственный орган. Эфоры как выборные представители народа ежемесячно принимали от царей клятву соблюдать законы и, в свою очередь, приносили клятву уважать власть царей. Двое эфоров сопровождали царя на войне, и они имели право арестовать его и осудить по возвращении в Спарту. К эфорам перешли судебные полномочия царей, за исключением вопросов усыновления и наследования. Эфоры могли отрешить от должности и осудить нижестоящих должностных лиц, и любой спартанский гражданин мог быть наказан по их совместному указу. Кроме того, они же ежегодно формально объявляли войну илотам и могли арестовать любого периэка. Эфоры имели право присутствовать на совещаниях Герусии и возглавляли народное собрание. Их власть была столь велика, что в поздние времена, когда престиж царей упал до минимума, они стали править государством «как тираны».

4. Другие дорийские полисы

Успехи Спарты заставили и других дорийцев последовать ее примеру. В Мегариде дорийцы, как обычно разделенные на три племенных филы, низвели недорийское население до положения сервов, а сами жили в пяти независимых деревнях (komai). В VIII в., вероятно, около 750 г., эти деревни политически, но не физически, объединились в полис, или город-государство Мегара. Граждане Мегары были организованы по пяти филам на основе пяти деревень; они назначали пятерых полководцев и пятерых магистратов (demiourgoi), и каждая фила поставляла солдат в государственную армию. Деревни сохранили за собой лишь некоторые функции местного самоуправления, а их политическая жизнь осуществлялась в рамках единого государства мегарян, которое вскоре энергично проявило себя в войне с Коринфом и заморской колонизации.

В Коринфии дорийцы даровали привилегии некоторым членам недорийской знати, из которых сформировалась фила синофалов, дополнившая три традиционные дорийские филы. Сперва дорийцы, вероятно, жили в независимых деревнях, так как на территории, позже подчиненной Коринфу, раскопаны руины трех небольших деревень, относящихся к IX и VIII вв. Согласно старинному преданию, «в соответствии с ответом оракула Алет приказал коринфянам жить вместе, образовав восемь фил граждан и восемь частей государства». Поскольку Алет стоял во главе первоначального завоевания Коринфии, не следует приписывать ему это позднее нововведение, но, судя по этому утверждению, полис, или город-государство коринфян, был создан как политический союз восьми деревенских общин, из жителей которых были образованы восемь фил. Это произошло, вероятно, в VIII в., ранее 747 г., когда началось ведение списка магистратов, по имени которых назывались годы. Коринф, как и Спарта, гордился своей эвномией, и двое коринфян заслужили известность как законодатели. Фидон, считающийся одним из первых греческих законодателей, принял законы, согласно которым количество городских домов (а следовательно, и число граждан) в Коринфе должно было оставаться неизменным, даже если первоначальные землевладения (klaroi) и различались размерами. Очевидно, он решал ту же проблему, что и Ликург в Спарте. Филолай, возглавлявший государство в 728 г., перебрался из Коринфа в Фивы, где провел законодательство об усыновлении, направленное на сохранение количества земельных участков (klaroi) и, следовательно, граждан Фив, которые после этого, возможно, стали полисом.

Энергия новых государств Мегары и Коринфа была направлена не только на создание сильных колоний, но и на войну друг с другом. Яблоком раздора служила южная Мегарида, возможно включавшая Перахору. Около 725 г. Коринф завоевал эту область и обратил ее жителей в сервов, но мегарянин Орсипп, победитель Олимпийских игр 720 г. в беге, успешно провел освободительную войну. К концу столетия Коринф навсегда установил свою власть в Перахоре и южной Мегариде.

Полис дорийского типа, возникший на Крите, в Спарте, Мегаре, Коринфе и, вероятно, в Фивах, не был известен в микенском мире. Он был создан дорийцами, а не ионийцами, эолийцами или аркадцами – наследниками микенской традиции. Благодаря такому устройству дорийские государства с самого начала пользовались преимуществом в силе, а полис стал характерным признаком эллинской цивилизации.

Парусный торговый корабль. С аттической чернофигурной вазы. Ок. 540 г.

Глава 2

Колониальная экспансия греческих полисов

1. Ресурсы греческой колонизации

В сфере практических свершений ни одно достижение греческих полисов не было столь масштабным и имеющим столь далеко идущие последствия, как колониальное движение. Оно проложило путь, которым эллинизм пришел к народам Южной Европы, в страны вокруг Черного моря и на ливийское побережье Африки. Основание колоний явилось чрезвычайно важным этапом в развитии не только эллинской, но и европейской цивилизации. Проводили колонизацию полисы, и ее итогом было возникновение новых полисов. Основывал ли колонию Коринф или Колофон, сама эта колония становилась новым полисом. Как мы уже видели, каждый отдельный полис представлял собой незначительное образование в системе мировых держав. Но его потенциал проявился в колонизационной активности не менее ярко, чем в борьбе с Персидской империей.

Греческая колонизация осуществлялась по морям. Ее границы определялись наличием соперничающих морских держав в лице Финикии, Этрурии и Египта. Колонии основывались на островах или в прибрежных районах, откуда вытеснялись народы, еще не обладавшие сильной государственностью. Развиваясь, эти колонии основывали новые колонии в аналогичных местах, редко расширяя свои земли в глубь суши. Их существование держалось на мореплавании. Торговое судно, как и в бронзовый век, представляло собой парусник с широким изогнутым корпусом, глубокой осадкой, высокими носом и кормой – небольшой, неторопливый и устойчивый (см. с. 122). Однако военный корабль претерпел в конце IX и VIII вв. эволюцию: теперь у него был низкий прямой корпус с удлиненной килевой балкой, образующей узкий таран. На боковых палубах находились боевые площадки для моряков. Корабль приводился в движение гребцами, размещавшимися в один ряд (фото IIIa), но мог ходить и под парусом. На коринфской вазе изображен другой тип военного корабля VIII в.: длинное низкое судно с сужающимся тараном и без палубы, имеющее по двадцать одному веслу с каждой стороны. Корабли обоих типов – с боковыми палубами и беспалубный – широко применялись в VII в. Но в VI в. преобладали последние; тогда они подверглись стандартизации и были сведены в два класса: триаконтеры с 30 веслами и 30-метровые 50-весельные пентеконтеры. Эта эволюция конструкции кораблей сопровождалась и сменой тактики сражения: вместо абордажа стал применяться таран, так как триаконтеры и пентеконтеры были достаточно быстрыми и маневренными орудиями, чтобы протаранить вражеский корабль (см. с. 155 и фото Шб). По сравнению с ними финикийский военный корабль 705–686 гг. с двумя рядами гребцов и сильно выступающим тараном был неуклюжим и неустойчивым.

Практически на протяжении всего VIII в. лидерство, вероятно, принадлежало ионийцам, так как в то время они были пионерами в исследованиях и колонизации. Однако появление нового типа военных судов, стандартными примерами которых служат триаконтеры и пентеконтеры (а намного позже – триремы) произошло в дорийском государстве Коринфе. Четыре военных корабля такого типа были построены около 705 г. для Самоса коринфским кораблестроителем Аминоклом. Парос и Милет также в начале VII в. обзавелись пентеконтерами. Это усовершенствование позволило Коринфу и его колониям надолго установить свое господство в водах между Грецией и Сицилией, которое, однако, не привело к монопольному владению открытыми морями. Небольшие открытые военные корабли старались на ночь пристать к берегу и были менее приспособленны к штормовой погоде, чем торговые корабли; поэтому установить с их помощью блокаду было нереально. Более того, сам полис был невелик в размерах, и его военные корабли исчислялись десятками, а не сотнями; например, около 535 г. в Алалии фокейцы набрали экипаж для 60 пентеконтер. Таким образом, в эпоху колонизаций ни одно государство не обладало полным господством на морях – талассократией, как его называли в V в.

По этой и по иным причинам сомнительно, можно ли хоть в какой-то степени доверять так называемому «Списку талассократий», по крайней мере в его ранней части, который дошел до нас в сочинении Диодора Сицилийского. В этом списке перечисляются все талассократии и их продолжительность, начиная с момента вскоре после падения Трои и кончая походом Александра Македонского (иногда кончая Ксерксом). Большинство государств, основывавших колонии на Западе, скорее наводит на мысль, что коринфский флот был лишь немногим больше, чем первый среди равных.

Рано или поздно колониям приходилось воевать – обычно с местными народами в ходе создания и укрепления колонии, но нередко и с соседними колонистами. Военное искусство имело величайшее значение. В середине VII в. фараон Псамметих I нанимал на военную службу ионийцев и карийцев как лучших бойцов на Ближнем Востоке. Их называли бронзовыми людьми, поскольку они носили бронзовые доспехи – шлем, латы и наголенники. Эти доспехи предназначались для ближнего боя. Пехотинец шел в атаку с колющим копьем, защищенный круглым щитом, который крепился к его левому предплечью металлической полоской. Изобретение такого вооружения вкупе с храбростью и мастерством греческих тяжеловооруженных пехотинцев, или гоплитов, как их называли по щиту (hoplon), обеспечило греческим армиям превосходство, в котором их превзошла лишь македонская пехота.

a) Золотой перстень-печатка из шахтной гробницы IV в Микенах, изображающий применение щита, колющего копья, меча-рапиры и кинжала

б) Голова из слоновой кости в шлеме с кабаньими клыками. Найдена в Микенах

в) Бронзовый рубящий меч из Мулианы (Крит). 3-й позднеминойский период

г) Ваза с изображением воинов из Микен, 3-й позднеэлладский период. Видны шлемы с продольными рогами, небольшие щиты и колющие копья

Рис. 10

Появление этой амуниции можно приблизительно датировать по изображению ее характерных деталей на вазах и статуэтках: в Спарте, Коринфе, Афинах, Крите и Хиосе около 700–675 гг.; в Беотии, Эвбее и Кикладах – около 700–650 гг.; и в городах Малой Азии несколько позже. Поскольку археологические данные указывают нам лишь самый поздний срок, вполне вероятно, что вооружение гоплитов было изобретено на материке, в первую очередь в дорийских полисах, незадолго до 700 г. Так, коринфские колонисты при основании колоний полагались не только на свои боевые корабли, но и на солдат. Кроме того, греки в эпоху колонизации славились не только тяжелой пехотой; они искусно владели также мечом, луком, пращой и дротиками.

Но своим успехом греческая колонизация обязана не только этим усовершенствованиям в кораблестроении и военном деле. Фундаментальной основой колонизационного движения была, как заметил Фукидид, стабилизация условий жизни в метрополии. Вследствие этого возникали полисы, в первую очередь дорийские, обладающие достаточными ресурсами и организационными способностями, чтобы основывать колонии за счет менее развитых народов. Кроме того, в это время мир греческих полисов не был расколот великими войнами между враждующими коалициями, которые бушевали в V–IV вв., положив конец крупномасштабной колонизации. Разумеется, в VII и VI вв. происходили войны между государствами, но они носили локальный характер и не приводили к столь катастрофическим последствиям.

2. Основные черты колоний

Греческая колония представляла собой поселение вдали от дома (apoikia). Колонисты, отправляясь в путь, возглавляемые колонизатором (oikistes), забирали из очага родного города священный огонь, что символизировало основание нового полиса. Кроме того, они придерживались своих религиозных и политических правил: культов, государственного устройства, календаря, диалекта, алфавита и т. д. Таким образом, новое государство становилось копией старого. Так, колонии Милета назывались по имени жреца Аполлона (Stephanophoros), а главными должностными лицами в них являлись Prytaneis; в Кизике, например, сохранились особый культ Аполлона, разделение на шесть фил, милетский календарь и алфавит. Эпизефирийские Локры управлялись Советом тысячи – наследниками «ста домов», которые представляли собой аристократию Опунтийской Локриды. Тарент, колония Спарты, сохранил культ Аполлона Гиакинтия и первоначально управлялся царем.

Когда первичные колонии сами основывали дочерние колонии, в качестве ойкистов они обычно приглашали граждан своей метрополии и переносили на новую почву все старые институты. Коринфяне основали Эпидамн под руководством Гераклида из Коринфа; Гераклея, колония Тарента, имела коллегию эфоров; а в Эвсперидах, колонии Кирены, имелись и эфоры, и Герусия. Таким образом, духовная связь между метрополией и колонией была очень сильной. В основе ее лежало чувство долга колонистов перед государством, выступавшим как организатор и начинатель предприятия, подкрепленное сильным чувством родства со всеми его семейными, религиозными и политическими институтами.

Но когда колония прочно укоренялась на новой почве, узы между ней и метрополией обрубались. Символом полной независимости апойкии было то, что в ней почитали не метрополию, а своего ойкиста, даже если он был чужестранного происхождения. В целом метрополия обычно не предъявляла политических прав на свою колонию. Известны лишь несколько исключений. Коринф претендовал на главенство в совместных с колониями церемониях и ежегодно посылал чиновников в Потидею; Занкла сохраняла политический контроль над Милами, а Синоп в IV в. получал со своих колоний дань. Невозможно определить, существовали ли подобные исключения с первых лет колонизации или проявились позже. Кроме того, метрополии могли быть добровольно дарованы привилегии, такие, как свобода от налогообложения, дарованная Ольвией гражданам Милета, проживающим в Ольвии. Или же метрополию могли пригласить рассудить спор между двумя ее колониями. Но подобные привилегии и приглашения распространялись не только на метрополии, но и на другие государства. Судейство также своим появлением обязано контактам, предшествовавшим эпохе колонизации; например, Аргос выступал судьей между Тилиссом и Кноссом, заселенным жителями Арголиды в эпоху переселений. В общем, независимость колоний была полной и неоспоримой.

Власть колонии над своими гражданами была такой же абсолютной, как и в метрополии. На Левкасе и в Локрах продажа земельных участков, розданных при основании колонии и передававшихся от отца к сыну, была либо полностью запрещена, либо разрешалась в исключительных случаях. Метрополия также принимала меры к тому, чтобы колонисты не покидали свою колонию. На Фере граждане, избранные жребием, обязаны были отправляться в Кирену, не имея возможности вернуться домой и пользоваться гражданскими правами, если только вся колония не прекратит свое существование; в Эретрии вернувшихся поселенцев, вытесненных коринфянами с Керкиры, изгнали из города пращами, и им пришлось основать Метону в Македонии. Подобная мера, вероятно, была особенно необходима при основании дочерних колоний, так как вторичные колонисты (epoikoi) нередко были родом из иных государств, чем метрополия, и было важно создать гарантии того, что они останутся в колонии.

Основание колонии являлось сознательным политическим актом метрополии. Официально испрашивалось благословение оракула, благодаря чему предприятие принимало характер богоугодного дела. Ионийцы азиатского побережья обращались к оракулу Аполлона в Дидиме, а жители материка – к оракулу Аполлона в Дельфах, а возможно, и к оракулу Зевса в Додоне. Божественным вождем (archegetes) колонии считался сам бог. Так, Аполлон Дидимский играл эту роль в Аполлонии Риндакийской, а Аполлон Дельфийский – в Наксии на Сицилии; тщательно соблюдались культ Аполлона Архегета как божественного основателя и культ колониста как земного основателя, контакт с оракулом поддерживался назначением священных послов (theoroi) в колонии. Некоторые из ответов Аполлона Дельфийского сохранились в оригинальном виде. Ойкист колонии паросцев на Тасосе (ок. 710 г.) получил ответ: «Объяви паросцам, о Телесикл, что я приказываю тебе основать богатый город на острове Эрия». Ойкисты Гелы, колонии Крита и Родоса, получили следующее предписание: «Энтим и хитроумный сын знаменитого Кратона, отправляйтесь оба в Сицилию и заселите эту прекрасную землю, построив город критян и родосцев у устья священной реки Гела и назвав его по имени реки». Из этих примеров ясно, что колонисты стремились, чтобы бог благословил их выбор ойкистов и места для колонии.

Когда санкция божества была получена, колонисты отправлялись создавать новое государство. Поселенцы иногда шли несколькими волнами (поздних поселенцев обычно называли epoikoi), но, поскольку их целью было создать независимую и самодостаточную с самого начала общину, в их число входили представители различных классов и профессий. Многие поселенцы в Сиракузах происходили из Тенеи во внутренней Коринфии; без сомнения, это в основном были крестьяне, надеявшиеся получить надел земли. На Фере участие в колонизации всех слоев населения достигалось жеребьевкой между братьями по всему острову, что, возможно, преследовало также цель покончить со спорами из-за земли в крупных семьях метрополии. Если ожидалось сопротивление коренных жителей, в первую волну поселенцев входили воины. Например, в Аполлонию Иллирийскую сперва прибыли 200 колонистов из Коринфа, а в двух пентеконтерах, отправленных в Платею с ливийского побережья, было наверняка меньше. Для борьбы с более воинственным местным населением коринфяне послали тысячу человек на Левкас, а милетяне отправили 30 кораблей для основания Милесиона-Тейхоса в Египте. Многие из колоний как были поначалу невелики, так и не сумели существенно вырасти. Например, Анакторий, расположенный на небольшом полуострове, в 433 г. снарядил лишь один корабль для коринфского флота.

Выбирая место, колонисты прежде всего заботились о достаточном количестве плодородных земель для самообеспечения, но их выбор зачастую оказывался ограничен их небольшой численностью и необходимостью селиться в месте, удобном для обороны. Предпочитали небольшие острова, а с них основывали новые поселения. На западе самые первые колонисты заняли остров Искья у итальянского побережья, а позже Киму; на юге – остров Платею, а потом Кирену на ливийском побережье; у западного побережья Черного моря – остров Истр. Типичным было расположение колоний на перешейке полуострова – такими колониями были Синоп, Левкас и Милы, или на возвышенном месте в устье крупной реки – например Эниады, Тир и Ольвия. Основать крупный или слабозащищенный город мог лишь большой отряд колонистов, такой, какие посылали сильные дорийские государства Спарта, Коринф и Мегара. Именно по этой причине, а не потому, что колонисты из Халкедона не заметили преимуществ данного места, был с запозданием основан Византий.

3. Колонии на северо-востоке

Самые ранние колонии были основаны в первой половине VIII в. Милетом на южном побережье Черного моря, в Синопе, Трапезунте и Амисии – последняя с помощью Фокеи[10]. Они перехватили доходную торговлю с внутренними землями, особенно торговлю серебром, железом, реальгаром[11] и корабельным лесом; Синоп был главным промежуточным портом на этом побережье для кораблей, направляющихся в Крым. Небольшие поселения, подвергавшиеся нападениям кочевых народов – Синоп и Амис, – позже были перенесены на новое место. Синоп впоследствии основал на этом же берегу дочерние колонии. Другие берега Черного моря были освоены Милетом в VII в. Первые колонии создавались в устьях больших рек: Истр на Дунае, Тир на Днестре, Ольвия на Буге и Борисфен на Днепре; они владели превосходными рыболовными угодьями и экспортировали продукцию внутренних земель. В VI в. на этих побережьях были основаны новые колонии Одесс и Томы. К тому времени милетская колонизация достигла Крыма и восточного побережья Черного моря, обладающего более суровым климатом. Там возникли Пантикапей и его дочерняя колония Феодосия, богатевшие благодаря рыболовству, но в первую очередь благодаря хлебу, который транспортировался через Киммерийский Босфор (Керченский пролив), в то время как Фасис и Диоскурия являлись конечными точками торгового пути, начинавшегося на Каспийском море.

Именно этой сотне с лишним колоний Милета и его сателлитов в первую очередь обязано развитие торговли на Черном море. Здесь создавали колонии и другие ионийские государства: Фокея совместно с Милетом около 609 г. основала Аполлонию Понтийскую, а Теос основал около 540 г. напротив Пантикапея Фанагорию. Дорийскими колониями, основанными Мегарой в VI в., являлись Гераклея Понтийская и Месембрия, занимавшие стратегически выгодные позиции неподалеку от выхода из Черного моря; Гераклея Понтийская позже изгнала ионийцев из Каллатиса и Херсонеса, превратив их в свои колонии.

Милет был также первым государством, приступившим к колонизации Пропонтиды – моря, богатого рыбой, и точки пересечения торговых путей из Азии в Европу и из Средиземного в Черное море. Кизик, основанный в 756 г., славился своим электроном и шерстью; разрушенный набегами киммерийцев в начале VII в., он был заново основан в 676 г. Соперниками милетян вскоре выступили дорийцы из Мегары. На Пропонтиде они основали в 676 г. Халкедон, в 660 г. – Византий, а также Селимбрию. Эти колонии предназначались для установления контроля за Босфором, который считался затруднительным для входа в Черное море из-за сильного течения и в котором находилась самая удобная переправа из Азии в Европу. Ионийцы ответили колонизацией южной Пропонтиды и Геллеспонта. Здесь Парос и Эритры в 710 г. основали Парий. Милет в 675 г. основал Абид, владевший золотыми рудниками и контролировавший кратчайшую переправу через Геллеспонт, а также несколько колоний в южной Пропонтиде. Фокея в 654 г. основала Лампсак на Геллеспонте. Остров Проконнес был занят Милетом, возможно с помощью Самоса, в 675 г., а самосцы основали Перинф и другие колонии на фракийском побережье Пропонтиды. Колофон также основал колонию в Мирлее.

На европейской стороне Геллеспонта небольшие колонии сельскохозяйственной направленности основали эолийцы с Лесбоса; самой значительной из них был Сест напротив Абидоса. Милет основал Лимны на западном берегу моря, а Колофон – Кардию на Херсонесском перешейке. Выход в Черное море притягивал к себе торговые пути из материковой Греции, и тем важнее становился маршрут вдоль фракийского побережья. Самые первые колонии были основаны здесь около 710 г. паросцами, которые обосновались на Тасосе, богатом золотом, строевым лесом и вином. Колонии на Тасосе угрожали с материка воинственные фракийцы, и она получила около 670 г. от Пароса подкрепления; среди новых колонистов был и поэт Архилох, служивший командиром наемников. Впоследствии и сам Тасос приступил к эспансии и основал дочерние колонии на побережье соседнего материка, богатом золотом, серебром и пшеницей.

Между Тасосом и Херсонесом[12] Хиос основал Маронею, которая, как и ее метрополия, славилась вином; Клазомены в 654 г. основали Абдеру, но она была уничтожена фракийцами и заново заселена колонистами из Теоса; а эолийцы основали Эн в устье реки Гебр. К западу от Тасоса лежал полуостров Халкидика со своими тремя выступами, где выращивали оливки, виноград, зерно и рубили строевой лес; через него переправляли богатства более западной Македонии и более восточной долины Стримона – в обоих районах были залежи золота и серебра. Здесь самые первые колонии были основаны около 730 г. Эретрией в Менде на Халкидике и в Метоне и Дикее в Македонии, а около 710 г. – Халкидой в Тороне на Халкидике. Впоследствии Халкида создала около тридцати колоний в этой области; они были очень маленькими и со временем открыли свои двери коренным негреческим народам. Ахейцы из Пеллены на Пелопоннесе основали Скиону, а Андрос – Сану, Аканф, Стагир и Аргил. Но самой сильной колонией здесь была дорийская Потидея, основанная Коринфом около 600 г. Она была расположена на перешейке западного полуострова, обладая выгодной позицией для торговли с Македонией. Во время ее основания коринфские колонии в Иллирии контролировали западную оконечность торгового пути, пересекавшего Балканский хребет от Иллирии к Македонии.

4. Колонии на западе и на юге

Самые первые колонисты в Италии и Сицилии были родом из Халкиды и Эретрии. На западном направлении эретрийцы создали колонию на Керкире с владениями на прилегающем побережье материка, благодаря чему контролировали Керкирский пролив. Некоторые эретрийцы, изгнанные оттуда коринфскими колонистами, поселились в Орике и в области южной Иллирии, которая называлась Абантида; там к ним присоединились локрийцы. Коринфская колония, основанная на Керкире в 733 г., была первым и крупнейшим из нескольких поселений, которые позволили Коринфу контролировать западные маршруты. Вероятно, около 700 г. Коринф основал колонии в Моликрии, Макинии, Халкиде (наверно, за счет ранних халкидских колонистов) и Эниадах – все они прикрывали вход в Коринфский залив. К ним добавились колонии на Левкасе и Амбракии и основанная совместно с Керкирой колония в Анактории по соседству с входом в Амбракийский залив (ок. 625 г.). Севернее, в Иллирии, Керкира в 627 г. основала Эпидамн, а Коринф около 600 г. – Аполлонию. При создании этой группы колоний проявилась гениальность Коринфа как организатора колонизации. Коринфяне, выбирая стратегически важные места, контролировали экспорт серебра, строевого леса и продуктов животноводства. Колонии Элиды – Бухета, Элатрия и Пандосия в южном Эпире, дата основания которых неизвестна, – не имели такого значения. В начале VI в., когда фокейцы бороздили своими боевыми кораблями Адриатическое море, сами они не создавали здесь колоний, однако Книд с помощью Керкиры основал Керкиру-Нигру.

Рис. 11. Черное море и Восточное Средиземноморье

Самая первая колония на Западе была основана Халкидой, Эретрией и Кимой на маленьком плодородном острове Питекузы (Искья), где имелись месторождения золота. Позже, в 757 г., на соседнем побережье возникла Кима, или Кумы, как их обычно называют. Они располагались в хорошо укрепленном месте с плодородными угодьями и песчаным пляжем, на который можно было втаскивать военные корабли. Обладая позицией, сопоставимой с положением эретрийских колоний на Керкире и соседнем материке, Питекузы и Кумы могли грабить и облагать пошлинами торговые корабли, направлявшиеся в Этрурию с юга или возвращавшиеся с грузом медной и железной руды с Эльбы и из Кампании. Поселенцы здесь были родом из Питекуз, Халкиды, Эретрии и азиатской Кимы; возможно, вместе с ними прибыли греи из Беотии, имя которых в латинском языке превратилось в греков, а оттуда перешло в современные языки. Самос около 531 г. основал Дикеархию, а Кумы позже основали Неаполь.

Халкидяне около 730–720 гг. создали также самую первую колонию на крайней оконечности Италии – Регий. Среди колонистов были мессенийцы, бежавшие со своей родины во время войны со Спартой, и из них образовался правящий класс колонии. Рано появились и ахейские колонии – Сибарис, основанный совместно с Трезеной в 720 г., Кротон, Метапонтий и Кавлония, которые, в свою очередь, основали дочерние колонии. Все они обладали плодородными землями, но были лишены хороших гаваней. Самая лучшая гавань в южной Италии находилась в Таренте, основанном Спартой в 706 г. Сам Тарент основал Каллиполь и Гидрунт на «итальянском каблуке», оказавшись сильнее своих ахейских соседей. Колофон завладел форпостом в Тарентском заливе, основав около 680–670 гг. Сирис. Последним промежуточным портом на пути в Сицилию были Эпизефирийские Локры, основанные в 673 г. локрийцами с помощью Сиракуз.

Самая первая колония на Сицилии была основана в 734 г. в Наксии – в первом порту по пути из Италии, где почти не было плодородных земель. Колонистами здесь были ионийцы из Халкиды, а также с островов, главным образом с Наксоса. Хотя эта колония оставалась небольшой, здесь приносили жертвы Аполлону Архегету все сицилийские греки, отправлявшиеся из Сицилии с религиозными миссиями. Ойкист из Наксия основал Леонтины и Катану, которые владели самыми плодородными землями на острове (729). Похожая история произошла и с Занклой, которая восполнила нехватку земель, основав дочернюю колонию в Милах. Занкла, расположенная на сицилийской стороне Мессинского пролива, сперва была владением пиратов из итальянских Кум; в 730 г. она стала официальной колонией Кум и Халкиды, заселенная колонистами из Халкиды и Эвбеи. Когда Занкла помогла основать Регий на итальянском берегу, две эти халкидские колонии получили контроль над проливом. В 649 г. Занкла с помощью изгнанников из Сиракуз основала дочернюю колонию в Гимере, которая обладала плодородными угодьями, и наладила торговые контакты с финикийскими поселениями в западной Сицилии.

Рис. 12. Дальний Запад

В то время как халкидяне закрепились в северо-восточной Сицилии, дорийцы заняли юго-восточный угол острова. Сиракузы, основанные в 733 г. Коринфом с участием других дорийцев, обладали лучшей гаванью на восточном берегу острова и с самого начала были крупной колонией, занимавшей остров Ортигия и противоположное побережье. Для захвата этой позиции требовались крупные силы, однако они составляли лишь часть большой экспедиции, в ходе которой была основана Керкира, откуда изгнали эретрийцев. Сиракузы, в свою очередь, основали Акры, Касмены и Камарину. К основанию Сиракуз коринфяне привлекли дорийцев, первоначально входивших в мегарянский отряд, действующий в южной Италии. Этот отряд столкнулся с большими трудностями при создании постоянного поселения. Захватив Тротилон, превосходную пиратскую базу, мегаряне перебрались в Леонтины, откуда их позже вытеснили. После недолгого пребывания на маленьком островке Тапсос они были приглашены коренными сицилийцами на соседнее побережье, где в 728 г. основали Мегару Гиблейскую. Оказавшись зажатыми между халкидской и сиракузской сферами влияния, они приступили к экспансии и основали в 628 г. колонию в Селинунте, соседствовавшую с финикийскими поселениями на юго-западе острова. Между Селинунтом и сиракузскими колониями в 688 г. критяне и родосцы основали еще одну дорийскую колонию в Геле, богатой плодородными землями и пастбищами. Гела же основала колонию в Акраганте в 580 г.

Первые открытия на Дальнем Западе были совершены случайно. В 638 г. Колей из Самоса привел торговое судно на остров Платея у ливийского побережья, после чего его отнесло бурями через Гибралтарский пролив к Тартессу на атлантическом побережье Испании. Он вернулся с баснословно богатым грузом, вызвав зависть других авантюристов. Фокейцы, уже водившие суда вдоль южного побережья Франции, около 600 г. основали важную колонию в Массилии, которая славилась своей гаванью, оливками и виноградом. Массилия, в свою очередь, основала колонии в местах на южном побережье Франции и Испании, уже посещавшихся греческими купцами, – в Никее, Антиполе, Ольвии, Эмпорионе и Менаке. На прямом пути от Мессинского пролива к Испании Фокея около 560 г. основала колонию в Алалии на Корсике; возможно, недолго существовали фокейская колония на Сардинии и родосская – на Балеарских островах. Наконец, Книд основал в 580–576 гг. колонию Липара на маленьких островах к западу от Мессинского пролива. Ее жителями стали уцелевшие книдяне и родосцы во главе с Пентафлом, которые были изгнаны из западной Сицилии финикийцами и элимянами.

Финикийцы, враждебно отреагировавшие на греческую колонизацию на Западе, получили помощь от этрусков. Алалийские фокейцы, число которых увеличилось после падения Фокеи, около 535 г. разбили карфагенско-этрусский флот, но понесли такие потери, что покинули Корсику и в итоге основали Элею в южной Италии. После утраты Алалии греческая торговля на Западе пошла на спад, так как карфагеняне вскоре овладели Гибралтарским проливом и разрушили Тартесс.

Дорийцы с Феры открыли дорогу к ливийскому побережью, поселившись на острове Платея, к которому их привел критянин. После того как они шесть лет занимали материковый Азирис, ливийцы указали им место, где около 630 г. была основана Кирена. Благодаря изобилию зерна, шерсти, фиников и лекарственного растения сильфий она привлекала новых поселенцев, прибывших около 570 г. из Пелопоннеса и с островов, и основала на этом же побережье дочерние колонии, из которых самыми заметными были Барка и Эвспериды. Хотя в Египте ионийские наемники служили и раньше, первая греческая колония в дельте Нила – Милесион-Тейхос – была основана Милетом во время гражданской войны в Египте в конце VII в.

Впоследствии (ок. 610 г.) на западном рукаве Нила греческими купцами был основан Навкратис. Он представлял собой не колонию в греческом смысле, а emporion, рыночную территорию, где египетские власти разрешали селиться иностранцам. Аналогичный рынок для греческих купцов возник и в сирийском Посейдионе рядом с устьем Оронта. Там греческая торговля процветала примерно с 750-го по 600 г., затем замерла и возобновилась около 520 г. Фаселис на южном побережье Малой Азии, освоенном греческими колонистами еще в эпоху переселений, возможно, получил около 690 г. новых поселенцев с Родоса; Сиде был колонизован эолийцами из Кимы, вероятно, около 750 г., а Келендерис и Нагид основаны Самосом, видимо, в VI в. В Эгейском море колонисты с Наксоса, Самоса и из Милета заселили небольшой остров Аморгос. Самосское поселение появилось там в конце VII в., и остров долгое время был владением Самоса.

5. Цели, причины и последствия колонизации

Основывая колонии, греческие полисы каждый раз руководствовались разными целями. Например, греческие товары поставлялись в западные страны – Сицилию, Этрурию и Францию – еще до того, как туда прибыли первые колонисты. Если вспомнить о плаваниях Колея и фокейцев в испанский Тартесс, можно предположить, что перевозка этих товаров осуществлялась и греческими купцами. Несомненно, что ради торговли, особенно металлами, были основаны колонии в Синопе и Трапезунте на Черном море, на Искье и в Кумах в Италии и в Наксии и Сиракузах на Сицилии. С торговли взимали пошлины, и, кроме того, на ней наживались пираты. Мегаряне на Сицилии и книдяне на Липарских островах выбирали именно места, удобные для пиратства, да и знаменитые рейды фокейских кораблей в Адриатическое море и на Запад были не только исследовательскими, но и пиратскими. Взимание пошлин с транзитных грузов, вероятно, имелось в виду мегарянами, поселившимися на подступах к Босфору, эретрийцами, а позже коринфянами, оккупировавшими Керкиру и соседнее побережье материка, и халкидянами, избравшими для поселения Питекузы, Кумы, Занклу и Регий, так как у себя на родине Мегара и Коринф наживались на транзитной торговле через Истм, а Халкида и Эретрия контролировали пролив Эврипос. Разумеется, всем колониям требовалась земля, чтобы обеспечивать себя продовольствием. Некоторые государства желали лишь забрать в свои руки особо плодородные земли или рыболовные угодья. Так, эолийцы в Херсонесе, элейцы в Эпире и ахейцы в Италии занимались преимущественно сельским хозяйством. Более мелкие милетские и фокейские колонии на Черном море, Пропонтиде и в Лионском заливе, вероятно, были привлечены туда богатыми уловами тунца.

К эмиграции колонистов подталкивали иногда личные обстоятельства, а иногда общие условия жизни на родине. Бедность погнала Архилоха на Тасос. Колонизации Кирены и Регия предшествовали засуха на Фере и голод в Халкиде. В метрополиях постоянно ощущалась сильная нехватка плодородных земель, причем она обострялась в условиях стабильности, приводивших к росту рождаемости; избыточное население искало выход не только в колонизации, но и на военной службе, а позже участвуя в завоеваниях. Так, надежда владеть землей побуждала эпикоев отправляться в уже созданную колонию: та укреплялась за счет новых поселенцев, которые, в свою очередь, становились владельцами ценной собственности. Гнали колонистов в путь и политические пертурбации: мессенийцы отправились в Регий, а родные сыновья (Partheniai) – в Тарент вследствие Мессенийской войны, фокейцы же присоединились к жителям Алалии после разрушения Фокеи. Но это были лишь частные причины для колониальных предприятий; они действовали и в другие столетия, но не приводили к колонизации.

Великий век колонизации был порождением общих, а не частных причин. Как мы уже видели, греческий мир не только достиг стабильности, но и создал новую политическую форму – многообразные полисы, проявлявшие чрезвычайную энергию и организационные способности. Этому фактору поразительная экспансия Коринфа, Мегары, Милета или Фокеи обязана не меньше, чем завоевания Спарты в южном Пелопоннесе. Без сомнения, эти полисы привлекали для заселения своих колоний людские ресурсы других государств; но именно они инициировали, организовывали и контролировали создание новой колонии. Мерой подавляющего превосходства дорийских полисов может служить то, что именно они основали самые сильные колонии, такие, как Сиракузы, Тарент, Керкиру, Византий и Кирену. Другой важный фактор был внешним по отношению к греческим государствам. Мир внешнего Средиземноморья в период 750–550 гг. был слабо организован в сравнении с греческим сообществом полисов. Местные племена запада и севера отставали в политическом развитии. С греками были сопоставимы лишь финикийцы и этруски; и, объединяясь, они ставили предел греческой экспансии. На Востоке, где переход от бронзового века к железному происходил не столь катастрофически – в южной Малой Азии, Сирии, Кипре, Палестине и Египте, – не появилось практически ни одной греческой колонии. Здесь греков приглашали селиться в Навкратисе и Посейдионе, потому что они были сведущи в торговле и военном ремесле, которые в других странах являлись для этого народа средствами приобретения или захвата владений и повсеместного основания колоний.

Коренные жители иногда приветствовали первопроходцев и давали им в жены местных женщин. Но после того как колония была основана, она расширялась силой оружия и становилась нетерпима к другим народам. Подкрепления обычно вызывали из метрополии. Смешанные колонии греков и туземцев встречались редко. Они попадались на кромке ионийской колонизации, например, таковыми были Круны и Бизона в южной России и некоторые небольшие поселения в Халкидике. Дорийские колонисты нередко низводили коренных жителей до положения сервов и периэков; в Сиракузах, Византии и Гераклее Понтийской колонисты владели сервами, а в Регии и Кирене сформировалась система периэков. С повышением благосостояния в собственности колонистов оказывалось все больше рабов, зачастую происходивших из коренного населения. Но в любом случае греческие колонии сильно влияли на жизнь и культуру окружающих народов. Греческое искусство и греческие изобретения постепенно распространились по Южной Европе от Испании до южной России, получая признание даже у зрелой цивилизации этрусков. Например, племена Италии взяли на вооружение алфавит в его халкидской форме, а народы Франции научились разводить оливки и виноград. Подобные влияния распространялись по торговым путям, которые уходили в глубь материка от греческих колоний на береговой полосе.

Сами же греки почти ничего не перенимали у коренных народов. На Сицилии и в Италии колонисты стали пользоваться местной системой мер и весов, а религиозные представления фракийцев и скифов, возможнно, упрочили культы Ареса и Зевса, например в Томах и Ольвии. Но в целом близкое знакомство с варварами лишь укрепляло уверенность греков в своем превосходстве; и эта уверенность способствовала некоей солидарности разбросанных по огромным территориям полисов. Более важным был импульс, сообщенный греческой, и особенно ионийской, мысли непосредственными контактами с самыми разнообразными культурами. Нигде это не проступает с такой очевидностью, как в истории Геродота, который унаследовал и передал нам опыт колонизационного периода. Но самым важным аспектом была торговая экспансия, заложившая экономическую основу для второго расцвета средиземноморской цивилизации. Как и в позднебронзовом веке, эгейские купцы снова выменивали олово из Британии, янтарь с Балтийского моря и золото с Урала. Но были и существенные различия. Устойчивое сообщение с Черным морем и налаживание связей с Францией и Испанией привели на юге к относительному упадку Египта. Основные торговые пути отныне проходили вдоль северных берегов и островов Средиземного моря. Таким образом, вплоть до греко-македонских завоеваний на Востоке центр тяжести товаропотоков был прочно закреплен на Греческом полуострове, особенно в той его точке, где узкий Истмийский перешеек отделяет друг от друга Саронический и Коринфский заливы.

Гоплиты в бою. С аттической чернофигурной вазы. Ок. 575–550 гг. (видны две ручки с внутренней стороны щита)

Глава 3

Развитие торговли в греческих государствах (ок. 750–550)

1. Торговля с Востоком

Система небольших государств, протянувшихся от Киликии до Египта, в конце VIII в. была разрушена наступлением Ассирии. Позднее, после консолидации Персидской державы после 550 г., ряд войн и набегов нанесли сильный удар по процветанию Сирии и Палестины. Тяжело пострадали финикийцы: Сидон был разграблен в 677 г. ассирийцами, Тир в 573 г. вавилонянами. Кипр был покорен в 709 г. ассирийцами, а в правление Амасиса (569–526) – египтянами. В Сирии с 750-го по 600 г. греческое поселение в Посейдионе являлось активным обменным рынком; основной импорт шел с Киклад, а позже из восточной Греции (включающей греческие государства Малой Азии и соседние острова). Затем с 600-го по 520 г. торговля в Посейдионе замерла.

Египет с позднебронзового века был закрыт для греческих купцов. Контакты возобновились, когда Псамметих I (663–609) укрепил свою армию и флот ионийскими и карийскими наемниками. Их постоянные поселения появились в Стратопеде на востоке дельты, а служили они в таких приграничных пунктах, как Дафны. Эту политику продолжили Априй (588–566), собравший 30-тысячный греческий отряд в Саисе на западе дельты, и Амасис, набиравший из греков телохранителей. Об экспедиции греческих наемников ко второму нильскому порогу около 590 г. сообщается в надписи: «Вырезали Архон, сын Амебиха, и Акс, ничей сын» на ноге колоссальной статуи Рамсеса II в Абу-Симбеле. В надписи фигурируют имена ионийских наемников из Теоса, Ялиса и Колофона. В правление Псамметиха милетский флот из 30 судов сумел создать укрепленный пост под названием «Милетский форт» (Милесион-Тейхос) на западном рукаве Нила. Позже, во время восстания в Египте около 610 г., выше по реке милетяне захватили и основали Навкратис. В правление Нехо (609–593) отношения с Милетом были дружественными, так как Нехо сделал вклад в храм Аполлона на милетской территории.

Поселение в Навкратисе с самого начала в больших количествах ввозило греческую керамику. Априй, столь сильно полагавшийся на карийских и ионийских наемников, вероятно, даровал Навкратису монополию как единственному порту, открытому для морской торговли. Амасис (569–526) продолжил филэллинскую политику, пожаловав греческим иммигрантам гарантию постоянного поселения в Навкратисе и передав купцам землю для постройки греческих храмов. Во время его правления Египет, достигший высокого уровня экономического процветания, превратил Кипр в вассальное владение и вступил в союз с Киреной, но не делал попыток завоевать Палестину и Сирию, так как экспортную торговлю он теперь вел в Восточном Средиземноморье, наладив тесные контакты с греческими государствами. Амасис женился на гречанке из Кирены, устанавливал статуи в Кирене, на Родосе и Самосе и пожертвовал на восстановление храма в Дельфах квасцов на тысячу талантов. Греческие купцы, торговавшие в Египте и постоянно жившие здесь, были родом преимущественно из восточной Греции. Геродот сообщает, что их главный храм Эллений был построен Хиосом, Теосом, Фокеей, Клазоменами, Родосом, Книдом, Галикарнассом, Фаселисом и Митиленой; отдельные храмы построили Самос, Милет, а из западной Греции – Эгина. Рассказ Геродота подтверждают данные археологии: керамика, найденная в Навкратисе и Тель-Дефеннехе, где размещался греческий гарнизон, происходит главным образом из восточной Греции. Особенно тесными были контакты с Хиосом, славившимся своим вином. Поскольку в этот период в Посейдионе на сирийском побережье торговля не велась, основной торговый путь в Египет из восточной Греции шел через Кипр, Фаселис и Родос. Второстепенный путь пролегал через Кирену к Фере, Лаконии и Сароническому заливу, так как в Навкратисе найдена аттическая и коринфская керамика, сделанная после 610 г., и лаконская керамика после 590 г., а в Тель-Дефеннехе – аттическая керамика после 560 г. Благодаря контактам с Египтом греки познакомились с основами геометрии и химии и некоторыми аспектами орфической религии.

В течение VIII в. центр политической власти в Малой Азии находился в глубинах материка. Но примерно с 705 г., когда во время киммерийских набегов были разрушены Мидас и Фригийская империя, ближайшим и могущественным соседом греческих государств стало Лидийское царство. Убив Кандаула Лидийского, Гиг основал новую династию, которая проводила агрессивную политику по отношению к грекам. Во время своего правления (ок. 687–652 гг.) Гиг нападал на отдельные государства, в частности Смирну, Колофон и Милет, и совершал набеги на греческую территорию; аналогичные набеги его последователей и кочевников-киммерийцев продолжались примерно до 590 г. Затем Алиятт заключил союз с Милетом, что явилось началом мирных отношений с греческими государствами. Еще раньше этой даты ионийские наемники несли службу в Лидии, а греческая торговля распространялась до Сард. После 590 г. греческие купцы проникали в глубь материка, и государства восточной Греции достигли большого процветания. Хотя Крез, наследник Алиятта, лишил азиатских греков политической независимости, период процветания продолжался до покорения Лидии Персией в 546 г.

В VIII и VII вв. восточногреческие государства эксплуатировали ресурсы Пропонтиды и Черного моря, где на подъеме была ионийская торговля, возглавлявшаяся Милетом. В других местах восточногреческая торговля развивалась медленно. В сирийском Посейдионе кикладские товары были вытеснены восточногреческими лишь в VII в., да и от Египта мало что перепадало, не считая найма ионийцев на военную службу. Также и на западе к концу VII в. создали колонии лишь Колофон и Родос. Таким образом, примерно до 610 г. восточная Греция пребывала скорее на периферии греческой торговли в Средиземноморском бассейне, а ее влияние на Греческий полуостров было незначительным.

После 610 г. положение радикально изменилось. Новые рынки для восточногреческой торговли открылись в Египте, Лидии и даже в далеком Тартессе на Западе. Теперь ионийские государства, особенно Милет, оказались на перекрестье важных торговых путей. Наступила эпоха великого процветания. Пример размаха торговли, которую вело большинство ионийских государств восточной Греции, дает нам хиосский экспорт: хиосские товары были найдены в значительных количествах в Навкратисе, Черноморском бассейне и Массилии, но, за исключением Эгины (также участвовавшей в египетской торговле), они почти не встречаются на Греческом полуострове, на Сицилии и в Италии. Милет и Колофон, в частности, имели тесные торговые отношения с Сибарисом и Сирисом, богатейшими городами южной Италии. Фокея имела тесные связи с Регием, который контролировал Мессинский пролив. Благодаря этим контактам товары повседневного спроса, предназначавшиеся для внутреннего употребления в восточной Греции, попадали в VI в. на рынки коренных италийских и сицилийских народов; ионийские моряки развивали торговлю с Этрурией, Францией и Испанией. Западный рынок существенно сократился после потери фокейской Алалии в 535 г. и разграбления Сибариса в 510 г., что повергло в траур жителей Милета. Таким образом, в период 610–540 гг. Иония достигла наивысшего уровня процветания. Ионийские наемники несли службу во многих странах, а ионийские корабли, особенно флоты Фокеи, Милета и Самоса, контролировали прибрежные воды Малой Азии и Юго-Восточного Средиземноморья, где Амасис даровал им исключительные привилегии. Нога в ногу с торговой экспансией шло развитие в политической сфере, поэзии и философии. Ионийцы начали чеканить монету и оказывали сильное влияние на свою родину, Аттику, и на дорийский остров Родос.

2. Острова в роли посредников

Дорийские государства в восточной Греции имели двойное преимущество. Они контролировали вход в Эгейское море с юго-востока и конечные точки торгового пути, который вел с Запада через дорийские острова. Из последних поначалу наибольшее значение имел Крит. Впитывая влияние Ближнего Востока, приходившее через Кипр и Родос, критяне самыми первыми создали восточный стиль изящной керамики, с чего начинается дедаловский период 750–650 гг., во время которого Крит являлся важным центром искусств. Впоследствии остров вступил в период упадка, продолжавшегося до 600 г., а затем и кризиса, когда вперед вырвались Коринф и Родос. Крит и дорийские острова контролировали путь, ведущий в Западное Средиземноморье к югу от Пелопоннеса. Туда критская керамика поставлялась до 700 г., когда ее повсюду, кроме Гелы, совместной колонии Крита и Родоса, основанной в 688 г., вытеснила коринфская керамика. В то же время Крит и Родос расширили сферу своего влияния на юго-востоке, основав колонию в Фаселисе на пути в Сирию.

После 650 г. Родос опередил Крит, по своему влиянию на Западе уступая только Коринфу. Родосская терракота после 610 г. широко распространилась по всему греческому миру. Родосское влияние преобладало в Акраганте, основанном жителями Гелы в 580 г. Родос основал также недолговечные колонии в Роде, на Балеарских островах и на итальянском побережье Адриатики. В этой экспансии участвовал Книд. Пентафл, Гераклид из Книда, около 580 г. возглавил экспедицию книдян и родосцев, захватившую юго-западный угол Сицилии. Изгнанные оттуда, книдяне основали Липару, где создали государственное устройство, похожее на социализм, и занимались пиратством. Сообща владея землей и обитая в syssitia, часть из них отправилась на поля, а другие принялись грабить этрусское корабли. Плавали липарцы и по Адриатическому морю, где с помощью Керкиры основали колонию в КеркиреНигре. Тем временем на юге, где были основаны Кирена и Навкратис, развивалась торговля. Она обогащала Родос как посредника между Ионией и Египтом. Таким образом, Родос занял ключевую позицию на торговых путях на север, юг, восток и запад. Кроме того, он поддерживал хорошие отношения с Коринфом, откуда в 640–580 гг. вывозил керамику, несмотря на то что его торговля с Западом шла не через Истм, а южнее Пелопоннеса. В искусство Родоса, имевшее характерные дорийские черты, в VI в. проникли ионийские веяния.

Дорийский путь через Эгейское море на Запад способствовал развитию Спарты и Феры. 700–550 гг. отмечены расцветом лаконской изящной керамики. В некоторых отношениях она уступала только коринфской. Хотя Спарта около 710 г. основала Тарент, лаконийская торговая экспансия началась лишь около 630 г., когда Фера основала Кирену, а Родос пребывал на вершине расцвета. В то время лаконская керамика в больших количествах проникала в большинство областей материковой Греции, на Самос и Родос, в Кирену, Навкратис и Этрурию. Лаконская керамика, терракота и бронза после 600 г. ввозилась в Тарент в южной Италии. Таким образом, Лакония и в меньшей степени Фера богатели от торговли с Киреной и Египтом и от родосских и книдских предприятий на Западе. Лаконское искусство начало медленно деградировать после 550 г., а после 500 г. и вовсе перестало развиваться.

Поскольку археология не в состоянии идентифицировать раннюю продукцию Халкиды, о размахе халкидской торговли мы можем лишь догадываться. Но, судя по появлению кикладской керамики VIII в. в Италии и на Сицилии, Эвбея, как и Киклады, была соперником Крита в первые годы торговли с Западом. Более того, Халкида и Эретрия вместе с Наксосом, богатейшим из всех Кикладских островов, основали все свои важные колонии именно на Западе, а наксосцы, вероятно, исследовали африканское побережье еще до 700 г. Позднее их колонии контролировали Мессинский пролив и подступы к Этрурии, которая была важным рынком. В течение VIII в. Халкида и Эретрия колонизовали Халкидику и Македонию; Парос колонизовал Тасос и Парий; а кикладская керамика преобладала в сирийском Посейдионе. Таким образом, в конце VIII в. основная торговая зона Киклад и Эвбеи простиралась на северную часть Эгейского бассейна и на западные моря. Центральной точкой этой зоны была Эвбея. После 700 г. возросла торговля с фракийским побережьем, где Тасос и Андрос основали новые колонии. По всему Западу в значительных количествах встречаются вазы периода 550–500 гг., имеющие признаки халкидского происхождения; вероятно, центром их переправки был Регий. Регулярно на западные рынки поставлялся и паросский мрамор. Вполне вероятно, что кикладские моряки, не считая их собственных торговых связей, в этом и в следующих столетиях играли роль перевозчиков товаров во всем Эгейском бассейне.

3. Рынки Истма

Краеугольным камнем греческой торговли был коринфский Истм. Здесь сходились пути из Эгейского и Черного морей, оканчивавшиеся в Сароническом заливе, и пути с Запада, оканчивавшиеся в Коринфском заливе. Громадный коринфский рынок служил местом обмена товаров и начальным пунктом их дальнейшей транспортировки по суше и по морю. Боевые и небольшие купеческие корабли, а также грузы перетаскивались волоком по каменному желобу (diolkos), пересекавшему узкий перешеек. Коринф уже к 735 г. был могущественным государством, способным организовать мощнейшие колониальные экспедиции. Коринфяне создали изящнейший среди восточных стиль керамики на материке, а вскоре стали и ведущими кораблестроителями в греческом мире. С 725-го по 550 г. Коринф обладал абсолютным превосходством в торговле с Западом. После первой пробы сил, когда коринфяне вытеснили эретрийцев с Керкиры, халкидские колонии в Италии и Сицилии, видимо, сотрудничали с Коринфом и его колонией Сиракузами. В обмен халкидяне, вероятно, пользовались льготами при транзитных перевозках через Истм и при стоянках в гаванях коринфских колоний в северо-западной Греции. Коринф также являлся центром перевозок между Пелопоннесом и центральной Грецией, и в обе области после 700 г. широко ввозилась его керамика. Она же с 700 г. поставлялась через Эгейское море в восточную Грецию и в сирийский Посейдион, а после 630 г. в черноморские колонии, Сирию, Палестину и Египет. Тогда же началась систематическая эксплуатация Эпира и Иллирии, а после основания Потидеи в 600 г. – развитие торговли с Македонией. Карфаген в VII и VI вв. также ввозил коринфские товары, вероятно, через Этрурию. Таким образом, Коринф являлся важнейшим торговым государством греческого мира, и его товары отправлялись на все рынки. Ему пришлось лишь слегка потесниться, когда изящная афинская керамика проникла на Запад и начала после 550 г. вытеснять коринфскую и там, и в других местах.

Мегара, сосед Коринфа, владела портами на обоих заливах, но в отличие от Коринфа не обладала столь удобным путем для транспортировки грузов через Истм. Однако ее колонии рано появились и на Западе, и на Востоке. Хотя Мегара Гиблейская на Сицилии была зажата между коринфской и халкидской сферами влияния, ее дочерняя колония в Селинунте была богата пшеницей и удачно расположена для торговли с Дальним Западом, Этрурией, Карфагеном и Родосом. Но главные потоки мегарской торговли шли с Черного моря, где непрерывно развивались ее могущественные колонии, контролировавшие Босфор и подступы к нему. Несмотря на скудность естественных ресурсов, Мегара не зависела от Коринфа. Отчасти это было связано с ее экономической мощью, проистекавшей из ее положения на Истме, и колониальной системой.

Другие государства, выходившие на Коринфский залив и пролив Эврипос, богатели благодаря общему подъему торговли и колониальной экспансии. Ахея отправляла свое избыточное население в южную Италию и Халкидику, Элида создавала колонии в Эпире. Опунтийская Локрида участвовала в предприятиях Эретрии, а Озолийская Локрида при основании Эпизефирийских Локр пользовалась поддержкой Коринфа. Однако эти области были не столь заинтересованы в торговле, как Сикион, который не создавал колоний, но благодаря своему соседству с Коринфом извлекал коммерческую выгоду из западной колонизации. Оракул Аполлона Дельфийского как покровитель колонизации распространял свое влияние далеко на Запад и до ливийской Кирены, и до паросских колоний в районе Геллеспонта. Благодарные клиенты обогащали святилище щедрыми дарами, а государства Криса и Дельфы наживались за счет паломников.

Другие государства материковой Греции не создавали колоний, хотя отдельные группы их граждан присоединялись к потоку колонистов, устремлявшихся за моря. Но и они извлекали выгоду из ускоренного развития морской торговли. Эгина служила центром обмена в Сароническом заливе и после 610 г. имела собственный храм в Египте. Арголида поддерживала тесные контакты с Коринфом; возможно, аргосская художественная школа повлияла на некоторые западные колонии. В Аттике искусство развивалось медленнее, чем в Коринфе. Хотя здесь производилась изящнейшая керамика позднегеометрического стиля, на Западе найдено лишь несколько аттических ваз 750–700 гг. Уже в VII в. аттическая керамика начинает проникать в такие далекие страны, как Этрурия, Сирия и Египет; моряки приносили в дар Сунионскому святилищу в Аттике египетских скарабеев. В 600–550 гг. ассортимент и объемы аттического экспорта расширяются, и после 550 г. Аттика заняла место Коринфа как ведущего производителя керамики в греческом мире. Стремительному развитию аттической торговли на Западе после 580 г. способствовали тесные связи между Афинами и Коринфом, благодаря которым горшечники из Коринфа селились в Афинах, а афинские товары вывозились на западные рынки через Перахору на Коринфском заливе. Афинское проникновение в Сиракузы началось поздно, около 530 г., – признак того, что коринфские корабли не возили аттические вазы в Сиракузы, пока Афины, наконец, не превзошли Коринф в производстве изящной керамики.

4. Центры обмена

Итак, в широком плане период 750–550 гг. отмечен стремительным расширением морской торговли в Средиземноморье. Основные торговые пути известны нам в основном благодаря распространению изящной керамики, которая обычно производилась в материковой Греции, а не в колониях. Керамика в значительной степени перевозилась не пустая, выполняя роль сосудов для таких предметов роскоши, как масла, благовония и вина. Например, в коринфских арибаллах перевозили благовония и умащения; вероятно, Коринф обладал монополией на торговлю этими товарами с Западом. Вывозились из материковой Греции и другие товары – недолговечные или такие, чье происхождение невозможно установить. Пользовались спросом коринфская бронза, особенно доспехи, халкидские мечи. Коринфские корабелы, вероятно, строили суда и для Самоса, и для колоний. Милет и, возможно, Мегара экспортировали шерстяные изделия. В общем, хотя имеющиеся у нас сведения фрагментарны, можно заключить, что колонии экспортировали сырье и продовольственные товары – драгоценные металлы, лес, шерсть, кожу, пшеницу и сушеную рыбу, – а импортировали из метрополии готовые изделия. Торговля, производившаяся по основным путям сообщения, приносила доход тем государствам, которые служили центрами обмена, в первую очередь дорийским государствам и их колониям. Перевозки через Истм обогащали Коринф, Мегару, Эгину и Сикион с их колониями Керкирой, Сиракузами, Потидеей, Византием и Халкедоном. Из торговли по южным маршрутам извлекали доход Родос, Крит, Фера и Лакония, имевшие колонии в Фаселисе, Геле, Кирене и Таренте. По сравнению с ними ионийские государства, несмотря на их первенство в исследованиях и колонизации и усилия по развитию Черноморского бассейна, не имели таких выгод вплоть до VI в., когда Иония, получив доступ во внутренние районы Азии и в Египет, не поднялась на наивысшую ступень благосостояния. В богатейших центрах обмена – Коринфе, Лаконии, Крите и Родосе – производилась также и наилучшая керамика, и только в VI в. искусство Ионии, особенно Афин, составило конкуренцию дорийскому искусству.

5. Изобретение и распространение монет

В торговле бронзового и раннего железного веков обмен осуществлялся путем бартера, а самым ценным средством бартера являлись драгоценные металлы в виде крупных слитков или небольших бляшек в форме бобов. Именно из этих бляшек в три этапа произошли монеты. Сперва по металлической бляшке ударяли металлическим прутом, делая глубокую отметину, которая демонстрировала бы однородность бляшки. Затем с обратной стороны бляшек стали прочерчивать тонкие желобки, по остроте граней которых можно было судить об износе бляшки. Наконец, на бляшку стали наносить символ, удостоверяющий ее стоимость и происхождение, и так появились первые настоящие монеты, то есть кусочки металла, «узаконенные использованием» (nomisma). При чеканке более мелких монет первая монета получала известность как стандартная монета фиксированного веса (stater). Монеты были изобретены в VII в. в Лидии, где их появлению способствовали особые обстоятельства. Здесь имелись богатые месторождения электрона – природного сплава золота и серебра, в котором процентное содержание компонентов было непостоянно, а следовательно, и стоимость металла колебалась. Гиг, царь Лидии (ок. 687–652 гг.), провел стандартизацию образцов электрона по их оттенкам и гарантировал стоимость монет из электрона, официально выпускавшихся Лидийским царством. На крупных монетах изображалась львиная голова, на более мелких – львиная лапа. Вес монет разного выпуска, вероятно, регулировался как степенью содержания в них золота, так и стоимостью при обмене на слитки чистого золота.

Изобретение Гига тут же оценили в Милете и Эфесе, поддерживавших тесные контакты с Лидией; там стали выпускать собственные монеты из электрона с вычеканенными на них государственными символами: львом, повернувшим голову, и пчелой или оленем. Их примеру последовали Фокея, Хиос и Самос. Два последних вскоре выпустили и серебряные монеты. Электрон Гига, или «золото», как его называет Геродот, вскоре стал знаменит по всему греческому миру. Но его славу затмила биметаллическая валюта Креза Лидийского (561–541). Он выпускал статиры из чистого золота и чистого серебра; золото для них извлекалось, вероятно, из местного электрона. Его статиры стали образцом для персидских золотых монет и серебряных шекелей (sigloi), чистейших и изящнейших монет Древнего мира, вплоть до правления Филиппа Македонского.

На Греческом полуострове не имелось месторождений золота и электрона. В нескольких местах, особенно на Эвбее и в Лаконии, добывалось железо, на Эвбее – медь, в Аттике – серебро. Изобретателем денег на полуострове стал Фидон, царь Аргоса, чьи серебряные монеты связываются с введением новых мер и весов, вскоре принятых большинством материковых государств. Хождение новых денег регулировалось по их отношению к железу. Дело в том, что жители материка прежде использовали для обмена и, несомненно, продолжали использовать позже железо в форме прутков (oboloi), пригоршней прутков (drakhmai) и крупных слитков. Поэтому и новые монеты получили старые названия – «оболы» и «драхмы»; шесть оболов составляли одну драхму. В Аргосе, как и в Лидии, выпуск монет являлся официальным государственным актом. Вследствие этого Фидон посвятил железные прутки Гере, богине государства; такие железные прутки и железный слиток были найдены при раскопках аргосского Гереона. Чеканка серебряных монет осуществлялась в Эгине, центре обмена, куда серебро ввозилось, вероятно, с Сифноса. На монетах чеканили морскую черепаху и глубокую отметину. Промежуточные этапы, которые мы наблюдали при возникновении лидийской валюты, здесь отсутствовали. Поэтому эгинские монеты были скопированы с лидийских монет и появились позже, вероятно около 670–660 гг. (см. Приложение 4). Эгинские черепахи оставались стандартными пелопоннесскими монетами (кроме Олимпии) более двух столетий и продолжали находиться в обращении еще долгое время спустя. Таким образом, происхождение монет в Лидии и Эгине иллюстрирует знаменитые слова Аристотеля: «В целях обмена люди пришли к соглашению давать и получать нечто полезное само по себе, но вместе с тем и сподручное в житейском обиходе, например железо, серебро или иные металлы; сначала простым измерением и взвешиванием определяли ценность таких предметов, а в конце концов, чтобы освободиться от их измерения, стали отмечать их чеканом, служившим показателем их стоимости»[13].

Лидийская и эгинская валюта основывались на различных системах весов, и их обращение регулировалось по отношению к разным металлам. Промежуточным звеном между ними явилась серебряная монета, связанная как с лидийской, так и с эгинской весовой системами. Первыми ее начали выпускать Самос и Коринф, вероятно в начале правления Кипсела (657–625). В храме Геры Лимении в Перахоре найдена надпись, возможно относящаяся к этому нововведению: «О белорукая Гера, я, драхма [нахожусь на твоем дворе]». Новый весовой стандарт назвали эвбейским. Коринфские статиры эвбейского стандарта получили широкое хождение на Западе, а также в материковой Греции и в Эгейском бассейне, так как Коринф был крупнейшим центром обмена во всем Средиземноморье. Когда другие государства начали чеканить монету, в каждом из них появился собственный весовой стандарт в соответствии с местными условиями, так как все эти монеты оценивались по истинной стоимости содержащегося в них серебра, электрона и золота, а рыночная стоимость серебра, например, менялась от места к месту и со временем. Так, в Лидии и Персии отношение стоимости золота к серебру составляло постоянную величину – 13^1 /3:1; но во Фракии, где добывались и золото и серебро, это соотношение колебалось от 15:1 до 10:1, и то же самое должно было происходить в государствах, не имевших рудников. Соответственно, и точный вес монет в разных государствах был разным.

Тем не менее в период до 550 г. преобладали две основные системы – эгинская и эвбейская. Первой системы придерживались в Эгине, обслуживавшей Пелопоннес, Мегаре, Афинах примерно до 593 г., Беотии (первые монеты появились ок. 550 г.) и на южных Эгейских островах между Эгиной на западе и Родосом на востоке, включая Книд и Кавн на соседнем материке. Эвбейская система применялась в Коринфе, Афинах после 593 г., Халкиде (первые монеты ок. 550 г.), на Самосе и Кирене (первые монеты ок. 560 г.); к этой системе были ближе, чем к эгинской, системы Лидии, Милета, Эфеса, Фокеи и Хиоса. Две эти системы соответствовали двум различным сферам торговли, и переход Афин около 590 г. с эгинской на эвбейскую систему свидетельствует о повороте в их торгово-финансовой политике.

На Западе монеты появились в VI в. До этого обходились бартером, возможно, из-за того, что Коринф практически обладал монополией на обмен, включая и экспорт серебра в слитках. Положение изменилось, когда предприимчивые ионийцы наладили контакты с Дальним Западом и на рынке появилось испанское серебро. Оно поставлялось в Гимеру, Селинунт и Занклу. Те чеканили монеты в соответствии с собственным стандартом, к которому позже присоединился Наксий. К 550 г. Тарент, Сибарис, Метапонтий, Кавлония, Кротон и Регий в Италии выпускали монеты коринфского стандарта из коринфского серебра. Керкира придерживалась своего стандарта, что, возможно, свидетельствует о ее выходе из-под влияния Коринфа. Но Сиракузы и государства юго-восточной Италии еще долго не чеканили монету, вероятно, из-за того, что по-прежннему торговали в основном с Коринфом. Связь между появлением монет и морской торговлей четко прослеживается на Западе. Здесь все ранние монеты имели крупный номинал, так как предназначались скорее для крупных сделок, чем для местной розничной торговли.

Греческая монетная система появилась на свет в основных центрах международного обмена, которыми являлись полисы, богатевшие на торговле. Они разделялись на три группы: ионийскую, во главе с Милетом и Эфесом, эгинскую, состоящую из Эгины и ее финансовых сателлитов, и коринфскую, во главе с Коринфом и Самосом, а позже включавшую Афины и Эвбею. С распространением денег монету начали чеканить и второстепенные центры обмена – Гимера, Тарент и Керкира до 550 г., Сиракузы, Кирена, Потидея и Тасос после 550 г. Греческие полисы не создали единых денег, как не достигли единства и в других отношениях, и с самого начала получили распространение различные конкурирующие стандарты и типы монет. Первичной функцией монетной системы было ускорение коммерческого оборота и обогащение полисов посредством накопления мобильного капитала. Но выпуск монет имел и далеко идущие последствия: он стимулировал процесс внутренней торговли и привел к созданию новой формы собственности в отдельных полисах. Некоторые государства – Спарта, Крит и Византий – сопротивлялись распространению монет. Они сохраняли свои социальные и политические институты за счет отставания в гонке за финансовое господство.

Греческие монеты относятся к прекраснейшим образцам греческого искусства (фото XI и XII). Чистота линий и изящество деталей характерны даже для первых монет – эфесских «пчел», эгинских «черепах», коринфских «жеребят» и афинских «сов». Чеканившиеся на монетах эмблемы были официальными государственными символами; иногда их источниками являлись религиозные культы (как эфесская «пчела»), а иногда торговая продукция государства (например, афинская амфора для масла). Иногда на монетах выбивали геральдическую эмблему правителя или правящей семьи и инициалы царя или государства (например, инициалы Алиятта Лидийского, Афин и Халкиды), но изображать конкретных правителей в Греции было не принято до эллинистического периода.

Глава 4

Военное дело в период 750–550 гг

1. Войны за территорию и за гегемонию

Фукидид описывает сухопутные войны архаического периода как местные столкновения между отдельными государствами, которые обычно не вели к образованию могущественных группировок – коалиций и империй. Это описание корректно, но неполно. Новые государства, как появлявшиеся в материковой Греции, так и возникавшие за морями, боролись за место под солнцем, используя свои возрастающие ресурсы для войн друг с другом. Эти войны иногда становились решающими, так как надежно закрепляли обладание спорными территориями, но редко имели катастрофические последствия для одной стороны и приводили к резкому возвышению другой стороны. Тем не менее в этих войнах устанавливались границы полисов и определялось их значение в будущем.

Величайшая и самая катастрофическая из этих сухопутных войн уже описана нами выше. Спарта, первый дорийский полис на материке, покорила народы Мессении и расширила основы своего могущества, после двадцатилетней войны (ок. 740–720 гг.), увеличив свою площадь и поработив население новых территорий. Коринф, стоявший во главе торговой экспансии и имевший от нее наибольшие выгоды, отобрал у Мегары ее южные земли в войне, закончившейся, вероятно, около 700 г. и известной благодаря героизму мегарийца Орсиппа, победителя Олимпийских игр 720 г.[14] Тем самым было обеспечено будущее Коринфа как центрального обменного рынка в греческом мире, отныне он контролировал и сухопутные, и морские подступы к кратчайшему пути через Истмийский перешеек. Мегара, лишившись земель, богатых пастбищами и лесом, избавлялась от избыточного населения, сперва создавая заморские колонии, а позже покорив остров Саламин, который заселила около 600 г. колонистами, чтобы навсегда удержать его за собой. Их присутствие на острове угрожало морским подступам к Элевсину и Афинам. Вдохновленные воинственными поэмами Солона, афиняне напали на мегарян и заставили их покинуть остров. Война между двумя государствами тянулась долго, но к 560 г. Писистрат окончательно завладел островом, который имел такое же значение для будущего Афин, как и оккупация южной Мегариды – для Коринфа. С тех пор Мегара оставалась маленьким, но доблестным государством, чье существование зависело от ловкой дипломатии. Аналогичные войны между соседними государствами происходили в Ионии и Эолиде, иногда приводя к гибели полисов, например Смирны и Арисбы. На колонизируемых землях, где государства были расположены не так тесно и могли расширяться за счет более слабых народов, происходившие время от времени столкновения редко имели катастрофические последствия для одной из сторон, так как всегда можно было основать новые колонии, что сделали, например, милетяне, которых мегарские колонисты вытеснили из Гераклеи Понтийской около 560 г. Более важной в долговременном плане была борьба за морское господство и коммерческую эксплуатацию в западных морях, где Коринф столкнулся с Керкирой около 660 г., а Керкира с Амбракией около 620 г. В итоге Коринф укрепил контроль над своими колониями, но надолго испортил отношения с Керкирой.

При наличии широких взаимных интересов возникали коалиции. Так, Лелантинская война, которая велась до и после 700 г., началась как местный конфликт между Халкидой и Эретрией за обладание спорной Лелантинской равниной. Однако ее последствия имели большое значение для торговых и колониальных держав Эгейского моря, так как Эретрия владела Андросом, Кеосом, Теносом и другими островами, а Халкида контролировала путь через пролив Эврипос; совместно они вели колонизацию Халкидики и подступов к Этрурии. По словам Фукидида, в Лелантинской войне участвовало большинство греческих государств. Но наверняка мы знаем лишь то, что Самос был союзником Халкиды, а Милет – Эретрии, и можем предположить, что Коринф выступил на стороне первой, а Мегара – последней. Решающая битва произошла на суше, и победу одержала Халкида с помощью фессалийской конницы. Эретрия, полагавшаяся на армию в 3 тысячи пехотинцев, 600 конников и 60 колесниц, утратила положение ведущей державы. Получивший независимость Андрос основал колонии на Халкидике около 655 г. Первенство перешло к Халкиде, которая совместно с Коринфом упрочила торговые связи с Западом.

На Пелопоннесе борьба поначалу велась за военное превосходство, на которое претендовал Аргос еще со времен завоевания, ссылаясь на старшинство царского рода Теменидов. Аргос играл ведущую роль в основании Сикиона, Эгины и Мегары и помогал Мегаре в успешной войне с Коринфом. Спарта бросила Аргосу вызов, поселив беженцев из Асины (город в Арголиде, захваченный Аргосом) на побережье Мессении. Аргос воспротивился этому и победил Спарту в сражении при Гисиях в 669 г. Вероятно, падение престижа Спарты и успех Аргоса побудили Пису в 668 г. поднять восстание против Элиды и в 660 г. завладеть святилищем в Олимпии. В 659 г. спартанцев, выступивших против Фигалии – области Аркадии, пограничной с Мессенией, – разгромили фигаляне и аркадские орестасийцы. Затем около 640 г. мессенцы восстали при поддержке Писы, Аркадии, Аргоса и Сикиона, и Спарте пришлось девятнадцать лет бороться за свое существование, получая некоторую помощь от Коринфа, Самоса и Лепреатиды. Наконец, Спарта одержала решительную победу. Она упрочила свою власть над Мессенией, упрочила свои государственные институты и подтвердила свою воинскую доблесть. В 546 г. она разгромила аргосское войско в битве, последовавшей за состязанием «трехсот защитников», выступивших с обеих сторон. Благодаря этой победе к ее территории была присоединена Тиреатида, а сама она стала могущественнейшей военной державой Пелопоннеса.

2. Военные державы центральной Греции

Севернее Пелопоннеса местный спор между фокийскими государствами Дельфы и Криса перерос в 1-ю Священную войну (595–586). Дельфы, на чьей территории находилось святилище Аполлона, к тому времени возглавляли так называемую Дельфийскую амфиктионию. Амфиктионами, или «окрестными обитателями», являлись двенадцать племен северо-восточной Греции – фессалы, перребы, магнеты, фтиоты, долопы, малеи, энены (или этеи), локры, дореи, фокеи, ионы, беоты, – а первоначально центр амфиктионии находился в Фермопилах, неподалеку от святилища Деметры в Анфеле. Каждое племя имело два голоса в Совете амфиктионии, который в первую очередь занимался вопросами религиозных ритуалов, но мог обращаться и к политическим проблемам. Криса контролировала подступы к Дельфам с севера и с побережья; она была сильнее Дельф и могла наживаться за счет паломников. Так или иначе, Дельфы внесли жалобу в Совет амфиктионии. Совет, получив благословение дельфийского оракула, объявил Священную войну Крисе, которая была формально исключена из амфиктионии и приговорена к разрушению. За этим решением стояла, вероятно, Фессалия, сплотившаяся ради войны и горящая желанием расширить свое влияние. Войска амфиктионии под общим командованием фессалийца Эврилоха и с помощью Сикиона и Афин в 591 г. одержали победу. Уцелевших обратили в рабство, территория Крисы была посвящена Аполлону, в честь победы в 582 г. были проведены первые Пифийские игры. На них председательствовал Эврилох, и фессалийцы в дальнейшем всегда возглавляли амфиктионию. Армия, вдохновляемая гневом божества, победила, Криса перестала существовать. Дельфийская община совершила благодарственное богослужение под руководством дельфийских жрецов. Совет амфиктионии взял в свои руки защиту святилища, управление его финансами и контроль за поведением своих членов в религиозных вопросах. Священная война укрепила престиж Аполлона и Дельф, продемонстрировала способность амфиктионии решать политические вопросы и подчеркнула военное превосходство Фессалии среди государств к северу от Истма.

Это превосходство проявилось после Священной войны. Фессалийские войска покорили Фокиду и Локриду и вторглись в Беотию, но около 575 г. потерпели там поражение. В том же столетии фокийцы восстали и упрочили свою независимость, разбив в ночной атаке фессалийскую пехоту и заманив фессалийскую конницу в замаскированную ловушку, устроенную из кувшинов с вином. Таким образом еще до персидских вторжений фессалийская мощь начала ослабевать.

3. Характер ранних войн

В архаический период заслуги граждан перед государством определялись прежде всего их воинской доблестью. Тиртей и Солон как поэты и государственные деятели призывали своих сограждан к подвигам звучным ритмом своих боевых песен: «Хвала храбрецу, который, сражаясь за свою родину, гибнет в первых рядах; но нет ничего постыднее, чем покинуть свой город, его богатые поля и жить как бродяга»; «Мы идем к Саламину сразиться за этот любезный остров и сбросить с плеч ношу своего позора». Большинство войн велось в основном ради выживания. В их результате перестали существовать как государства Мессения, Криса, Смирна и Арисба. Порабощение уцелевших было обычным делом. Таких рабов иногда продавали за моря, а иногда навсегда селили на землях победителя. Спартанцы и коринфяне заставляли мессенийцев и мегарян посылать мужчин и женщин на оплакивание своих умерших господ, а спартанцы требовали от мессенийцев торжественно клясться, что те будут покорными, чтобы в случае восстания они лишились права на убежище в храмах. Если включать завоеванные земли в состав государства было непрактично, применялись другие методы. Имперские, а не гуманные соображения побуждали фессалийцев навязывать фокийским городам тиранов и чиновников. Принимали они и предосторожности на случай восстаний: брали от городов заложников и угрожали восставшим неограниченной войной (aspondos polemos), которая могла закончиться не порабощением, а резней побежденных.

В темные века исход войн, вероятно, иногда решался единоборством вождей, а порой, как, например, в войне между жителями Мегариды, мог соблюдаться рыцарский кодекс чести. Возможно, именно члены Дельфийской амфиктионии ввели правило не уничтожать города противника и не пререкрывать друг другу водоснабжение в светской войне (в отличие от священной). Но в архаический период в войну втягивались более широкие слои насления, и правила часто нарушались. В битве раненых и безоружных добивали, а побежденных возвращали лишь мертвыми, причем без оружия. Однако некоторые правила, подкрепляемые религиозными санкциями и, вероятно, имеющие религиозное происхождение, все-таки соблюдались. Глашатаи и послы стали пользоваться неприкосновенностью, над погибшими больше не издевались и не отказывали им в погребении, перемирие для такого погребения объявлялось священным, договоры скреплялись нерушимыми клятвами, у алтарей богов можно было найти убежище. Видимо, в архаический период эти правила в целом соблюдались.

Элитным войском являлась конница. Колесницы героического века, вероятно, использовались в Лелантинской войне, но с тех пор они применялись в Греции лишь при процессиях и на скачках. Конница в Лелантинской войне была решающим фактором, и исход войны определяли в конной битве; в Ионии конница также сохранила свое значение и в греческих государствах, и в Лидии. Но на Пелопоннесе, хотя престиж конницы сохранялся, ударной силой была пехота, и для важнейших битв после 700 г. характерны ряды пехотинцев, которых не могла повернуть вспять кавалерийская атака. Гоплиту приходилось усиленно тренироваться. Он был вооружен копьем длиной 6 футов (1,8 м) и должен был постоянно находиться на своем месте в строю, чтобы прикрывать незащищенный бок своего соседа; за его спиной стояли следующие ряды бойцов, укрепляя строй своим весом и своим оружием (фото IVa). Бой такого типа требовал силы, умелого владения копьем и дисциплины, и этими качествами сперва отличались аргивяне, а затем спартанцы. Насколько высок был престиж Аргоса, возможно, уже в начале VII в., видно из ответа дельфийского оракула. Эгийцы, захватив этолийскую пентеконтеру, спросили у бога, найдется ли кто-либо лучше их, и получили ответ: «Лучше вас поля Пеласгийского Аргоса, фессалийские кобылицы, спартанские женщины и люди, пьющие воду светлой Аретузы[15]. Но все же самые лучшие – те, кто обитает между Тиринфом и богатой овцами Аркадией, аргивяне в холщовых латах, орудия войны». Те, кто мог экипироваться шлемом, латами, наголенниками, копьем и мечом и упражняться в воинском искусстве, являлись элитой в любом государстве. Когда гоплитская тактика стала общепринятой, значение этой элиты увеличилось, так как исход войны нередко решался в упорной схватке между армиями гоплитов, и с ним смирялись до тех пор, пока разногласия касались лишь таких частных вопросов, как пограничные претензии. Но в архаический период решающие битвы, кроме войн между Аргосом и Спартой, происходили редко. Гоплитов хватало немногим государствам, а причины войн обычно были более фундаментальны. «Траншейная битва» в Мессенийской войне и захват Крисы не привели к окончанию войн; партизанская война продолжалась после этого еще одиннадцать лет в Мессении и пять лет на горе Парнас. Таким образом, войны бывали очень продолжительными, и порой более гибельными для жизни и собственности, когда все здоровые мужчины участвовали в них как легкие пехотинцы, вооруженные мечами, дротиками, пращами или луками. Эти виды оружия также имели большое значение, и некоторые государства преуспели в их использовании. Но какой бы урон эти войны ни наносили, они привили грекам доблесть, которая пригодилась при основании колоний за морями, а позже при отражении персидского вторжения.

Пентеконтера в море. С аттической чернофигурной вазы работы Эксекия. Ок. 525–500 гг. (парус на росписи не изображен)

Глава 5

Политическое развитие (кроме Афин)

1. Кризис царской власти

Царская власть, преобладавшая во время героического века и в эпоху переселений, имела характерные особенности. Она напоминала конституционную монархию в том отношении, что привилегии царя были четко определены, царская власть освящалась религией и традициями, а право наследования имел царский сын. Как и при абсолютизме, царская власть была практически неограниченной в вопросах войны, религии, правосудия и политики. Монархия такого типа отвечала практическим потребностям воюющих и переселяющихся народов. Задачей царя (basileus) было удерживать под своей властью несколько племенных групп, причем каждая группа строилась на основе родственно-племенных связей, но отдельные группы не обязательно состояли в родстве друг с другом. Он должен был обеспечивать их единство своим авторитетом и в силу своего положения как главы государства. Обязанности царей были четко определены, но службы от своих подданных они требовали в соответствии с конкретной обстановкой. Царские роды, такие, как Гераклиды, Пенфилиды и Кодриды, заложили традиции монархии, повлиявшие на греческую мысль последующих эпох.

С изменением условий монархия стала редкостью. Новые государства восточной части Эгейского бассейна добились внутреннего единства и вскоре избавились от царей. Афины, защитив свои рубежи от дорийцев и отправив союзных им ионийцев за море, отменили монархию и стали республикой. На остальной территории материка за вторжением дорийцев последовал период распада. Крупные группы завоевателей, каждая во главе со своим царем, разделились на составные части – небольшие племенные ядра ничтожного размера, селившиеся сельскими общинами. Региональные царства сменились местными объединениями, а власть старинных царств едва ли распространялась за границы их бывших столиц. Если к концу темных веков деревни снова объединялись в бывшие региональные царства, те могли уцелеть. Но чаще деревни сливались в более мелкие группы, города-государства (poleis), и, например, на Крите царство Идоменея сменила сотня политических образований. Этот процесс прозвучал погребальным звоном по монархии, так как дорийский полис обладал не меньшим внутренним единством, чем ионийские и эолийские полисы за морями. Уже при основании Эгины и Мегары их основателем (oikistes) и вождем (archegetes) назывался бог Аполлон, а не царь. При основании колоний ойкист также обычно не являлся царем.

Монархия продержалась дольше в тех местах, где традиционно имела глубокие корни (в Аргосе, Спарте, на Фере и ее колониях, в Таренте и Кирене), или где сохранялись примитивные условия, благоприятные для царской власти (например в северо-западной Греции и Македонии). В Аргосе старшая ветвь Гераклидов – сыновья Темена – изначально правила Арголидой и основала Сикион, Флий и Эпидавр. Темные века были отмечены распадом державы и образованием новых государств – таких, так Тиринф, Навплия и Асина, которые до самого конца сопротивлялись попыткам Теменидов вернуть их в состав царства. Лишь Фидон выполнил эту задачу. Вероятно, в первой половине VII в. он восстановил древнее царство Теменидов, подняв свой престиж разгромом Спарты при Гисиях в 669 г. и председательством на Олимпийских играх с согласия Писы. Единственными его достижениями, имевшими долговременный эффект, были выпуск первой монеты в полуостровной Греции и стандартизация фидонийской системы мер и весов. После его смерти Темениды лишились власти, и примерно к концу столетия монархия в Аргосе отмерла. Но Аргос ни как монархия, ни как республика не смог объединить другие полисы Арголиды в сплоченную и долговечную державу – их политическая система была уже достаточно крепкой, чтобы сопротивляться этим попыткам.

В Спарте царская власть оказалась более прочной, потому что ей приходилось исполнять наиболее важную государственную функцию. Спарта, как мы видели, стала первым на материке полисом, созданным в результате объединения деревень, а кроме того, Спарта, как и Аргос, являлась старинной столицей царства Гераклидов. Таким образом, она имела и предлог, и возможности, чтобы постепенно покорить отдельные деревни и вернуть всю Лаконию под власть царей-Гераклидов. Спартанские цари представляли собой fons et origo[16] нового государства лакедемонян, которое объединяло спартиатов, периэков, лаконийских илотов, а позже и мессенийцев. На торжественном погребении спартанских царей были обязаны присутствовать мужчины и женщины, представляющие все слои населения Лакедемона – спартиатов, периэков и илотов, и по всей стране соблюдался официальный десятидневный траур. Цари от имени Лакедемонского государства объявляли войну, командовали армией, в которые входили спартиаты, периэки и илоты, и приносили жертвы на границах Лаконии, прежде чем повести войско за границу. Они являлись верховными жрецами Зевса Лакедемонского и Зевса Урания, совершали все жертвы от имени общины и назначали посланников государства к оракулу Аполлона в Дельфах. Их имена первыми появлялись на документах Лакедемонского государства, они председательствовали на всех государственных торжествах и церемониях, их сопровождал конный отряд телохранителей. Таким образом, функции спартанских царей были сходны с обязанностями Британской короны. Царская власть объединяла не только Спартанское государство, но и его владения в Лаконии и Мессении. Сама Спарта была полисом, образованным как политический союз деревень-общин, и в рамках этого полиса власть царей была ограничена; например, они не имели никаких привилегий перед другими членами Герусии. Полис Спарта господствовал над всем Лакедемоном, монополизировав государственное управление. Но власть царей в Лакедемонском государстве была неограниченной, они являлись мостом между Спартанским и Лакедемонским государствами, будучи царями в них обоих.

В Фессалии царская власть возродилась в лице верховного военного командира (tagos), который, как и первые цари-Гераклиды времен завоевания, претендовал на власть над всей Фессалией. Первым тагом, вероятно, был Алевас, глава клана Гераклидов в Ларисе в конце VII в. Он требовал, чтобы каждое крупное поместье (kleros) выставляло по 40 всадников и 80 пехотинцев. В его войске было 6 тысяч всадников и более 10 тысяч пехотинцев – цифры отнюдь не невозможные, если вспомнить численность армии Эретрии в Лелантинской войне. Фессалийская кавалерия была первоклассной, но пехота, оснащенная легкими щитами из козьих или бараньих шкур (pelte), не могла сравняться с гоплитами. Возрождение военной власти царей примерно на столетие сделало Фессалию ведущим государством к северу от Истма. Впоследствии соперничество составных элементов армии ослабило ее боеспособность, а должность тага в результате интриг непрерывно переходила от одного крупного землевладельческого рода к другому.

2. Аристократия

Как правило, крушение царской власти происходило не насильственным путем, а в результате концентрации власти в руках следующего слоя – аристократии в лице родовых вождей, издавна составлявших царский совет и царский двор. Титул царя обычно сохранялся; в Аргосе, Афинах и Коринфе царь являлся высшим должностным лицом, а в Эфесе, Милете и Наксосе – жрецом, но теперь он подчинялся совету старейшин как archon basileus, один из нескольких верховных правителей. Власть аристократического совета была укоренена в социальной структуре полиса прочнее, чем власть царя, так как аристократы являлись вождями племенных групп – фил, фратрий и родов, – которые, слившись, и образовали полис. В менее развитых областях, таких, как Элида, где небольшие общины (damoi) еще не слились воедино, царей сменила аристократия узкого круга вождей фратрий и родов (patriai и geneai). В вопросах религии, правосудия и политики их авторитет был непоколебим, так как за ними стояли многовековые традиции.

Центральным органом аристократического правления в полисах являлся совет (boule или gerousia); его члены, избиравшиеся по достижении зрелого возраста, который, например, в Спарте составлял 60 лет, а в Халкиде – 50, пожизненно сохраняли свою должность и были ни перед кем не подотчетны. Совет опирался на структуру фратрий и родов, которые действовали по прежней системе и соблюдали прежние принципы. Должностные лица как исполнительный орган совета находились под его жестким контролем. Скажем, в некоторых государствах высшие должности могли занимать лишь представители определенных семей; в других совет имел право проверки (dokimasia) и мог отклонить выставленную кандидатуру. Срок нахождения в должности обычно ограничивался одним годом, после чего поведение должностного лица рассматривалось советом. Во многих случаях исполнительная власть была разделена между несколькими должностными лицами, которые составляли коллегию, принимавшую решения большинством голосов.

Все аристократии являлись олигархиями, когда политическая власть находилась в руках узкого круга людей, но степень олигархии была разной. При наиболее узких формах аристократии монополию на высшие должности удерживало семейство, по наследству владевшее царским титулом. Например, коринфские Бакхиады происходили от царского дома Гераклидов, точнее, от выдающегося коринфского царя Бакха. Его непосредственные наследники также были царями, но примерно с 747 г. Бакхиады правят уже как группировка, выбирающая из своих рядов высшее должностное лицо, видимо носившее титул basileus, по имени которого называется год; браки они заключали лишь в пределах своего рода. В таком клане число мужчин старше 50 лет могло достигать 200. Аналогичной монополией на высшую должность обладали Пенфилиды в Митилене и Басилиды в Эритрах и Эфесе. При менее узкой форме аристократии должности удерживались несколькими фратриями, – например, в городах Крита и в Локриде властью обладали члены 100 семейств – или определенными группами, чьи привилегии первоначально восходили к временам завоевания и основания государств; такими группами являлись, скажем, гиппоботы в Халкиде и гаморы на Самосе и в Сиракузах.

Власть аристократии основывалась не только на религиозных и социальных традициях, но также на экономической и военной мощи. Как можно заключить из названий гиппоботов («лошадники») и гаморов («землевладельцы»), аристократы владели лучшими землями; их наследственные поместья (kleroi) приносили им большие доходы в эпоху, когда морская торговля находилась в зачаточном состоянии и коммерческая прибыль была невелика. Кроме того, лишь аристократы могли содержать конницу, которая являлась основной боевой силой ведущих полисов до 700 г., а в менее развитых областях и позже. Престиж и власть обеспечивали аристократам бесспорное лидерство и в колониальных предприятиях; они организовывали экспедиции, которые основывали колонии, и из их рядов выходили основатели колоний – например, Архий из Сиракуз и Херсикрат с Керкиры были членами клана Бакхиадов. Нельзя отрицать того, что аристократы ревностно служили своим государствам. Именно им следует приписать великие достижения архаического периода: создание полисов, расцвет греческого искусства и колониальную экспансию.

В большинстве государств аристократическое правление отличалось стабильностью. Оно покоилось на согласии гражданской общины, которая сама строилась на племенной основе и придерживалось единых социальных и религиозных принципов. Хотя политическое лидерство и исполнительная власть находились в руках аристократии, нам неизвестны какие-либо случаи, чтобы народное собрание лишалось своих прав. Собрание, вероятно, могло лишь выражать свое мнение по важнейшим вопросам, касающимся внешних сношений, колониальной политики, землевладения и так далее, и избирать кандидатов, выдвинутых правящим классом. Но в этих вопросах серьезное противостояние было маловероятно: в дорийских государствах народное собрание было не меньше аристократов заинтересовано в сохранении привилегий граждан перед сервами и периэками, а в заморских государствах – перед рабами и варварами. Там, где аристократия была сплоченной и адаптировалась к медленно меняющимся условиям, она оставалась у власти до V–IV вв.

Тогдашним законодателям нередко удавалось создать стабильные условия для долговечного аристократического правления. Коринфские законодатели Фидон и Филолай установили пределы численности привилегированного класса и систему земельных владений в Коринфе и Фивах, изменив законы о наследовании и усыновлении. В Эпизефирийских Локрах Залевк около 660 г. четко определил наказания за проступки и упорядочил судебную процедуру; возможно, ему же принадлежит закон, запрещавший продажу наследственных поместий и препятствовавший продаже вторичных поместий. В Катане Харонд провел реформу судебной системы, а в Халкидике Андродам Регийский, возможно вдохновленный примером Харонда, изменил порядок рассмотрения дел об убийстве и о наследстве. Эти законодатели решали три основные проблемы. Поскольку гражданами являлись лишь владельцы земельных участков (kleros), отчуждение последних в результате продажи или передачи по наследству уменьшало число граждан и увеличивало земельную собственность богатых горожан. Чтобы предотвратить эту тенденцию, было зафиксировано число землевладений и приняты законы, разрешающие усыновление и защищающие права наследниц. Вторая проблема вытекала из отправления правосудия в судах фратрий и родов. Вследствие массового недовольства «нечестными вердиктами продажных царей», то есть аристократов, возглавлявших суды, эта система нуждалась в изменении. В-третьих, убийства вели к вендеттам со стороны родственников жертвы, ослаблявшим государство; бороться с этим можно было, лишь учредив государственный суд. Там, где законодатели решали эти вопросы, опасность революции оказывалась устранена.

Многие государства с аристократическим правлением реформировали свои институты мирным путем. Например, в Гераклее Понтийской и в Массилии было принято, что старший сын члена совета не мог сам стать членом совета, и аналогично в совет не мог войти младший брат, если членом совета был старший брат. Позднее эти запреты были отменены, и число членов совета в Гераклее Понтийской возросло до 600 и в Массилии, вероятно, также. В других случаях запрещалось членство в высшем государственном органе по праву рождения; теперь условиями для этого были богатство или военная служба. Такие реформы превратили аристократию в олигархию, если нам нужен формальный термин, чтобы избегать наименований типа «аристократическая олигархия» или «плутократическая олигархия». Скажем, в Регии правящий класс представлял собой наследников мессенийских поселенцев; вероятно, их избирали для службы по принципу рождения, но позже основой для избрания стал имущественный ценз. Совет Регия насчитывал тысячу членов, как и советы Эпизефирийских Локр, Катаны, Кротона и Опунта в Эпикнемидийской Локриде. В этих городах, вероятно, имелось и народное собрание, права которого были столь же ограниченными, как и при аристократиии. В эолийской Киме и ионийском Колофоне, где правящий орган также насчитывал тысячу членов, народного собрания, по-видимому, вовсе не имелось. В других государствах правление узкой олигархической прослойки не было ограничено ни законами, ни гражданским собранием. Подобная олигархия (dynasteia) находилась у власти в Фивах, а также в Ларисе, Фарсале и Кранноне, где богатство было сосредоточено в руках немногочисленных семей высшей знати.

3. Тирания на материке

В государствах, где решить эти проблемы не удавалось, власть нередко оказывалась в руках одного лица. Его незаконное правление называлось «единоличной властью» (monarchia) или лидийским словом tyrannis, вошедшим в широкое употребление. В силу ряда факторов происхождение тирании выяснить затруднительно. Сами тираны стремились обелить себя, а их противники, наоборот, представляли захват власти тираном в самых черных цветах. Действия тиранов, когда они находились у власти, лишь усугубляли поляризацию общества, деля его на убежденных сторонников тирании и столь же убежденных ее противников. В IV в. различные причины привели к новому всплеску тирании, и политические мыслители этого столетия пытались теми же причинами объяснить и тиранию VI в., причем особенно распространенной была гипотеза, будто тиранами становились профессиональные демагоги (demagogos), вожди демократической фракции. Поэтому для понимания этого явления важно опираться на опыт тех государств, которые избежали тирании в VII и VI вв., и на взгляды таких ранних авторов, как Солон, Феогнид, Геродот и Фукидид.

«В целом, – пишел Фукидид, – тирании возникали в полисах, когда увеличивались их доходы одновременно с ростом могущества Греции и накоплением в ней крупных богатств». Его мнение подтверждается тем фактом, что самые первые тирании возникли в Сикионе, Коринфе и Мегаре, которые являлись центрами коммерческой экспансии. Ускоренный приток богатств обострил проблемы, стоявшие перед многими государствами в VII в. Конкуренция мобильного капитала и земельной собственности, возможно, подрывала систему клеров, от которых зависели аристократы и простые граждане дорийских полисов. Углублялся раскол между богатыми и бедными, между гражданами и негражданами, а в политике появился новый фактор – авторитет, основанный на деньгах, а не на знатности рода. На этот фактор ссылаются Алкей и Феогнид в своих эпиграммах: «Деньги делают человека, не бывает знатных или уважаемых бедняков»; «Родовитость отступает перед богатством». Более того, мобильный капитал являлся новым средством приобретения власти: на деньги можно было купить политическую поддержку и отряды наемников. И конечно, среди жителей всегда были недовольные элементы, рассчитывавшие поддержкой кандидата в тираны улучшить свое положение: обедневшие граждане, непривилегированные граждане, периэки, сервы и рабы. Однако эти элементы не были организованы и не могли победить сплоченную аристократию. Как заметил Аристотель и как доказали аристократические законодатели, «гармоничная олигархия редко становится причиной собственной гибели». Условия для установления тирании обычно возникали при расколе аристократической олигархии и использовании новых инструментов власти. Геродот, рассказывая об интригах и столкновениях, раздиравших олигархический класс, лаконично добавляет: «Так появились фракции, фракции привели к кровопролитию, а итогом кровопролития стало единоличное правление». Солон и Феогнид описывают происхождение современной им тирании аналогичным образом: «Великие люди принесли гибель государству, и народ в своем невежестве оказался в рабстве у самодержца»; «От продажных судей пошли фракции, гражданские войны и единовластие».

В Коринфе около 657 г. Кипсел лишил власти Бакхиадов. Кипсел, сам Бакхиад по матери (она вышла замуж за отпрыска другого знатного рода Коринфа), вероятно, стал командиром армии граждан (polemarchos), изгнал Бакхиадов, убив их вождя, а их земли раздал своим сторонникам. Он правил Коринфом около тридцати лет и делал крупные пожертвования Дельфам и Олимпии, чтобы заручиться благословением богов. Вполне вероятно, что дельфийский оракул признавал его как царя Коринфа – этот титул ранее принадлежал вождю Бакхиадов. О внутренней политике Кипсела нам известно лишь то, что он перевел коринфскую монету на стандарт, родственный самосскому, но отличающийся от аргосского и эгинского. Во внешней политике он старался подорвать позиции Бакхиадов, нашедших убежище на Керкире, основав три важные колонии на Левкасе, Анактории и в Амбракии во главе с тремя его незаконными сыновьями. Возможно, его влияние привело в Сиракузах к изгнанию правящего клана Милетидов. Под конец своего правления он, вероятно, помирился с керкирскими Бакхиадами.

Кипселу наследовал его законный сын Периандр, который прибегал к услугам телохранителей. Он старался подчеркнуть благочестие своего режима богатыми дарами Дельфам и Олимпии, внедрением культа Диониса, строительством храмов и организацией грандиозных Истмийских игр. Доходы ему приносили пошлины на товары, транспортировавшиеся через преуспевающие порты и рынки Коринфа. Он издавал законы, препятствовавшие переселению жителей в города, старался контролировать местные расходы, ограничить роскошь, распущенность и покупку рабов. Во время его тирании, около 627–586 гг., Коринф достиг зенита процветания и могущества. Периандр проложил дорогу (известную как diolkos) для перевозки кораблей через Истм и предлагал прорыть через перешеек канал. Флоты Коринфа бороздили два моря. Покорением Керкиры и созданием колоний Аполлонии Иллирийской и Потидеи завершилось создание коринфской колониальной империи. Периандр посредством брака вступил в союз с Проклом, тираном Эпидавра, заключил политический альянс с Трасибулом, тираном Милета, и дружил с Афинами, Лидией и, вероятно, с Египтом. Украшением его двора был поэт Арион, а художественные изделия Коринфа широко расходились по всему греческому миру. Но Периандр был настоящим тираном в современном смысле этого слова. Он убил свою жену и изгнал своего сына Ликофрона. Когда Ликофрона убили керкиряне, он решил им отмстить, намереваясь отправить 300 сыновей знатных семейств в качестве евнухов Алиятту Лидийскому.

Его племянник и наследник Псамметих был убит около 582 г. Труп и кости его предков выбросили за границы Коринфа, а дома Кипселидов сровняли с землей. От ненавистной тирании, подавлявшей личные права и политические свободы, постарались не оставить ни единого следа. Даже дельфийские жрецы распространили сделанное задним числом предсказание, будто бы оракул предупреждал еще Бакхиадов относительно родителей Кипсела, что любой родившийся у них сын принесет несчастье. В Амбракии, где у власти находился брат Псамметиха, восставший народ установил демократию. В Коринфе власть перешла к олигархии. Подробности ее устройства практически неизвестны. Вероятно, ее основу составляла коллегия высших должностных лиц, обладавших значительной властью (probouloi), совет (возможно, Gerousia) и народное собрание (halia); восемь областей государства имели представительство в коллегии и в совете, причем, возможно, право избирать членов коллегии переходило по очереди к одной из областей, а остальные семь избирали членов совета. Интересно, что тирания в Коринфе не сменилась демократией. Коринфские тираны не поощряли переселения граждан в города и предоставления периэкам равных прав. Ремеслом и розничной торговлей, скорее всего, занимались иностранцы, которых привлекали процветающие порты и рынки Коринфа. Богатые граждане, разумеется, владели кораблями, а коринфские моряки составляли экипажи как торговых, так и военных кораблей, но большинство граждан в основном жили за счет своих земельных владений и охраняли традиционную исключительность Дорийского государства с его предпочтением к упорядоченной олигархии. Позже Пиндар воспевал славу Коринфа, как государства, в котором обитают Порядок, Справедливость и Мир вместе со сладкоголосыми музами, а копья молодых воинов несут в себе силу бога войны.

В соседнем с Коринфом Сикионе тираном в 655 г. стал Ортагор. Он и его наследники правили государством в течение века. Тираны Сикиона стремились к религиозному оправданию своего режима, для чего делали богатые пожертвования святилищу в Олимпии и поддерживали Дельфийскую амфиктионию в 1-й Священной войне. Но после свержения тирании дельфийские жрецы огласили оракул, в котором бог предупреждал сикионцев, что их ожидает «столетняя кара»; подробность о том, что отец Ортагора был поваром, придумана жрецами, и ее не стоит принимать всерьез. Ортагор пришел к власти после того, как прославился в пограничной войне и был назначен полководцем. Сперва тирания была умеренной, но при Мироне II, которого убил его брат Исодам, Клисфене (ок. 600–570 гг.) и Эсхине приобрела репрессивный характер. Тираны занимали должность верховного жреца (basileus) и совершали жертвоприношения от имени государства. Мирон I, выигравший гонки колесниц в Олимпии в 648 г., посвятил Олимпии сокровища от имени «Мирона и народа Сикиона». Таким образом тираны пытались придать видимость законности своему режиму. Они не собирались менять социальную систему государства, судя по тому, что во время их правления один из классов сервов (katonokophoroi) был изгнан из города, где жили господа-дорийцы. Клисфен приглашал к своему двору художников. В частности, Дипоэн и Скиллий, прибывшие с Крита, основали в Сикионе ведущую школу ваяния из паросского мрамора, а с сикионскими живописцами и скульпторами в первой половине VI в. могли соперничать лишь коринфские мастера. Клисфен воздвиг названный в его честь портик и основал Сикионские игры, посвященные Аполлону Пифийскому, которые прибавили блеска его дому и еще больше прославили его государство.

Во внешней политике Клисфен был самым выдающимся из всех сикионских тиранов. Располагая значительной армией, он приобретал союзников, обещая им военную помощь, и играл заметную роль в Священной войне. Он славился своей щедростью, основал собственные Пифийские игры, выигрывал гонки на колесницах в Олимпии и Дельфах и организовал состязания претендентов на руку своей дочери Агаристы: на закрытие Олимпийских празднеств 576 г. он пригласил женихов из всех областей Греции в Сикион, чтобы состязаться за право стать ее мужем. Претенденты прибыли не только из материковой Греции, но и из Италии. После упорной борьбы Агариста досталась Мегаклу, который позже возглавил клан Алкмеонидов в Афинах; их сыном был афинский государственный деятель Клисфен, а их внучка Агариста приходилась матерью Периклу. Единственным государством, с которым Клисфен воевал, был Аргос. Не ограничившись нанесением ущерба, Клисфен вдобавок оскорбил врага, загубив в Сикионе культ аргосского героя Адраста: он привез в Сикион останки фиванского героя Меланиппа, соперничавшего с Адрастом, а торжественные танцы перенес на новый праздник Диониса. Вероятно, именно с пережитками культа Адраста, а не с политической борьбой связано то, что Клисфен переименовал традиционные филы гиллейцев, диманцев и памфилов в «людей-свиней, людей-ослов и людей-боровов». Эти прозвища просуществовали еще шестьдесят лет после смерти Клисфена; их долговечность свидетельствует, что политические группировки в Сикионе больше не совпадали с делением на три старые филы, к которым еще прибавилась недорийская фила эгиалийцев; их Клисфен переименовал в «правителей».

Несмотря на всю помпезность своего правления, Клисфен недолго пользовался расположением дельфийских жрецов. Обратившись к богу с просьбой благословить гонения на культ Адраста, он получил резкий ответ, что Адраст был царем Сикиона, а Клисфен – всего лишь пращником. Дни тиранов в дорийских государствах уже были сочтены. Периандр сверг тиранию в Эпидавре, а наследника Периандра изгнали из Коринфа. К 555 г. были изгнаны тиран Эсхин и другие члены семьи Клисфена. Сикион восстановил свою свободу, а в Дельфах племя тиранов заклеймили как язву на политическом теле.

Судя по тому, что Прокл, тиран Эпидавра, был тестем Периандра, его режим существовал где-то около 625 г. Имеющиеся у нас сведения о государственном устройстве Эпидавра, вероятно, относятся ко времени после, а не до этой ранней тирании. Исполнительная власть была сосредоточена в руках узкой олигархии из 180 человек. Очевидно, они составляли совет, из рядов которого граждане выбирали руководителей (artynoi), то есть высших должностных лиц, аналогичных аргосским (artynai). Большинство простых людей жили вне города и назывались пыльноногими (konipodes). Возможно, они являлись непривилегированными потомками периэков или сервов, аналогичных периэкам и gymnesioi в Аргосе. Судя по всему, в Эпидавре тирания не затронула общественную структуру.

В Мегаре, северном соседе Коринфа, в последней половине VII в. в качестве тирана возвысился Феаген. Он сумел обзавестись телохранителями, резал скот богачей (очевидно, лишь своих противников, потому что повальное уничтожение скота было бы абсурдом), построил знаменитый акведук и выдал свою дочь замуж за влиятельного аристократа Килона из Афин, который с помощью мегарийского войска безуспешно пытался стать тираном в своем государстве. В течение продолжительных смут в Афинах мегаряне оккупировали Саламин, а затем изгнали Феагена. Однако вернувшуюся к власти аристократическую олигархию свергли беднейшие классы государства. При демократическом режиме был принят закон, по которому кредиторы должны были вернуть должникам проценты, уже выплаченные по займам; несомненно, этот закон сопутствовал аннулированию долгов и отмене законодательства, охраняющего кредиторов. Демократы запятнали себя в глазах Совета амфиктионии, не сумев наказать мегарян, напавших на группу паломников по пути в Дельфы. Затем амфиктионы добились казни некоторых преступников и наказания остальных.

Вполне вероятно, что гражданская война между аристократами и демократами в середине столетия переросла в борьбу между богатыми и бедными, закончившуюся около 555 г. На этот период внутренних смут некоторый свет проливает собрание стихов, приписываемых Феогниду из Мегары, но на самом деле принадлежащих нескольким авторам. Направленность стихотворений откровенно аристократическая и олигархическая. Они оплакивают поражение благородной партии на политической арене; ненависть к богатым выскочкам в них так же сильна, как и к получившим равные права сервам, которые в прошлом батрачили за стенами города, а ныне распахивали земли аристократов. Тот факт, что в стихотворениях не упоминается тирания Феагена, свидетельствует, что тот не отменял аристократических привилегий дорийской общины. Революция свершилась на волне демократического подъема. В этих стихотворениях впервые показываются все гибельные последствия гражданской войны между богатыми и бедными. «Мы лишились Веры, великая богиня, Умеренность отвернулась от людей, и Грации покинули нашу землю, мой друг. Люди больше не верят ничьим клятвам, и никто не поклоняется бессмертным богам. Поколение религиозных людей погибло; ныне забыты и законы, и благочестие». Воцарились ненависть, измены и нищета; жизнь человека зависит от милости богов, чьей воли он не может предвидеть.

Правление тиранов в Коринфе, Сикионе, Мегаре и Эпидавре совпало со столетием великого торгового подъема. Тираны были талантливыми людьми, на первое место ставившими безопасность своего дома, но придерживавшимися политики просвещенного эгоизма. Разорвав узкий круг аристократии, они не подвергали общество радикальным реформам, а, наоборот, старались умиротворить дорийские общины, на которых держалась их военная мощь. Они пестовали искусства и коммерцию, служившую им источником доходов; Кипселиды продолжили расширение колониальной системы Бакхиадов. Они действовали аристократическими методами: защищали религию, проводили спортивные праздники и сами участвовали в состязаниях и старались породниться со знатными домами. Демократами их назвать никак нельзя: они не освобождали периэков и рабов и не желали допускать народ к власти. Их режим скорее был интерлюдией при переходе от аристократии к олигархии, которая действительно установилась после их свержения в Коринфе, Сикионе, Мегаре и Эпидавре. Их достижения трудно отделить от сопутствовавшего им коммерческого процветания, не созданного тиранами, но и не разрушенного ими. Тиранами становились в процессе естественного отбора наиболее способные и наименее щепетильные аристократы. Тирания в Коринфе и Сикионе представляла собой более чем столетний период стабильного правления, сопровождавшегося мирной передачей власти и внешней экспансией. Но на этом их заслуги кончались. Нанесенный ими вред был существенно больше: они подавляли свободу народа, который лелеял свободу; это подавление раскалывало государство на две партии – коллаборационистов и борцов за свободу – и способствовало возникновению подпольных политических клубов, готовых к революции. Все последствия тирании видны нам на примере Мегары, откуда Килон перенес в Аттику обычай создавать политические общества (hetaireia). В конечном счете само слово «тирания» приобрело в греческом мире оскорбительный характер.

4. Тирания на Западе и на Востоке

Греческие колонии в Сицилии и Италии управлялись аристократическими олигархиями, сохранявшими прочную власть до конца VI в. До 550 г. здесь появилось лишь два тирана. Оба были, вероятно, аристократами, и на смену их режимам снова пришла аристократическая олигархия. Панетий из Леонтин воспользовался своим положением полководца в войне с Мегарой Гиблейской и около 609 г. стал тираном. Имя Фаларида из Акраганта как жестокого тирана стало нарицательным. На празднике Тесмофорий он убил виднейших граждан, захватил с помощью наемников акрополь и разоружил народ; он успешно воевал с сиканцами и финикийцами, а в собственном государстве подавлял оппозицию методами террора. Во времена Пиндара еще сохранялась память о знаменитом бронзовом быке, в котором Фаларид заживо жарил своих жертв. Но ни он, ни Панетий не стремились изменить структуру общества. Их тирания скорее представляла собой интерлюдию в эпоху аристократического правления, которое позволило колониям достичь вершин процветания.

Конец VII в. стал для ведущих государств восточной части Эгейского бассейна эпохой роста благосостояния и политической нестабильности. Власть узких аристократических кругов повсеместно узурпировалась отдельными аристократами, которые сумели воспользоваться преимуществами своей высокой должности, или согласованным выступлением военной группировки, или широким народным восстанием. В тиранов превратились и некоторые освободители. Например, в Эфесе Пифагор отнимал у богатых имущество, помогал бедным и не оглядывался ни на религиозные, ни на светские законы. Дельфы отказали ему в благословении. После него тираном стал Мелас, женившийся на дочери Алиятта; ему наследовал его сын Пиндар, который спас Эфес от подчинения Крезу на условиях собственного отречения. В других государствах диктаторскими правами наделялись отдельные лица, чтобы разрешить конфликты между партиями. Такие полномочия получили Тиннонд на Эвбее и Питтак в Митилене. Питтак был назначен арбитром (aisymnetes), чтобы прекратить гражданскую войну, которая разгорелась после того, как он убил тирана Меланхра. Борьба шла между тремя партиями – группой аристократов, демократической партией во главе с Мирсилом и партией, возглавляемой знатным родом Клеанактидов. Питтак урегулировал конфликт, изгнав первую группу, членом которой был поэт Алкей. Из стихотворений его мы узнаем о всей жестокости борьбы. В то время как Феогнид проводит обобщения, Алкей заявляет о своей ненависти к конкретным лицам. «Единогласными криками одобрения безродный Питтак был назначен тираном мягкотелого и злосчастного государства»; «Теперь, когда Мирсил мертв, все должны веселиться и напиться допьяна». В Милете после свержения жестокого тирана Фрасибула в течение двух поколений, вероятно около 580–520 гг., государство раздирала гражданская война. По-видимому, именно в это время возникли два экстремистских политических клуба, названных по имени богачей и ремесленников – «Hetaireia Ploutis» и «Hetaireia Cheiromacha», раскрывающие нам смысл восклицания милетского поэта Фокилида: «Лучше порядок в маленьком государстве, стоящем на прочной скале, чем безумие в Ниневии».

В целом ионийские тираны разрушили старый порядок, но сами не сумели создать стабильное правительство; в этом смысле они принесли еще больше вреда, чем тираны в дорийских государствах в метрополии. Последствия тирании в Ионии также усугублялись тем, что ионийцы были лишены и дисциплинированности дорийских общин, и необходимости держать в подчинении обширные слои неравноправного населения. Племенные связи здесь были слабее, а индивидуализм сильнее, чем на материке, поэтому для Ионии характерна более неприкрытая борьба между олигархией и демократией, между богатством и бедностью. Фракции ослабляли государство политически, и они одно за другим оказались под властью Лидии, а позже – Персии. Но их экономическое процветание практически не пострадало: с одной стороны, Иония занимала выгодное положение в расширяющейся сфере греческой коммерции и вовсю им пользовалась, а с другой – внутренняя борьба, вероятно, затрагивала лишь членов политических группировок. Лишь гораздо позже, при ухудшении экономических условий, стали очевидны все последствия фракционных раздоров в греческих государствах.

Быстрый рост экономического процветания способствовал укреплению средних и нижних классов в тех ионийских городах, которые особенно активно участвовали в морской торговле. Таким государством в начале VI в. был Хиос. Здесь узкий круг аристократии лишился власти, после чего было создано умеренное правительство с некоторыми демократическими чертами. Государственные указы издавало народное собрание, вероятно, путем голосования в полном составе. Граждане имели право обращаться в Народный совет, в который от каждой филы избиралось по 50 членов. Этот совет собирался на свои сессии раз в месяц для разбора гражданских дел и завершения слушаний по апелляциям, а его исполнительный орган состоял из народных магистратов (demarchoi). Кроме народных магистратов, Народного совета и народного собрания, имелись еще государственные чиновники (basileis) и, вероятно, второй, более старый совет, представлявшие собой наследие аристократического государства и развившиеся из системы фил. Основой наших знаний о хиосском государственном устройстве служат надписи на камне, найденном на обочине у современного города Хиос, которые фиксируют постановления народа, касающиеся отправления правосудия. Из этих надписей мы можем получить первое представление об избранном хиосцами методе разрешения государственного кризиса, особенно подходящем для ионийского духа.

Глава 6

Государственное развитие Афин и Спартанского союза

1. Афинское государство до 600 г

В течение X в. Афины являлись сильнейшим государством на материке. Они отбили скоординированные атаки пелопоннесских дорийцев, а затем организовали ионийское переселение. Афинская керамика позднего протогеометрического периода была самой изящной в Греции, а влияние Афин распространялось далеко за их границы. Ни одно дорийское государство не могло сравняться с этими достижениями. Но впоследствии Афины утратили свое лидерство, и в период 735–625 гг. аттическая керамика, хоть и сделанная с большим искусством, распространялась лишь по соседним территориям. Теперь Афины далеко отстали от дорийских государств – Коринфа, Спарты и даже Мегары. Дело было не в упадке Афин, а в резком возвышении последних. Дорийцы лидировали в кораблестроении, в великих колониальных предприятиях и в коммерческой экспансии, они имели лучшее гоплитское войско, чеканили монету и первенствовали даже в «восточном» стиле керамики. Объяснение этому следует искать в сфере политики. Дорийские государства превратились из разобщенных племенных царств X в. в новые полисы, имеющие меньшие размеры, но более сплоченную организацию, и более динамичные. Афины же оставались именно племенным государством, численностью граждан превосходящим Коринф и Фивы, но с более рыхлой структурой и потому не столь эффективным. Задачу о том, как наделить Афины сопоставимой политической организацией и как реализовать их духовный и людской потенциал, решали два афинских государственных деятеля – Солон и Клисфен.

По своим размерам Аттика не уступала Беотии. Но если в Беотии возникли десятки полисов, то Аттика в течение столетий оставалась единым государством. Мегарида имела меньшую площадь и намного меньшую численность граждан; однако мегаряне существовали благодаря классу сервов, а в Аттике, как и в Беотии, сервов не было. Аттика делилась на три округа: равнина (pediake) – территория вокруг Афин и Элевсина; побережье (paralia) – выдающийся в море полуостров, заканчивающийся мысом Сунион; и нагорье (diacria) – северные районы, в основном занятые горами Парнес и Пентелик. Все население делилось на четыре филы, названия которых сохранились во многих заморских ионийских государствах. Каждая ионийская фила подразделялась на три братства (phratriai); поскольку землевладения членов фратрий были четко определенными и неотчуждаемыми, каждая фратрия в географическом смысле именовалась третью (trittys). Таким образом, в Аттике было двенадцать фратрий и двенадцать триттий. Они являлись фундаментом государственного устройства вплоть до реформ Клисфена 508 г. Каждая фратрия состояла из двух групп – членов родов (gene) и членов гильдий (orgeones). Основное различие между ними в том, что члены родов работали на земле (и владели ею), а члены гильдий занимались торговлей и ремеслами.

Род являлся большой семейной группой, состоящей из многих домов; одни дома рода (oikoi) были знатнее других. Например, Фемистокл был членом рода Ликомедов, но происходил не из ведущего дома, в то время как Перикл был членом ведущего дома Бузигов со стороны отца и Алкмеонидов со стороны матери. При создании племенного государства число родов было зафиксировано; и поскольку членство в них было наследственным, новых родов не возникало. До Солона семейный надел не мог уйти из семьи, а если семья вымирала, то из рода. Таким образом, земля – самая важная форма собственности – была неотчуждаема. Гильдии появились позже. Приезжавшие в Аттику изгнанники часто получали гражданство. Сперва их принимали в роды. Позже, вероятно в период перед ионийской миграцией, они объединялись в гильдии, численность которых могла увеличиться за счет новых членов; допускалось также создание новых гильдий. Гильдии не имели корней в семейной системе и не участвовали в первоначальном распределении земли между семьями; исходя из этого, можно предположить, что собственность члена гильдии могла быть отчуждена путем продажи или передачи по завещанию.

Афинянин, достигавший зрелости, получал равноправие, будучи принят во фратрию в качестве либо члена рода, либо члена гильдии; после этого его регистрировали в списке его фратрии и рода или гильдии. Если впоследствии кто-то оспаривал законность его членства, то из фратрии, рода или гильдии вызывали свидетелей. Роды и гильдии представляли собой не просто общественный и политический способ существования. Они глубоко коренились в религиозной жизни государства. Церемония принятия новых членов носила религиозный характер и включала в себя религиозные обязательства. Фраторы и оргеоны совершали корпоративные богослужения. Еще сильнее были религиозные связи, скрепляющие род. Роды владели собственными храмами и гробницами в сельской местности, а их погребальные обряды стали частым предметом изображения на аттических вазах начала VII в. Их привязанность к местности, в которой находились их древние святилища и могилы, была сильнее привязанности к Афинам. Кланы обладали большим социальным и политическим могуществом, чем гильдии. Они представляли собой племенную элиту, имели численное большинство и владели всеми плодородными землями Аттики. Из родов происходили наследственные жрецы государства, такие, как Эвмолпиды, Керики и Этеобутады. Вероятно, проведение религиозных церемоний, судопроизводство и прием новых членов в фратрии осуществляли истинные gennetai, старейшины родов, так как каждая фратрия и каждый клан, в свою очередь, являлись государством в государстве.

После ликвидации царской власти религиозные обязанности царя стал осуществлять царь-магистрат (archon basileus), военные обязанности – военный магистрат (polemarchos), а гражданские обязанности – archon, по имени которых с 683 г. назывались годы, когда назначение трех архонтов стало осуществляться ежегодно. В более поздние времена архонтбасилевс по-прежнему председательствовал на государственных праздниках и религиозных церемониях, решал споры между родами и между жрецами и судил несомненные случаи кровопролития. Полемарх исполнял военные, религиозные и судебные (по отношению к постоянно живущим в государстве иностранцам) обязанности. Архонт-эпоним обеспечивал людей и средства для государственных праздников и принимал решения по делам, касающимся наследства и семейных прав. В судебных вопросах магистраты выносили окончательные, но не предварительные решения. В светских делах их обязанности в первую очередь относились к арбитражу споров между родами и между жрецами. Позже был организован совет из шести секретарей (thesmothetai), которые записывали, но не оглашали законы. Таким образом, всего имелось девять высших магистратов, известных как архонты. По окончании срока должности архонты становились пожизненными членами совета, который заседал на холме Ареопаг.

Ареопаг проверял новоназначенных архонтов, следил за их работой и принимал у них дела при оставлении должности; он контролировал состояние государственных дел, охранял государственное устройство и законы, назначал наказания без права апелляции и передавал штрафы в государственную казну. Таким образом, он являлся ключевым органом государства. Всегражданское собрание (ekklesia) обладало элементарными, но важными полномочиями. Оно избирало магистратов и, соответственно, кандидатов в члены Ареопага. Однако кандидатам необходимо было обладать «родословной и богатством», и, следовательно, членам гильдий путь наверх был закрыт дважды. Народное собрание, несомненно, обсуждало некоторые государственные дела и выносило по ним решения; степень его компетенции, вероятно, была ограниченной, и внесение вопросов в повестку дня находилось исключительно в руках Ареопага. Каждый гражданин имел право обратиться к Ареопагу, назвав закон, в нарушении которого он обвинялся.

Такое государственное устройство освящалось столетиями традиций. В VII в. оно имело практически те же достоинства и недостатки, что и другие греческие государства. Перед афинским правительством вставали аналогичные проблемы, но его задача была труднее, поскольку оно управляло крупным племенным государством, в котором власть родов была неприкосновенна. В 632 г. Килон, юноша из знатного рода, с помощью афинских сторонников и мегарских солдат захватил афинский Акрополь, намереваясь стать тираном. Народ объединился вокруг архонтов и блокировал Акрополь. Когда Килон бежал, его люди искали убежище у алтаря Афины, но многие были убиты на месте. За это святотатство ответственность несли Алкмеониды. Их вождь Мегакл, как архонт того года, являлся организатором блокады и, вероятно, набирал блокадные отряды в основном из членов своего рода. Кощунство легло пятном на все государство. В последующие кризисные времена чувство вины давило тяжелым бременем на общественное сознание. На исходе столетия решение по этому делу вынес специальный суд из 300 членов, избранных исключительно по принципу родовитости. Алкмеониды были признаны виновными; живые навечно изгонялись из города, а останки мертвых выкопали из земли и выбросили за пределы Аттики. Данный пример показывает нам силу религиозных убеждений и страх перед осквернением государства, идею родовой ответственности за поступки отдельных лиц и аристократический принцип отбора судей.

В 621 г., еще до суда над Алкмеонидами, секретарем (thesmothetes) с особыми полномочиями оглашать законы был назначен Драконт. Подобно Залевку и Харонду, он в первую очередь заботился не о работе государственных институтов, а об отправлении правосудия. Его юридический кодекс представлялся мыслителям последующих эпох крайне суровым. Например, долговые законы в некоторых случаях давали кредитору полномочия обращать в рабство и продавать несостоятельных должников и зависимых от него лиц. Самой насущной проблемой, которой занимался Драконт, была судебная процедура в случаях кровопролития. Ранее подобные дела, вероятно, разбирались в судах фратрии или филы, к которой принадлежали истец и ответчик, или в межфильном суде, если они принадлежали к разным филам. Межфильный суд назывался Пританеем, по имени помещения, в котором он собирался, а судьями в нем были цари, то есть четыре царя фил (phylobasileis) и, вероятно, архонт-басилевс. Но кровопролитие могло осквернить государство в целом. Поэтому Драконт упрочил позиции государства, учредив апелляционный суд, апелляцию в который мог подать суд филы или фратрии. Этот суд состоял из 51 члена, они назывались апелляционными судьями (ephetai) и избирались специально для рассмотрения конкретного дела, причем исключительно по принципу знатности.

Пританей и апелляционный суд рассматривали лишь дела о кровопролитии и убийствах. Верховный суд Ареопага рассматривал преступления против государства, в частности измену. Именно эти суды упоминаются в законе Солона об амнистии. «Тем, кто лишился прав до архонтства Солона, возвращаются все права, за исключением тех, кто во время действия этого закона находился в изгнании по приговору суда Ареопага, или по приговору апелляционного суда, или царского суда Пританея по обвинению в кровопролитии или убийстве, или по обвинению в измене»[17].

Закон Драконта об убийствах частично сохранился в точной копии, сделанный в конце V в. и зафиксировавшей подробности, в то время уже архаичные. Поэтому этот самый ранний дошедший до нас юридический документ представляет огромный интерес. В случае неумышленного убийства убийцу отправляли в ссылку. Дело разбирали цари, а предварительный вердикт выносил апелляционный суд в составе 51 члена. Преступника могли простить, если на это давали единодушное согласие: 1) мужчины – ближайшие родственники погибшего; 2) если они откажутся, то мужчины – родственники не дальше двоюродного брата; 3) если и они откажутся и при условии, что апелляционные судьи вынесут вердикт о непредумышленном убийстве, то 10 членов фратрии, избранных судьями по принципу родовитости. Эти условия демонстрируют силу семейной и родовой организации, которая единогласным решением могла даровать прощение и, значит, отменить приговор о пожизненном изгнании. Условие номер 3 относилось к случаям, когда убитый был членом не рода, а гильдии. В этом случае его интересы представляли не члены гильдии из его фратрии, а члены рода, так как представители фратрий избиралились лишь по принципу знатности. Далее закон определяет порядок обвинения, право которого имели аналогичные группы, и на этом запись обрывается.

Здесь, как и в случае суда над Алкмеонидами, очень важен аристократический принцип. Судей обоих судов и представителей фратрий избирали исключительно по праву родовитости (aristinden), вследствие чего исключались члены гильдий, так как они могли избираться лишь по праву богатства (ploutinden). Право обвинения и право прощения имели только племенные группы – семья, род или единокровные члены фратрии. Контроль со стороны государства был минимальным. Государство определяло судебную процедуру, а суд решал, являлось убийство умышленным или нет; но государство не присваивало право на обвинение, приговор и помилование (в отличие от нашего времени). Государство уважало, но не контролировало привилегии и полномочия составлявших его племенных групп, а члены гильдий, будучи равноправными гражданами, были исключены из участия в новой процедуре, установленной государством.

2. Юридические и экономические реформы Солона

Невзирая на законодательство Драконта и изгнание Алкмеонидов, фракционная борьба обострялась, и гражданская война грозила уничтожить государство. Страну раздирали многочисленные процессы: соперничество между ведущими родами, столкновения интересов различных округов, политические амбиции олигархов и демократов, раскол между богатыми и бедными и членами родов и гильдий. К особенно тяжким последствиям приводили долговые законы Драконта. Точный смысл этих законов и их применение уже давно являются предметами дискуссий. Нижеследующее объяснение основано на стихотворениях Солона и лучшем комментарии к ним – плутарховской биографии Солона.

Законы Драконта были разными для членов родов, чьи земли принадлежали роду и являлись неотчуждаемыми, и для членов гильдий, чья собственность была личной и отчуждаемой. Когда член рода брал в долг, он отдавал в залог не свой неотчуждаемый надел, а то, что было на нем выращено. В случае его несостоятельности закон требовал, чтобы он и его семья были прикреплены к земле на неопределенный срок и отдавали кредитору шестую часть урожая. Таких несостоятельных члены родов называли шестичастниками (hectemoroi), и на их земле устанавливали закладной камень (horos). Но их собственность не переходила к кредитору. Она была «порабощена» кредитором в том смысле, что земля и прикрепленная к ней семья теряли свободу, и их зависимое положение отмечалось закладным камнем. Член гильдии мог заложить свою собственность и семью, поскольку закон не запрещал продажу жены и детей; если же он оказывался несостоятелен, по закону кредитор становился владельцем должника и его семьи и мог продать их в рабство на родине или за границей, как пожелает.

Эти жесткие долговые законы в первую очередь отвечали интересам правящего класса. Возможности, которые предоставляли появление мобильного капитала, коммерческая экспансия и внутриполитическая борьба, побуждали людей к ростовщичеству и обогащению за счет как членов родов, так и членов гильдий. Очень скоро «весь простой народ был в долгу у богатых. Одни обрабатывали землю, платя богатым шестую часть урожая, их называли гектеморами и фетами; другие брали у богатых в долг деньги под залог тела; заимодавцы имели право обратить их в рабство; при этом одни оставались рабами на родине, других продавали на чужбину»[18]. Сам Солон так описывает ситуацию: «Вскоре все государство оказалось в постыдном рабстве, которое пробудило недовольство и гражданскую войну, и в ней погибли многие доблестные мужи… таковы были бедствия нашей родины… Многие бедняки, скованные позорными кандалами, были проданы в чужие земли».

Для преодоления этого кризиса Солон, архонт-эпоним в 594/93 году, был назначен арбитром с неограниченными законодательными полномочиями. Несомненно, его поддерживал средний класс. Экстремисты надеялись поживиться; богачи стремились к большим доходам, а бедняки рассчитывали получить и свободу, и землю. Позже, когда обе группы разочаровались, Солон оправдывался таким образом: «Если доведется мне предстать перед судом времени, свидетельствовать в мою защиту будет черная Земля, Верховная мать олимпийских богов, с чьей груди я снял закладные камни, расставленные тут и там; доселе бывшая рабой, ныне она свободна. Я вернул в Афины, на богоданную родину, многих людей, проданных за границу, – одних справедливо, иных несправедливо, – и иных, бежавших от бремени долга, которые уже забыли аттический язык, а прочих я здесь, в Аттике, освободил от позорного рабства, в котором они жили в вечном страхе перед хозяевами». В словах Солона обозначены основные направления его реформ. Он отменил систему шестичастников, убрав камни, свидетельствовавшие об обязательстве отдавать долю урожая кредиторам, и тем самым освободил и саму землю, и тех, кто был к ней прикреплен. Он вернул личную свободу проданным в рабство на родине и за границей. Он не только аннулировал прошлые контракты, низводившие людей до положения шестичастников или рабов, но и отменил текущие долги.

Эта реформа получила известность как «снятие бремени» (seisachtheia); освобожденных от долговой кабалы называли «отсекшие долги» (chreokopidai); кредиторы в некоторых случаях разорились. Исполнение реформы Солона требовало времени, так как нужно было найти, выкупить и восстановить в правах афинян, проданных в рабство за границу, и зафиксировать отмену контрактов и долгов. На будущее Солон издал новые долговые законы, по которым запрещалось давать в долг на условиях обращения несостоятельных должников в шестичастников и под залог собственной свободы. Эти долговые законы уравняли в правах членов родов и членов гильдий, принцип неприкосновенности личности распространялся и на тех и на других. «Я издавал законы в духе равенства худородных и высокородных, руководствуясь единой справедливостью для всех».

Готовясь к этой решительной реформе, Солон пригласил критского прорицателя Эпименида очистить государство от скверны и обратился к дельфийскому оракулу, который ответил: «Сядь посреди корабля и спокойно правь им; многие афиняне на твоей стороне». Чтобы утихомирить дух фракционности, Солон издал закон об амнистии, восстановив в правах всех, кто был их лишен, за исключением изгнанных за «кровопролитие, убийства и попытки установить тиранию». Память о том, как он поставил интересы государства выше интересов партий, вдохновляла афинян в мрачные дни 403 г. Алкмеониды не подпадали под амнистию, так как они только что были изгнаны за «убийства», хотя решение об их изгнании принимал особый суд, а не лица, поименованные в дошедшем до нас отрывке закона. Чтобы преодолеть спад экономики, вызванный отменой контрактов и репатриацией освобожденных рабов, Солон наложил временный запрет на экспорт любых сельскохозяйственных продуктов, кроме оливкового масла, которого даже в этот кризисный момент было в избытке. Он издал законы, касающиеся попечения о вдовах и сиротах, а также убийств, – эти вопросы требовали неотложного решения по окончании гражданской войны. Рассмотрение дел о преднамеренных убийствах было передано из апелляционного суда в суд Ареопага; можно предположить, что тем самым государство упрочилось за счет судов фил и фратрий.

По вопросам долгов Солон, в сущности, вернул государство к додраконтовским временам, но не сделал ничего для предотвращения обнищания, которое и заставляло людей брать в долг. Имея в виду эту цель, он сознательно перевел экономическую политику Аттики с чисто сельскохозяйственных на преимущественно коммерческие рельсы. В то время Афины входили в фидонийскую сферу мер, весов и монеты, которую здесь начали чеканить в конце VII в. В этой сфере главным экспортером и импортером была Эгина, чье положение в Сароническом заливе давало ей преимущество над Афинами. Поэтому Солон перешел на эвбейскую систему, переместив Афины в сферу влияния Самоса и Коринфа, чтобы облегчить своему государству, до того вынужденному торговать с соседними Эгиной, Беотией, Мегарой и Арголидой, доступ на дальние рынки Востока и Запада. Поскольку Афины владели серебряными рудниками в Лаврионе, они могли чеканить монеты нового стандарта, в то время как старая монета обменивалась на новую по фиксированной ставке. На монетах Солона (фото XIe) вместо прежней эмблемы, вола, стали изображать афинскую амфору для оливкового масла; серебро, шедшее на монеты, было отличного качества, гарантируя афинским купцам доступ на многие рынки. Мелкая же монета выпускалась с отметинами, свидетельствовавшими о качестве денег, чтобы поощрить их использование во внутренней розничной торговле. Солон надеялся, что благодаря развитию торговли репатриированные члены гильдий найдут возможность прокормиться. Но он был настолько уверен в будущем Афин, что либо в первый, либо во второй (592/91) периоды пребывания у власти не только заставлял афинян заниматься ремеслами и отдавать своих сыновей в обучение ремесленникам, но и обещал гражданство любым иностранцам, которые поселятся со своими семьями в Аттике и будут заниматься торговлей, а также всем изгнанникам. Широкое предоставление гражданства было смелым шагом. Несомненно, благодаря ему Афины переманили из Коринфа и Эгины многих ремесленников, которые на родине не могли получить гражданство вследствие дорийской политики сословного неравноправия. Своими реформами Солон заложил основы будущего процветания Афин.

3. Государственные реформы Солона

Когда внедрялись долговая, юридическая и финансовая реформы Солона, они то и дело оказывались под огнем критики. Вероятно, в 592/91 аттическом году Солон был назначен реформатором государства с неограниченной законодательной властью. Первым его шагом было намерение изменить требования к кандидатам на выборные должности – если раньше от них требовались «знатность и богатство», то теперь только «богатство». В прошлом зажиточные граждане на основании имущественного ценза разделялись на всадников (hippeis) и рядовых (zeugitai); к этим классам Солон прибавил еще два: самые богатые стали пятисотмедимниками[19] (pentakosiomedimnoi), а беднейшие – трудящимися (thetes). Ценз основывался не на размерах капитала, а на ежегодном доходе, выраженном в объеме сельскохозяйственной продукции – зерна, масла и вина, – к которому были приравнены другие формы дохода. Границы между классами были установлены на отметках в 500, 300 и 200 мер. Вероятно, чтобы компенсировать государственные расходы, вызванные реформой, Солон установил для трех высших классов специальный налог (eisphora), видимо в пропорции 6:3:1, с максимальным пределом в один талант, полталанта и 10 мин для каждого класса соответственно. Четвертый класс не платил налогов, так как ежегодный доход бедного фета был приблизительно в 60 раз меньше дохода пятисотмедимника.

Представители первого класса могли избираться на должность государственного казначея (tamias); члены первого и второго классов – в архонты и на другие высшие должности; члены первого, второго и третьего классов – на низшие должности. Члены четвертого класса были лишены права занимать должности. Это изменение требований к кандидатам носило принципиальный характер, поскольку члены кланов и члены гильдий получали равные права. Но во времена Солона эффект от этого новшества был невелик, так как богатейшими людьми Аттики были, как правило, аристократы-землевладельцы.

Процедура избрания осталась прежней: прямые выборы большинством голосов народного собрания. Девять архонтов, включая тесмотетов, отныне собирались коллегиально с целью координации своих действий. Их полномочия изменились лишь в сфере правосудия, так как Солон наделил правом апелляции на указы архонтов народный суд, который мы опишем ниже. Более низшие чиновники, известные нам лишь с этого времени, вероятно, существовали и раньше: naukraroi, заведовавшие финансами 48 подразделений, в целом составлявшие 12 триттий; poletai, заключавшие сделки от имени государства и продававшие конфискованное имущество; «одиннадцать» – чиновники, ответственные за государственную политику; kolakretai, занимавшиеся в первую очередь государственными жертвоприношениями.

Совет Ареопага состоял, как и раньше, из бывших архонтов и являлся центральным органом государства. Он выступал гарантом законов государства, руководил работой исполнительных органов и осуществлял общий контроль за состоянием государственных дел. Он имел полномочия выносить административные наказания, по которым отсутствовало право апелляции. Как юридический суд, отныне он разбирал случаи преднамеренного убийства, а процедура разбора дел об измене была модифицирована.

Параллельно Ареопагу Солон учредил Совет четырехсот, в который выбиралось по 100 представителей от каждой филы, вероятно пожиизненно. Главной обязанностью этого совета было готовить вопросы для рассмотрения в народном собрании. Все вопросы, ставившиеся на повестку дня народного собрания, совет не только подвергал предварительному рассмотрению, но и выносил по ним рекомендации. Поскольку эти рекомендации носили обязательный характер, совет теоретически мог отозвать рекомендацию и таким образом отменить рассмотрение вопроса в народном собрании. Взаимоотношения обоих советов и народного собрания описываются фразой, взятой, видимо, из стихотворений Солона: «Государственный корабль, снабженный двумя якорями, не так сильно качает на волнах, отчего и люди на нем ведут себя не столь беспокойно».

Солон уже укрепил положение низшего класса, защитив его право на личную свободу, подчеркнув его место в экономике государства и даровав гражданство приезжим ремесленникам и изгнанникам. Но он не собирался позволять народному собранию, в котором низший класс, вероятно, имел абсолютное большинство, раскачивать корабль государства. Компетенция собрания в качестве совещательного органа была ограничена. Совет Ареопага толковал законы. Совет четырехсот выбирал вопросы для обсуждения и выносил предварительное решение по каждому из них. Народное собрание голосовало за или против предложенного решения, но само не имело права предложить новое решение; это была прерогатива Совета четырехсот. Но даже если по воле народного собрания законом становилось революционное решение, Совет Ареопага мог его аннулировать, если оно противоречило основным законам государства. Таким образом, народное собрание имело крайне ограниченную сферу деятельности, но в ее рамках оно обладало суверенной властью, и в его работе на равных участвовали все граждане вне зависимости от их знатности или богатства. Как избирательный орган, народное собрание избирало высших должностных лиц из списка кандидатов, подвергавшихся имущественному цензу и проходивших процедуру проверки, которую, вероятно, осуществлял Ареопаг.

Солон превратил народное собрание в судебный орган под названием Гелиея. Это было важное новшество, так как впервые народ, точнее, представители народа, избранные по жребию, играли роль присяжных и судей. Сперва Гелиея, вероятно, рассматривала лишь апелляции и выносила дополнительные приговоры. Но она также занималась апелляциями на решения архонтов, а позже стала проверять деятельность архонтов по окончании срока их должности, отняв эту функцию у Ареопага, который, вероятно, еще осуществлял ее во времена Солона. Однако был установлен принцип ответственности архонтов перед народом. Ареопаг, тем не менее, по-прежнему был огражден от вмешательства со стороны Гелиеи. Его члены не отчитывались в своих поступках, и на судебные приговоры Ареопага нельзя было подать апелляцию.

Олигархи впоследствии называли законы олигархическими, демократы – демократическими, а Аристотель определил их как «смешанные»: Ареопаг он считал олигархическим органом, выборных архонтов – аристократическим, а Гелиею – демократическим. Солон внес в афинское государственное устройство лишь несколько новшеств, но они были очень важными. Учреждением Совета четырехсот и Гелиеи был разорван аристократический круг Ареопага и архонтов, в котором осуществлялся окончательный контроль за работой всех политических, исполнительных и судебных органов. В случае эффективной работы новых учреждений аристократия должна была лишиться возможности отнять у народного собрания всякую власть и обрекать бедных на экономическое и личное рабство. Именно этой цели добивался Солон. Он не был ни революционером, ни доктринером, а всего лишь бесстрастным арбитром в эпоху жестокой политической борьбы. Итог своим достижениям он подвел следующими словами: «Я дал народу достаточные привилегии, не уменьшая его прав, но и не требуя для него лишнего, и при этом оставил на подобающих местах тех, кто находился у власти и заслужил уважение своим богатством. Свой крепкий щит я простер над обеими партиями, не позволив ни одной из них взять верх, нарушив справедливость». Баланс власти, который Солон установил своими законами, соответствовал, по его мнению, способностям и опыту различных классов государства. Не следует забывать и средний класс, которому Солон отвел соответствующее место в исполнительных органах, во втором совете, в народном собрании и в Гелиее. С этим классом связывались главные надежды на будущую стабильность.

Солон впервые закрепил за каждым гражданином право лично выступать перед судом в защиту себя или потерпевшей стороны. Тем самым он освободил всех без исключения граждан от соответствующего контроля со стороны рода или гильдии. Право апелляции к народному суду включало и апелляции, внесенные судами фил, фратрий и родов; народный суд мог вынести и дополнительный приговор. Например, закон Солона гласит: «Если Гелиея вынесет новый приговор, осужденного следует на пять дней заключить в колодки». Солон также пересмотрел юридическое законодательство Афин. Он отменил все законы Драконта, кроме тех, которые определяли порядок рассмотрения дел о кровопролитии. Из нового кодекса нам известно лишь несколько законов, которые цитировались юристами и другими авторами в последующие времена. Солон в интересах родов издал закон, защищающий наследниц и сирот, хоть он уже гарантировал неотчуждаемость земельных владений, освободив шестичастников. Другой закон Солона определял процедуру выдачи приданого и похорон и ограничивал соответствующие расходы; завещать наследство человеку из другого рода разрешалось лишь при особых обстоятельствах и при условии, что он будет принят в род. В интересах гильдий Солон объявил их контракты юридически обязательными, если они не противоречили законам государства; процентную ставку по долгам он оставил нефиксированной, а штрафы установил и в деньгах, и натурой. Нам известен и ряд законов Солона, касающихся общественных отношений, например, запрещающий продажу женщин, за исключением уличенных в нецеломудрии, и клевету на мертвых. Законы Солона были высечены на каменных колоннах в Царском портике.

4. Принципы Солона и правление Писистрата

Более важны, чем подробности реформ Солона, воплощенные в них принципы. Солон поставил интересы государства превыше интересов партий и родов и требовал участия всех граждан в управлении государством. Он даже издал закон, что во время политической борьбы каждый должен встать на ту или иную сторону. Его законы освящались религиозными санкциями: каждый гражданин приносил клятву верности, и каждый архонт и советник обязался посвятить Дельфам золотую статую, если он нарушит закон Солона. Солон определил для каждого класса в государстве соответствующую степень ответственности и провозгласил идеал межклассовой социальной справедливости. Он руководствовался принципами разума, свободы, умеренности и гуманности. Афинам не всегда удавалось соответствовать стандартам Солона, но эти стандарты неизменно признавались здесь в качестве важного наследия.

Солон был также заметным представителем религиозной мысли своей эпохи. Он верил во всемогущую силу богов и в справедливость верховного бога, Зевса, согласно которой самонадеянность ведет к наказанию. Но божественное правосудие, как понимал Солон, отличается от земного. Подобно весенней буре, гнев Зевса обрушивается не на одного человека, а на многих, и поэтому в семье страдают невинные дети, а в государстве – невинные граждане. Человек – хозяин лишь своих поступков. Индивид контролирует собственное поведение, а внутренние отношения в группе контролирует группа. Обязанность индивида – понять себя, обязанность группы – осознать гармоничные взаимоотношения между ее частями, что и является «справедливостью» в том смысле, в каком можно говорить о «социальной справедливости». Когда общество нарушает эту внутреннюю справедливость, наступает хаос, совпадающий с волей Зевса и затрагивающий каждого члена общества. Ни государство, ни личность не властны над внешними обстоятельствами, такими, как здоровье и чума, процветание и катастрофы. Несмотря на все надежды, заслуги и усилия не приносят успеха; нередко хорошего работника постигает неудача, а плохой работник преуспевает. Заслуги – награда сама по себе, а успех непредсказуем. Самого Солона высмеивали за то, что он не сумел воспользоваться своим положением и не обогатился. Он отвечал: «Многие негодяи богаты, и многие праведники бедны; но мы не можем обменять богатство на честь, ибо деньги перетекают от человека к человеку, а честь остается навечно». Он жил так же, как и проповедовал, – в свете своего разума и своих идеалов. Он видел и величие, и горечь человеческой жизни. Наряду с «Илиадой» и «Одиссеей» стихотворения Солона заслуживали стать силой, вдохновляющей ионийские Афины, и стали ею.

Объявив, что его законы обязательны в течение ста лет, и заклиная всех афинских граждан содействовать их воплощению, Солон покинул Аттику на десять лет. После его отъезда снова началась борьба партий. Алкмеониды вернулись в Афины; Алкмеон командовал афинским войском при захвате Крисы. В 590-м и 586 гг. законное правительство свергалось, а в 581 г. архонт-эпоним Дамасий остался на этой должности по истечении срока своих полномочий. После его низвержения в 580 г. были избраны десять архонтов, представлявших все партии государства и вставших во главе правительства. Пять из десяти архонтов были избраны аристократами (eupatridai), которые возглавляли сильнейшие роды с их земельными владениями на равнине и домами в Афинах. Трое архонтов представляли сельских жителей (agroikoi), населявших горные районы, в отличие от georgoi равнин. А ремесленники (demiourgoi), противостоявшие тем, кто жил за счет доходов с земли, избирали двоих. Без сомнения, именно на эти партии было разделено государство до того, как Солон пришел к власти. Разделение на партии в целом совпадало с географическим разделением на «ровную землю», «прибрежную землю» и «гористую землю». Аристократов поддерживали богатые роды, сельских жителей – частично бедные роды, частично отдельные трудящиеся (thetes), а ремесленников – гильдии. Аристократы желали установления олигархии, которая правила бы государством по досолоновским законам; сельские жители выступали за демократию, которая бы обеспечила перераспределение земли и обогащение бедных; а ремесленники придерживались середины, или законов Солона, охранявших гражданство и права членов гильдий. Вождями партий были, вероятно, аристократы, домогавшиеся должности архонта-эпонима и связанных с ней преимуществ.

Недолгое возвышение Дамасия в 561 г. повторил Писистрат, аристократ, семья которого владела землями в приморских Филаидах. Писистрат отличился в войне с Мегарой и был избран полемархом. Согласно популярному преданию, он поранил себя и своих мулов, после чего явился на афинскую Агору и заявил, что чудом спасся от нападения политических противников; народное собрание разрешило ему обзавестись телохранителями, и с их помощью он захватил акрополь. Писистрат заранее основал демократическую партию, из рядов которой и набрал себе телохранителей, или носителей дубинок (korynephoroi). Его сторонниками в основном являлись сельские жители из горных областей (diakria); к ним прибавились еще две группы – те, кто разорился из-за отмены долгов, а также те, кто по законам Солона недавно получил гражданство. Его противники – жиители «ровной земли» во главе с Ликургом, главой рода Этеобутадов, и жители «прибрежной земли» во главе с Мегаклом, вождем Алкмеонидов, – объединившись, изгнали его, но затем сами перессорились друг с другом. С попустительства Мегакла Писистрат вернулся в Аттику в колеснице, на которой стояла высокая красивая девушка, одетая как богиня Афина; афиняне склонились перед ней и впустили Писистрата в афинский Акрополь. Условием союза с Мегаклом была женитьба Писистрата на его дочери; но Писистрат отказался от жены, порвал с Мегаклом и стал править как тиран. Через несколько месяцев, в начале 555 г., он удалился из Аттики и обосновался во Фракии, где стал готовить очередной переворот.

В ходе этой межпартийной борьбы Солон вернулся в Афины, укоряя граждан за «лисью хитрость и слабоумие». «Тучи приносят густой снег и град, от яркой молнии происходит гром; так и вожди губят государство, а народ в своем безрассудстве оказывается в рабстве у самодержца. Трудно моряку, заплывшему далеко в море, вернуться на сушу; обо всем следует думать вовремя». То, что государственная реформа Солона не покончила с межпартийной борьбой, вовсе не удивительно. Аристократов и роды, служившие фундаментом их власти, можно было сокрушить лишь революционной силой, к которой Солон не захотел прибегать. То, что раздоры между аристократами ведут к гражданским войнам и тирании, было прекрасно известно по опыту других материковых полисов, и афинянам следовало проявить дальновидность. Тем не менее Солон в 600–550 гг. оказал Афинам множество прямых и косвенных благодеяний. Он отвоевал у Мегары Саламин и руководил амфиктионами в Священной войне; около 590 г. в руках Афин оказался первый плацдарм в Геллеспонте – Сигеон. В 566 г. престиж государства укрепился с учреждением Панафинейского праздника в честь Афины и учреждением примерно в это же время Элевсинских игр. Экономические реформы Солона также принесли плоды, невзирая на политический раскол. К 550 г. афинская керамика заняла ведущие позиции в греческом мире, оттеснив коринфскую, что способствовало экспорту афинских товаров. Афинские монеты имели отличную репутацию благодаря высокому качеству серебра. Выбитые на них эмблемы в действительности символизировали не государство, а род, в данный момент находившийся у власти, но это нисколько не вредило их обращению. Ремесленники, привлеченные в Афины перспективой получить гражданство, умножали население и ресурсы государства. К середине столетия Афины заняли в развивающемся мире греческой торговли положение, достойное размеров государства и его традиций.

5. Спартанский союз

Межгосударственные отношения поначалу развивались на религиозном уровне. Оракулы и храмы, праздники и игры, паломничества и амфиктионии пользовались повсеместным признанием и имели гарантии неприкосновенности. Начало VI в. было отмечено новыми достижениями – организацией грандиозных Истмийских игр и учреждением Пифийских и Немейских игр. Дельфийская амфиктиония вела религиозную войну, а амфиктиония, центр которой находился, видимо, в аргосском Гереоне, объявила условия единоборства между тремястами защитниками Аргоса и Спарты и выступала на них арбитром. Расширялись и межгосударственные контакты на торговом уровне. В Навкратисе девять государств – эолийские, дорийские и ионийские – основали Эллений, рынок, контролировавшийся торговыми представителями этих государств (prostatai). В Афинах и, несомненно, в остальных государствах приезжающие и постоянно живущие иностранцы получили определенный юридический статус, а для приема иностранцев и представления интересов других государств стали назначаться покровители (proxenoi). На политическом уровне около 650 г. в Халкидике был применен межгосударственный арбитраж – спор между Андросом и Халкидой уладили арбитры из Эритр, Пароса и Самоса. Периандр рассудил спор между Афинами и Митиленой по поводу принадлежности Сигеона, Спарта назначила пятерых спартиатов для улаживания спора из-за Саламина между Афинами и Мегарой, а Демонакс из Мантинеи стал посредником между враждующими партиями в Кирене. В заключенном в начале VI в. договоре между Элидой и Гереей предусматривалось создание долгосрочного союза: «В течение ста лет» <…> «они будут поддерживать друг друга во всех делах, особенно военных».

После того как Спарта победила во 2-й Мессенийской войне (ок. 640–620 гг.), ее богатство и влияние непрерывно возрастали. Спартанское искусство находилось на подъеме. Выдающимися образцами поэзии стали воинская элегия Тиртея и хоровая лирика Алкмана, высокого уровня в 625–550 гг. достигли лаконская керамика, статуэтки и маски. Около 600 г. был построен храм Артемиды Ортии; около 576 г. в честь Скиаса воздвигли статую работы Теодора с Самоса, а после 550 г. Бафикл из Магнесии соорудил трон Аполлона в Амиклах. Спарта вела заморскую торговлю, особенно с Киреной и Тарентом. Предъявленные во время Мессенийской войны требования о перераспределении земли не были выполнены, и Спартанское государство лишь укрепилось в своей консервативной стабильности. Из внешнеполитических деяний Спарты отметим изгнание последнего тирана из Коринфа около 582 г. и, вероятно, помощь Элиде в восстановлении контроля над Олимпийскими играми около 570 г. Спарта успешно вела пограничные войны, кроме войны с аркадской Тегеей. Дельфийский оракул объявил, что спартанцы победят Тегею, когда завладеют костями Ореста. Во время перемирия один спартанец выкрал кости великана, недавно откопанные в Тегее, и объявил, что это кости Ореста. После этого Спарта победила Тегею, но не стала аннексировать ее территорию, а заключила с ней постоянный оборонительный союз. Вероятно, договор содержал условие, по которому Тегея должна была изгнать всех мессенийцев со своей территории.

Этот союз, заключенный вскоре после 560 г., ознаменовал переход к новой политике, целью которой объявлялось освобождение от тирании и защита от Аргоса. Заявление об этих намерениях, приветствовавшихся греческими государствами, было сделано весьма своевременно. Тираны, проклятые Дельфами, уже лишились опоры, а действия Аргоса, который, например, разрушил Навплию, вызывали повсеместную тревогу. Спарта, наоборот, пользовалась расположением Дельф. Она освободила от тирании Коринф. В противоположность аргосской политике дорийского доминирования она заключила постоянный союз с тегейскими аркадцами и объявила себя защитником недорийских народов, воздав почести их герою Оресту. Спарта предлагала постоянный союз и отражение агрессии со стороны Аргоса или любого другого государства. Такой союз обещал большие преимущества, а военная мощь Спарты славилась по всей Греции.

Эта спартанская политика, основателем которой, вероятно, был знаменитый Хилон, принесла отличные результаты. На предложение о союзе откликнулись многие государства северного и центрального Пелопоннеса. Весной 555 г. спартанский царь Анаксандрид и эфор Хилон освободили от тирании Сикион, а также, возможно, Флий и Мегару, а присутствие спартанской армии на Истме, видимо, способствовало бегству тирана Писистрата из Афин. Такими методами Спарта создала мощную военную коалицию. Современные ученые называют ее «Пелопоннесская лига», что не вполне корректно в отличие от древнего названия «Лакедемоняне и их союзники», верного и буквально, и по сути, поэтому мы также будем называть ее Спартанским союзом. Он представлял собой систему оборонительных союзов, заключавшихся между Спартой и отдельными государствами, и поэтому держался исключительно на своем лидере – Спарте. Хотя формально это был чисто военный союз, действовавший лишь во время войны, однако он влиял и на политику. Изгнав в некоторых государствах тиранов и распространив на другие постоянное влияние, Спарта так «устраивала дела» союзных государств, что к власти в них приходили проспартанские олигархии. В дорийских государствах эти олигархии были стабильными и долго продержались у власти. В целом они защищали интересы Спарты и изгнали мессенийцев со всего Пелопоннеса, кроме Арголиды. Благодаря системе союзов Спарта оградила собственные земли от внешнего влияния и создала на Пелопоннесе военный кордон.

В 555 г. Крез, царь Лидии, отправил послов к дельфийскому оракулу и после их возвращения узнал, что Спарта стала повелительницей почти всего Пелопоннеса. По совету оракула, предугадавшего намерения Спарты, Крез обратился к Спарте со следующим посланием: «Бог приказывает мне дружить с греками, поэтому я со всей искренностью приглашаю вас стать моим другом и союзником, узнав, что вы – главное государство в Греции». После этого Лидия и Спарта заключили договор о дружбе и союзе. Но лидерство Спарты было непрочным, пока она не доказала своего превосходства над Аргосом. В 546 г. спартанское войско вторглось в Арголиду. По условиям, выдвинутым амфиктионами, заседавшими в аргосском Гереоне, между 300 аргивянами и 300 спартанцами было проведено единоборство. К ночи в живых остались лишь два аргивянина, и они вернулись в Аргос объявить о своей победе. Но уцелел также один спартанец. Он пришел в спартанский лагерь, принеся доспехи, снятые с убитого аргивянина. Неясный исход единоборства привел к генеральному сражению с большими потерями с обеих сторон. Однако спартанцы добились победы. Благодаря ей Спарта упрочила свое военное превосходство и надолго получила во владение Тиреатиду и Киферу. В память об этой битве победители-спартанцы носили длинные волосы, а побежденные аргивяне, наоборот, коротко стриглись. Эта битва стала определяющей в истории Греции. «Лакедемоняне и их союзники» отныне играли ведущую роль в греческих делах, поучаствовав и в разгроме великой державы, тень которой, после того как она в том же самом году покорила Лидию, нависла над всем эгейским миром.

Глава 7

Религия и культура в 850–546 гг

В течение этого периода общественные отношения и религиозные верования существовали в исключительно тесной связи друг с другом. Каждая семья поклонялась Гестии, богине домашнего очага, Зевсу Геркиосу, защитнику двора, и личным богам и героям. Считалось, что, если члены семьи относятся друг к другу должным образом, например заботятся о престарелых родителях, их защищают боги; если ведут себя недостойно, вся семья подвергается божественной каре. Каждое государство почитало Гестию, своего бога-основателя (Афину – в Афинах, Зевса – в Спарте, Аполлона – в Мегаре и т. д.) и богов и героев, связанных с его историей и местностью, в которой оно располагалось. Если граждане государства жили в согласии, боги помогали им; но в случае гражданской войны или святотатства возмездие касалось всех жителей государства. Важные события в жизни семьи, такие, как рождение и смерть, сопровождались религиозным ритуалом, и каждое следующее поколение признавало за собой обязанность хоронить мертвых, мстить за кровопролитие и соблюдать культ предков. В государственной жизни любое заседание совета и народного собрания также начиналось с ритуала, а реформы, такие, как Eunomia в Спарте и Seisachtheia в Афинах, сопровождались публичными богослужениями и жертвоприношениями. Группы, промежуточные между семьей и государством – филы, фратрии, роды и гильдии, – являлись религиозными единицами и совершали собственные богослужения. Когда афинянин выдвигал свою кандидатуру на государственный пост, он должен был дать описание Аполлона своих предков, Зевса своего двора, сообщить местоположеение святилищ этих богов и своих семейных гробниц и отчитаться о своем обращении с родителями, так как только человек, соблюдающий семейные религиозные обязательства, считался достойным для исполнения религиозных обязанностей государственной службы.

Религия не только скрепляла семью и государство, но и формировала связи между государствами, пусть и не столь тесные. Религиозные амфиктионии являлись центрами общегреческих культов в Дельфах, Аргосе, Делосе, Триопионе и других местах. Оракулы в Дельфах, Додоне и Дидиме и праздники в Олимпии, Дельфах, на Истме и в Немее пользовались всеобщим признанием. В ходе расширения греческого мира оракулы получали известность как источники религиозной и политической мудрости, а праздники предоставляли возможность для объединения. Их влияние на межгосударственные отношения было невелико, так как каждое государство сохраняло свой суверенитет в религиозных и светских делах. Элида и Герея, заключив союз, договорились платить Зевсу Олимпийскому определенный штраф за каждое нарушение договора; но олимпийские жрецы не освящали заключение договора и не следили за его выполнением. Влияние оракулов на религиозную мысль было намного большим. Они давали советы, относящиеся к местным культам, а кроме того, содействовали распространению элементов, общих для религиозных представлений отдельных государств. Так, греческие государства начали признавать существование аристократии среди богов; ее число обычно ограничивалось двенадцатью членами, вследствие чего на государственных и праздничных богослужениях, например во время Олимпийских игр, воздавались почести двенадцати богам. Однако единого канона создано не было, каждое государство само выбирало этих богов.

Благодаря этим праздникам получил распространение новый поэтический жанр – гекзаметрические гимны, которые в античном мире приписывались таким ранним рапсодам, как Олен, Гомер и Мусей. Эти гимны сочинялись для исполнения на богослужениях; гимны, удостоившиеся призов, исполнялись на последующих праздниках и пользовались широкой известностью. Так, в гимне Аполлону, сочиненном, вероятно, Кинетом Хиосским в конце VIII или начале VII в., приветствовалось всеобщее преклонение перед этим богом «по всему материку, изобильному скотом, и по всем островам», но главным образом затрагивались две темы – рождение бога на Делосе и его прибытие в Дельфы, где «к небу уходит отвесный утес, а далеко внизу тянется каменистый дол». В этом гимне и созданных, вероятно, в VII в. гимнах, посвященных Гермесу, Афродите и Диоскурам, легенды о местном происхождении богов органически связаны с их всеобщим почитанием. Эти гимны замечательны изящными описаниями и простотой мысли, а источником вдохновения их авторов были религиозные верования, полностью антропоморфные и антропоморфически законченные. Ведь омовение и пеленание новорожденного ребенка-Аполлона, ужимки и уловки златовласой Афродиты, хитрости и воровские таланты Гермеса составляли такую же неотъемлемую часть жизни богов, как и жизни людей. В этих гимнах, сочиненных, вероятно, ионийскими поэтами, мы видим любовь к жизни и привязанность к миру природы, благодарность богам света и красоты.

Бок о бок с общинной религией семьи и государства и всеобщим почитанием олимпийских богов развивалась и личная религия, истоки которой лежали в культах Деметры и Диониса. Культ Деметры отправлялся в Элевсине; зародившись в бронзовом веке, он значительно развился в конце VIII и VII вв., когда были перестроены храм этой богини и прилегающие здания. Гимн Деметре, сочиненный, вероятно, в VII в., пересказывает миф об этой богине, благодаря которой сменяются времена года. Ее девственную дочь Персефону похитил Аид, бог преисподней. Деметра, пребывая в горе, спустилась к людям, испила символическую чашу страданий и утешалась тем, что взяла на воспитание человеческого ребенка. Но потом ее горе превозошло все пределы. Она наслала на землю голод, который продолжался до весны, пока Зевс не вызволил Персефону из подземного мира. Однако Персефона отведала граната, предложенного ей Аидом, и поэтому отныне должна была проводить треть каждого года в подземном царстве. Этот миф повествует о тайнах смены времен года, плодородия и неурожая, рождения и смерти, которые и составляли суть общинного культа, соблюдавшегося женщинами Аттики, а также личного культа, упоминающегося в гимне Деметре. «Блажен среди земных людей тот, кто видит эти знаки; но тот, кто не прошел обряда посвящения и не участвует в священном ритуале, никогда не изведает подобной судьбы, хоть его тело и будет гнить в промозглой тьме». Посвященные не должны были разглашать секреты этого личного культа, и его подробности нам неизвестны, но очевидно, что на Элевсинских мистериях посмертное существование души представлялось совершенно по-другому, чем в поэмах Гомера и ортодоксальных верованиях.

Происхождение другой мистической религии, орфизма, менее ясно. Возможно, она развилась из экстатических неистовств, которые Еврипид впоследствии столь живо описал в «Вакханках»; во время вакханалий группы женщин, опьянев от необузданного духа дикой природы, раздирали на части животных и пожирали сырое мясо. Жертвой этого безумия пал и сам Дионис, его вдохновитель. Этот миф не характерен для Греции, но прочие атрибуты Диониса вполне совпадают с общими идеями греческой религии. Он был богом диких зверей и растений, богом плодородия природы, и в процессии его почитателей участвовали сатиры и силены, которые несли фаллический символ. Культ Диониса пришел в Грецию из Фракии, вероятно в темные века, и был позаимствован дельфийскими жрецами, которые смягчили его экстатические черты. Но из него же развился и культ Орфея, который, согласно мифу, был, как и Дионис, растерзан фракийскими женщинами. Согласно орфическому мифу, титаны сожрали части тела бога Диониса и были за это уничтожены молнией Зевса. Из пепла титанов произошли люди, оскверненные преступлением титанов, но содержащие божественный элемент – наследие съеденного Диониса. Поэтому человек и делится на нечистое тело и божественную душу. Лишь жизнь, прожитая в соответствии с ритуальной чистотой, может преодолеть врожденную человеческую нечистоту, и лишь смерть может освободить живую душу из гробницы тела. В посмертной жизни души благочестивых людей наслаждаются блаженством, а души неочистившихся испытывают ужасные мучения. Этот культ совершался по особым обрядам и отчасти являлся одной из составляющих Элевсинских мистерий.

В религиозных культах важную роль играли музыка и танцы. Основными музыкальными инструментами греков были гобой или флейта (aulos) и лира или кифара, согласно греческим мифам изобретенная Аполлоном либо Гермесом, но на самом деле, вероятно, позаимствованная из Малой Азии. Разновидности (nomoi) музыки связывались с нравственными качествами, например, дорийская музыка – с храбростью, а лидийская – с нежностью. Музыкальные состязания, как сопровождающиеся песнопениями, так и без них, проводились на Пифийских играх и на государственных праздниках. С музыкой были тесно связаны танцы, и ритмы танца также привязывались к соответствующим нравственным качествам. В частности, хоровые танцы, возможно родственные народным танцам современной Греции, играли существенную роль в ритуале и в богослужении. Танцоры представляли эпизоды из мифов, а также возбуждаемые ими чувства. Музыка и танец были спутниками поэзии, и связь между ними в эту великую эпоху лирической поэзии была особенно тесна.

На материке основными центрами, в которых в этот период развивались музыка, танец и поэзия, были Коринф и Спарта. Эвмел из Коринфа сочинял песни для процессий (prosodia), а Арион с Лесбоса, живший при дворе Периандра, придал художественную форму хоровым песням в честь Диониса (dithyramboi). В Спарте влияние эолийских, дорийских и ионийских музыкантов и поэтов, таких, как Терпандр с Лесбоса, Фалет из Гортина и Полимнест из Колофона, достигло кульминации в хоровой лирической поэзии Алкмана. Единственный существенный образец этой поэзии, которым мы располагаем, представляет собой отрывок из песни девушек (partheneion), сочиненной, вероятно, для хора из десяти девушек, которые несли священный покров в храм Артемиды Ортии в сумерки между заходом луны и восходом солнца. Модуляция размера, изящество стиля и чарующее настроение этих стихов дает нам возможность представить себе красоту этой религиозной церемонии. Алкман писал также в жанрах, созданных его предшественниками, – танцевальной песни (hyporchema), торжественной песни (paian), застольной песни (skolion) и гимна. В заморской Гимере Стесихор в начале VI в. развивал искусство хоровой лирики. Он излагал сюжеты эпических поэм, особенно поэм гесиодовской школы, в лирических стихотворениях, прославившихся своими яркими образами и величавым стилем. Стесихор сочинил «Орестею», видимо, для постановки в Спарте, центре дорийской школы, которая во многом служила для него источником вдохновения.

Иония и Лесбос были родиной интимной поэзии. Самая старая ее разновидность – элегия – пелась под аккомпанемент флейты и применялась для самых разных тем: застольных песен, походных песен, любовных песен и политических куплетов (stasiotika), а позже для повествований, нравоучений и эпитафий. Элегическим размером пользовались в VII в. Архилох с Пароса, Каллин из Эфеса и Мимнерм из Смирны. Родственной элегии была ямбическая поэзия, размер которой был близок ритму разговорной речи. Ямбом пользовались Архилох, а позднее Симонид с Аморгоса для сатир и полемических стихотворений. Архилох был непревзойденным мастером в выражении горестных чувств:

…Взяли б фракийцы его

Чубатые, – у них он настрадался бы,

Рабскую пищу едя!

Пусть взяли бы его, закоченевшего,

Голого, в травах морских,

А он зубами, как собака, лязгал бы,

Лежа без сил на песке

Ничком, среди прибоя волн бушующих.

Рад бы я был, если б так

Обидчик, клятвы растоптавший, мне предстал, —

Он, мой товарищ былой![20]

Эолийская школа, основанная Терпандром и Арионом на Лесбосе, достигла расцвета на исходе VII в. в интимной лирике Алкея и Сапфо. Алкей писал стихотворения о политике, любви и пирушках с непосредственностью Архилоха, но с большей красотой. Он живо выражает на родном лесбийском диалекте аристократическое презрение к врагам и политическим страстям в эпоху межпартийной борьбы. Сапфо черпала вдохновение из культа Афродиты и сопутствующих ей божеств, граций и муз, жрицами которых были Сапфо и лесбийские девушки. Все глубокие чувства, которые вызывала у поэтессы красота девушек, она вложила в эмоциональное и мистическое преклонение перед Афродитой. Чувственность и безыскусность стихотворений Сапфо остались непревзойденными в лирической поэзии ее века и последующих эпох. Сапфо так выражает свое горе по поводу того, что любимая ею Анактория покидает ее, чтобы выйти замуж:

Конница – одним, а другим – пехота,

Стройных кораблей вереницы – третьим…

А по мне – на черной земле всех краше

Только любимый.

Очевидна тем, кто имеет очи,

Правда слов моих. Уж на что Елена

Нагляделась встарь на красавцев…

Кто же Душу пленил ей?

Муж, губитель злой благолепья Трои.

Позабыла все, что ей было мило:

И дитя и мать – обуяна страстью,

Властно влекущей.

Женщина податлива, если клонит

Ветер в голове ее ум нестойкий,

И далеким ей даже близкий станет,

Анактория.

Я же о тебе, о далекой, помню.

Легкий шаг, лица твоего сиянье

Мне милей, чем гром колесниц лидийских

В блеске доспехов[21].

От поэзии этого периода до нас дошли только отрывки. Но их хватает, чтобы дать нам представление о поэтических талантах эолийцев, ионийцев и дорийцев, расцветших в многочисленных государствах от Сицилии до Ионии. Лирическая поэзия находила вдохновение в прославлении жизни, что отвлекало мысли людей от героического прошлого и напоминало о радостях настоящего. Религиозные верования и религиозные обряды вызывали у людей чувство благодарности к богам, а не страха перед ними, и красота, присущая антропоморфной мифологии, находилась в гармонии с духом Алкмана или Сапфо. В этих общих рамках поэтических достижений находили выражения качества конкретных греческих государств. Зарождающийся индивидуализм восточной Греции уже проявлялся в стихотворениях Архилоха и Алкея. Дух единства и религиозная торжественность, характерные материку, придали иную направленность элегической и ямбической поэзии Тиртея, Солона и Феогнида. Как ни различны были греческие поэты по темпераменту и мировоззрению, у них была одна общая черта: все они были аристократами. Достижения аристократической эпохи так же ярко проявились в сфере поэзии, как на войне и в политике.

В искусстве греческие государства проявляли столь же разнообразные таланты. Пышная орнаментальность «восточной» керамики достигла расцвета в Коринфе, Спарте, Афинах, Беотии, Родосе, Хиосе и других местах. Совершенство техники и тонкий вкус проявляются в гравировке чеканов для греческих монет. В различных государствах к концу этого периода больших высот достигло ваяние из дерева, глины, камня и бронзы. Вырезанные из дерева и раскрашенные статуи служили образцами для раскрашенных каменных статуй, которые появились в середине VII в. На материке, Крите и Кикладах развился стиль, пытающийся воспроизвести характерные черты облика человека и зверей. Великолепные образцы скульптуры найдены на Керкире, в Перахоре, Дельфах, в Птойском святилище в Беотии, в Тегее, на Делосе, Фере и в критском Принии. В Афинах не менее живая выразительность сочеталась с изяществом деталей. В восточной Греции для этого стиля характерны меньшая уверенность концепции и более плавные линии. К 550 г. формализованная строгость древнейших статуй сменилась более натуралистическим воспроизведением совершенного человеческого тела, основанным на углубленном понимании анатомии. Почти в каждом раскопанном городе, от Селинунта до Милета, найдены свидетельства творческой энергии и художественного вкуса, характерных для архаических государств в целом и дополнявшихся в каждом государстве местными особенностями. Много общего было у художников и при выборе темы. В живописи и гравюрах преобладали сцены из мифологии и жизни животных, а статуи – крупные и маленькие, терракотовые, мраморные, бронзовые или из золота и слоновой кости – использовались для богослужений. Антропоморфная концепция божественных существ была основным источником вдохновения для искусства.

Идеи этого периода носили преимущественно религиозный характер – люди пытались понять природу божественных сил, придающих смысл окружающему миру. Принципы, воплощенные в государстве, любви и красоте, не менее проницательно, чем аргосский скульптор Полимед, постигли Солон и Сапфо. С тем же самым интеллектуальным стремлением связано возникновение философии в Милете, где Фалес в 585 г. предсказал полное солнечное затмение, а Анаксимандр около 546 г. написал первое известное нам прозаическое сочинение. Хотя астрономические знания Фалес, вероятно, позаимствовал у египтян и вавилонян, его интерес к принципам устройства вселенной основывается на представлениях греческой религиозной мысли.

Космогония Гесиода, в которой Хаос разделяется на группу элементов, сохраняющих свой внутренний баланс или гармонию, была для собственных целей позаимствована орфическим движением. Орфическая доктрина утверждала следующее: вначале влага и твердь смешались друг с другом, образовав грязь, из которой родилось Время как одушевленное существо. Время породило Воздух, Хаос и Тьму, а затем сотворило в Воздухе яйцо, которое раскололось и породило Фанеса – бисексуальное божество. Из самого себя он создал вселенную, пользуясь помощью своей дочери Ночи, которая впоследствии сменила Фанеса в роли правителя вселенной. Второй этап творения произошел, когда шестой правитель Зевс проглотил Фанеса. Зевс сотворил мир заново, в частности создав титанов, из пепла которых возник человек.

О философии Фалеса нам известно очень мало. Он считал воду первоосновой вселенной, субстанцией, которая в самой себе несет жизнь и движение. Анаксимандр начал с безграничного (to apeiron), то есть с материи, неограниченной и не разделенной на составляющие различного количества и качества. Из безграничного возникли мир или миры, и в него они вернутся, когда погибнут в силу неумолимого закона времени. Мир или миры были созданы посредством столкновения противоположных элементов внутри безграничного – тепла и холода, влаги и сухости. Холодные и влажные элементы, слившись, образовали землю, окутанную туманом, а горячие и сухие элементы образовали внешнюю огненную сферу, которая при вращении раскалывается на огненные круги, видные нам сквозь туман как солнце, луна и звезды. Этот внешний огонь высушил земную массу, благодаря чему земля отделилась от воды и из теплой грязи зародилась жизнь. Первые живые существа были рыбоподобными, и от них произошли животные и человек. Земля внутри вращающейся сферы имеет цилиндрическую форму и неподвижно стоит в центральной точке равновесия.

Система Анаксимандра являлась триумфом человеческого разума, она пыталась постичь основные принципы мира на основе географических, биологических и физических наблюдений. Теория Анаксимандра была развита Анаксименом; он выделял воздух как первоэлемент, из которого путем сгущения образовались туман, вода и твердое вещество, а благодаря разрежению возникли пар и огонь. Воздух в своей самой чистой форме в буквальном смысле является дыханием жизни. Частично он заключен в телах людей и животных и освобождается оттуда после смерти. Таким образом, в милетской философии вселенная объяснялась как группа, управляемая собственным имманентным принципом или элементарной субстанцией, так же как государство, в представлении Солона, являлось группой, управляемой своим имманентным принципом – эвномией.

Книга третья

Триумф Греции (546–466 гг.)

Глава 1

Персидская экспансия и возвышение Афин

1. Персидская держава

Зимой 546 г. Крез Лидийский, союзник Спарты, Вавилона и Египта и повелитель многих греческих государств в Малой Азии, был разбит численно превосходящими силами персидского царя Кира (559–529). Греческие государства, отказавшиеся от предложения Кира помочь им в восстании против Креза, теперь предложили признать персидское владычество на тех же условиях, на каких они подчинялись Лидии. Кир согласился оказать такую милость лишь Милету. Другие ионийские государства, а с ними и эолийские государства азиатского побережья, обратились за помощью к Спарте. Она уже возбудила враждебность персов союзом с Крезом; теперь Спарта рассылала послов, которые заявляли о праве защищать свободу всех греческих государств, и предупредила Кира, чтобы тот не вмешивался, но своих войск в Азию не отправила. Тем временем, воспользовавшись отсутствием какого-либо согласованного сопротивления, наместники Кира быстро покорили греческие государства и коренные народы Малой Азии, захватив также некоторые соседние острова. Перед азиатскими греками стоял выбор: подчинение или бегство. Последнее рекомендовал ионийцам Биас из Приены, и население Фокеи и Теоса последовало его совету, выйдя в море на своих пентеконтерах и поселившись в новых землях. Греческие государства, подчинившиеся Персии, должны были платить дань и нести военную службу, на время лишились права чеканить собственную монету, а правили в них лояльные к персам тираны. Во время наступления персов на Ликию и Карию в победоносной армии служили ионийские и эолийские отряды. В 539 г. был взят Вавилон; прибрежные города Финикии также отошли Персидской империи, а Кипр, порвав с Египтом, стал союзником Персии. В 525 г. Камбиз, наследник Кира, покорил Египет. Здесь греки сражались против греков, поскольку Египет отчасти полагался на греческих и карийских наемников, в то время как в военные и морские силы Камбиза входили корабли и войска из Ионии, Кипра, а также из Карии и Финикии. Владычество Камбиза признали лежащие за Египтом Кирена и Барка, которые отныне платили Персии дань.

Завоевания Кира и Камбиза упрочил Дарий (522–486). Персидская империя протянулась от Киренаики до Инда, от Кавказа до Персидского залива. Административным центром империи были Сузы, столица династии Ахеменидов; здесь находился двор великого царя, «царя земель всех народов». Владения Дария разделялись на двадцать провинций. Каждая управлялась персидским сатрапом, обладавшим полной военной и гражданской властью, и каждая платила царю дань деньгами и различными товарами. Военная мощь империи зиждилась на двух составляющих – персидской аристократической кавалерии и тяжелой пехоте и войсках покоренных народов, которыми командовали персидские сатрапы или местные властители. Чтобы придать этим армиям больше мобильности, Дарий создал сеть дорог, расходящихся из Суз; одна из них, «царская дорога», выходила к Эгейскому морю в Эфесе. Морские силы на Средиземном море формировались за счет их народов, в первую очередь финикийцев, которые играли ведущую роль в завоевании Египта.

В своей финансовой политике Дарий позаимствовал денежную систему Креза и чеканил золотые дарики и серебряные шекели, на которых изображался великий царь с копьем и луком (фото ХЬк). Эти монеты, соответствовавшие вавилонскому стандарту, который отныне назывался персидским, славились своим качеством и служили средством международной торговли от Индии до Сицилии. Огромным резервом драгоценных металлов была царская сокровищница, в которой скапливались избыточные доходы империи. Сами персы не занимались торговлей, но Дарий содействовал росту морской торговли, прорыв канал от дельты Нила к Красному морю и отправив экспедицию на исследование морского пути от устья Инда до Красного моря. Во главе этой колоссальной империи стоял великий царь, наследственный монарх Персии, Мидии и всех земель, наделенный всей земной властью и взошедший по божественному праву на престол Персии по милости Ахура-Мазды, на престол Вавилона – по воле Мардука и на престол Египта – как воплощение Ра. В глазах греков он был «царем царей», абсолютным монархом в религии, политике и войне, полной антитезой полисного либерализма и проклятием для греческих религиозных представлений.

Персидская экспансия затронула и те греческие полисы, которые были покорены, и те, которым грозило покорение. Азиатские греки, которым войны Кира и Камбиза нанесли большой ущерб, начиная с 520 г. снова достигли известного процветания. Но золотой век восточногреческой торговли остался в прошлом. При Крезе и Амасисе, для которых греческие государства являлись торговыми партнерами, источником наемников и предсказаний оракулов, золото Лидии и Египта текло в Эгейский бассейн непрерывным потоком. При Кире и Дарии, заинтересованных в экспансии и укреплении персидской власти, финансовая мощь империи ковалась в Персии и Вавилонии. Отсюда караванные пути вели к сирийскому побережью, где около 520 г. еще существовала греческая торговая фактория в Посейдионе, но основные порты находились в руках финикийцев. Кипр в этом отношении имел более выгодное расположение, чем восточногреческие полисы, и царь кипрского Саламина чеканил монету по персидскому стандарту. В Египте греки в Навкратисе и Кирене при персах лишились привилегий, дарованных им Амасисом, следствием чего стало сокращение объемов греческой торговли. Но греческие государства были больше озабочены политическими, а не экономическими проблемами, связанными с Персидской империей. Полисы, покоренные Персией, не могли пожаловаться на персидскую нетерпимость, так как в целом персы не вмешивались в местную религию, обычаи и торговлю, и, в частности, они разрешили греческим полисам снова чеканить собственную монету. Но терпимость Персии продолжалась лишь до тех пор, пока признавалась ее власть; население восставших или чересчур независимо ведущих себя государств, таких, как Приена, порабощалось или изгонялось. В сущности, персидское господство означало для греческого полиса потерю самого ценного его достояния – политической независимости. Кроме того, оно зачастую означало потерю внутренней свободы, так как Персия способствовала приходу к власти лояльных к ней тиранов. Свободные полисы опасались новой персидской экспансии. Но пока эта экспансия действительно не началась, отдельные лица и партии приготовились использовать этот новый фактор в политической игре. Осторожности их не научила даже участь Барки и Самоса: распря между царицей Кирены Феретимой и киренской колонией Барка привела к персидскому вмешательству в Киренаике, в результате Барка была разрушена, а Кирена и Эвспериды вошли в состав персидской сатрапии (ок. 518 г.). Самосец Силосон обратился к Персии за помощью и стал тираном Самоса; после этого остров вошел в сатрапию Отана, но лишь после массовой резни (ок. 518 г.).

Персы одновременно с завоеваниями вели исследования. Вслед за аннексией Аравии произошло открытие пути из Индии в Красное море. Следующей целью Дария стала Европа. Он отправил экспедицию на двух триремах и торговом судне, оснащенную в Сидоне и возглавляемую греческим врачом Демокедом из Кротона, на исследование берегов Греции и Италии и одновременно приказал сатрапу Каппадокии переплыть Черное море и напасть на европейских скифов. На скифов он решил обрушиться всей своей мощью; так как они были родственны кочевым народам, нападавшим на его империю в Азии, он решил, что они представляют более серьезную угрозу, чем европейские греки. Пока Дарий собирал войска, выставленные всеми его подданными – от саков до азиатских греков, – самосский инженер перегородил Босфор понтонным мостом, а флот, в основном греческий, проделал двухдневный путь вверх по Дунаю и навел понтонный мост там. Армия Дария, разбив гетов и покорив восточных фракийцев, в 513 г. перешла Дунай и преследовала скифских кочевников, далеко углубившись в украинские степи. Но навязать скифам решительное сражение Дарию никак не удавалось. Скифы оставляли на пути персидской армии выжженную землю, а их конница день и ночь не оставляла в покое персидские колонны, пока Дарий окончательно не оторвался от линий снабжения. Тогда ему пришлось повернуть, бросив больных и раненых. Но и при отступлении скифы не давали ему покоя до самого Дуная. Там греческие военачальники, отвергшие предложения скифов о помощи в случае, если они восстанут, прикрыли отход армии во Фракию, но некоторые греческие государства на Босфоре и Геллеспонте взбунтовались, создав угрозу армии на пути в Азию. Дарий расправился с восставшими быстро и жестоко, сжег Халкедон и Абидос, после чего вернулся в Сузы.

Поражение в Скифии означало отсрочку, но не крах планов Дария по покорению Европы. Перед началом очередной крупной кампании следовало прочно укрепиться на проливах и расширить персидскую сатрапию в Европе. Поэтому Дарий оставил в Европе сильную армию под командованием Мегабуза, а впоследствии Отана. Скифы поняли грозящую им опасность; их племена объединились, обратились к Спарте как к ведущему греческому государству в Европе с просьбой о союзе и около 511 г. в набеге на персидскую сатрапию дошли вплоть до Херсонеса. Некоторые греческие полисы по соседству с проливами восстали во главе с Византием и Халкедоном, чтобы помочь скифам, но Спарта и ее союзники их не поддержали. Персидские военачальники упрочили свою власть над проливами, подавив восстания и завоевав около 509 г. Имброс и Лемнос, а границы их сатрапии протянулись до долины Стримона, откуда в Азию было выслано непокорное племя пеонийцев. За Стримоном Дарию подчинился Аминт, царь Македонии, который выдал свою дочь замуж за сына Мегабуза. Теперь Персидская империя нависла над материковой Грецией и южной Скифией, а персидский флот господствовал в водах от ливийского побережья до восточной части Эгейского моря. В 500 г. Персия получила приглашение вмешаться во внутренние дела Наксоса, острова в составе Киклад, и было сочтено, что настал подходящий момент для наступления на материковую Грецию с ее разобщенными, как стало известно персам, полисами.

2. Афинские тираны

Писистрат, бежав из Афин со своей партией и казной, поселился в богатой стране между Македонией и Фракией, сперва в основанном им Рекеле (поблизости от Энеи), а позже около горы Пангей. Подобно знатному афинянину Мильтиаду, ставшему около 556 г. повелителем Херсонеса, и милетскому тирану Гистиею, который после 510 г. основал Миркин в долине Стримона, Писистрат сумел нажить огромное состояние, разрабатывая местные ресурсы серебра и леса. Во Фракии он чеканил аттические тетрадрахмы с афинской совой, аналогичные монетам выпуска 561-го и 556 гг., и строил боевые корабли и транспорты, необходимые для выполнения его планов. Теперь он мог покупать себе политическую поддержку и содержать наемников. Взяв деньги у дружественных полисов, в первую очередь у Фив с их узкой олигархией, и рассчитывая на поддержку олигархии в Эретрии, он нанял тысячу наемников в Аргосе, с которым имел связи благодаря браку, и получил средства и людей от наксосского авантюриста Лигдамида. Время для нападения он выбрал очень расчетливо – осенью 546 г., когда его союзник Аргос отвлекал внимание врага всех тиранов, Спарты, а исход великой войны между Лидией и Персией породил всеобщую неуверенность. Высадившись в Марафоне, где его встретили сторонники из города и деревень, Писистрат разбил афинское войско у Паллены и приказал побежденным расходиться по домам. Затем он захватил Акрополь, разоружил народ, взял в заложники сыновей ведущих семейств и стал тираном. Его власть надежно покоилась на трех основаниях: деньгах, наемниках и союзах. В сущности, Писистрат открыл новый путь к власти. В то время как Кипсел, Ортагор и Феаген воспользовались внутренней ситуацией, Писистрат совершил переворот с помощью иностранных отрядов и наемников. Если Спарта могла низвергать тиранов, то другие государства помогали помочь им захватить власть, и Писистрат без колебаний воспользовался их помощью.

До самой смерти в 528/27 г. Писистрат оставался тираном, проявив выдающиеся способности. Поскольку он взимал десятину со всего, что производилось в Аттике, и, вероятно, обложил налогами весь экспорт и импорт, его личное состояние возрастало пропорционально производительности государства. К счастью для Писистрата, Афины только что превзошли Коринф в производстве изящной керамики, и объем их торговли рос быстро и стабильно, чему благоприятствовала и внешняя политика Писистрата. На северо-восточном пути к Геллеспонту для афинян теперь были открыты дружественные порты в Эретрии на Эвбее, в Рекеле в заливе Термаикос, в собственной афинской базе около горы Пангей и по всему Херсонесу, где правил Мильтиад как местный династ. К этим портам Писистрат добавил еще Сигеон в Троаде, откуда изгнал митиленян, возведя в тираны своего сына Гегесистрата, без сомнения, с полного одобрения персидского сатрапа. В центральной части Эгейского бассейна Писистрат также приобрел сильных союзников. На Наксосе он поставил тираном Лигдамида, поручив ему содержание своих заложников-афинян, а Лигдамид около 533 г. помог Поликрату стать тираном Самоса. Кроме того, Писистрат очистил от скверны Делос в соответствии с предсказанием оракула, тем самым надеясь получить репутацию покровителя Делосской амфиктионии. Эти действия, безусловно, способствовали росту афинской торговли. Аттическая керамика поставлялась в новые места на северо-востоке, в Ионию, на Кипр и в Сирию; эвбейский стандарт, которым пользовались Афины, Коринф и Самос, около 550–540 гг. был принят в Потидее, Халкиде и на Делосе, начавших чеканить свои монеты. В Эгейском бассейне Афинам, одному из нескольких соперничающих полисов, персидская экспансия, в сущности, пошла на пользу, так как ослабила многие восточногреческие государства. Но все равно Поликрат Самосский превзошел Писистрата, завоевав несколько островов, в том числе Ренею, которую посвятил Аполлону Делосскому, в то время как Лигдамид уже закладывал основы будущего возвышения Наксоса. Эгина своей силой также превосходила Афины в Эгейском море, поскольку фидонийский стандарт, которого она придерживалась, действовал в Беотии, на большей части Пелопоннеса, на Наксосе, Паросе, Теносе и островах в южной части Эгейского моря. Но Афины имели преимущество, проистекавшее из добрых отношений с Коринфом: их керамика в больших количествах вывозилась на Запад вплоть до Испании. А в качестве «старейшей ионической страны» они служили убежищем для талантливых изгнанников из разграбленных городов Малой Азии.

Положение Гиппия и других сыновей Писистрата, известных как Писистратиды, в 528–510 гг. ухудшалось по мере усиления Спарты и расширения Персидской империи. К 522 г. были свергнуты тираны Наксоса и Самоса, а к 519 г. на Самосе утвердился персидский губернатор, тиран Силосон. В 514/13 г. Персия аннексировала северное побережье Эгейского моря, после чего действия Мегабуза и скифских налетчиков, очевидно, привели к уменьшению торгового потока через Геллеспонт и Босфор. В то время как над головой Писистратидов сгущались тучи, они предприняли рискованный шаг. Мильтиад I и его наследники в Херсонесе были признанными правителями местного племени долонцев. Когда Мильтиад, сын Кимона, около 516 г. унаследовал царство от своего брата, Писистратиды снабдили его небольшим, но хорошо вооруженным войском. С помощью предательства он пленил местных вождей, нанял 500 солдат, захватил Херсонес и отвел несколько мест для поселения афинян. Затем с афинскими силами он отправился завоевывать Лемнос. Но эти попытки – первые из многих – захватить и оккупировать подступы к Черному морю были остановлены персидским наступлением в Европу в 514–513 гг. Примерно в 511 г. Мильтиад удалился из Херсонеса, а многие афинские поселенцы, вероятно, покинули Херсонес и Лемнос еще раньше.

На материке Писистратиды унаследовали дружеские отношения с Фивами, Аргосом, Фессалией, Эретрией и Спартой. Но эти связи оказались непрочными. Платея, небольшой полис в Беотии неподалеку от границы Аттики, под сильным давлением Фив присоединилась к сильной Беотийской лиге. В 519 г., когда спартанские войска действовали в центральной Греции, платейцы призвали Спарту на помощь, но спартанцы посоветовали Платее обратиться к Афинам, которые тут же заключили с ней союз. Цель спартанцев – рассорить Афины и Фивы – была достигнута. Между Афинами и Фивами произошла битва; победоносные Афины расширили границы Платеи и соседних Гисий. В итоге Фивы из друга Писистратидов превратились в их врага. Дельфийский оракул призывал Спарту свергнуть тиранов, к чему она сама стремилась; за советами оракула стояли вожди Алкмеонидов, которые были столь же готовы в 511 г. вернуться в Афины с помощью иностранных сил, как Писистрат – в 546 г. Писистратиды могли надеяться лишь на помощь Аргоса, Фессалии, Платеи и Гисий; в итоге они получили небольшую поддержку от Фессалии.

Писистрат сосредоточил в своих руках все инструменты власти – наемников, оружие, флот, акрополь, исполнительные должности и постоянные источники дохода. Многие его противники погибли при Паллене. Некоторые отправились с Мильтиадом в Херсонес в 556 г.; другие бежали с Алкмеонидами в 546 г. Писистрат посоветовал уцелевшим возвращаться в свои поместья, которые он не конфисковал, а оставил владельцам на условиях их подчинения; в некоторых случаях их сыновья становились заложниками. Вполне возможно, что перед смертью в 528/27 гг. он нашел общий язык с некоторыми афинскими изгнанниками, такими, как филаид Кимон, которые после этого вернулись из эмиграции. Его главной задачей было добиться популярности у рядовых граждан. Поэтому он уважал гражданские законы и принципы государственного устройства страны, даже предстал перед судом Ареопага. Но в его руках находились все тайные нити власти. Он не терпел никаких партий и никакой политики, кроме собственной; он лично выбирал кандидатов на основные должности, и после избрания они проводили его политику и в должный срок становились членами Ареопага.

Простому народу Писистрат покровительствовал, укрепляя этот слой общества. Бедные при нем получали сельскохозяйственные займы, соблюдались права членов гильдий, всем гражданам обеспечивалась полная занятость. Строившиеся на общественный счет дороги, храмы, водопроводы и так далее способствовали блеску режима. Покровительство Писистрата привлекало в Афины художников, особенно из государств, покоренных Персией. Ионийское влияние становится заметно в одежде и в искусстве, а начиная с 535 г. на изящных афинских краснофигурных вазах часто встречаются сцены из ионийской мифологии. Государственные культы – Панафинеи, Дионисии и Элевсинии – отмечались со все большей пышностью, а примерно с 534 г. Дионисии сопровождаются состязаниями на лучшую трагедию. Такими средствами Писистрат усилил привлекательность государственной религии для всех классов общества, в то время как он и его сторонники, по традиции, занимали важнейшие жреческие должности. В юридической сфере Писистрат назначал судей для сельских округов, которые, вероятно, занимались малозначительными делами и, может быть, рассматривали апелляции родовых судов. Благодаря правлению Писистрата Афинское государство стало выдающимся, мирным и процветающим. Он приобрел расположение того класса, который впоследствии стал ведущим, а его правление многими вспоминалось как золотой век, «век Крона».

«Будучи тиранами, – писал Фукидид, – сыновья Писистрата отличались в высшей степени достохвальным поведением и трезвой политикой; они украшали город, успешно воевали и исполняли религиозные обряды». Эта похвала носит не абсолютный, а исключительно относительный характер по сравнению с другими тиранами. В целом сыновья продолжали политику отца. Они опирались на отряды наемников и контролировали источники вооружения. Их финансовые резервы были столь велики, что они снизили прямые налоги, отныне взимая лишь двадцатую часть всей натуральной продукции Аттики. Искусство пользовалось особым вниманием Гиппарха. Он сочинял стихотворения и куплеты, которые вырезались на гермах, то есть мильных камнях, установленных по его приказу по всей Аттике. Вероятно, именно он организовал перевозку в Афины с оккупированного персами Хиоса гомеровских поэм, которые издавна были записаны Гомеридами и хранились ими; при нем декламация этих поэм стала неотъемлемой частью праздника Панафиней. Одного из ономастов Гиппарх назначил записывать оракулы, которые хранились на Акрополе; к своему двору он пригласил поэтов Анакреонта и Симонида. Тираны сохраняли видимость демократической системы, Гиппий был архонтом-эпонимом в 526 г., а его сын Писистрат в 522 г. Младший Писистрат в качестве архонта посвятил алтари двенадцати богам и Аполлону, а Гиппий и Гиппарх в 514 г. провели праздник Панафиней. Писистратиды возвратили из изгнания некоторых представителей ведущих родов, если это уже не сделал их отец. В 525 г. архонтом-эпонимом был Клисфен, вождь Алкмеонидов, а в 524 г. – филаид Мильтиад. Примирение с этими сильными домами, очевидно, оказалось недолговечным, так как вскоре Клисфен снова отправился в ссылку, вернувшись в Дельфы, а в 524 г., когда отец Мильтиада Кимон третий раз подряд победил на скачках в Олимпии, Писистратиды, опасаясь его популярности, организовали его убийство, соучастие в котором очень хорошо скрыли: в 516 г. они отправили Мильтиада захватить Херсонес, а позже – Лемнос, и благодаря его успехам у афинян появилась возможность эмигрировать. Но в 514/13 г. многие колонисты вернулись в Аттику, а потеря других афинских плацдармов в северной части Эгейского бассейна и приток беженцев обострили проблему поддержания порядка в Афинах. Вероятно, именно в это время были наложены ограничения на переселение из деревень в город.

Писистратиды опасались ведущих домов, за счет которых стал тираном их отец, – Алкмеонидов, Этеобутадов и прочих, в том числе и своих родственников Филаидов. Поразителен тот факт, что ни один авторитетный античный автор не приписывал Писистрату и его сыновьям конфискации поместий своих врагов. Напротив, Кимон был возвращен из ссылки, «по достижении примирения вернувшись в свое поместье» (Геродот), которое, очевидно, не было у него отнято. Как и в более поздние времена подвергшиеся остракизму политики не лишались собственности, так и теперь, судя по всему, аристократы, наделенные властью, уважали неотчуждаемый характер семейной собственности и не разрушали поместья своих врагов. Так или иначе, знатные дома и в изгнании сохраняли свое богатство, как и Писистрат, бежав из Афин. Алкмеониды обосновались в Дельфах. Объединившись с другими изгнанниками, они несколько раз пытались вернуться и, в частности, воздвигли крепость неподалеку от границы в Липсидрионе, где к ним присоединились сообщники из Афин. Однако тираны снова вытеснили их из Аттики. В политических клубах города это событие отмечалось застольной песней: «Увы тебе, предатель патриотов Липсидрион! О, как ты погубил героев, стойких в битве и знатных по рождению, которые в тот день доказали свое благородство!» Сторонники этой сильной оппозиции имелись не только в Аттике, но и в других полисах. В частности, Алкмеониды подрядились восстановить храм в Дельфах, благодаря чему вместе с финансовыми выгодами получили расположение жрецов, которые отныне от любого спартанца, обращавшегося к оракулу за советом, требовали свержения Писистратидов.

Между изгнанием из Липсидриона и подрядом на восстановление храма в 514 г. случилось знаменательное событие – убийство Гиппарха на Панафинейском празднике Гармодием и Аристогитоном, которые руководствовались личными, а не политическими мотивами. Два этих «тираноубийцы» впоследствии стали символом свободы для афинского народа, который приписывал свое освобождение именно им, а не коалиции Спарты и аристократов во главе с Алкмеонидами. Тираноубийцам посвящались застольные песни, распевавшиеся противниками знати: «Я сокрою свой меч среди ветвей мирта, подобно Гармодию и Аристогитону, убившим тирана и вернувшим на афинскую землю равноправие».

После убийства Гиппарха Писистратиды казнили многих противников, и их правление стало еще более суровым. Гиппий, понимая неустойчивость своего положения, выдал свою дочь замуж за сына тирана Лампсака, имевшего влияние при персидском дворе. В 511/ 10 г. Спарта, решительная сторонница политики, которую проповедовали Дельфы под влиянием Алкмеонидов, начала войну. Первое спартанское войско попыталось внезапно высадиться на побережье в Фалероне. Но Писистратиды, заранее подготовившись, разгромили спартанцев с помощью тысячи конников из Фессалии. Вторая спартанская армия, возглавлявшаяся царем Клеоменом и получавшая помощь от знатных эмигрантов и их сторонников в Аттике, разбила фессалийскую кавалерию и осадила Писистратидов на Акрополе. Благодаря случайности сыновья Писистратидов попали в плен. В июле 510 г. были приняты условия капитуляции. Писистратидам позволили беспрепятственно отбыть в Сигеон в Троаде. Афины после тридцати шести лет непрерывной тирании получили свободу.

Хотя тираны, вероятно, не конфисковали земли знатных домов и не разрушили родовую систему насильственными действиями или законодательными актами, их продолжительное пребывание у власти сильно повлияло на эволюцию государства. Поскольку большинство знатных домов оказалось в изгнании, их влияние заметно сократилось, и они временно лишились своих прерогатив в государстве. Это способствовало распространению идей о желательности новой системы, а кроме того, тирания резко усилила другой элемент аттического общества – членов гильдий, число которых сильно возросло в результате иммиграции и чье значение увеличилось с ростом процветания и афинской морской торговли. Тираны всегда ставили интересы государства, находившегося в их руках, выше интересов родов, свидетельство чему – постройки, праздники и монеты эпохи тирании. Кроме того, тираны заботились об интересах простого человека – типичного представителя народа (demos), своим личным примером утверждая значение личности как таковой. Таким образом, благодаря просвещенности тиранов и времени, работавшему на реформы, в Афинах в 510 г. возникла тенденция к единству и развитию политических идей, которые отсутствовали в государстве, с 591-го по 546 г. расколотом межпартийной борьбой.

Тирания разожгла амбиции Афин в Эгейском бассейне, где под их властью или влиянием временно оказались Делос, Херсонес, Лемнос и Сигеон, и в центральной Греции, где после победы над Фивами к Афинскому государству были присоединены Платея и Гисии. Возрос также престиж Афин. Они стали крупным центром ионийского искусства, привлекавшим ионийских поэтов. Доставка в Афины поэм Гомера имела политическое значение: этой акцией Афины заявили о себе как о покровителе ионийской поэзии; великий поэт Ионии отныне прославлялся на Панафинейском празднике. Тираны украшали город. Стабильность их режима, разоружение народа и общее процветание способствовали более беззаботному и приятному образу жизни. В эту эпоху, когда права личности вступили в борьбу с групповыми интересами, настал момент для рождения аттической драмы – единственного жанра поэзии, в котором Афины остались непревзойденными.

3. Реформы Клисфена

После освобождения Афин в 510 г. Клеомен вывел войска. Афины, вероятно, присоединились к Спартанскому союзу, власть оказалась в руках аристократов. Те лишили прав многих неафинян по рождению, после чего начали борьбу за политическое верховенство. На первый план выдвинулись два лидера: Исагор, вероятно филаид, родственник Писистратидов и личный друг Клеомена; и Клисфен, вождь Алкмеонидов, объединивший изгнанников и инспирировавший спартанскую интервенцию. Исагор добился популярности в политических клубах и был избран архонтом в 508 г. Клисфен в ответ стал набирать сторонников среди тех, кто находился за рамками родовой системы, обещая им, что законодательно улучшит их положение. Этот класс, значительно усилившийся благодаря политике тиранов, опасался дальнейшего поражения в правах и поэтому поддержал Клисфена, в партию которого уже входили члены рода Алкмеонидов и родственных кланов. Исагор обратился за помощью к Клеомену. Тот отправил в Афины глашатая объявить об изгнании Клисфена и многих других на том основании, что их семейства осквернили себя во время заговора Килона.

Когда Клисфен и его сторонники покинули Афины, прибыл Клеомен с небольшим отрядом. Он изгнал как оскверненных членов 700 домов, которых ему указал Исагор. Клеомен попытался также распустить совет – вероятно, имеется в виду Совет Ареопага – и передать власть узкой олигархии из 300 человек во главе с Исагором. Совет оказал сопротивление. Он поднял народ против Клеомена и Исагора, которые захватили Акрополь и были осаждены там. Через два дня Клеомену с его отрядом и Исагору с некоторыми сторонниками был обещан безопасный проход; остальных схватили и казнили. Возвратив Клисфена и изгнанные дома, афиняне отправили в Персию послов, предлагая заключить союз с целью защиты от спартанских репрессий. Персия потребовала знаков покорности. Послы дали их, но афиняне дезавуировали их действия.

Клисфен тем временем получил полномочия для исполнения своего обещания и провел реформы. Он подверг коренному изменению аттическую избирательную систему. Ранее племенное и географическое деление Аттики находилось в тесном соответствии друг с другом. Одна фратрия владела землей главным образом в одной триттии, а определенные роды во фратрии владели землей, составляющей данную навкрарию в триттии.

Рис. 13. Аттика

Землевладельцами во фратрии являлись лишь члены родов, а не члены гильдий, так как последние были допущены в систему лишь на уровне фратрий и могли не иметь географической привязанности к навкрарии или триттии. Знатный дом, такой, как дом Алкмеонидов, пользовался влиянием как в племенных группах (в роду и фратрии), так и в географических подразделениях (в навкрарии и триттии), в которых располагались его земли. Поскольку четыре филы Аттики были племенными филами, состоявшими из родственных друг другу фратрий, влияние знатного дома простиралось и на племенные единицы, составлявшие государство. Таким образом, знатные дома оказывали давление через систему все более широких групп, как племенных, так и географических, которые были тесно связаны друг с другом и черпали свою силу из племенных элементов, а не из инкорпорированных в эту систему гильдий. Целью Клисфена было уничтожить влияние родов на местных и общих выборах и уравнять положение членов гильдий с членами родов. Этого он добился, разделив Аттику на новые избирательные участки.

За базовую единицу Клисфен принял дем (demos), небольшой район, аналогичный английскому приходу. Многие демы уже существовали; он увеличил их количество, разделив все густонаселенные демы на более мелкие и создав не менее двух новых, что существенно, в самих Афинах. Демов, вероятно, было около 170, то есть в три раза больше, чем прежних навкрарий. В год реформы гражданство получили все жители демов, и каждый гражданин регистрировался как член дема такого-то. Таким образом, члены кланов и члены гильдий были зарегистрированы на равных основаниях; в списке граждан не имелось никаких указаний на то, принадлежит ли этот человек к древнему роду или получил гражданство недавно, благодаря чему члены демов лишились преимущества друг перед другом, а новые условия получения гражданства, возможно, позволили Клисфену восстановить в правах тех, кто этих прав лишился и считался у оппозиции иностранцами или рабами.

Дем перенял у навкрарии ее финансовые, избирательные и религиозные функции. Возглавлял новую единицу демарх, как старую – навкрар, и каждый дем имел собственное народное собрание и свои ритуалы. Чтобы развить в демах дух единства, Клисфен с 507 г. сделал членство в деме передающимся по наследству, а не зависящим от места жительства; так, если семья переезжала куда-либо, она сохраняла членство в деме, в котором жила в 508–507 гг.

Клисфен разделил Аттику на три региона – Афины с прилегающей территорией (asty), прибрежную полосу, заканчивающуюся у Суниона (paralia), и внутреннюю страну (mesogeion) – примерно с одинаковым числом жителей в каждой. Эти регионы представляли в широком плане различные занятия жителей Аттики – ремесла и финансы, рыболовство и горное дело, животноводство и лесоразработки, – но основой их хозяйства было земледелие.

Рис. 14. План Агоры в IV в. до н. э.:

1 – храм Афродиты Урании;

2 – святилище дема и граций;

3 – стоя Герм;

4 – поикильская стоя;

5 – стоя Зевса;

6 – алтарь двенадцати богов;

7 – Эсхара;

8 – Леокорион;

9 – храм Гефеста;

10 – храм Аполлона Патроя;

11 – здание совета;

12 – старое здание совета;

13 – постамент десяти героев-эпонимов

14 – Панафинейская дорога;

15 – Толос;

16 – Стратегион;

17 – юго-западный фонтан;

18 – Тесеон;

19 – Эннеакрунос;

20 – монетный двор

Их границы не совпадали с прежним делением на равнину, побережье и нагорье, старое противопоставление равнины и нагорья сменилось противопоставлением города и провинции. Затем Клисфен объединил демы каждого региона в десять триттий таким образом, что демы одной триттии в большинстве случаев не имели общих границ; в итоге триттия теперь являлась группой несмежных демов, а не единой земельной территорией, как раньше. Далее Клисфен жребием выбрал по одной триттии из каждого региона и объединил три триттии («трети») в одну единицу, филу (phyle). Таким образом он создал десять фил, членство в которых обеспечивалось членством в деме и в клисфеновской триттии, а не членством во фратрии и в географически соответствующей ей старой триттии. Афинский перечень фил в 507 г. состоял из записей типа «NN, член дема X, триттии Y, филы Z»[22], которые не содержали указаний на то, был ли NN членом рода или гильдии.

Каждая фила имела равное представительство в трех регионах Аттики; отныне не было крупных административных единиц, в которых могли сложиться местные влиятельные группировки. Так, если в прошлом в какой-либо навкрарии заправлял знатный дом, то теперь демы, составляющие эту навкрарию, скорее всего, оказывались распределены по нескольким новым филам. Например, нам известно, что представители Эвмолпидов в более поздние времена принадлежали по меньшей мере к десяти демам и нескольким филам. Членство в филе начиная с 507 г. являлось наследственным. Фила имела собственное народное собрание и исполнительные органы, осуществлявшие избирательные, религиозные, финансовые и военные функции. Все десять фил получили наименования в честь героев (arkhegetai), выбранных пифийской жрицей из ста имен, предложенных самими филами. Таким образом, новая система фил получила благословение дельфийского оркакула, а основателями фил стали считаться отобранные из выбранных (klerotoi ek prokriton), причем роль жребия (kleros) на этот раз исполнял голос пифии. Введя новые филы, Клисфен перекроил старые племенные филы и их подразделение на двенадцать племенных фратрий и двенадцать местных триттий.

Работа новой избирательной системы яснее всего видна на примере Совета пятисот. Каждый дем выбирал в этот совет определенное число депутатов, которые должны были иметь возраст старше 30 лет и принадлежать к классу зевгитов или выше; число депутатов устанавливалось в пропорции к населению каждого дема и, следовательно, было различным в разных демах. Из кандидатов, избранных демами, каждая фила по жребию отбирала 50 депутатов. Таким образом, процедура назначения 500 «отобранных из выбранных» депутатов практически исключала возможность для какой-либо группы приобрести влияние в совете. Затем избранные 500 депутатов подвергались проверке, которая включала и вопрос: «Из какого дема?» Проверка проводилась действующим советом под председательством тесмотетов; отвергнутый кандидат не имел права обжалования, и его место доставалось кому-либо из непрошедших по жребию. Назначенные в итоге 500 депутатов приносили клятву «давать советы, наилучшие для государства» и вступали в должность советников в начале нового аттического года. Первый совет приступил к работе в 507 аттическом году, а клятва в той формулировке, в какой она сохранялась столетиями, впервые была произнесена в 503 г. Филы выставляли десять отрядов, которыми командовали таксиархи. В 501 г. десять выбранных народом стратегов, по одному от каждой филы, заняли место полемарха как полевого полководца, оставив ему должность церемониального главнокомандующего, или гегемона. Вероятно, каждая из десяти фил была обязана оснастить определенное количество кораблей для флота[23].

Новая избирательная система предоставила всем афинянам вне зависимости от их знатности и богатства равные права при выборе местных и государственных должностных лиц, включая демархов, военачальников фил и государственных советников. Реформа Клисфена расширила на избирательную сферу принцип равноправия (isonomia), установленный Солоном применительно к личной свободе и судебной процедуре. Афинские граждане отныне были равноправны на выборах и в речах (isonomoi). В противоположность тирании или узкой олигархии (dynasteia) Афинское государство определялось через равенство в правах, в речах и во власти (isonomia, isegoria и isocratia).

Это новшество было более важно, чем любые изменения, которые Клисфен внес в законы государства, так как отныне каждый гражданин мог голосовать как свободный человек, не подвергаясь какому-либо внешнему давлению. При новом государственном устройстве наибольшей властью, как и прежде, обладал Ареопаг. Его членами по-прежнему являлись бывшие архонты, которые все так же избирались всенародно, а не по новой избирательной системе. Ареопаг и избрание архонтов оставались аристократическими по характеру, и в реальности избиратели почти всегда отдавали голоса за аристократов. Совет пятисот перенял функции прежнего солоновского Совета четырехсот. Чтобы обеспечить непрерывность своего функционирования и контроля за текущими государственными делами, совет разделялся по филам на десять комитетов из 50 советников, и каждый комитет по очереди, определяемой жребием, непрерывно заседал в течение десятой доли года (prytaneia). Ежедневно из числа членов комитета (prytaneis) жребием избирался председатель (epistates), а секретарь (grammateus) назначался на весь срок работы притании. Пританы решали, например, нужно ли созывать совет на чрезвычайное заседание; сессия притании проводилась в государственном здании, Толосе, и во время сессии пританы питались за счет государства. Таким путем Клисфен закрепил за советом более важную роль в государстве. Поскольку каждый человек в возрасте от 30 до 60 лет мог лишь дважды избираться в советники и один раз в эпистаты, в течение следующего поколения большая часть граждан получила опыт в административной деятельности и приучилась к ответственности, и благодаря этому народ в целом стал лучше разбираться в государственных делах. Но значение совета действительно возросло лишь в 462 г. Клисфен в основном оставил законы Писистрата в неприкосновенности. Однако он наделил совет полной мерой ответственности, а народное собрание – избирательными правами. Благодаря этим шагам впоследствии стало возможным правление большинства граждан (demokratia).

Клисфен принял и другие законы, о которых нам мало что известно. Возможно, он внес изменения в календарь Солона, чтобы он соответствовал системе сменяющих друг друга пританий, а также, может быть, запретил вторичное избрание в архонты-эпонимы с целью устранить опасность тирании. Некоторые античные авторы считали, что из тех же соображений он ввел обычай остракизма. В древности реформе Клисфена приклеивались разные ярлыки. В 462 г. ее называли аристократической, а в 411 г. – не демократической, но солоновской по духу. Геродоту и Исократу она казалась демократией, причем почти идеального типа. Для беспристрастного наблюдателя клисфеновская реформа представляется весьма сбалансированной, наделившей Ареопаг, высших должностных лиц, совет и народное собрание властью, пропорциональной опыту различных классов государства после длительного периода тирании. Заслуги Клисфена сопоставимы с заслугами Солона – он объединил классы благодаря справедливому распределению власти и создал истинно единое государство, требующее ответственного сотрудничества от каждого гражданина. «Эти законы, – говорит Плутарх, – превосходно обеспечивали единодушие и сохранность государства». Но мысль Клисфена простиралась и в будущее. Он хорошо понимал душу афинского народа. Благодаря избирательной реформе и учреждению совета и пританий он переопределил роль демоса в афинской политике. В то же время он оставил в неприкосновенности религиозную и нравственную структуру общества, на которой в конечном счете держалась солидарность полиса. Четыре племенные филы, двенадцать триттий, фратрии, роды и жрецы продолжали действовать в религиозной, нравственной и социальной жизни общины, способствуя развитию корпоративного духа и преданности государству, которые, находя политическое выражение благодаря либеральным и прогрессивным законам, позволили Афинам Клисфена выступить единым фронтом против Спарты и Персии.

4. Афинские успехи

При Писистратидах Афины приобрели контроль над Элевтерами, Платеей и Гисиями – небольшими государствами на границе Афин и Фив. Не желая вступать в Беотийскую лигу, те предали себя в руки Афин, заключив с ними военный союз и получив некоторые гражданские права, вероятно, ограниченную «изополитию», взаимный обмен рядом гражданских прав. Элевтеры, возможно, были приобретены до 519 г., а Платея и Гисии – в 519 г. Поскольку никто из них не фигурировал в аттической избирательной системе, следовательно, они не входили в равноправную аттическую общину, точно так же как коренные жители Саламина и (позже) Оропа, образовавшие подчиненные общины.

В 506 г. Клеомен организовал согласованное нападение на Афины с трех сторон. Он лично во главе Пелопоннесской коалиции вторгся в Элевсин; беотийская армия захватила Эны и Гисии; армия Халкиды разоряла северную Аттику. Афинская армия сосредоточилась в Элевсине. Когда пелопоннесские войска отступили, афиняне в один день нанесли сокрушительный удар по беотийской армии и армии Халкиды на Эвбее. Беотия и Халкида заплатили выкуп за многочисленных пленных; их оковы и бронзовая колесница были выставлены на Акрополе в память о двойной победе. Афинское мужество было вознаграждено блестящим успехом, и более того, пелопоннесцы не решились возвращаться. Спасение Афин способствовало укреплению Клисфеновой системы и придало афинской армии уверенность в себе. Кроме того, победа привела к дальнейшим завоеваниям. Аннексировав часть территории Халкиды и разместив там гарнизон, Афины создали фланговую угрозу Беотии, оказывая на нее давление с двух сторон. Фивы ответили союзом с Эгиной, которая не объявляла войны, однако разграбила Фалерон и побережье Аттики превосходящими силами флота. Афины, противостоявшие враждебным Беотии, Эгине и Спарте, снова предложили Персии заключить союз. Но когда персы выдвинули условием союза восстановление власти Гиппия, афиняне прервали переговоры. Отныне во взаимоотношениях государств Эгейского бассейна Афины выступали как независимая сила.

На богатейших землях Халкиды Афины выделили небольшие наделы 4 тысячам поселенцев боеспособного возраста (kleroukhoi). Клерухи сохраняли афинское гражданство, платили налоги, голосовали как члены демов и служили в армии. Однако они брали на себя обязательство не продавать и не сдавать в аренду, за исключением особых случаев, свои наделы, так что, в сущности, стали постоянным гарнизоном на Эвбее. Это было необходимо, так как, несомненно, халкидяне подчинялись Афинам и платили дань так же, как беотийцы из покоренного Оропа. Клерухия, таким образом, являлась продолжением Афин, а не отдельным политическим образованием. В первую очередь она представляла собой орудие имперской политики. Кроме того, с помощью создания клерухии можно было решить проблему перенаселенности; например, новую землю могли получить беженцы из Херсонеса и с Лемноса. Тем самым они обеспечивали себе членство в классе зевгитов, а государство получало резерв гоплитского войска. Клерухия на Халкиде была не первой. Эта система, вероятно, первоначально появилась на Саламине, где в течение VI в. и Мегара, и Афины селили клерухов среди коренного населения. Оставаясь неподалеку от родины, тамошние клерухи, естественно, продолжали активно участвовать в делах государства. Условия, на которых клерух получал земельный участок, и его обязательства по военной службе известны по фрагменту надписи, восходящей, вероятно, к периоду Писистратидов или к более позднему. На Саламине из Афин назначался глава местной администрации (архонт), по-видимому регулировавший отношения между клерухами и коренными жителями. В Херонесе и на Лемносе около 516–513 гг., вероятно, создавались колонии, а не клерухии. Зависимое положение покоренных соседей и насаждение клерухий стали первыми признаками имперской политики Афин.

Глава 2

Спартанский союз и смутная эпоха в греческом мире

1. Политика Спарты

Спарта последовательно вела антиперсидскую политику. Она заключала союзы с врагами Персии – Крезом, Амасисом и скифами – и нападала на таких друзей Персии, как тираны Самоса и Афин. Поскольку Персия покровительствовала тиранам в греческих государствах, находившихся под ее контролем, враждебность Спарты к тиранам совпадала с ее враждебностью к Персии. Целью Спарты было остановить персидскую экспансию и укрепить свой союз. Около 524 г. Спарта напала на персидского ставленника, самосского тирана Поликрата, который обладал крупнейшим флотом в восточной части Эгейского моря и собирался помочь Персии при завоевании Египта. Флот Спарты с помощью коринфского флота установил контроль над Эгейским морем. Совместно они свергли тиранов на Наксосе и Тасосе, однако Поликрата даже после месячной осады, происшедшей раньше или позже этих событий, им одолеть не удалось. Хотя активность Спарты на море продолжалась недолго, возможно, она повлияла на решение Камбиза приостановить наступление на Запад. После свержения Поликрата и захвата самосского флота персами около 518 г. Спарта отказала в помощи низвергнутому тирану Меандрию.

В центральной Греции Спарта вела кампании в 519 г., когда платейцы получили совет обратиться за помощью к Афинам, и в 511/10 г., когда были отправлены две экспедиции против проперсидски настроенных Писистратидов; затем в 508-м и 506 гг., в попытках низвергнуть Клисфена и его правительство, в тот момент ведущее переговоры с Персией. Возможно, в 519-м или 510 г. Спарта низложила тирана Фокиды Авлида, а ее победа над фессалийской кавалерией в 510 г. укрепила ее престиж в центральной Греции. К 510 г. в Спартанский союз, по-видимому, входили Беотия, Фокида, Афины и, возможно, Халкида, а спартанское влияние в Дельфах достигло апогея. На Пелопоннесе Спартанский союз доминировал до последнего десятилетия этого века.

За энергичной политикой Спарты стояла Герусия, самый опытный и влиятельный орган в государстве. Эфорам и царям оставалось лишь выполнять ее решения. Однако цари, обладая полной военной властью в походах, могли серьезно влиять на политику во время кампаний. Около 520 г. Анаксандрида сменил Клеомен, амбициозный и сильный царь, чья гениальность граничила с безумием. Его дипломатические способности ярко проявились в 519 г., когда он поссорил Афины и Фивы из-за Платеи, а освобождение Афин в 510 г. он осуществил блестяще в военном отношении и очень тактично в политическом. В 508 г., возможно, именно Клеомен, как друг Исагора, повлиял на решение Герусии вмешаться в афинские дела. Но методы, к которым прибег Клеомен – присылка глашатаев, массовые изгнания, смещение Афинского совета, – оказались в данном случае и глупыми, и безрассудными; Клеомен недооценил афинский свободолюбивый дух и военную ситуацию. В 506 г. Спарта попыталась восстановить свой пошатнувшийся престиж и покорить Афины. Экспедиционными силами, набранными из всех пелопоннесских государств, кроме Аргоса, командовали оба царя – Клеомен и Демарат. Однако Клеомен до вторжения армии в Элевсин хранил цель кампании в секрете. Когда коринфяне узнали, что Клеомен намерен установить тиранию Исагора, они покинули свои позиции в поле. Тогда Демарат тоже вывел свой отряд из строя, его примеру последовали союзные контингенты, и армия в беспорядке отступила. Кого в Спарте сочли виновным, мы не знаем; но отныне закон запрещал обоим царям во время кампании находиться при войске с одинаковыми полномочиями.

Более серьезным для Спарты был раскол в ее союзе. В начале этой и, возможно, более ранних кампаний Спарта, вероятно под предлогом оборонительных мероприятий, призвала к оружию всех своих союзников, не проконсультировавшись с ними. В 506 г. такая процедура привела к неудаче, отчасти вызванной бесцеремонными действиями Клеомена. По-видимому, в 505 г. она была заменена новой, имевшей большое значение. Спарта собрала у себя депутатов от союзных государств, чтобы те выслушали спартанских представителей по политическому вопросу. На этом собрании спартанцы, несомненно, потребовали привести в действие оборонительный союз, поскольку Афины изгнали Клеомена в 508 г. и в 506 г. напали на Беотию и Халкиду; они предложили восстановить в Афинах власть Гиппия. Представитель Коринфа возразил, что это противоречит спартанской освободительной политике, и его единодушно поддержали другие союзники. После этого Спарта не только перестала навязывать такую политику союзу, но и отказалась от нее вместе с Беотией и Эгиной, соединенные силы которых могли бы сокрушить Афины.

На этом собрании была разработана постоянная процедура для Спартанского союза. Отныне политику «Лакедемонян и их союзников» определяли два равноправных и независимых органа: собрание спартиатов, представляющее Лакедемонское государство как главу союза, и совещание союзников, на котором каждое государство было представлено одним или несколькими делегатами и имело один голос. В обоих органах решение большинства было обязательно для всех его членов. Для того чтобы какой-либо политический курс принимался к исполнению всем союзом, за него должны были проголосовать оба органа. Такой механизм оказался практичным и реалистичным. Он держался на двух моментах: без спартанского руководства союз не существовал бы, а без поддержки союзников действия Спарты были бы безрассудством. Подчинившись воле совещания в 505 г., Спарта доказала свою искренность, что обеспечило Спартанскому союзу успех. Более того, перед лицом персидской агрессии Спарта разработала механизм привлечения большинства государств материковой Греции к единой политике по общезначимым вопросам. Так в 505 г. были посеяны семена Общегреческого совещания 481 г.

В последнем десятилетии VI в. восстановилось влияние Аргоса. В Сикионе были запрещены прозвища фил, оскорбительные для Аргоса. В самом Аргосе сгладились последствия поражения 546 г., а отказ Спартанского союза действовать против Афин пробудил аргосские амбиции. Возможно, что Аргосу также обещала поддержку Персия. Около 495 г., когда она была занята подавлением Ионийского восстания, Спарта перехватила инициативу. Убеждением или силой она получила от Сикиона и Эгины корабли с командами и высадила лакедемонскую армию во главе с Клеоменом на аргосском побережье около Тиринфа. В последующей битве у Сепеи погибло 6 тысяч аргивян. Это было самое кровавое и самое решающее сражение во всех войнах между Аргосом и Спартой. Оно закрепило превосходство Спарты, вследствие чего во время Персидских войн Аргос сохранял нейтралитет. Периэки и сервы на некоторое время получили в обезлюдевшем государстве гражданские права, пока их не изгнали выросшие аргосские мальчики. Тиринф, захваченный беглецами, и Микены сбросили власть Аргоса и проявили свою независимость участием в битве при Платее в 479 г.

2. Начало федерализма

Объединение фессалийских сил под властью тага имело скорее военное, а не политическое значение и действовало лишь в военное время. Политическая федерация берет начало в центральной Греции, где номы обладали географическим единством и смешанным населением северо-западного греческого и эолийского происхождения. В Фокиде федеральное государство образовали отдельные полисы и те филы, которые не жили в независимых полисах. Они называли себя фокийцами, совместно участвовали в военных действиях и во второй половине VI в. выпускали единую монету, на которой изображалась голова быка (фото Х1з). Федерация защищала их от соседей, а также от Фессалии. Однако лидером федерального движения стала Беотия. Здесь членами федерации, названной «Беотийцы», стали только полисы. До 550 г. лига выпускала единую монету с изображением щита, который был символом не только обороны, но и религиозного единства, так как связывался с Афиной Итонией, под эгидой которой проходил Панбеотийский праздник в Коронее. Около 550 г. на федеральной монете выбивались буквы BOI – по названию федерации «Boiotoi», – к которым иногда прибавлялось THEBA – указание на значение Фив (Thebes) как административного центра лиги. Кроме федеральной монеты, шесть или семь полисов чеканили собственную монету с эмблемой федерации и первой буквой соответствующего полиса. Все эти монеты, чеканившиеся по фидонийскому стандарту, отражали совместные экономические интересы и благоприятствовали им. В основе Беотийской лиги лежали не только общие религиозные, экономические и политические интересы, но и необходимость сотрудничества для защиты от Фессалии и Афин. Каждый член лиги выставлял войско во главе со своим командиром, который являлся федеральным офицером, носившим звание беотарх. По случаю заключения в 507 г. союза с Халкидой против Афин были выпущены монеты с изображением беотийского щита и халкидского колеса с буквами BOI внутри колеса (фото Х1и).

С самого начала в Беотийской лиге тон задавали Фивы, территорией и населением превосходившие любой другой полис. Первоначально более мелкие соседи Фив, например Скол, входили в Фиванское государство на равных, но незадолго до Персидских войн они стали платить дань Фивам. Отношение Фив к ближайшим соседям не внушало особой уверенности другим государствам Беотии. Например, Орхомен не входил в лигу и чеканил собственную монету; в 519 г. Платея и Гисии предпочли присоединиться к Афинам, чем поддаться давлению Фив и вступить в лигу. Но если Фивы своими амбициями отталкивали потенциальных членов лиги, то они же осуществляли уверенное руководство ею и в конечном счете обеспечили беотийцам господство в Греции. Мера величия Фив оказалась и мерой успеха Беотийской лиги.

На окраинах греческого мира возникали новые государства, объединяя небольшие общины вокруг нового политического центра. Иногда это приводило и к созданию физического центра, например Рекела, основанного Писистратом, и Миркина, основанного Гистиеем, а иногда лишь к установлению политического контроля, какой, например, получил Херсонес над местными греческими поселениями. Подобные государства демонстрировали динамичность и силу греческих идей и греческого руководства, так как многие их обитатели не были греками, однако они влились в небольшие, но сильные государства, способные на территориальное расширение и сопротивление более крупным образованиям, таким, как племенные царства Фракии. В Херсонесе Мильтиад II основал государство Херсонеситы, в котором жило коренное племя долонцев, и были ионийские и эолийские полисы-колонии и колонии, основанные Мильтиадом I. И во главе этого разнородного образования стояли Мильтиад II и его наследники, которых можно считать царями или тиранами в зависимости от точки зрения. Их государство было достаточно сильным, чтобы противостоять соседям; государственные доходы обогащали правителей, которые выигрывали скачки в Олимпии и приобрели политическое влияние в Афинах. Херсонесцы оказывали Мильтиаду II посмертные почести, проводя посвященные ему спортивные состязания и скачки. В этом государстве большинство, вероятно, составляли долонцы, так как именно они пригласили Мильтиада III, сына Кимона, вернуться в Херсонес в 496 г.

3. Острова Эгейского моря и Персия

Пример того, как захватить власть с помощью денег и наемников, показал Писистрат. Лигдамид на Наксосе, Поликрат на Самосе и Мильтиад III в Херсонесе воспользовались теми же средствами, а затем упрочили свое положение, бросив в тюрьму, изгнав или убив влиятельнейших людей государства и конфисковав их собственность. Аристократ Лигдамид сверг существующую олигархию, в период политической борьбы возглавив народную партию и добившись избрания на пост главнокомандующего; с помощью Писистрата он захватил власть и изгнал соперников. Его тирания, длившаяся примерно с 545-го по 524 г., подорвала основу аристократической власти на Наксосе; около 500 г. на острове существовал демократический режим, а богатые аристократы в то время находились в изгнании. Поликрат, утвердившись около 535 г. путем убийства многих граждан из класса гоплитов и с помощью наемников Лигдамида, набрал наемное войско в придачу к тысяче самосских лучников, покорил ряд соседних государств и построил флот, включавший около 100 пентеконтер и 40 трирем. Когда греческие государства на азиатском побережье и Египетское царство были уничтожены персами, флот Поликрата господствовал в восточной части Эгейского моря, набегами и пиратством собирая обильную жатву. Поликрат напал на Милет и разбил лесбосский флот; он находился в хороших отношениях сперва с Египтом, а затем с Персией и сумел отбить нападение Спарты и Коринфа. Подобно Писистрату, он претендовал на роль покровителя ионийцев, посвятив Ренею Аполлону Делосскому, и приглашал к своему двору ионийских поэтов. Он построил знаменитый туннель, в который отвел русло реки, а также мол, защищавший гавань, и завершил постройку храма Геры – все эти три начинания превосходили своей грандиозностью любое другое сооружение в Греции; на этих и других стройках, вероятно, использовался принудительный труд рабов, пленных или свободных граждан.

Поликрат сохранял свою власть жесткими методами. Он убил одного брата и изгнал другого, по имени Силосон. Направив на помощь Камбизу 40 трирем, он набрал их экипажи из недовольных и попросил Камбиза задержать их. Но когда они, вернувшись, напали на него, Поликрат утихомирил самосцев, собрав их жен и детей в амбарах, которые пригрозил сжечь в случае восстания. Его амбиции были безграничны. Во взимодействии с сатрапом Оретом он планировал создать морскую империю, которая включала бы в себя острова и Ионию. Но амбиции же его и погубили. Орет заманил его к своему двору, изувечил и повесил его труп на кресте.

Геродот называл Поликрата «несравенным в своем величии рядом с другими греческими тиранами». Его карьера демонстрирует, на что была способна безжалостная личность, эксплуатируя ресурсы процветающего морского государства. Своими успехами Поликрат в большой степени обязан уничтожению многих конкурентов персами, от рук которых он в конечном счете и погиб. Он наживался на пиратстве, а его жертвы отвечали ему тем же. Его внешняя политика носила деструктивный характер, и он не сумел создать новое государство взамен старого. Изгнав или убив многих самосцев, Поликрат привлекал практически всех подряд – наемников, граждан, иностранцев и рабов, – чтобы создать свое окружение, больше привязанное к своему нанимателю, тирану, чем к государству. Множество самосцев во главе с командами 40 трирем находились в изгнании. Они становились источником беспокойства всюду, где ни оказывались: ограбили Сифнос, путем шантажа завладели сотней талантов, захватили Гидрею на Арголийском полуострове и силой заняли Сидонию в северо-западном Крите. После пяти лет морского пиратства их разбили и обратили в рабство эгиняне совместно с критянами.

С гибелью Поликрата была подорвана и мощь Самоса. Заместитель тирана, Меандрий, провозгласил равноправие (isonomia) и пригласил виднейших самосцев проверить его счета как бывшего казначея Поликрата. Принявшие его приглашение были закованы в цепи, а позже хладнокровно казнены братом Меандрия Ликаретом. В этот момент персидский сатрап передал власть над островом Силосону, изгнанному брату Поликрата; самосцы не оказали никакого сопротивления. Меандрий отбыл, получив дозволение на свободный проезд в Спарту, но оставил брата во главе наемников, чтобы напасть на персов и устроить на острове резню. Его план блестяще удался; но спартанские власти изгнали его из Лаконии. В связи с резней на Самосе и правлением Силосона появилась ехидная поговорка: «Спасибо Силосону, у нас теперь много места». По приказу персидского сатрапа Отана остров был заново заселен освобожденными рабами. Случай Самоса не уникален. Так, Ликарет, около 509 г. назначенный персами тираном Лемноса, уничтожил пеласгийское население острова.

С упорядочением персидского контроля и восстановлением коммерческих связей в последнем десятилетии VI в. в восточную часть Эгейского бассейна, особенно в Милет и на Наксос, вернулось процветание. Милет выиграл сперва от скорого урегулирования отношений с Киром, а позже от арбитража ведущих граждан Пароса, которые ограничили число полноправных милетян крупными и мелкими землевладельцами, тем самым положив конец периоду межпартийной борьбы. Наксос при демократическом режиме занял положение, ранее принадлежавшее Самосу. К концу столетия силы Наксоса и его сателлитов насчитывали 8 тысяч гоплитов и многочисленный флот; остров накопил огромные богатства и владел множеством рабов. Вследствие этого Наксос стал объектом милетских и персидских притязаний. В 500 г. наксосские изгнанники обратились к Аристагору, который являлся тираном Милета; тот заручился поддержкой персидского сатрапа и персидских сил, состоявших из 200 трирем во главе с персом из царской семьи, Мегабатом. В 499 г. милетские и персидские силы попытались внезапно захватить Наксос, но после неудачной осады, продолжавшейся четыре месяца, персы отступили; а Аристагор, не сумев стать персидским губернатором Наксоса, впал у персов в немилость. Поражение персов и опала Аристагора стали одними из факторов, приведших к Ионийскому восстанию.

4. Войны на Западе

На Западе греки сталкивались с возрастающим сопротивлением. Карфагеняне удерживали западную Сицилию, Сардинию и Балеарские острова, а этруски после битвы при Алалии около 535 г. завладели Корсикой. На материке этруски и местные италийские племена в 524 г. напали на Кумы силами, многократно превосходящими защитников численностью, но не качеством. Заняв удачную оборонительную позицию, кумяне сумели нанести тяжелое поражение врагам. В 509 г. Рим, восстав против Этрурии, вступил в союз с Карфагеном, а около 505 г. Кумы совместно с Арикией напали на этрусков в Кампании. На африканском побережье Дорией, брат спартанского царя Клеомена, ок. 514 г. с помощью Феры и Кирены основал колонию Кинипс в Триполитании; но карфагеняне и местные племена совместно изгнали колонистов. Тогда Дорией в 511 г. повел свое войско в Сицилию, руководствуясь советом дельфийского оракула. Он попытался основать колонию в западной Сицилии около горы Эрикс, но финикийцы и сегестяне убили Дориея и большинство его людей. Однако даже успехи Карфагена не побудили греков к объединению. Напротив, как и в случае с Персией, отдельные партии и отдельные государства без колебаний обращались к карфагенянам, этрускам или кампанцам за помощью.

С ростом греческих колоний они становились соседями друг другу, что приводило к столкновению амбиций. Сиракузы около 550 г. разрушили свою дочернюю колонию Камарину; в Италии коалиция Кротона, Сибариса и Метапонтия около 530 г. уничтожила Сирис; в свою очередь, Кротон потерпел тяжелое поражение от Локр и Регия, а около 510 г. разрушил Сибарис, богатейшее государство на Западе, чье общее население достигало, возможно, 500 тысяч человек. Масштаб этих катастроф не повлиял на политику греческих полисов, ведущих борьбу с местными конкурентами. Тревожная ситуация на исходе века привела к всплеску тирании. В Геле около 505 г. власть олигархии сбросил Клеандр, чей брат Гиппократ стал около 498 г. наследным тираном и лишил свободы Наксий, Каллиполь, Занклу и Леонтины. Собрав большое наемное войско и ставя в завоеванных полисах тиранов в качестве губернаторов, он создал первую сухопутную империю среди греческих государств. Его методы были безжалостными. В 493 г., когда самосские изгнанники захватили Занклу, чей тиран Скиф находился в военном походе, Гиппократ признал новую власть и арестовал Скифа; затем он отдал 300 виднейших граждан на казнь самосцам, а оставшееся население Занклы обратил в рабство. Разгромив в битве сиракузян, он восстановил Камарину на территории, отобранной у Сиракуз; сам этот город был спасен лишь благодаря посредничеству Коринфа и Керкиры. Уже став самым могущественным властителем на Западе, около 491 г. Гиппократ погиб в бою с коренными сикелами.

Тем временем на Сицилии и в Италии появились и другие тираны. Эврилеон, один из офицеров Дориея, стал тираном Селинунта около 505 г.; Анаксилай, представитель мессенийской аристократии, захватил власть в Регии около 494 г. и помог самосцам при захвате Занклы. После смерти Гиппократа он изгнал самосцев и заново основал Занклу под названием Мессана, отныне взяв в свои руки контроль над Мессинским проливом. В Кумах тираном около 505 г. стал Аристодем. В союзе с Арикией разгромив этрусков в Кампании, он сумел с помощью своих войск и военнопленных захватить власть и казнил аристократов. Он завоевал популярность у народа, предложив установить равноправие и демократию; но, едва разоружив народ, он укрепил свою власть, пополнив число своих телохранителей за счет освобожденных рабов и варваров-наемников и заручившись поддержкой этрусков. Он предоставил убежище Тарквинию Гордому и захватил римские корабли на том основании, что как наследник Тарквинов он является повелителем Рима. Но вскоре после 490 г. он и его семья были уничтожены изгнанными аристократами, которые с помощью кампанских наемников восстановили олигархический режим. Эти западные тираны напоминали Поликрата и других тиранов Востока. Они действовали насильственными методами, опирались на наемные армии и питали имперские амбиции. По сравнению с ними афинские тираны выглядят очень умеренными людьми.

5. Развитие военного дела

Греческие наемные войска, в прошлом использовавшиеся Египтом, Вавилонией и Лидией, остались без дела, когда Персидская империя достигла средиземноморского побережья. Тогда они предложили свои услуги тиранам и династам, либо независимым, таким, как Поликрат и Мильтиад, либо зависевшим от персидской поддержки, например Гистиею и Ликарету. Греческие наемники принесли на родину точные сведения о персидской пехоте, коннице и осадной тактике. Скифская кампания Дария открыла греческим политикам глаза на значение десантных операций и на масштабы персидской мощи. У Запада им было еще нечему учиться, так как греческий гоплит превосходил италийского солдата. В войнах материковой Греции гоплиты доказали свое превосходство над всеми другими видами войск и превосходство лакедемонского гоплита над всеми противниками. Клеомен добился победы при Сепее около 495 г. благодаря неожиданному нападению, а не в традиционной «правильной» битве, а фокийцы уничтожили фессалийцев в смелой ночной атаке. Таким образом, греческое военное искусство становилось менее формальным и более приспосабливающимся к обстоятельствам. Например, Клеомен продемонстрировал свой стратегический талант, организовав в 506 г. одновременное трехстороннее нападение на Аттику. Условности также соблюдались все слабее. В 506 г. эгиняне начали «необъявленную» войну, а Клеомен сжег аргосские войска в их святилище под Сепеей.

Быстро развивалось искусство фортификации. Мильтиад I около 555 г. построил стену поперек Херсонесского перешейка для защиты от нападений апсинфян, а цитадель Поликрата перед осадой (ок. 524 г.) была окружена рвом и укреплена башнями. Как правило, искусство обороны оказывалось сильнее искусства нападения. Даже после победы под Сепеей около 495 г. спартанцы не смогли захватить Аргосскую цитадель. Персы, преуспевшие в рытье подкопов и строительстве скатов, в 499 г. не сумели одолеть оборону Наксоса; а отступив, они бросили оказавшихся в численном меньшинстве эмигрантов в построенных ими фортах. Стены городов и крепостей, выложенные с обеих сторон каменными плитами и заполненные изнутри мелким камнем, обычно имели в толщину более 6 футов (1,8 м); плиты, не скреплявшиеся никакой известкой, вырубались на древнейший манер с неровными сторонами, а иногда и разной толщины для точного соответствия с соседними блоками. Своей грандиозностью и техническим совершенством греческие крепости приближаются к замкам крестоносцев в Леванте.

На морях соперничество между греками и финикийцами обострилось, когда персидский царь сделал финикийский флот основой своих морских сил. В кораблестроении, если не считать недолгих экспериментов с двухпалубными биремами, на которых два ряда гребцов располагались друг над другом, в 550–500 гг. соперничество привело к созданию трирем (фото IV6). Каждое весло триремы приводилось в действие тремя гребцами; в отличие от 50-весельной пентеконтеры трирема имела 150 и более весел, благодаря чему была более быстроходной и обладала мощным ударом при таране. Но поскольку от строителей триремы требовалось мастерство, а от команды – опыт, в VI в. стандартным греческим военным судном оставалась пентеконтера. Флот Поликрата около 525 г. насчитывал 100 пентеконтер и 40 трирем, а у второстепенных морских держав, таких, как Афины при Писистратидах, имелось лишь несколько трирем. На Востоке в 499 г. финикийцы выставили против Наксоса 200 трирем, а на Западе крупными флотилиями трирем обладали Керкира и сицилийские тираны. Судя по всему, государства, ближайшие к Персии и Карфагену, освоили трирему быстрее, чем полисы материковой Греции.

Число гоплитов у крупнейших военных держав составляло в этот период порядка 10 тысяч, если судить по исключительно тяжелым боевым потерям – 7 тысяч киренских гоплитов в Ливии, 6 тысяч аргивян, погибших у Сепеи, 4 тысячи фессалийцев в Фокиде. Общая численность пехоты, включая легких пехотницев, могла быть и выше; например, итальянские Кумы в 524 г. выставили 13 тысяч пехотинцев и 1800 конников, а Сибарис в 510 г., вероятно, еще больше. Численность гоплитов отражала скорее уровень процветания, нежели общую численность населения. Когда Наксос и его сателлиты находились в зените процветания, они обладали 8-тысячным гоплитским войском и значительным флотом; в более поздние времена Наксос никогда не имел таких сил. Крупная морская держава, такая, как поликратовский Самос в 525 г., для своих 100 пентеконтер и 40 трирем нуждалась примерно в 10 тысячах моряков, в то время как алалийским фокийцам для их 60 пентеконтер требовалось около 4 тысяч человек. Численность граждан Афин в 500 г. достигала 30 тысяч человек, а Спарта из числа своих граждан набрала немногим больше 5 тысяч гоплитов. По сравнению с людскими резервами Персидской империи или даже одной ее сатрапии даже ведущие греческие государства выглядят карликами. Но персидское превосходство было мнимым, ибо греческая гоплитская фаланга с огромным опытом и греческий боевой корабль под умелым командованием представляли собой могучие орудия войны.

Глава 3

Ионийское восстание и персидская экспедиция против Афин и Эретрии

1. Ионийское восстание

Гистией, недовольный своим почетным пленением при персидском дворе, решил инспирировать восстание в Ионии. Он выбрил доверенному рабу голову, вытатуировал на ней приказы и отправил его в Милет. Там его приказы прочитал Аристагор – его зять и заместитель как тиран Милета, только что вернувшийся из неудачной экспедиции против Наксоса. Приказы Гистиея совпадали с желаниями Аристагора, так как тот понял, что его дни в качестве персидского ставленника сочтены. Оба они руководствовались исключительно личными интересами. Гистией надеялся, что Дарий прикажет ему подавить восстание, Аристагор же видел в восстании средство вернуть себе лидирующее положение, а при необходимости и основать свое государство в другом месте.

В Милете Аристагор собрал группу заговорщиков. Один из них, историк Гекатей, принимавший интересы Ионии близко к сердцу, выступал против восстания. Но он посоветовал заговорщикам в случае восстания постараться захватить господство на море. Его совет был весьма здравым. На ионийские материковые государства обрушилась бы вся мощь персидской армии, а пространства для маневра у них не было. Но в случае поддержки эгейских морских держав их соединенные силы превзошли бы персидский флот, главной составляющей которого являлась финикийская эскадра. Успешные действия на море могли бы отрезать войско персов в Европе и предотвратить персидское наступление на материковую Грецию. Возможно, в итоге Дарий даже пошел бы на уступки и признал свободу прибрежных ионийских полисов. Но для ведения столь масштабной морской войны требовались коалиция греческих государств и крупные финансовые ресурсы, а в данном случае греческого единства не предвиделось. Был отвергнут и совет Гекатея использовать на дело освобождения сокровища храма Аполлона в Дидиме.

Заговорщики начали с того, что захватили ионийцев – капитанов кораблей, вернувшихся с Наксоса, и изгнали из ионийских полисов проперсидски настроенных тиранов. Аристагор в Милете провозгласил равноправие (isonomia) в качестве основы государственного устройства; другие вожди последовали его примеру, благодаря чему обеспечили себе народную поддержку. Совместное восстание крошечных ионийских полисов против персидской мощи – замечательный пример героической любви к свободе, которая была одной из характерных примет полисов; ведь пассивность обеспечивала экономическое процветание, а война в таких условиях означала тяжелые людские и материальные потери, причем поражение, скорее всего, привело бы к массовой резне и порабощению.

Зимой 499/98 г. Аристагор отправился в Грецию. Сперва он попытался заручиться поддержкой Спарты – страны, которая требовала от Кира уважать свободу ионийских полисов и недавно получила от скифов предложение о союзе против Персии. Но ему не удалось убедить спартанского царя Клеомена оказать помощь. Согласно Геродоту, Аристагор сделал ошибку, сказав Клеомену, что персидская столица располагается в трех месяцах пути от побережья. В этой версии ясно видна логика спартанского отказа. Клеомен гораздо лучше Агесилая, жившего столетием позже, понимал, что Спарта – в первую очередь военная держава. Ее армия оказалась бы просто распылена на азиатских просторах.

Разочарованный Аристагор отправился на родину всех ионийских государств – в Афины, уже поссорившиеся с Персией после денонсации изъявления покорности, сделанного афинскими послами Дарию в 508/07 г., и отказавшиеся вернуть власть Гиппию около 505 г. Теперь же афинское народное собрание решило отправить в Ионию эскадру из 20 кораблей – значительную часть афинского флота, противостоявшего враждебной Эгине. Это отважное решение ввергло Афины в войну с Персией и обеспечило им популярность у ионийцев. Эретрия, имевшая перед Милетом долг благодарности, отправила на помощь пять трирем.

Освободив изгнанных пеонийцев и дав им вернуться на родину во Фракию, ионийцы больше ничего не предпринимали до прибытия кораблей из Греции. После этого они собрали армию, по морю перебросили ее в Эфес, поднялись по долине Кайстера и неожиданно напали на Сарды. Город, включая и знаменитый храм лидийской богини Кибелы, был сожжен дотла, но персидский гарнизон цитадели под командованием сатрапа Артаферна и горожане-лидийцы отразили нападение. Осенью 498 г. персы, собравшие войска со всей Малой Азии, нанесли под Эфесом тяжелое поражение ионийской армии, которая уже разошлась по зимним квартирам. Действия ионийцев в этой кампании оправданны не со стратегической, а с политической точки зрения, так как сожжение Сард, хотя и усилившее враждебность лидийцев, оказалось чрезвычайно успешным в других отношениях: восстание распространилось на греческие полисы Босфора и Геллеспонта, угрожавшие коммуникациям с персидской армией во Фракии и охранявшие жизненно важные для восставших пути перевозок черноморского зерна, на большинство карийцев, высоко ценившихся как пехотинцы, на дорийский полис Кавн на карийском побережье и на греческие государства на Кипре, осадившие Амат, крупнейший финикийский город на острове.

Рис. 15. Эгейский бассейн

Восстание расширялось. Дарий отправил хитроумного Гистиея на побережье, где его уловки не обманули Артаферна, и приготовил три армии под командованием Дориса, Гимея и Артибия. Тем временем афиняне отозвали свой флот, и Эретрия, вероятно, последовала их примеру. Ионийцы не сумели ни объединить союзников, ни воспользоваться инициативой на море; например, они не пытались сделать Кипр своей передовой базой, чтобы помешать финикийскому флоту войти в Эгейское море. В начале лета 497 г. Дорис и Гимей захватили и разграбили некоторые ионийские города на азиатском побережье. В середине лета армия Артибия и финикийский флот предприняли наступление на Кипр. Здесь их уже поджидал ионийский флот, но он не сумел предотвратить переход врага от Киликии к северному Кипру. Персидская армия напала на Саламин, а финикийский флот, обогнув северо-восточный выступ острова, помог ей. Греки сражались и на суше, и на море. Финикийский флот был побежден, но и кипрская армия оказалась разбита, когда курионское войско и саламинские колесницы перешли на сторону персов. Поражение Кипра стало неизбежно; в начале 496 г. Соли, последняя крепость, капитулировала на пятом месяце осады.

Одновременно с действиями Артибия на Кипре Дорис начал покорение греческих полисов на азиатском побережье Геллеспонта, а Гимей захватил Кий на Пропонтиде. К осени 497 г. Дорис прошел на юг до Карии и разгромил карийцев в двух битвах; во второй участвовали и ионийцы, понеся тяжелые потери. На Геллеспонте Гимей занял район, оставленный Дорисом, и покорил народы Троады. В 496 г. кольцо вокруг ионийского побережья замкнулось: армия, действовавшая из Троады, захватила Киму и Клазомены; но в этот момент карийцы заманили в ловушку армию Дориса во время ночного перехода и уничтожили ее. После этого персидское наступление обратилось на юг, и ионийцы получили передышку. Аристагор, предвидя вероятное поражение восстания, отплыл во Фракию, где был убит около Миркина. Гистией тем временем сбежал от Артаферна. Он тщетно пытался получить командование над милетскими силами, а затем с восемью лесбосскими триремами занялся пиратством в Геллеспонте. Здесь обосновался еще один авантюрист: в 496 г. Мильтиад III, сын Кимона, снова стал тираном Херсонеса.

Для финальной фазы операций в Малой Азии персы привлекли флот из Финикии, Кипра и Египта и начали наступление на Милет, главу восстания. Узнав о персидских приготовлениях, ионийские полисы отправили депутатов (probouloi) на совещание, состоявшееся в Панионии.

Они решили не выставлять армий, а вместо этого поручить оборону Милета его гарнизону и, набрав как можно больше кораблей, расположить флот у Милета рядом с островом Лада. Объединенный флот девяти ионийских государств насчитывал 353 триремы, по большей части предоставленные Хиосом, Милетом, Лесбосом и Самосом. Персидский флот обладал количественным превосходством, но был более разнородным; персидская армия, собравшаяся на милетском побережье, обеспечила ему безопасную стоянку. Пока накапливались силы, персидское командование разослало по ионийским государствам греков-эмигрантов, обещая полное прощение в случае капитуляции, а в случае дальнейшего сопротивления угрожая порабощением и депортацией. Но ионийцы не сдавались. Командование над флотом было поручено фокейцу Дионисию. Он безжаалостно муштровал моряков под жарким солнцем, обучая флот маневрам, подходящим для таранной тактики. Через неделю моряки отказались подчиняться приказам, и по союзному флоту распространилось недовольство. Вскоре после этого персы атаковали. Пока ионийский флот выстраивался в боевые линии, большинство самосских кораблей подняли паруса и бежали; их примеру последовали лесбосские и прочие. Оставшиеся, особенно сотня кораблей с Хиоса, сражались доблестно, но тщетно. Потеряв половину своих судов, хиосцы рассеялись. Дионисий, захватив три вражеских корабля, отправился в финикийские воды, потопил немало торговых кораблей, после чего отплыл на Сицилию. Битва при Ладе, происшедшая летом 495 г., означала конец Ионийского восстания. Милет, блокированный в 494 г., пал после недолгой осады, а карийские города были либо взяты штурмом, либо сдались после переговоров. К лету 493 г. были покорены все греческие города на азиатском побережье к югу от Геллеспонта. Гистией после неудачного нападения на Тасос был захвачен в ходе набега на персидскую територию. Артаферн посадил вдохновителя восстания на кол, а его голову отослал Дарию.

2. Последствия восстания

Причинами поражения восстания стали военная мощь Персии и то мастерство, с которым действовали ее армии, смыкая кольцо вокруг Милета. Финикийский флот, который в одиночку, вероятно, пал бы жертвой ионийского флота, всегда мог рассчитывать на подмогу крупных сухопутных сил; первоочередное значение придавалось захвату Кипра как передовой военно-морской базы. Ионийцы показали себя превосходными бойцами; их вожди в целом проявили стойкость и уважали свои обязательства по отношению к союзникам на Кипре и в Карии. Но им не хватало умелого руководства и дисциплины. В частности, после сожжения Сард они упустили инициативу. Им не удалось наладить взаимодействие с греческими полисами на Босфоре и Геллеспонте перед решающими битвами у Саламина на Кипре и у острова Лада. Правда, предпринимались попытки создать единое командование для самих ионийских полисов. Первую кампанию вел Аристагор, но он не вызывал доверия. Перед битвой у Лады командование флотом было поручено Дионисию, но это назначение запоздало. Стратегическое руководство осуществляли депутаты от ионийских государств, собравшиеся в Панионийском святилище, и, возможно, отсутствие единоначалия и послужило причиной сверхосторожной политики, позволившей персидскому командованию диктовать ход войны.

Однако не следует недооценивать уровень единства, достигнутый суверенными ионийскими полисами. Ионийцы создали единое политическое образование, закалившееся в условиях войны. Союзные государства передавали корабли, людей и, возможно, денежные средства в распоряжение совместного совета ионийцев (to koinon ton Ionon). Представлять свои взгляды на совете они доверяли депутатам (probouloi), а командование своими армиями – военачальникам (strategoi), выполнявшим распоряжения совета. Решения, принимавшиеся в совете большинством голосов, являлись обязательными для всех его членов, и ни одно государство не переметнулось на сторону персов вплоть до поражения при Ладе. Как политическая единица ионийцы оставили по себе память в виде монет из электрона, чеканившихся по лидийско-милетскому стандарту для финансирования военных действий, и подали блестящий пример полисам материковой Греции.

Персы наказали восставших подданных, грабя и сжигая их города и храмы и отсылая отобранных мальчиков и девочек в качестве евнухов и прислужниц ко двору Дария. Милету была уготована более суровая кара. Многих мужчин убили, женщин и детей обратили в рабство, а уцелевших переселили на побережье Персидского залива. Невредим остался лишь Самос благодаря тому, что почти вся самосская эскадра дезертировала из-под Лады, а проперсидски настроенный тиран Эак прекратил сопротивление и сдался; лояльные же самосцы, в основном из числа зажиточных граждан, уже отплыли на Сицилию по приглашению Занклы. Когда репрессии закончились, персы предприняли разумные шаги к урегулированию ситуации. Представителей ионийских полисов призвали по двору Артаферна и заставили подписать договоры о взаимном ненападении; все споры между полисами отныне рассматривал специальный суд. Ресурсы полисов подверглись ревизии, и на них наложили новую дань примерно в тех же размерах, что и до восстания. Летом 492 г. персы отказались от своей политики поддержки тиранов, и вместо них в полисах была установлена демократия.

Во время замирения Ионии персидские войска и финикийский флот покорили острова у азиатского побережья и греческие полисы в районе Херсонеса, Пропонтиды и Босфора. В 493 г. при приближении финикийского флота бежал Мильтиад; во время своей недолгой тирании в Херсонесе он чеканил монету (фото Х!л) с изображением милетского льва, тем самым выражая свое сочувствие лидеру Ионийского восстания. Дарий назначил на 492 г. нового командующего, своего зятя Мардония, предоставив в его распоряжение крупные военные и морские силы. Его непосредственной задачей было восстановление сатрапии в Европе. Единственной морской державой на пути персов был Тасос, который после нападения Гистиея в 494 г. все свои избыточные доходы от золотых рудников тратил на строительство кораблей. Тасосцы покорились без сопротивления, и персидский флот в 492 г. направился к Аканфу. Но у отвесных утесов горы Афон флот постигла катастрофа: свирепый северный ветер бросал корабли и людей на скалы, и уцелевших было слишком мало для наступления. Одновременно фракийское племя бригов ночью успешно атаковало персидскую армию. Однако Мардоний не пал духом. Он покорил бригов и установил власть Персии над всеми прибрежными народами до Македонии включительно. Выполнив поставленную задачу, в 491 г. он вывел свои главные силы в Азию.

Опираясь на европейскую сатрапию, Дарий приготовился к наступлению на Грецию. Первым этапом наступления должно было стать наказание Афин и Эретрии за участие в Ионийском восстании. Летом 491 г. Дарий приказал своим подданным на средиземноморском побережье оснастить военный флот и подготовить транспортные суда для пехоты и кавалерии. Командовать экспедиционными силами он назначил Датиса и Артаферна, сына сатрапа Атраферна. Для успешного вторжения с моря необходимо было нейтрализовать флоты как можно большего числа греческих полисов. Тасосцам приказали разобрать свои укрепления и отправить флот к Абдере на фракийском побережье, что они и сделали незамедлительно. Во все государства Эгейского моря и материковой Греции были разосланы царские послы с требованием «земли и воды», то есть символов покорности. Требованиям подчинились многие государства, в том числе островные, и, что существенно, сильная морская держава Эгина, находившаяся в состоянии войны с Афинами. Летом 491 г. Афинам и Эретрии стало ясно, что персидский флот, усилившийся за счет новых союзников в Эгейском море, на следующий год нападет на них, оставшихся в одиночестве.

3. Ситуация в Греции

В 498 г. афиняне поддержали Ионийское восстание, их войска участвовали в сожжении Сард. Последующий отвод войск, какие бы причины его ни вызвали, означал резкий поворот в афинской политике. Архонтом-эпонимом в 496/95 г. был Гиппарх; возможно, он находился в родстве с семейством Писистратидов, пользовавшихся расположением при дворе Дария, и его избрание могло быть вызвано желанием помириться с Персией. После падения Милета летом 494 г. афиняне были потрясены судьбой своих собратьев-ионийцев, которая стала темой трагедии, написанной Фринихом и поставленной на Дионисиях, вероятно, в 493 г.; эта трагедия настолько потрясла аудиторию, что была запрещена, а на автора наложили штраф. Летом 493 г. из Херсонеса вернулся Мильтиад. Враги привлекли его к суду. Непосредственным поводом для обвинения являлась его тирания в Херсонесе, но на политическом судилище такого рода немаловажную роль играли и его враждебность к Персии, и поддержка Ионийского восстания. Его полное оправдание стало триумфом противников Персии. Архонтом-эпонимом в 493/92 г. был Фемистокл. Находясь в должности, он начал укрепление Пирея, три естественные гавани которого представляли собой куда лучшую морскую базу, чем открытый рейд у Фалерона. Настойчиво проводимая Фемистоклом политика усиления флота имела большое значение для будущего Афин; в данный же момент она укрепила государство в войне с Эгиной и подготовила его для возможной войны с Персией. Дошедшей до нас обрывочной информации недостаточно, чтобы получить полное представление об афинской внутриполитической ситуации в это десятилетие, но вполне ясно, что, хотя в течение Ионийского восстания политика в отношении Персии была неуверенной, афинский народ был полон решимости ответить на персидскую угрозу не смирением, а войной.

Наследие предыдущего десятилетия осложнило отношения Афин с другими государствами материковой Греции. Беотийские полисы, особенно Фивы, проявляли враждебность. На Эвбее благодаря клерухии в Халкиде Афины имели сильную позицию, но слабую популярность; Эретрия была союзником лишь вследствие участия в Ионийском восстании, а не по своему выбору. Эгина являлась непримиримым врагом Афин, и, хотя после 505 г. крупных операций, вероятно, не проводилось, угли «необъявленной» войны все еще тлели, подпитываемые ненавистью, и в любой момент могли вспыхнуть снова. Спарта и ее энергичный царь Клеомен чувствовали себя оскорбленными после освобождения Афин из-под власти тиранов и с неприязнью взирали на новое государственное устройство Афин. Тем не менее персидская угроза содействовала сближению Афин и Спарты, невзирая на их различия в традициях и мировоззрении. Еще с 546 г. Спарта после довательно и непримиримо противостояла Персии. Возраставшая в последние годы опасность лишь укрепила ее решимость, а прибытие персидских послов в Грецию угрожало ее положению как вождя Спартанского союза. Летом 491 г., когда Эгина признала владычество Дария и фактически вышла из Спартанского союза (поскольку служить двум господам было невозможно), Афины немедленно призвали Спарту защитить греческую свободу. Спарта ответила достойно. Клеомен отправился на Эгину арестовать вождей правящей олигархии, ответственных за акт предательства; получив отпор, он и Леотихид снова напали на остров, вероятно в сентябре, арестовали десятерых эгинских вождей и доставили их в афинскую тюрьму. Эти решительные действия не только укрепили Афины и на некоторое время нейтрализовали Эгину. Они также восстановили контроль Спарты над ее союзом и послужили серьезным предупреждением другим государствам в то время, когда в Греции активно действовали персидские агенты.

Тем временем в Спарте разразился серьезный государственный кризис. Два царя, Клеомен и Демарат, находились на ножах еще со времени неудачного вторжения в Аттику в 506 г. Старинный закон, требовавший во время заграничной кампании присутствия обоих царей при войске как равноправных командующих, был в тот момент отменен, но взаимная враждебность царей разрушала другие государственные институты. В Герусии и народном собрании сторонники обоих царей выдвигали противоположные требования по важным политическим вопросам; например, Демарат находился в оппозиции Клеомену по эгинской проблеме и вообще по вопросу отношений с Персией. Этот раскол препятствовал даже исполнению принятых решений. Когда Клеомен в одиночку отправился на Эгину, ему дали отпор на внешне законном основании, что дипломатическое вмешательство имеет силу лишь в присутствии обоих царей. Спарте необходимо было разрешить этот внутренний кризис как можно скорее, пока очередное фиаско не подорвало ее антиперсидскую политику. Вернувшись с Эгины, Клеомен стал подстрекать Леотихида, которого поддерживал как претендента на престол, привлечь Демарата к суду на том основании, что он незаконнорожденный и не имеет права занимать царский трон. Поскольку в самой Спарте страсти накалились, по предложению Клеомена дело было передано на рассмотрение дельфийского оракула. К тому времени когда священные послы добрались до оракула, Клеомен, действуя через своего сторонника в Дельфах, уже внушил пифии желаемое решение. Демарат был объявлен незаконнорожденным и немедленно смещен. Клеомен и Леотихид, ставший царем вместо Демарата, отправились на Эгину и выполнили свою миссию. Но впоследствии тайные махинации Клеомена в Дельфах всплыли наружу. Он был вынужден бежать в Фессалию, а оттуда перебрался в Аркадию, где начал сколачивать коалицию аркадских племен против Спарты. Тогда спартанское правительство пригласило его вернуться, и он снова стал царем, по-видимому в ноябре 491 г. Но его мозг не выдержал напряжения. Помещенный под надзор собственной семьи, он убедил стража дать ему нож и зарезался. Престол унаследовал его брат Леонид.

Позор Клеомена бросил тень на репутацию Леотихида и на политику сопротивления Персии, которую осуществляли Леотихид и Клеомен. Как только стало известно о смерти Клеомена, эгиняне отправили в Спарту послов с жалобой на Леотихида за арест десятерых вождей.

Леотихид предстал перед судом, получил выговор и был отправлен с эгинскими послами требовать освобождения арестованных. Афиняне, воспользовавшись тем же аргументом, к которому недавно прибегли эгиняне, отказались выдавать заключенных лишь одному из двух царей. Леотихид вернулся в Спарту доложить о своей неудаче и унижении. Но как бы ни была запятнана его репутация, большинство в Спарте выступали за сопротивление Персии. В июле 490 г. Демарат бежал, спасаясь от насмешек Леотихида во время государственного праздника, и в итоге нашел пристанище при дворе Дария. Таким образом Леотихид продолжил просвещенную политику Клеомена.

Когда Леотихид возвращался из Афин, эгиняне сделали неверный шаг. В честь Посейдона на мысе Сунион проводилось торжество. Эгиняне устроили засаду на священное судно и похитили нескольких видных афинян. Такое вопиющее нарушение международных норм побудило Афины действовать в уверенности, что Спарта не выступит на защиту Эгины. Инспирировав неудачное восстание демократической партии на Эгине, Афины наняли у Коринфа 20 кораблей по номинальной стоимости и, имея теперь 70 кораблей, нанесли Эгине поражение на море. Боевые действия продолжились на острове; в их ходе афиняне взяли верх над добровольцами из Аргоса, уже перешедшего на сторону персов. Весной или в начале лета 490 г., потеряв четыре корабля в морском сражении, афиняне очистили остров. Эта фаза «необъявленной» войны, проходившая в канун персидского вторжения, благотворно подействовала на афинян, укрепив их воинский дух. Эгина же поостереглась предоставлять свой флот и гавань в распоряжение Персии. Кроме того, Афины завоевали неприкрытую симпатию Коринфа и Спарты. Неизвестные вожди Афинского государства в 491/90 г. проявили себя людьми рассудительными, храбрыми и решительными.

4. Поход на Эретрию и Афины

Экспедиционные силы под командованием Датиса и Артаферна отплыли от киликийского побережья в начале лета 490 г. Флот состоял из эскадр, предоставленных покоренными народами, в том числе ионийцами и эолийцами; хотя кораблей было не 600, как принято считать вслед за Геродотом, который приводит эту цифру не только в данном случае, но и при описании нападений Персии на скифов и Милет, все же их вполне хватало для конвоирования транспортов с пехотой и кавалерией и для численного превосходства над объединенным флотом Афин и Эретрии. Армия, согласно Геродоту, была «многочисленной и хорошо оснащенной». Она представляла собой элиту кавалерии и пехоты, набранной из материковых народов империи и закаленной тренировками и опытом. Геродот не сообщает о ее численности, авторы позднейших времен называют фантастические цифры; но транспортные возможности, по-видимому, ограничивали число бойцов в самом крайнем случае 25 тысячами. Экспедицию сопровождал Гиппий, вождь Писистратидов, рассчитывавший на сторонников в Афинах и Аттике.

В намерения Дария в первую очередь входили установление контроля над Кикладами и наказание Афин и Эретрии за участие в Ионийском восстании. Но в конечном счете речь шла о требовании «земли и воды», то есть о покорении и аннексии материковой Греции, поскольку без такой аннексии власть Персии над Фракией, Македонией, Кикладами и даже греческими полисами в Малой Азии не могла считаться надежной. В завоевательных планах Дария экспедиции Датиса и Артаферна отводилось важное место. Ее успех должен был ослабить волю к сопротивлению и подать пример тем государствам и партиям, которые уже склонялись к подчинению. Итог экспедиции должен был определить судьбу не только Афин и Эретрии, но и всего греческого мира.

Персидские силы триумфально пересекли Эгейское море от Самоса до Эвбеи. По пути был наказан Наксос, столь доблестно защищавшийся в 499 г.: персы сожгли город и храмы и депортировали всех, кто не скрылся в горах. На других островах персы призывали мужчин на военную службу и брали детей в заложники. На Делосе Датис принес дары на алтарь Аполлона и призвал делосцев вернуться из своего убежища на Теносе; он надеялся расположить к себе тех островитян, которые уже подчинились Персии, проявив уважение к их религии. Оказавшись у южной оконечности Эвбеи, персы потребовали солдат и заложников от Кариста. Каристийцы мужественно отказались, но подчинились, когда персы разграбили их землю и осадили город. Пока персидский флот стоял у входа в Эвбейский пролив между Эретрией и Афинами, эретрийцы воспользовались этой задержкой и призвали Афины на помощь. Афины немедленно приказали своим 4 тысячам клерухам в Халкиде явиться на подмогу Эретрии. Но граждане Эретрии раскололись надвое: одни стояли за сопротивление, другие за подчинение, и по совету эретрийского вождя клерухи переправились в Аттику. Затем персидский флот встал на якорь у побережья Эретрии и без помех высадил пехоту и кавалерию. Эретрийцы решили обороняться. Шесть дней они отбивали свирепые атаки, а на седьмой город пал благодаря предательству. Его храмы были ограблены и сожжены, а население в соответствии с приказом Дария депортировано.

Через несколько дней персидский флот направился к Аттике. Возможно, афиняне ожидали, что он идет к Фалеронскому заливу, но персидские командиры понимали, как трудно высадиться с небольших судов на открытый берег, защищаемый флотом и войсками. Поэтому персы, не встретив сопротивления, высадились в Марафонском заливе, находившемся неподалеку от их базы на Эвбее и окруженном равниной, превосходно подходящией для действий конницы. Не исключено, что такое решение было принято под влиянием Гиппия, который когда-то разбил спартанцев, высадившихся в Фалероне, а его отец в 546 г. захватил Афины, высадившись в Марафоне. Персы решили, что, если афинская армия выступит из города, на равнине ее встретит кавалерия. Однако если афиняне предпочтут оборонять город по примеру Эретрии – а персидское командование могло этого ожидать, – то персидская армия перейдет по суше к Афинам, а флот, лишенный необходимости заботиться о транспортах, сможет обогнуть мыс Сунион и вступить в сражение с любыми военно-морскими силами, которые ожидали бы его в Сароническом заливе. Афинское народное собрание немедленно приняло решение выступить к Марафону. Одновременно в Спарту был отправлен гонец Филиппид. Преодолев около 140 миль, он на следующий же день доставил призыв о помощи. Однако спартанцы справляли праздник Аполлона Карниоса, а священный закон запрещал вести военные действия до полнолуния, до которого оставалось шесть дней. Спартанцы ответили, что по истечении этого срока они выступят из Лаконии, но не раньше.

Афинская армия, спустившись с отрогов горы Пентелик на Марафонскую равнину, увидела персидский флот у берега и персидское войско, вставшее лагерем вдоль берега, – его позиции с юга прикрывало болото, а с севера – ложе ручья, пересохшего в течение засушливого сентября. На равнине господствовала многочисленная персидская конница.

Рис. 16. План Марафона

В ее присутствии даже самая стойкая пехота не имела никаких шансов пересечь равнину, так как ее фланги и тыл немедленно оказались бы под ударами многочисленных персидских эскадронов. Персидские пехотинцы уже выстроились к бою. Длина их рядов подчеркивала их численное превосходство, к тому же их прикрывали многочисленные опытные лучники. Афиняне встали лагерем на самых нижних предгорьях, на земле, посвященной Гераклу, где изрезанный рельеф служил защитой от персидской конницы. Афинское войско насчитывало около 10 тысяч гоплитов, запасшихся всем необходимым; новые припасы могли доставить легковооруженные пехотинцы. Конницы, лучников и пехотинцев-застрельщиков при армии не было, так как в этих родах войск персы, безусловно, превосходили афинян. Таким образом, афинская армия представляла собой всего лишь ударный корпус тяжеловооруженной пехоты. Афинскому командованию осталось решить, когда и как нанести удар.

Однако у афинян не было главного военачальника. Решение принимали десять стратегов, собиравшихся на совет. В данном случае мнения полководцев разделились поровну. Пятеро желали обождать, вероятно, на том основании, что персы имеют численное превосходство, а через некоторое время на помощь могут прийти спартанцы; более того, поле боя выбрано персами, и победа над персидской конницей сомнительна. Остальные пятеро выступали за немедленное сражение. Их возглавлял Мильтиад, который и предложил в афинском народном собрании выступить к Марафону. Он хорошо ознакомился с персидской армией во время Скифской кампании, а позже и во время двух своих правлений в Херсонесе и являлся решительной и сильной личностью. Среди его сторонников был Аристид, уважаемый за мужество и честность. При невозможности прийти к единому мнению стратеги договорились призвать полемарха Каллимаха, который, конечно, не присутствовал при этом совещании, и, как в старые времена, передать решение на его суд. Мильтиад перехватил Каллимаха и склонил его на свою сторону. Тот высказался за немедленное сражение. Оперативное командование стратеги осуществляли по очереди, сменяясь ежедневно. В свой день Аристид уступил командование Мильтиаду, и так же поступили три других поддерживавших его стратега. Таким образом, Мильтиад, по сути, стал верховным командующим, хотя оперативное командование мог осуществлять лишь пять дней из десяти. Он стал выжидать, надеясь на ошибку персидской кавалерии или какой-либо другой шанс. Возможность для удачной атаки представилась как раз в тот день, когда он командовал. К этому моменту на помощь афинянам прибыли все силы платейцев – разнородное войско общей численностью примерно в тысячу бойцов.

Персы все это время не двигались с места. Они могли себе это позволить, поскольку припасы легко было переправить с Эвбеи, а лошади по ночам отводили на водопой и пастбище в северной части равнины с болотистыми лугами и обильными родниками. Днем же конница, пехота и лучники были готовы отразить любое нападение решительных греков на позициях, благоприятствующих персам. Пока они бездействовали, греки постепенно приближались к персам, валя деревья и строя на равнине частоколы, и в итоге оказались менее чем в миле от их рядов. Однажды перед рассветом ионийцы, служившие в персидской армии, подошли к частоколу и передали афинянам сообщение: «Конница ушла».

Мильтиад действовал незамедлительно. Греческая армия расположилась на ночь в боевом порядке – афиняне справа и в центре, платейцы слева. Когда войско собралось, Мильтиад растянул строй, чтобы он равнялся по длине персидскому строю, и укрепил оба фланга дополнительными шеренгами, тем самым ослабив центр. Каллимах принес богам жертвы. Знамения были благоприятными. С рассветом греки начали стремительное наступление. Оказавшись в пределах досягаемости персидских стрел, они ускорили шаг и врезались в персидскую пехоту. Более глубокий строй на флангах, имеющий лучшие доспехи и более длинные копья, чем у персов, смял противника. В центре персы прорвали тонкую линию греков и начали преследование, однако греческие фланги развернулись и ударили по центру персов с тыла. В последующей рукопашной персидская конница была лишена возможности вмешаться в сражение. Битва продолжалась долго, но, в конце концов, персы бежали в сторону болот, преследуемые по пятам греками. Потеряв семь кораблей, персидский флот взял на борт остатки войска и вышел в море. Там персы забрали пленных эретрийцев, которых содержали на острове Эгилия, и направились на юг, к мысу Сунион и Афинам.

Когда персидский флот отошел от берега, афиняне с поля битвы заметили, что кто-то подает персам сигнал щитом, отражающим солнечные лучи. Такой сигнал означал измену в Афинах. Оставив часть сил охранять воинскую добычу, Мильтиад форсированным маршем привел свое войско в Афины[24]. Прибыв на Фалеронский рейд, персы увидели, что афинская армия уже расположилась в святилище Геракла в Киносарге вне городских стен. Внезапный десант был невозможен. Персидский флот некоторое время оставался в море, а затем отбыл в Азию. На следующий день прибыл 2-тысячный авангард лакедемонской армии; он прошел около 140 миль за три дня, выступив из Спарты сразу после полнолуния. Дойдя до Марафона, спартанцы осмотрели поле боя. Они увидели мертвых – 192 афинянина и 6400 персов – и взяли на заметку короткие копья и плетеные щиты персидских пехотинцев, облаченных не в бронзовые шлемы, доспехи и наголенники, подобно греческим гоплитам, а в колпаки, рубахи (иногда защищенные железными чешуйками) и узкие штаны. Ознакомились они также с рельефом местности и с тактикой Мильтиада. Затем они вернулись в Афины, поздравили афинскую армию с успехом и отправились обратно в Лаконию. Ни один из античных авторов не подвергал сомнению их искренность в соблюдении религиозных предписаний, не позволившую им участвовать в битве.

Исследователь сражений древности постоянно сталкивается с неразрешимыми загадками, и Марафонское сражение – не исключение. Например, ни один источник не объясняет, почему ушла персидская конница, а ведь только это позволило афинской пехоте пересечь равнину. Один автор заявляет, что вместе с конницей отсутствовал и Датис, а другой – что он участвовал в битве, по-видимому, уже под конец, когда сражение было проиграно[25]. Но того, что нам известно, достаточно, чтобы оценить блестящее командование Мильтиада на каждом этапе: его решение выступить к Марафону, намерение атаковать, точный выбор момента для атаки и построение армии на поле боя. То, как пехота атаковала, не разрывая строя, и как развернулись ее фланги, придя на помощь центру, свидетельствует о высочайшем мастерстве и дисциплине афинских гоплитов. Победа над более многочисленным врагом в рукопашной схватке одержана благодаря их храбрости, искусному владению оружием и надежным доспехам. В момент, решавший судьбу Афин, в их распоряжении оказались самый умелый полководец и самое способное войско за всю историю города.

Поражение персов под Марафоном, подобно разгрому испанской Непобедимой армады, нашло отражение в искусстве. Роспись в Поикильской Стое, или Расписном портике, представляла три этапа битвы: стремительную атаку платейцев и афинян, первую рукопашную схватку, когда враг в беспорядке бежал в сторону болот, и, наконец, как греки преграждают путь персам, пытающимся спастись на финикийских кораблях. Отдельные портреты изображали греков: Каллимаха, павшего в битве; Мильтиада, приветствующего своих бойцов; Кинегира, которому отрубили руку, когда он схватился за корму вражеского судна; Эпизела, потерявшего в битве зрение; драматурга Эсхила, а также и персов Датиса и Артаферна. Однако почетные места занимали боги и герои, которые якобы лично присутствовали на поле боя: Марафон, Тесей, Афина и Геракл[26].

Марафонская победа не предотвратила персидское вторжение в Грецию, но она укрепила воинский дух афинян, продемонстрировала спартанцам, каким образом греческая пехота может одолеть персидскую, и воодушевила другие греческие государства на сопротивление. Все эти три условия были необходимы для будущего спасения Греции. В этом смысле Марафонское сражение явилось одним из поворотных пунктов всемирной истории.

Пленников с Наксоса и из Эретрии персы привезли с собой. Дарий поселил эретрийцев около Суз, где они сохранили свой язык и обычаи. Получив от своих полководцев сообщение о поражении под Марафоном, он пришел к выводу, что Грецию невозможно завоевать нападением с моря, и стал готовить полномасштабное вторжение одновременно по суше и по морю. С этой целью Дарий разослал во все концы империи приказы о подготовке конницы, пехоты и моряков, о строительстве военных и транспортных кораблей и о создании запасов. Планирование и подготовка заняли три года, однако вторжение пришлось отложить, так как в 487 г. в Египте началось восстание. Дарий собирался использовать накопленные силы и против Греции, и против Египта, но на следующий год умер[27]. Ему наследовал Ксеркс, которого Писистратиды заклинали не откладывать вторжение, а Алевады в Фессалии обещали ему поддержку. Однако сперва он занялся Египтом и в 485 г. покончил с восстанием. На следующий год Ксеркс стал готовиться к вторжению в Грецию. Он уже владел многими греческими островами и всем северным побережьем Эгейского моря, по которому намечался маршрут его армии. Памятуя о гибели флота у горы Афон в 492 г., персы в 483–481 гг. прорыли через перешеек канал шириной почти в полторы мили, поднимавшийся в самой высшей точке примерно на 50 футов (16 м) над уровнем моря. На строительстве канала использовался принудительный труд, защиту стройки со стороны моря обеспечивал персидский флот, действовавший со своей базы в Элее. Приготовления Ксеркса встревожили всю Грецию.

Глава 4

Вторжение Ксеркса в Грецию

1. Военно-морские и политические приготовления Афин

По-видимому, в 489 г. Мильтиад получил командование над афинским флотом, насчитывавшим 70 кораблей и действовавшим в Кикладах. Эти острова лежали на пути Датиса и Артаферна от Самоса к Эвбее; большинство из них покорилось Персии и волей-неволей участвовало в нападении на Карист, Эретрию и Афины. Несомненно, афинское народное собрание намеревалось наказать «коллаборационистов», возможно наложив на них штрафы, и лишить Персию морских баз в центре Эгейского моря. Парос, после падения его соседа Наксоса ставший богатейшим и самым сильным из Кикладских островов, оказал сопротивление и был осажден. Мильтиад предложил мир в обмен на уплату 100 талантов, но паросцы отказались. На двадцать шестой день Мильтиад снял осаду и отступил к Афинам. Там его предали суду и признали виновным. Вскоре он умер от последствий раны, полученной на Паросе. Вполне вероятно, что именно Мильтиад был проводником энергичной политики, направленной на закрепление марафонской победы, несмотря на то что персидский флот не пострадал и все так же господствовал в Эгейском море. Во всяком случае, после его смерти Афины отказались от такой политики, отдав инициативу персам.

Суд над Мильтиадом носил политический характер. В Афинах борьба за политическую власть велась не между организованными партиями, имеющими конкретные программы, как в современном государстве, а между отдельными лидерами, чье отношение друг к другу могло меняться в зависимости от ситуации. За исключением таких выдающихся личностей, как Фемистокл, эти лица принадлежали к богатым и аристократическим родам, определявшим афинскую политику в VI в., – ведь хотя избирательная реформа Клисфена освободила многие государственные институты от влияния родов, архонты и военачальники назначались посредством прямых выборов: первые – в народном собрании, последние – в своих филах. В таких крупных группах выборщиков роды могли серьезно влиять на ситуацию, приводя к избранию вождей родов. Само по себе это не приносило вреда, так как аристократы были способными и опытными людьми. Для того чтобы руководить государством и армией, требовался авторитет, а ответственность они несли не только перед старейшинами – Ареопагом, но и перед народом. Однако борьба вождей аристократии за власть приводила к очень неприятным последствиям. Складывавшиеся вокруг них соперничающие группировки не отличались постоянством, следовательно, лавировали и политики. Характерным примером служит биография Клисфена. Его род, Алкмеониды, породнились с Писистратом и поддержали его в 556 г.

Затем они выступили против него и в 546 г. были изгнаны. После этого Клисфен перешел на сторону Писистратидов и был архонтом в 525 г. Изгнанный ими, он прибег к помощи Спарты, но после изгнанния Исагором выступил против Спарты и начал переговоры с персами. В 510 г. он искал популярности в политических клубах аристократов, но неудачно, и тогда в 508 г. обратился за поддержкой к народу. Такие колебания были опасны для государства, а от амбициозных аристократов постоянно можно было ожидать попытки переворота. После реформ Клисфена борьба за власть продолжалась, но правила игры изменились: хотя претенденты на высочайшие должности оставались те же, граждане в лице народного собрания или Гелиеи отныне представляли собой сильного и решительного арбитра, способного потребовать сурового наказания.

Жизненный путь Мильтиада был почти такой же извилистый, как и у Клисфена. Он был архонтом при Писистратидах в 524 г., а позже выступил против них, посчитав ответственными за убийство его отца Кимона. Сам он дважды был тираном в Херсонесе; служил персам и против персов. После неудачи на Паросе соперники перед лицом народного собрания обвинили его в «предательстве народа», то есть в измене. Обвинение требовало смертной казни, а судьями и присяжными являлся народ. Главным обвинителем был Ксантипп, аристократ из рода Бузигов, женатый на алкмеонидянке Агаристе. Бузиги и Алкмеониды, по-видимому, выступали против Филаидов, рода Мильтиада, до и во время Марафонской кампании. Вполне возможно, что суд над Мильтиадом в 493/92 г. по обвинению в тирании проходил с подачи семейства Клисфена, врага тиранов. Когда накануне Марафонского сражения голоса полководцев разделились поровну, Мильтиад заявил, что отсрочка приведет к восстанию в Афинах, и его аргумент позже нашел подтверждение в широко распространенном мнении, будто сигнал щитом подали его соперники Алкмеониды. Насколько верны были его аргумент и это мнение, мы не можем сказать, но они служат примером политических настроений накануне суда над Мильтиадом.

Обвиняемый лежал на носилках, не в состоянии защищаться. Его защищали друзья – вероятно, вожди его собственного и других аристократических родов, так как Мильтиад был известен как «вождь знати» в противоположность Ксантиппу, «вождю народной партии». Защита подчеркивала заслуги Мильтиада как покорителя Лемноса и победителя при Марафоне. Возможно, только благодаря признанию этих заслуг Мильтиада приговорили не к казни, а к штрафу на 50 талантов – огромной сумме, которую позже выплатил его сын Кимон. Мильтиад стал первым из многих великих деятелей, которых вердикт афинского народа осудил на позор, ссылку или смерть.

После устранения Мильтиада образовался простор для борьбы между политическими лидерами. Но угроза вторжения – сперва Дария, а затем Ксеркса – поставила народ перед необходимостью четкого выбора. В 488 г. была применена процедура, известная как остракизм. Граждане голосовали против любого политика, которого желали изгнать, написав его имя на черепке (остраконе), и тот человек, имя которого упоминалось чаще всего, изгонялся на десять лет. Неясно, был ли изобретен остракизм Клисфеном около 507 г. или неизвестным государственным деятелем в 488 г. Второе предположение лучше соответствует обстоятельствам первого применения остракизма, возможного при сильной власти. Так или иначе, цели и последствия остракизма в 488–481 гг. не подлежат сомнению. Тот, кто предложил закон об остракизме, имел в виду изгнание вождей партии Писистратидов и семейств, имеющих родственные или брачные связи с Писистратидами. Ими и стали первые жертвы остракизма в 488–486 гг.: Гиппарх, сын Харма, вождя Писистратидов в Афинах; Мегакл, сын Гиппократа; и, вероятно, Калликсен, сын Аристонима, которые возглавляли род Алкмеонидов. Масштабы остракизма расширялись: остракизму подверглись в 485 г. Ксантипп, обвинитель Мильтиада, а в 483-м или 482 г. – Аристид, соратник Мильтиада в Марафонской битве.

Во время раскопок в Афинах обнаружены сотни остраконов, датируемых этим десятилетием. На них встречаются все вышеупомянутые имена, а кроме того, остраконы подавались против Гиппократа, сына Анаксилея, и Калликсена, сына Клисфена (вероятно, оба были Алкмеонидами), Буталиона из Марафона и Фемистокла из Фреарр. Благодаря такому процессу отбора афинский народ избрал своим вождем в войне против Персии Фемистокла из Фреарр. Как только избранник стал ясен, а вторжение неминуемо, была объявлена всеобщая амнистия и жертвам остракизма разрешили вернуться. В 480 г. Афины были более сплоченными, чем в 490 г., а избранный вождем Фемистокл отличался не меньшими способностями, чем Мильтиад.

В 487 г. был изменен способ назначения девяти архонтов. Ранее они избирались народом, теперь же их отбирали жребием из 500 кандидатов, выборы которых проводились по демам; число кандидатов от каждого дема было пропорционально его размерам. Требования, предъявляемые к кандидатам, не изменились. Кандидаты по-прежнему должны были принадлежать к одному из двух высших классов собственников, а девять претендентов, отобранных жребием, проходили проверку в Совете пятисот. Эта реформа имела несколько последствий. Она подорвала влияние крупнейших родов, так как те не могли воздействовать на результат жеребьевки; снизила политическое значение архонтов – в прошлом архонт пользовался публично изъявленной поддержкой значительного числа граждан, теперь же опирался на голоса единственного дема; и повысила роль верховного командования (strategia), ведь стратеги по-прежнему избирались всенародно. Амбициозные люди, желавшие заручиться публичным изъявлением поддержки, которое повышало политическое влияние, теперь претендовали на должность не архонтов, а стратегов. Вследствие этого стратеги зачастую становились не только военными, но и политическими вождями. С течением времени реформа затронула состав и престиж Ареопага, который состоял из экс-архонтов. Конечно, архонтами по-прежнему становились умелые и опытные представители двух богатейших классов, но отныне они не являлись, как в прошлом, вождями крупных родов, занимавшими центральное положение не только в политической, но и в религиозной жизни государства. В 487 г. непосредственная цель реформы была аналогична остракизму: сузить поле межкланового соперничества и еще раз подчеркнуть, что, если Афины хотят отразить персидское вторжение, они должны обратить пристальное внимание на избрание главнокомандующего.

В 483 г. персы начали рыть канал через перешеек Афонского полуострова, и стало ясно, что войска будут задействованы с персидским флотом. В конце 483-го или начале 482 г. в государственных рудниках в Лаврионе была открыта богатая серебряная жила, и государство получило в свое распоряжение сумму в 100 талантов. Вопрос, как распорядиться этими средствами, был вынесен на народное собрание. Некоторые предложили разделить деньги между гражданами, но Фемистокл настаивал, что они нужны для постройки 200 военных кораблей. Он привел поколебавший афинян аргумент, что Афины со своим устаревшим и небольшим флотом не смогут покорить Эгину. Хотя Эгина бездействовала во время похода Датиса и Артаферна, оба государства по-прежнему находились в состоянии войны и, несомненно, совершали враждебные акции на море. Ненависть афинян к соседней Эгине была сильнее, чем страх перед персидским вторжением, которое уже было отложено из-за смерти Дария и могло быть отложено снова. Но в то же самое время и народ, и ораторы не могли не иметь в виду опасности вторжения. Невозможно было предсказать, суждено ли Афинам отражать вторжение на море, на суше, или и там и там; но если захватчики явятся с юга, а Эгина перейдет на их сторону, то Афины окажутся беспомощными на море перед Эгиной с ее более сильным флотом.

Поэтому афиняне одобрили предложение Фемистокла. В 482/81 г. были заложены 100 трирем. Возможно, лес для них поставил Александр, царь Македонии, который номинально подчинялся Персии, но сохранял дружбу с Афинами; поставке леса из Фракии или с Тасоса воспрепятствовал бы персидский флот, действовавший между горой Афон и Херсонесом. Видимо, в эти годы началась и подготовка команд для более крупного флота, чем был у Афин до тех пор. Предложение Фемистокла согласовывалось с акцией по укреплению Пирея, которое он предпринял как архонт в 493/92 г. Фемистокл последовательно вел курс на превращение Афин в сильную морскую державу. При этом он столкнулся с оппозицией, по-видимому, в лице Аристида. Примерно в это время Аристид подвергся остракизму, что означало одобрение политики Фемистокла, которая в конечном счете оказалась спасением для Греции.

2. Спарта и Общегреческий союз

Хотя полисы материковой Греции восхищались Афинами за марафонскую победу, своего вождя они видели все-таки в Спарте. У Афин не было сторонников, а соседи проявляли враждебность. Спарта же возглавляла великий союз; среди ее приверженцев были соседи Афин – Мегара, Эгина и Фивы, и она находилась в фактическом, а возможно, и в формальном союзе с самими Афинами. Таким образом, среди греческих государств она пользовалась наибольшим влиянием; ее престиж как военной державы и вождя военного союза после сокрушительной победы над Аргосом у Сепеи не подвергался сомнению. У материковых государств мощь сухопутных сил всегда ценилась намного выше, чем флот; и если бы Персия предприняла сухопутное вторжение, то казалось, что лишь военная коалиция сможет спасти свои земли от завоевания. Поэтому вся проблема организованного сопротивления Персии замыкалась на Спарту. Позиция самой Спарты в этом вопросе была ясна. Она последовательно противостояла Персии. В искренности ее желания прийти на помощь Афинам в 490 г. никто не сомневался, как не сомневался и в ее приверженности религиозным предписаниям. Когда Ксеркс потребовал от греческих государств знаков покорности, к Спарте и Афинам он даже не обращался – они были выбраны им как объект нападения.

Духовное руководство греки искали у оракула Аполлона в Дельфах, но ответ оракула был неблагоприятный. Спарте открытым текстом объявили, что воля Зевса на стороне персов и что либо город Спарта будет разрушен, либо погибнет спартанский царь. Аргос получил совет не выпускать из рук копья и беречь голову. Едва послы Афин вошли в святилище, пифия призвала их спасаться на краю света: «Незавидна ваша доля, ибо город погибнет от огня и свирепого Ареса на сирийской колеснице». Опасаясь возвращаться с таким ужасным пророчеством, послы снова вошли в святилище как просители и получили второй ответ, снова описывающий гибель города, но заканчивающийся не столь обескураживающей двусмысленностью:

Деревянные стены защитят тебя и твоих детей.

Не жди ни топота коней, ни могучей поступи пехотинцев,

А обратись спиной к врагу и спасайся.

Но придет день, когда ты встретишь его в бою.

Священный Саламин, ты погубишь младую поросль,

Когда настанет время посева или время собирать урожай.

Оракул был последователен в своих ответах: Афины будут разрушены, и если афиняне прислушаются к первому пророчеству, то им следует эмигрировать на запад по примеру фокейцев. Спарта либо погибнет, либо понесет тяжелые потери в битве. Поскольку Ксеркс избрал для нападения лишь эти два полиса, Аргосу посоветовали сохранять нейтралитет. Для тех, кто из истории с Клеоменом сделал вывод, что оракул бывает подвержен светским влияниям, стало ясно, что Дельфы не собираются вставать ни на чью сторону. Но в данном случае разницу между нейтралитетом и коллаборационизмом было трудно определить.

Осенью 481 г. представители тех греческих полисов, которые решили сопротивляться Персии, собрались в Спарте на месте, позже названном Эллений. Вероятно, они прибыли по приглашению Спарты, которое подтвердили также Афины. Там они торжественно поклялись вести войну с Персией и вступить в антиперсидский союз. Обсудив военные вопросы, они решили передать командование на суше и на море Спарте. Рассматривались и претензии Афин на морское командование, но союзники отказались служить под афинским руководством. Кроме того, они согласились прекратить все взаимные распри и войны. Благодаря этому наконец закончилась война между Афинами и Эгиной. Затем они послали в Малую Азию шпионов; некоторые из них были пойманы персами, но по приказу Ксеркса им продемонстрировали всю мощь персидской армии и отпустили на родину. Наконец, было решено отправить послов в Аргос, Крит, Керкиру и Сиракузы «в надежде, что греческий мир станет единым и будет согласованно проводить общую политику, поскольку опасность грозила всем грекам в равной степени» (Геродот).

В Аргосе послы были приняты советом. Несмотря на уже полученный ответ дельфийского оракула, Аргос обещал союзу помощь на двух условиях: если Спарта дарует Аргосу тридцатилетнее перемирие и если Аргос будет командовать союзной армией наравне со Спартой. Послы от Спарты согласились поставить вопрос о перемирии на голосование спартанского народного собрания и в случае положительного решения передать Аргосу треть командования. Аргосский совет отверг предложение и приказал послам покинуть территорию Аргоса до заката. Вопрос о том, вступил ли Аргос в дружеские отношения с Персией, служил в древности предметом дискуссий; но в любом случае союзники понимали, что, если Ксеркс минует Истм, к нему, скорее всего, присоединится армия Аргоса. Критские полисы склонялись к союзу, но сперва обратились к дельфийскому оракулу и получили такой ответ, что немедленно отказались помогать материковой Греции. На Керкире послам обещали помощь. Но в момент кризиса керкирская эскадра из 60 кораблей еще не обогнула Пелопоннес; эта задержка породила подозрения, что керкиряне промедлили сознательно, чтобы не ссориться с Персией.

С Керкиры послы отправились к Гелону, правителю Сиракуз. Он обещал выставить большую армию, но лишь при условии, что Спарта уступит ему командование. Когда спартанский посол отказал, Гелон попросил хотя бы морского командования; но на этот раз отказал афинский посол на том основании, что если Спарта отказывается от командования над флотом, то оно должно перейти к Афинам. Тогда Гелон аннулировал свое обещание, и послы отбыли. Оставаясь нейтральным, Гелон отправил своего представителя Кадма с крупной денежной суммой в центр нейтралитета, Дельфы. В случае победы персов Кадм должен был вручить Ксерксу и деньги, и землю с водой – знаки покорности.

Весной 480 г. союзники собрались на Истме. Их организация обретала форму. Ядром, вокруг которого она строилась, был Спартанский союз – «Лакедемоняне и их союзники». Геродот дважды подчеркивает этот факт: сначала, когда описывает визит послов к Гелону и переговоры о союзном командовании, а затем, когда Афинам предложили сепаратный мир и Спарта от имени своего союза обещала убежище афинским гражданам. Поскольку инициатива, безусловно, находилась в руках Спарты, ее могло одолевать искушение воспользоваться существующими организационными структурами своего союза. Однако ясно, что она этого не сделала, потому что союз греческих государств, в котором она играла ведущую роль, имел другую структуру и срок действия. Если Спартанский союз имел два совещательных органа – само Спартанское государство и совещание спартанских союзников, то политику Общегреческого союза против Персии определял единственный орган – совещание, на котором каждое союзное государство было представлено выборными депутатами (probouloi) и имело лишь один голос, а решения совещания были обязательны для всех его членов. За исключением предварительной встречи, совещание собиралось не в Спарте, а на Истме. В отличие от Спартанского союза объединенное командование не переходило автоматически к Спарте; решение по этому вопросу принимало совещание. Тот факт, что Спарта не пыталась расширить рамки собственного союза и утвердить свое превосходство, а предпочитала обращаться с другими государствами на равных и позволить им самим выбрать вождя, является выдающимся примером ее дальновидной политики. Защитница греческой свободы проявила полное уважеение к свободе всех своих союзников.

Новая организация называлась «Греки» или, как мы называем ее, Общегреческий союз, с общегреческим совещанием в качестве административного органа. Потенциально участвовать в нем могли все греки, но реально лишь те, кто поклялся защищать Грецию от Персии. Функции совещания были весьма широки. Оно вырабатывало общую стратегию, назначало главнокомандующего, заведовало распределением войск и денежных средств. Оно поклялось бороться против государств, вставших на сторону персов, налагало на них наказание и призывало конкретных коллаборационистов на свой суд. Оно назначало послов для переговоров с другими государствами и приносило жертвы от имени «Греков» из военной добычи. Таким образом, эта организация действовала в военной, дипломатической, финансовой, судебной и религиозной сферах. Если греческому миру суждено было объединиться, то Общегреческий союз и его совещание могли послужить моделями, выражающими греческое единство.

Количество государств, признанных в качестве членов союза, после битвы при Платее достигло 31, а их названия под заглавием «Нижеследующие участвовали в войне» были написаны на бронзовом постаменте из трех змей, установленном в Дельфах. Водруженный на постамент бронзовый треножник стал даром греков из первой военной добычи, захваченной у персов. Порядок, в котором перечислены государства, вероятно, соответствует порядку, в котором они вступали в Общегреческий союз: лакедемоняне, афиняне, коринфяне, тегейцы, сикионцы, эгиняне, мегаряне, эпидаврийцы, орхоменцы, флиасяне, трезенцы, гермионеяне, тиринфяне, платейцы, халкидяне, стирейцы, элейцы, потидейцы, левкадцы, анакторийцы, китносцы, сифносцы, амбракиоты и лепреаты[28]. Некоторые из них вступили в союз позже; были и другие, участвовавшие в союзе, но не числившиеся в нем в 479 г.

Самыми влиятельными членами союза были Спарта, возглавлявшая собственный союз; Афины со своими халкидскими клерухами и близкими союзниками Платеей и Феспиями; Коринф с некоторыми колониями – Потидеей, Левкасом, Анакторием и Амбракией. Основным поставщиком армии был Пелопоннес, а флота – государства Саронического залива. Эти факты некоторым образом повлияли на стратегию греков в будущей кампании. Развернутые греками силы доходили до 40 тысяч тяжелых пехотинцев и 70 тысяч легких пехотинцев; но, поскольку Фессалия перешла на сторону персов, их кавалерия была ничтожна. Соответствующие морские силы насчитывали около 400 трирем и намного меньше пентеконтер. С самого начала греки знали, что персидская армия и флот гораздо больше. Поэтому они намеревались удерживать узкие проходы, где численное превосходство врага не имело такого значения; кроме того, они должны были выбрать на суше такие позиции, чтобы их войско не могла окружить сильная персидская конница.

Планируя общую организацию, Общегреческое совещание не упускало из виду недавний опыт. Принятая система командования учитывала уроки Ионийского восстания и Марафонской кампании. Верховное командование на суше и на море находилось в руках Спарты; та назначила во главе армии и флота по одному военачальнику. Они должны были принимать решения в рамках стратегии, намеченной Общегреческим совещанием. Его приказы распространялись на войска всех союзников. Каждое союзное войско возглавлялось единоплеменным командиром, но такие местные особенности, как поочередное командование десяти стратегов у афинян, отменялись. Верховный главнокомандующий – спартанский полководец или флотоводец, – как правило, выслушивал мнения командиров союзных войск, собравшихся на совещание; но ему не требовалось их одобрения для принятия решения. Такая система командования обладала большими практическими преимуществами. Она позволяла координировать комбинированные сухопутно-морские операции, проводить последовательную стратегию и быстро принимать решения. То, что тридцать полисов безоговорочно согласились передать свои войска под командование Спарты, дает некоторое представление об их здравомыслии и престиже спартанцев.

Пока в Коринфе шло совещание, Ксеркс шел от Сард к Геллеспонту. Фессалийские полисы, несогласные с проперсидской политикой Алевадов из Ларисы, послали на совещание своих представителей, прося союзников оборонять Темпейское ущелье, ведущее из Македонии в Фессалию. Фессалийцы обещали участвовать в обороне; если же на север не будут посланы крупные силы, они не удержатся и будут вынуждены помириться с Персией. Совещание решило удовлетворить просьбу фессалийцев. К Галу в южной Фессалии морем было переправлено 10 тысяч гоплитов под командованием спартанца Эвенета; афинский контингент возглавлял Фемистокл. От Гала греческое войско прошло по равнине и заняло узкое Темпейское ущелье; там к нему присоединилась фессалийская конница – сильнейшая в Греции. Однако греки выяснили, что Темпейское ущелье можно обойти по перевалу через Перребию. Кроме того, скалистое побережье, лишенное гаваней, было непригодно для взаимодействия с флотом. Наконец от Александра, царя Македонии, прибыли послы с советом отступать, прежде чем персидская армия и флот окружат и уничтожат греков. Через несколько дней греческое войско вернулось к Истму.

Стратегически это было разумное решение. У греков не было сил удерживать три или четыре перевала, по которым мог пройти враг, а их флот не предотвратил бы высадку персидских войск к югу от Темпейского ущелья. Равнины Фессалии идеально подходили для действий вражеской кавалерии, которая численно превосходила фессалийскую конницу и могла отрезать отступление греков. Однако с политической точки зрения решение оказалось неудачным. Когда Ксеркс прибыл в южную Македонию, послы сообщили ему о подчинении фессалийцев и их соседей (долопов, энианцев, перребов, магнетов, фтиотидских ахейцев и малийцев), локрийцев и беотийцев, за исключением Платеи и Феспий. Из всех областей севернее Аттики не покорилась только Фокида. Таким образом, первый ход греков был неверным. Если бы они сразу заняли выбранную впоследствии позицию у Фермопил, то, возможно, сохранили бы поддержку некоторых племен центральной Греции и избежали бы позорного отступления без боя. Все, что союзники смогли сделать в сложившихся обстоятельствах, – поклясться посвятить Аполлону Дельфийскому каждого десятого человека из тех греческих государств, которые добровольно перешли на сторону Персии.

3. Прорыв персов через Фермопилы

Орда, которую Ксеркс привел в Грецию, согласно Геродоту, насчитывала 5 миллионов душ и выпила досуха множество рек. Разумеется, персов не могло быть так много. Тем не менее общая численность армии и флота составляла примерно 500 тысяч человек. Персы испытывали трудности со снабжением таких огромных сил. Во Фракии и Македонии были заранее созданы склады с продовольствием, а впоследствии припасы переправлялись морем из Малой Азии[29]. К тому времени когда армия достигла Аттики, значительная ее часть была занята охраной линий коммуникаций и доставкой продовольствия для людей и корма для лошадей. В этом отношении свою роль играл и флот. Конвои торговых судов под защитой боевых кораблей доставляли припасы намного быстрее, чем вьючные караваны, передвигающиеся по каменистым трактам. Поскольку армия зависела от флота, они старались одновременно менять позицию, переходя к следующей. Не менее серьезной была и проблема переходов. Во время Ионийского восстания три персидские армии передвигались независимо друг от друга и стремительно, а силы Ксеркса – и армия, и флот – двигались вместе. Поскольку для транспортировки любых грузов использовались носильщики и вьючные животные, скорость общего наступления лимитировалась скоростью самого медленного животного. Несмотря на то что через Геллеспонт и Стримон были построены мосты, а армию гнали вперед плетками, от выхода из Абидоса до вторжения в Аттику прошло пять месяцев, и за все это время персы сражались лишь три дня. Сам размер персидского воинства и его медлительность способствовали его поражению: когда наступил сентябрь, неся холодную погоду, стало ясно, что такая огромная орда не сможет долго просуществовать на скудных ресурсах центральной Греции.

Геродот дважды описывает состав персидской армии. Его первое описание, относящееся к моменту выхода армии из Сард, возможно, основано исключительно на сообщениях надежных свидетелей. Сперва выступал караван с грузом; за ним следовала пестрая толпа из множества народностей. Затем после промежутка шло элитное войско, сопровождающее колесницы Ахура-Мазды, верховного персидского бога, и Ксеркса, царя царей. Этот отборный отряд насчитывал 2 тысячи конников и 2 тысячи копьеносцев. За ними шли 10 тысяч кавалеристов и 10 тысяч пехотинцев-«бессмертных». Эти войска состояли только из персов. Отделенный от них промежутком, в беспорядке двигался остаток армии. Среди многоплеменной толпы, разумеется, были и боеспособные отряды из Мидии, Бактрии, Индии, прикаспийских степей и других частей империи. Во втором случае, когда Геродот описывает армию Ксеркса под Дориском, он, вероятно, полагался только на персидский список, в котором перечислялись не войска, участвовавшие в данном походе, а все силы Персидской империи. Это описание интересно нам лишь постольку, поскольку дает представление о вооружении персов. Легкая кавалерия в основном вооружалась дротиками и луками, имея возможность поражать вражескую пехоту на расстоянии. Тяжелая кавалерия имела на вооружении копья, предназначенные для ближнего боя; конники носили бронзовые или железные шлемы и чешуйчатые нагрудные пластины, отражавшие большинство ударов. Лошади у первых были, вероятно, низкорослые, аналогичные греческим породам. Однако тяжелая кавалерия использовала крупных боевых лошадей мидийской породы, которые перегоняли самых быстрых греческих коней. Тяжелая кавалерия могла вести близкий бой с греческими гоплитами. Строевая пехота вооружалась коротким копьем, кинжалом и плетеным щитом; пехотинцы обычно носили мягкий колпак или тюрбан, стеганые или чешуйчатые рубахи и штаны. Кроме того, имели они и крупные луки, хорошо знакомые грекам. Греческие гоплиты уже продемонстрировали свое превосходство над такой пехотой в рукопашной схватке при Марафоне. Но Ксеркс привел также пехоту из Малой Азии и набрал рекрутов в центральной и северной Греции; эти были вооружены, как гоплиты, длинными копьями и мечами и носили гоплитские доспехи – металлический щит, шлем, кирасу и наголенники. Другие пехотинцы, например саки, сражались в близком бою топорами или саблями; имелась также легкая пехота, вооруженная луками, дротиками и пращами. Армию сопровождали саперы и инженеры, имеющие большой опыт в строительстве понтонных мостов и дорог, и эффективно организованный корпус связи.

Флот, который описывает Геродот, – вероятно, тот, который собрался у Дориска. Он насчитывал 1200 трирем, среди них самими быстроходными под парусом либо на веслах были финикийские. Самые крупные эскадры предоставили Финикия, Египет и Кипр; но около 300 кораблей прибыло и из тех греческих полисов, которые были покорены во время и после Ионийского восстания. Команды кораблей были экипированы для палубного боя; многие из них имели вооружение греческого типа, но финикийцы, египтяне и киприоты носили облегченные доспехи. На каждой триреме находились бойцы – персы, мидяне или саки, вооруженные, как пехота. Финикийские триремы, вероятно, были крупнее и быстроходнее, чем лучшие греческие триремы. Но они были недостаточно поворотливыми и крепкими для таранного боя, поскольку проектировались и оснащались скорее в расчете на абордажную тактику. Триремы сопровождали менее крупные боевые и патрульные корабли – пентеконтеры, триаконтеры и мелкие суда, а также многочисленные транспорты и корабли снабжения. Общее количество всех собравшихся у Дориска кораблей, за исключением трирем, возможно, достигало 3 тысяч. Их было так много, что редкая гавань могла их вместить, а поддержание дисциплины на флоте представляло большую проблему.

Командование персидскими сухопутными и морскими силами находилось в руках царя. Он определял стратегию и руководил операциями. Его штаб состоял из шести полководцев, командовавших пехотными корпусами, Гидарна, возглавлявшего 10 тысяч «бессмертных», и трех командующих кавалерийскими корпусами. Морской штаб насчитывал четверых командиров эскадр. Все эти офицеры были высокородными персами, некоторые происходили из царской семьи. Во главе национальных сухопутных контингентов стояли персидские командиры, но эскадры возглавлялись единоплеменными командующими. При такой системе командования очень многое зависело от решений царя как верховного главнокомандующего и от способностей его штабных офицеров. Они обладали большим опытом войны с различными народами, в частности с греческой пехотой в Ионии и под Марафоном. Персидские же адмиралы были незнакомы с прибрежными водами полуостровной Греции и не имели большого опыта в морском деле, поэтому они в основном полагались на командиров национальных эскадр.

От Дориска персидские силы без каких-либо затруднений дошли до Термы (современные Салоники) в глубине залива Термаикос. Оттуда Ксеркс увидел возвышающиеся над водами залива массивы Олимпа и Оссы – безмолвные бастионы Греции. Хорошо поставленная разведка обследовала устье реки Пеней и приморскую оконечность Темпейского ущелья. Хотя греки давно отступили из Фессалии и послы Ксеркса доложили о подчинении фессалийцев и их соседей, Ксеркс решил войти в Грецию не Темпейским ущельем, а по перевалам западнее Олимпа. Это решение привело к десятидневной задержке, во время которой сквозь леса прорубалась дорога, а флот стоял в бездействии у Термы. Возможно, Ксеркс желал получить линию коммуникаций, менее уязвимую для диверсий, чем Темпейское ущелье, но удивительно, что ради этого он остановил все наступление. Никто не мешал ему послать вперед хорошо вооруженные и мобильные силы, чтобы занять ключевые пункты на путях к югу.

Пока Ксеркс медлил в Македонии, Общегреческое совещание на Истме вырабатывало стратегию. Большинство выступали за занятие Фермопильского прохода, который был более узким, чем Темпейское ущелье, и за размещение флота у Артемисия, где тот прикрывал бы вход в Эвбейский пролив (рис. 17). Две эти позиции находились достаточно близко друг к другу, чтобы армия и флот могли взаимодействовать с помощью дымовых сигналов или посыльных лодок. Каждая позиция обладала большими достоинствами. Считалось, что Фермопильский проход невозможно обойти по более короткому пути. В случае успешной фронтальной атаки персов греческая армия могла отступить маршрутами, недоступными персидской кавалерии. Если бы Ксеркс, не решившись атаковать, повел свою армию через горы в дорийский Китиний, то ему пришлось бы преодолевать сопротивление фокийцев и беотийцев, лишившись поддержки флота. Греческий флот в Артемисии мог пользоваться дружественной базой на Эвбее и защищенной линией коммуникаций по Эвбейскому проливу. В случае отступления его прикрывали бы дружественные берега. Чтобы обойти позицию греков, персидский флот должен был обогнуть Эвбею, оторвавшись от персидской армии. Таким образом, две эти позиции, одновременно удерживаемые, могли бы расколоть персидское наступление. Но в случае падения одной из них вторую также пришлось бы оставить.

Объединенная позиция у Фермопил рядом с Артемисием была выбрана очень разумно, но слишком поздно. Войска, получившие назначение, поспешно выступили сушей и морем, чтобы занять оборону. Когда Ксеркс разбил лагерь на Трахинийской равнине, Фермопилы удерживали 6 или 7 тысяч гоплитов. Войском командовал спартанский царь Леонид; в нем насчитывалось 4100 пелопоннесцев (в том числе 300 спартанцев и тысяча лакедемонян), 700 феспийцев и 400 фиванцев, а также фокийцы и локрийцы из Опунта, откликнувшиеся на призыв Леонида о помощи. Эти силы считались авангардом основной армии, которая должна была прибыть после окончания религиозных праздников в Спарте и Олимпии. Но как ни медлителен был Ксеркс, союзные греки оказались еще нерасторопнее. Авангарду пришлось самостоятельно отражать удар персов в первом и, как оказалось, единственном сражении 480 г.

Греческий флот быстро занял позицию. Спартанец Эврибиад имел под командованием 271 трирему и несколько пентеконтер. 147 трирем предоставили Афины, ее клерухия в Халкиде и Платея; соответственно афинский командир Фемистокл был самым влиятельным членом штаба Эврибиада. Во время выдвижения греческого флота жители Дельф обратились к оракулу и послали грекам своевременный совет: «Молитесь ветрам, они – верные союзники Греции». Пока персидский флот еще стоял в Терме, персы отправили на разведку десять быстрых трирем. У острова Скиатос несли дозор три греческие триремы. Увидев врага, они попытались скрыться, но персы догнали трезенский и эгинянский корабли и захватили их; афинский корабль ушел к северу и был оставлен в устье Пенея командой, которая добиралась на родину по суше. Затем персы установили каменную колонну, отмечавшую подводный риф в проливе между Скиатосом и мысом Сепий, и просигналили своему флоту, что путь свободен. Тем временем греческий флот получил со Скиатоса дымовой сигнал о первой стычке с врагом. Выставив наблюдательные посты на высотах северной Эвбеи, он отступил в самое узкое место пролива у Халкиды. Это отступление открывало персам путь в Пагасский залив, и, более того, если бы греческий флот оставался у Халкиды, позицию у Фермопил было бы невозможно удержать, так как вражеский флот мог высадить десант в тылу армии.

В этот критический момент ветры услышали обращенные к ним молитвы. Персидский флот, выйдя со всеми вспомогательными судами из Термы, остановился на ночь у скалистого побережья Магнесии. Ночь была безветренной, и корабли выстроились в восемь линий у небольшого пляжа, к которому лишь немногие смогли причалить. На восходе поднялся ураганной восточный ветер, известный под местным названием «геллеспонтий», и разбросал флот, который несло на негостеприимный подветренный берег. На четвертый день, когда буря утихла, выяснилось, что персы потеряли до 400 боевых кораблей и множество вспомогательных. Греческий флот тем временем находился в бухте у Халкиды. Узнав о персидских потерях, афиняне принесли жертву Борею, богу северного ветра, а все греки вместе – Посейдону-спасителю, богу моря. После этого греческий флот вернулся к Артемисию. Когда море успокоилось, персидский флот сгруппировался, обогнул мыс Сепий и вошел в Пагасский залив. Греки у Артемисия, наблюдая за проходом персидских кораблей, были поражены их громадным количеством. Но счастливый случай восстановил их уверенность в своих силах: пятнадцать персидских кораблей, с запозданием обогнувшие мыс Сепий, приняли греков за своих и направились прямо им в руки. Пленников после допроса отправили в цепях на Истм, в главный штаб греческого сопротивления.

Рис. 17. Фермопильский проход

Противники изготовились к бою. Ксеркс хотел, чтобы его армия и флот прибыли одновременно. Но шторм и последующий ремонт в Пагасском заливе задержаали флот на четыре дня[30]. Все это время персидская армия стояла в бездействии на Трахинийской равнине: хоть Ксеркс и относился с презрением к малочисленному греческому отряду, он не нападал. Его намерения становятся ясны из приказов, отданных им на пятый день. Отряд из 200 трирем должен был пройти севернее Скиатоса, затем незаметно обогнуть Эвбею и на следующий день занять южный выход из Эвбейского пролива. Отряду нужно было укрыться от глаз вражеских наблюдателей на северной Эвбее и преодолеть 130-мильный путь до мыса Герест к рассвету следующего дня, поэтому он отплыл ночью. В первые послеполуденные часы основные силы флота должны были подойти к Афетам напротив Артемисия, но не начинать сражения. В тот же самый день намечалась атака персидской армии на Фермопилы. На следующий день, когда отряд из 200 трирем должен был прийти к месту назначения, основной флот вступил бы в сражение с греческим флотом, одновременно продолжая штурм Фермопил. Царь намеревался зажать греческий флот между Афетами и узким проливом Эврипос, прорваться через Фермопилы и занять побережье материка, после чего уничтожить греческий флот до последнего моряка. Это была бы решительная победа, ибо победоносный персидский флот мог бы обогнуть любую оборонительную позицию, занятую греками.

Пока персы выжидали, греческая армия у Фермопил и флот у Артемисия непрерывно поддерживали друг с другом связь. Зрелище громадной персидской армии и флота наполнило сердца греков такой тревогой, что большинство было за немедленное отступление с обеих позиций. Но Леонид и Эврибиад оставались непреклонны; последнего всячески поддерживал Фемистокл, которого впоследствии обвиняли в незаконном вымогательстве как ради защиты Греции, так и ради собственного кармана. На пятый день к грекам дезертировал ныряльщик Скиллий из Скионы; по сообщениям поздних авторов, для этого он проплыл под водой 10 миль, во что поверить невозможно. Тем не менее его поступок имел большое значение: он принес сведения об истинных масштабах бедствия, постигшего персидский флот, и об отбытии 200 трирем, которые уже огибали Эвбею. На совещании греческого морского штаба сперва решили оставаться до полуночи на прежней позиции, а затем пройти по проливу и на следующий день вступить в сражение с этими 200 триремами у Эврипоса. Но это означало оставить позицию у Фермопил без прикрытия и позволить персидскому флоту зайти ей в тыл. Однако в тот же день, когда персидский флот у Афет так и не сдвинулся с места, греки решили ближе к вечеру атаковать.

Тем временем у Фермопил началось сражение. Леонид удерживал узкий проход между утесами и морем, имевший в ширину около 50 футов (16 м). Для защиты своего лагеря греки восстановили здесь древнюю каменную стену. Прямо перед стеной проход расширялся, а затем снова резко сужался до 6 футов (около 2 м). Леонид собирался принять бой на пространстве между стеной и самым узким местом прохода; в его распоряжении оказалась узкая полоска длиной около мили, по которой его люди могли наступать и отступать. Примерно на том же расстоянии от стены, но уже позади нее, проход снова сужался около деревни Алпени, которую Леонид сделал своей базой снабжения. По прибытии на место Леонид узнал о горной тропе, по которой можно было миновать его позицию, и отправил туда фокийцев, вызвавшихся оборонять тропу. Ксеркс сперва выслал конного разведчика, который миновал самую узкую точку Фермопил и увидел со своей стороны стены лишь 300 спартанцев. Одни расчесывали волосы, которые не стригли со времени победы над аргивянами у Сепеи, другие выполняли гимнастические упражнения. На всадника они не обращали никакого внимания, и он вернулся и поведал царю об увиденном. Ксеркс удивился и рассказал об этом Демарату, изгнанному спартанскому царю, но тот предупредил его, что разведчик видел храбрейших в мире людей.

Предупрежддение оказалось уместным. В течение всего дня пехотинцы – мидийцы, кассийцы и даже персидские «бессмертные» – волнами накатывались по проходу, и их изрубленные тела устилали землю. Они оказывались бессильны против более длинных копий и тяжелых доспехов греческих гоплитов, особенно спартанцев, которые отступали, совершали поворот кругом и снова шли в атаку с почти парадной четкостью. Свою конницу Ксеркс вовсе не мог использовать, но надеялся, что непрерывные атаки его пехоты в конце концов сокрушат защитников. Персидские атаки безуспешно продолжались весь следующий день, греческие отряды посменно держали оборону. Вечером Эфиальт, грек из Малиды, сообщил Ксерксу о горной тропинке. Взяв его в проводники, командир «бессмертных» Гидарн выступил из персидского лагеря примерно в то время, когда в лагере зажигали огни.

Флот в течение этих двух дней также вел сражение. Когда ближе к вечеру греки начали наступать, персидский флот вышел на середину пролива. Перед численно превосходящим врагом греческие корабли выстроились в круг, кормами внутрь, а носами наружу, чтобы не дать персам зайти с тыла. Когда персидский флот окружил их со всех сторон, греки пошли на таран. Сражение было жарким, и его исход оставался неясен, когда наступила ночь и флоты вернулись на свои прежние позиции. В начале ночи над горой Пелион разразилась буря с грозой и проливным дождем. Ураган дул с юга, неся трупы и обломки кораблей с середины пролива к персидской стоянке. Этот же шторм разметал и отряд из 200 трирем, который обогнул мыс Герест и направлялся к Эвбейскому проливу. В темноте и под шквальным ливнем все до единого корабли разбились о скалистый берег Эвбеи. На следующий день новость об этой катастрофе, приключившейся с персами, прибыла к грекам одновременно с подкреплением из 53 афинских кораблей. Вероятно, их команды были набраны из последних людских резервов Афин. Они прошли по Эвбейскому проливу, не подозревая о приближении персидского отряда, а ночь переждали около Халкиды. Вечером греческий флот атаковал снова и до темноты потопил немало киликийских судов. Однако персы попрежнему превосходили греков по количеству кораблей, и Ксеркс запланировал атаку на полдень следующего дня.

На третий день в горах над Фермопилами только-только занимался рассвет, когда фокийцы услышали шорох опавших дубовых листьев и схватились за оружие. Осыпанные градом стрел, они отступили выше в горы и приготовились биться до конца. Но Гидарн и его «бессмертные» прошли мимо и начали поспешный спуск к Алпени. Леонида о приближении персов по горной тропинке еще ночью предупредили перебежчики. Когда он созвал командиров союзных отрядов на совещание, эту новость подтвердили часовые, на рассвете прибежавшие с горы. Мнения на совете разделились. Леонид приказал союзникам отступать, так как позиция у Фермопил фактически была потеряна, но спартанцы и фиванцы остались. Феспийцы и прорицатель Мегистий из Акарнании отказались подчиняться приказу об отходе. Они остались и погибли с Леонидом. Прочие успешно отступили в горы.

Леонид, зная о возможной атаке «бессмертных» с тыла, повел своих людей к самому узкому месту прохода. За час или два до полудня, когда пехота Ксеркса приготовилась к атаке, Леонид разместил войско на открытом месте перед этой тесниной и вступил в сражение с персами, которых подгоняли вперед плетки командиров. Тех, кто не погибал от руки греков, затаптывали следующие шеренги, и так уничтожались ряд за рядом. Вскоре у греков сломались копья, и они стали сражаться мечами. Леонид погиб, и над его телом трижды разгоралась схватка, пока греки не оттащили его назад. К тому времени уже приближались Гидарн и «бессмертные». Греки организованно отступили по ущелью за стену, заняв последнюю позицию на холмике. Там фиванцы подняли руки и сдались, отдавая себя на милость персов. Оставшиеся сражались до конца, окруженные со всех сторон и погибшие под градом метательных снарядов.

По приказу Ксеркса тело Леонида было обезглавлено и повешено на кресте. Остальных мертвых захоронили, а фиванцев заклеймили царским знаком. После окончания войны Дельфийская амфиктиония воздвигла спартанцам памятник с надписью: «Путник, расскажи лакедемонянам, что мы полегли здесь, исполнив их волю».

В полдень того же дня пошел в атаку персидский флот. Поскольку греческие корабли неподвижно стояли у Артемисия, персы выстроились полумесяцем, чтобы обогнуть вражеские фланги. Тогда греческий флот вышел навстречу и вступил в сражение. В общей тесноте персидские корабли часто таранили друг друга, но в целом битва привела к тяжелым потерям в людях и кораблях с обеих сторон. У персов особенно отличились египтяне, у греков – афиняне, среди которых самым решительным капитаном проявил себя богач Клиний, отец Алкивиада. К вечеру, когда флоты разошлись и половина афинских судов была выведена из строя, Эврибиад получил новости о падении Фермопил. Флотские командиры провели совещание на берегу и решили отступать. Как обычно, были разожжены костры, на них моряки жарили скот эвбейских поселян. В темноте флот отчалил: первыми коринфяне, последними афиняне. На рассвете персы увидели, что Артемисий покинут. Они вошли в пролив, грабя прибрежные деревни, и увидели многочисленные надписи, выбитые на скалах по приказу Фемистокла. Эти надписи призывали ионийцев и карийцев дезертировать, а если это невозможно, сражаться за персов в полсилы. Такой искусной пропагандой Фемистокл готовил почву для следующего сражения.

Когда Ксеркс продолжил наступление, на поле боя осталось лежать около 20 тысяч отборных персидских пехотинцев. В бурях и трех сражениях погибла или была повреждена половина его флота. Греки продемонстрировали свое качественное превосходство и в людях, и в кораблях. У Фермопил погибли 4 тысячи греков, из них половину, повидимому, составляли илоты, прислуживавшие спартанским гоплитам. Греки не бросили у Артемисия свои поврежденные корабли и трофейные персидские суда, из которых 30 были захвачены в первый день, а взяли их на буксир. Они были полны решимости продолжать борьбу, ведь теперь они не только убедились, что боги моря и ветров на их стороне, но и выдержали лишь частью своих сил натиск всего персидского флота. Приз за доблесть был присужден афинянам, которые, по словам Пиндара, под Артемисием «заложили блестящий фундамент свободы».

4. Саламинская битва

Персидская армия наступала через Дориду в опустошенную Фокиду, население которой искало убежища на вершинах горы Парнас. Спустившихся в Беотию персов ждал теплый прием в полисах, перешедших на их сторону. Платейцы, предупрежденные согражданамиморяками, которые высадились в Халкиде и по суше добрались домой, успели спастись. Однако и Платея, и Феспии были сожжены. Отдельный отряд персидской армии направлялся к Дельфийскому святилищу. Узнав об ограблении и сожжении храмов Фокиды, дельфийцы обратились за советом к богу и получили ответ, что он способен защитить свою собственность. Они едва успели разбежаться при приближении персов. Тем, вероятно, приказали не трогать храм, поскольку с персидской точки зрения оракул соблюдал нейтралитет, если не сказать больше, а персы, как продемонстрировал Датис на Делосе, старались проявлять уважение к основным центрам культа Аполлона. Но когда персы проходили под нависшими утесами, приближаясь к безмолвному святилищу, над их головами внезапно разразилась гроза.

Загремел гром, перекатываясь между скал, во мраке вспыхнула молния, от верхних утесов откололись две глыбы и упали на персов, убив немало людей. Остальные бежали. Они, как и греки, верили, что те бури, которые отправили множество их кораблей и моряков на дно моря, насланы богами.

Тем временем греческий флот встал на якорь в Саламинском заливе. Общегреческое совещание решило не удерживать у Парапотамий или Херонеи проход в Беотию, которая перешла на сторону персов, и не пытаться оборонять Аттику, которая была беззащитна перед морскими десантами, а построить стену поперек Истма и удерживать ее изо всех сил. Эта задача была поручена народам Лакедемонии, Аркадии, Элиды, Коринфа, Сикиона, Эпидавра, Флия, Трезена и Гермионы; полисы Арголиды и Ахеи сохраняли сомнительный нейтралитет. Одновременно с удержанием Истма совещание решило расположить весь флот в Саламинском заливе (рис. 18). Эта позиция в одном отношении превосходила позицию у Артемисия: входы в залив были так узки, что, если бы персы атаковали, они не смогли бы сразу ввести в дело все свои корабли. В остальных отношениях она соответствовала артемисийской позиции: флот имел береговую базу на острове, который удерживали греки, и защищал подступы к Истму, не давая возможности персам высадить десант в тылу греческой армии. Резервный флот, собиравшийся у Трезении, также присоединился к основным силам у Саламина. Командовал войсками на Истме Клеомброт, брат Леонида, а саламинским флотом – спартанец Эврибиад. Он остался на своей должности, потому что под Саламином требовались те же самые качества – стремление сразиться с врагом и способность вести за собой командиров союзных контингентов.

Фемистокл был одним из представителей Афин на совещании. Он, несомненно, признавал необходимость эвакуации Аттики и настаивал на размещении греческого флота у Саламина. Ранее он сумел морально подготовить афинян к такой ситуации, когда объявил, что дельфийский оракул, призывавший афинский народ бежать и положиться на «деревянные стены», имел в виду флот и бой у Саламина. И теперь момент настал. Фемистокл выдвинул на народном собрании свое предложение: доверить судьбу Афин Афине, всех граждан боеспособного возраста призвать во флот, а остальное население эвакуировать. Ареопаг взял на себя сбор афинского населения для эвакуации на Эгину, Саламин и в Трезен и выдал денежное пособие тем семьям, чьи кормильцы находились в армии. Эвакуацию провел афинский флот, забирая людей в портах, выходящих в Саронический залив.

Призыв покинуть дома и святилища вызвал у афинян отчаяние и подозрение: они были всей душой привязаны к родной земле, где возникла их религия. Но их страхи отчасти развеял религиозный авторитет Ареопага, который подкреплялся не только ответом дельфийского оракула, но и жрицей Афины, объявившей, что змея Афины на Акрополе не вылезла, чтобы съесть свой медовый пирог, и, следовательно, богиня покинула город. Как образы Тиндаридов и Эакидов сопровождали спартанцев и эгинян в походах за пределами родины, так и Афина лично решила прийти на помощь своим гражданам в Саламинском заливе.

Когда Ксеркс вступил в Аттику, а флот через девять дней после окончания битвы при Артемисии присоединился к нему, лежавшая перед ним страна уже опустела. Однако на Акрополе заняли оборону казначеи храма и несколько их сторонников, построив деревянную баррикаду – «деревянную стену». Персы встали лагерем на Ареопаге и подожгли баррикаду горящими стрелами. Затем они отправили к защитникам нескольких писистратидов с предложением условий капитуляции. Но защитники не соглашались ни на какие условия. Они оборонялись до тех пор, пока группа персидских солдат не взобралась на утес и не появилась на вершине Акрополя. Тогда некоторые покончили с собой, кинувшись вниз со стен, а остальные попытались найти убежище в храме, но их выволокли оттуда и убили. Храм был разграблен, цитадель сожжена. Ксеркс отправил в Сузы гонца объявить о своем триумфе.

Однако Грецию еще предстояло покорить силой оружия, причем как можно скорее – уже стоял сентябрь, равноденствие обещало бури, которые могли загнать персидский флот в порты, угрожая нарушить снабжение всей персидской армии. Но поспешные действия были чреваты опасностью, ибо Ксеркс уже оценил мощь вражеских позиций. Атаковав на суше, он был бы вынужден передвигаться по обрывистой тропе Скирона восточнее горы Геранья или по пересеченной местности дальше к западу, прежде чем подойти вплотную к основной линии обороны у Истма. С другой стороны, напав на греческий флот в узком Саламинском проливе, он не смог бы реализовать количественное преимущество в кораблях. Столкнувшись с этой дилеммой, Ксеркс решил атаковать на море, так как считал, что таким образом будет легче добиться быстрого успеха. Его решение поддержал весь морской штаб, кроме Артемисии, царицы Галикарнасса. Но сперва требовалось отремонтировать флот и возместить потери за счет покорившихся персам греческих островов. Кроме того, оставалась надежда, что во время этой паузы союзные греки могут перессориться друг с другом.

Греки на Саламине видели клубы дыма, поднимающегося над Акрополем. Флот был охвачен ужасом. На совещании морских командиров большинство высказалось за отход к Истму, а некоторые капитаны покинули совещание еще до его окончания, чтобы поскорее поднять паруса. В итоге Эврибиада переубедили, и он приказал отступать. Но прежде чем приказ успели выполнить, настала ночь, и, воспользовавшись этим, Фемистокл уговорил Эврибиада провести еще одно совещание. Он объяснил, какие выгоды сулит позиция у Саламина для греческого флота и для защиты греческой свободы, а когда коринфский командир обозвал его «человеком без города», пригрозил увести все 200 кораблей афинского флота и основать колонию на Западе. Его аргументы убедили противников. Эврибиад отменил свой приказ. На рассвете флот занял позицию в Саламинском проливе. За этим последовала примерно трехнедельная пауза, в течение которой персидский флот накапливал силы у Фалерона, а греки все чаще выказывали свое недовольство.

Рис. 18. Саламинская битва

В один из последних сентябрьских дней персидский флот вышел из Фалерона в море и построился в боевой порядок между Пиреем и Саламином. Поскольку враг не сдвинулся с места, персы к вечеру вернулись на стоянку. Тем временем беспокойство среди греков достигло предела. Греки боялись, что их могут окружить и запереть на острове, и к наступлению ночи их страхи усилились, когда персидская армия двинулась к Пелопоннесу. Пелопоннесцы немедленно пожелали сняться с позиций и отправиться на помощь своим соплеменникам у Истма; афиняне, эгиняне и мегаряне проявляли стойкость. Эврибиад созвал совещание. Понимая, что он снова может поддаться на уговоры пелопоннесцев, Фемистокл отправил к персам верного раба Сикинна с сообщением, что греки деморализованы и утром собираются отступать и он, Фемистокл, отныне намерен помогать персам. Персидские флотоводцы поверили Сикинну. За ночь они переправили значительные силы пехоты с побережья Аттики на остров Пситталия, лежащий посреди пролива, а около полуночи снова вышли в море, бесшумно наступая правым флангом, чтобы закрыть восточный выход из Саламинского залива. Одновременно они отправили вокруг Саламина эскадру, чтобы заблокировать восточный пролив между островом и Мегарой.

Весть о том, что Сикинн успешно выполнил свою миссию, доставил Аристид. Переправляясь с Эгины на Саламин, он оказался вблизи от вражеской эскадры, в темноте отплывшей к Мегаре. Аристид вызвал Фемистокла с совещания, где в предрассветные часы продолжались бурные и язвительные дебаты. Фемистокл отправил Аристида на совещание, чтобы тот доложил об увиденном. Сомнения греков окончательно рассеялись, когда дезертировавшая под покровом ночи теносская трирема принесла исчерпывающие сведения о персидской диспозиции. Сражение становилось неизбежным. Триремы изготовились к бою. Выстроившиеся на берегу морские пехотинцы на рассвете перед посадкой на корабли получили напутствие от командиров, в частности от Фемистокла.

Греческий флот насчитывал 380 кораблей, в том числе отдельный отряд во главе с коринфянами, которому было предписано защищать пролив от нападения с севера. Позже в ходе боя они присоединились к основному флоту. Команды 310 трирем, приготовившиеся отразить нападение врага, обладавшего более чем троекратным превосходством, имели большой опыт хождения на веслах, были обучены и таранной, и абордажной тактике. Низкобортные греческие триремы имели достаточно крепкую конструкцию, чтобы не развалиться при таране вражеского судна, а тяжеловооруженные пехотинцы на их боковых палубах были готовы взобраться на атакованный корабль, сея смерть копьем и мечом. Но для успешного тарана трирема должна была ударить в борт врага. Задача греческого командования заключалась в создании ситуации, в которой у греческих кораблей оставалось бы пространство для маневра, а персы подставили бы им свои борта. По-видимому, решил эту проблему Фемистокл.

На рассвете весь греческий флот отошел в северную часть пролива, скрывшись от глаз врага. Там он построился в несколько колонн, обращенных к югу и возглавлявшихся десятью быстрейшими кораблями флота, принадлежавшими эгинянам. За ними шли лакедемоняне, мегаряне и прочие под командованием Эврибиада; затем «халкидяне» и афиняне – всего 200 кораблей под командой Фемистокла[31]. Такая диспозиция была принята с учетом самых точных сведений о плане Ксеркса и его боевых порядках.

Персидский флот насчитывал около 1200 кораблей, часть которых была отправлена к Мегаре. Костяк флота составляли финикийские триремы; они были быстрее, крупнее и выше, чем греческие, и приспособлены к таранному бою, но менее прочной конструкции. Поэтому они предпочитали подходить к врагу вплотную и засыпать греков стрелами и дротиками со своих высоких палуб. Большинство других национальных эскадр было укомплектовано аналогично, и только ионийские корабли напоминали греческие по конструкции и вооружению. В расчете на то, что греческий флот деморализован, Ксеркс принял упрощенный план, напоминающий план битвы при Ладе. Если греки отступят в Элевсинский залив, персы закроют им оба выхода в море, высадят войска на Саламине, захватят вражескую береговую базу и заставят греков сдаться. Если же греческий флот примет бой и афиняне подведут союзников, задача персидских адмиралов упростится. Флот, уже выстроившийся в плотный боевой порядок, пройдет по проливу, подобно приливной волне, сметая небольшие греческие корабли. Авангард пойдет на врага тесным и крепким фронтом, не подставляя свои борта под тараны греков, а персидские лучники и метатели дротиков своим огнем подавят сопротивление. Ксеркс был уверен, что бой, если он вообще произойдет, случится в северной части пролива, а потому занял Пситталию и приказал приближенным водрузить свой золотой трон на возвышенной точке аттического побережья напротив этого островка.

На рассвете Ксеркс, усевшись на троне, окинул взором панораму. У восточного входа в пролив зеркальную поверхность моря от мыса Киносура до побережья Аттики рассекал плотный строй его кораблей. В передней линии насчитывалось около 90 судов, выстроившихся борт о борт: финикийцы справа, ионийцы слева, прочие в центре. За авангардом цепочками примерно по 10 кораблей растянулись вспомогательные силы. В целом армада состояла из трех тесно прижавшихся друг к другу главных колонн, собранных по национальному принципу, но каждая возглавлялась персидским флотоводцем. При движении вперед левый фланг армады нарушил целостность строя: проходя между Аталантой и Киносурой и огибая оконечность полуострова, строй чрезмерно уплотнился, и корабли начали сталкиваться друг с другом. В итоге финикийский правый фланг двигался намного быстрее, чем ионийцы слева.

Не видя перед собой врага, финикийцы уверенно наступали, когда неожиданно для них прозвучал сигнал трубы и боевой клич эхом отразился от утесов Саламина. Из северной части пролива несколькими колоннами вышел греческий флот: эгиняне в авангарде, афиняне с тыла. Эгиняне полным ходом приближались к мысу Тропея. Затем длинные колонны сделали левый поворот, выстраиваясь в боевую линию носами к персидскому флоту. Пока финикийская эскадра на глазах у царя продолжала стремительно идти вперед, афиняне четко отступили, заманивая финикийцев в узкий пролив между Пситталией и материком.

Таким смелым маневром афиняне продиктовали всю тактику боя. Теперь греческий флот выстроился полумесяцем; его фронт составлял около 75 кораблей, а в глубину строй имел, вероятно, четыре шеренги, причем у левого фланга оставалось достаточно пространства для маневра. Финикийская же эскадра втягивалась эшелоном в узкий пролив, лишаясь поддержки центра и правого фланга, которые не могли теперь вести бой. Основная часть персидского флота, по меньшей мере тысяча кораблей, оказалась так тесно сжата, что постоянно происходили столкновения. Казалось, что наступил подходящий момент для атаки греков. Но Фемистокл, командовавший афинской эскадрой в 180 кораблей, выжидал, пока в проливе не началась зыбь, сбивая высокие финикийские галеры с курса. Когда они повернулись к врагу бортами, приземистые афинские триремы, менее подверженные качке, устремились в атаку, тараня вражеские корабли и ломая им весла или пробивая борта. Корабли сцеплялись, тяжеловооруженные афинские солдаты бросались на абордаж и сбрасывали своих легковооруженных противников в трюмы или в море. По этому сигналу весь греческий флот вступил в бой.

Во время ожесточенного сражения на левом фланге греки на берегу Саламина впервые заметили, что Пситталия занята персидской пехотой. Аристид немедленно собрал у города Саламин отряд гоплитов, погрузил его на вспомогательные судна, очистил Пситталию от врага и удерживал ее, чтобы дать пристанище поврежденным кораблям. Финикийская эскадра билась стойко, но, в конце концов, пришла в полное расстройство.

Многие корабли разбились о побережье Аттики. Некоторые финикийские капитаны явились к Ксерксу с докладом и за свои труды были обезглавлены. Другие пытались бежать обратно по проливу, но натыкались на корабли своего же флота. Афинская эскадра направилась на помощь греческому центру и правому флангу, которым противостояли многократно превосходящие силы. Здесь греки также сломили сопротивление врага. Когда потрепанный персидский флот отступил, в проливе поднялся западный ветер, и персы подняли паруса, чтобы воспользоваться им и уйти на открытое пространство к Фалерону. Эгиняне, стоявшие на правом фланге, вышли в пролив и таранили арьергард беглецов, представлявший собой остатки финикийской эскадры.

Великая победа была одержана благодаря тактическому мастерству, применению тарана и боевому опыту греческих морских пехотинцев. Первый приз за доблесть достался эгинянам, которые удерживали наиболее незащищенную позицию на правом фланге греков; а второй приз – афинянам, доставившим грекам победу. Один трофей, увековечивший место победы, был установлен на Саламине, другой – на острове Пситталия.

Однако опасность еще не миновала. Греческий флот понес тяжелые потери. Погибших, вероятно, было немного, так как команды потопленных кораблей добирались вплавь до Саламина, но многие корабли не подлежали восстановлению. Большинство брошенных персидских судов унес западный ветер, и поэтому греки не могли возместить свои потери. Поредевший флот собрался снова, готовый продолжать бой. Персы по-прежнему намного превосходили его численностью. Но поражение произвело на Ксеркса крайне тягостное впечатление. Он вернулся к первоначальному плану – перекрыть пролив дамбой, защитив ее волноломом из связанных вместе корпусов торговых кораблей. Пока велись приготовления к этой грандиозной инженерной задаче, стало очевидно, что благоприятный сезон безнадежно упущен. Ксеркс приказал своему флоту под покровом темноты уйти к Геллеспонту. Сам он вывел свою армию в Фессалию, где оставил значительные силы на зимовку под командованием Мардония. С большей же частью армии Ксеркс дошел до Геллеспонта за сорок пять дней, в течение которых его войско сильно пострадало от голода, болезней и холода. Мост через Геллеспонт был разрушен бурей; армию переправили через пролив кораблями и разместили на отдых в Абидосе. Оттуда остатки огромного войска вернулись в Сарды. Ксеркс обставил свой въезд в город с большой помпой, но священной колесницы Ахура-Мазды, верховного персидского бога, не было в процессии, ее также потеряли в Европе.

Греческий флот дошел до Андроса, нигде не видя следа врагов. Эврибиад и пелопоннесские капитаны не решились плыть дальше, и Фемистокл, от имени афинян предложившей дойти до Геллеспонта и разрушить мост, подчинился решению пелопоннесцев. Но он постарался воспользоваться ситуацией и отправил к Ксерксу Сикинна и других посланцев с сообщением, что от разрушения моста через Геллеспонт греков удержал афинский командир Фемистокл. С Андроса и других островов, помогавших Персии, греческий флот потребовал денежную контрибуцию. Андрос отказался и был подвернут безуспешной осаде. Другие подчинились; согласно ряду источников, некоторые из них дали взятки Фемистоклу за защиту их интересов. Вернувшись в Саламин, победители воздали должные почести греческим богам. Из военной добычи они посвятили Дельфам колоссальную статую Аполлона, держащего в руке нос триремы, а из числа трофеев принесли по финикийской триреме в жертву Аяксу Саламинскому, Посейдону Истмийскому и Афине Сунионской[32].

5. Победы греков под Платеей и у Микалы

Кампания 480 г. отнюдь не определила исход войны. Персидская армия осталась непобежденной. Под командой Мардония в Фессалии стояла лучшая кавалерия и пехота Персидской империи, а затем к нему присоединился и корпус, сопровождавший Ксеркса к Геллеспонту. Армия Мардония, несомненно, представляла большую опасность, чем войско Ксеркса, ибо, лишившись значительного количества второстепенных войск, она выиграла в мобильности, а ее снабжение упростилось. Македония, Фессалия и Беотия предоставили не только фураж и продовольствие, но и бойцов, особенно конников. Греческой армии в целом не довелось проверить на прочность персидскую мощь, да и кавалерии у нее почти не было. Пелопоннесские командиры, разумеется, предпочитали удерживать подготовленные позиции на Истме, где персидская конница не могла бы действовать. С другой стороны, персидский флот потерпел под Саламином тяжелое поражение и потерял множество людей, так как большинство азиатских моряков не умели плавать. Но потеря кораблей лишь несколько уменьшила его численное превосходство, и в течение зимы можно было построить новые корабли и набрать новые команды. Тем не менее Ксеркс до самого лета бездействовал в Сардах, а его флот стоял без движения в Киме и на Самосе, утрачивая отвагу. Таким образом, на море инициатива перешла к грекам. Но поскольку их в первую очередь волновала армия Мардония, весной 479 г. они собрали лишь 110 кораблей у Эгины и не пошли дальше Делоса. Судьба Греции должна была решиться на суше.

Зимой персы еще раз продемонстрировали, как они обращаются с бунтовщиками. После того как восставшая Потидея выдержала трехмесячную осаду, Артабаз схватил Олинфа, которого заподозрил в измене, загнал все население города в болото и там уничтожил. Такая свирепость предотвратила новые восстания. Сопротивление свелось к партизанским вылазкам фокийцев, совершавших их с горы Парнас. Первой целью Мардония весной 479 г. было поссорить Афины с их греческими союзниками. Посланец Мардония – царь Македонии Александр – обещал афинянам союз, независимость и репарации от Персии, но получил отказ. В начале июля, сразу после сбора урожая, Мардоний вторгся в Аттику. Он отправил нового посла с точно такими же предложениями к афинянам, которые снова эвакуировались на Саламин под защитой флота. Но хоть они снова ответили отказом, он не предпринимал никаких действий в надежде, что они передумают. Когда аргивяне донесли ему, что греки выступили с Пелопоннеса, Мардоний сжег все, что еще уцелело в Афинах, разграбил страну и отступил через Декелею в Беотию, ландшафт которой больше подходил для действий кавалерии, а население было лояльно к персам. Пусть Мардонию и не удалось поколебать решимость афинян, но он выманил пелопоннесцев с их оборонительной позиции на Истме, посеял семена раздора между союзными греками и теперь надеялся провести решающее сражение на своих условиях.

Опасность раскола Общегреческого союза проявилась еще до Саламинской битвы, когда Фемистокл пригрозил увести афинян, если пелопоннесцы будут настаивать на удержании Истма. После победы спартанцы оказали Фемистоклу почести, одарив его оливковым венком, колесницей и эскортом. Но теперь афиняне выбрали своими вождями Аристида и Ксантиппа. Когда спартанцы узнали о миссии Александра, царя Македонии, они отправили в Афины послов и предложили приютить у себя мирных афинян – из этого предложения стало ясно, что Спарта не собирается оборонять Аттику. В присутствии персидского и спартанских послов Афины сделали выбор. Аристид объявил, что, пока солнце продолжает свой путь по небу, афиняне будут воевать с Персией с помощью богов и героев, чьи святилища осквернены персами; и что Афины хотят не убежища для своих граждан, а обороны Аттики греческими силами, действующими в Беотии. Когда второй персидский посол явился в Афинский совет, тогда заседавший на Саламине, единственный советник, захотевший вынести предложение персов на суд народа, был забит камнями. По плану Аристида афиняне отправили в Спарту посольство. Они пригрозили заключить сепаратный мир, если спартанцы не придут на помощь Афинам. Афинян поддержали послы из Мегары и Платеи. В то время спартанцы как раз проводили праздник Гиацинтий. Наконец, когда отчаявшиеся послы заявили, что покидают Спарту и вернутся как союзники персов, эфоры дали ответ, что спартанская пехота находится уже на расстоянии ночного перехода от Аттики. Возможно, в промедлении Спарты с ответом заключалась определенная стратегия: когда в конце июля спартанское войско выступило в поход, оборонительные укрепления на Истме были закончены, и их можно было удержать в случае поражения в поле. Но ценой промедления стало второе опустошение Аттики и возросшее недовольство афинского народа.

Мардоний разбил лагерь на южной равнине Беотии у реки Асоп, лицом к предгорьям Киферона (рис. 19). Он вырубил все деревья и окружил лагерь деревянным частоколом. Его конница могла патрулировать равнину и защищать линию снабжения из Фив. Греки оценивали силы Мардония примерно в 300 тысяч человек. В персидскую конницу входили тяжеловооруженные кирасиры под командованием Масистия; тысячи царских гвардейцев, ранее охранявших царя; легкая конница из Персии, Мидии, сакской Скифии, Бактрии и Индии; греческая кавалерия из Беотии, Фессалии и Македонии. В состав пехоты входило 10 тысяч «бессмертных» – лучшее войско во всей империи Ксеркса – и гоплиты из центральной Греции. Фокийцы не посылали своих бойцов в Аттику, но сейчас под принуждением они выставили тысячу гоплитов. Их прибытие дало Мардонию возможность продемонстрировать мощь своей кавалерии на равнине. Окруженные бесчисленными конниками, гоплиты остановились и построились квадратом, приготовившись к шквалу стрел и дротиков. Но тут Мардоний прислал гонца, который приветствовал фокийцев и предостерег их не изменять персам. Мардоний рассчитывал, что греческая армия либо атакует в благоприятных для него условиях, либо, не решившись атаковать, распадется вследствие внутренних противоречий: союзные ему греки и оракулы, к которым он обращался, утверждали, что разногласия в конце концов погубят греческое сопротивление.

Армией Общегреческого союза командовал Павсаний, племянник Леонида, который был регентом при юном царе Спарты Плистархе. Большую и самую боеспособную часть армии составляли лаконцы: 5 тысяч спартанцев, 5 тысяч лакедемонских периэков и 35 тысяч илотов (последние были хорошо оснащенными застрельщиками). Следующими по численности были 8 тысяч афинян под командованием Аристида на левом фланге войска и 5 тысяч коринфян, поставленные рядом с 1500 тегейцами и спартанцами на правом фланге. Центр был собран из войск прочих союзников; слева рядом с афинянами стояли 600 платейцев, 3 тысячи мегарян и 500 эгинян. Всего насчитывалось 38 700 гоплитов из 24 государств и около 70 тысяч легких пехотинцев, из которых половина была илотами. Кавалерия имелась в ничтожном количестве. Вскоре после того как эти силы собрались в Платее, обострилась проблема снабжения, поскольку все продовольствие приходилось доставлять через перевалы Киферона. Ситуация еще больше ухудшилась, когда через восемь дней после прихода греков персидская конница на перевале уничтожила караван из 500 вьючных животных и их охрану. Теперь приходилось использовать окольные пути. Исключительно по этой причине Павсаний и его штаб стремились к немедленному сражению. Но он занимал точно такую же позицию, как Мильтиад у Марафона, – позицию, которую спартанцы осмотрели после битвы. Теперь греческая пехота точно так же не выдержала бы натиск персидской кавалерии на равнине и вследствие этого не могла атаковать персидскую пехоту. Поэтому Павсаний выстроил свою армию в боевом порядке вдоль предгорий и стал выжидать.

Рис. 19. Пути из Мегары в Беотию и Аттику

Оба полководца ждали, у кого первого не выдержат нервы. Грекам приходилось терпеть непрерывные налеты персидской конницы, нерегулярное снабжение и нехватку воды. Они на пару дней воспрянули духом, когда отборный отряд из 300 афинян с помощью лучников сумел убить Масистия и отогнать его кирасиров. Его тело положили на телегу и провезли мимо всего греческого строя; равнина в ту ночь огласилась воплями азиатов, которые в знак траура остригли гривы своим скакунам и вьючным лошадям. Но эффект от этого подвига длился недолго. Стычки с конницей продолжались еще три недели, в течение которых оба полководца решительным образом изменили свою диспозицию и получили неблагоприятные предсказания от своих прорицателей.

Однажды глубокой ночью к афинским аванпостам приблизился всадник, которого проводили к афинским командирам. Это был Александр, царь Македонии. Он сообщил, что Мардоний атакует на рассвете и, вероятно, сказал также, что лучшая персидская пехота покинула свои позиции напротив спартанцев и встала напротив афинян. После этого Александр отбыл. К рассвету Павсаний аналогичным образом поменял местами афинян и спартанцев. Тогда Мардоний отказался от своего плана, и обе стороны вернулись к первоначальной диспозиции. Затем последовала атака персидской конницы, отбившей у спартанцев их главный источник воды, ручей Гаргафия, который персы засыпали камнями и нечистотами. Это поставило греков в крайне сложное положение. Павсаний созвал совещание, на котором было решено следующей ночью перейти на более удобную позицию ближе к Платее.

В сумерках, после еще одного дня непрерывных атак персидской конницы, утомивших греческую пехоту, армия начала ночной переход. Центр греков уже был заметно деморализован. В страхе перед персидской конницей он рвался укрыться в Платее. Павсаний же столкнулся с неповиновением упрямого спартанского офицера Амомфарета, который не присутствовал на совещании и теперь отказывался выполнять приказ об отступлении, считая его равносильным бегству перед лицом врага. Узнав от Павсания, что спартанцы и тегейцы не сдвинулись с места, афиняне также остались на своих позициях. С приближением рассвета главнокомандующий приказал отступать, оставив Амомфарета и его отряд позади. Пока афиняне пересекали равнину, Павсаний повел свои силы вдоль предгорий. После этого за ним неспешно последовал Амомфарет со своими людьми, и Павсаний остановился, чтобы они догнали его.

Персидская конница, на рассвете пошедшая в атаку, обнаружила греческие позиции покинутыми. Тогда она набросилась на объединившиеся силы Павсания и Амомфарета. Мардоний решил, что греческая армия развалилась. Он немедленно приказал всей своей пехоте идти в атаку скорым шагом. Союзные ему греки на правом фланге отрезали афинян, к которым тщетно взывал Павсаний, а персидская пехота повела общее наступление на лакедемонян и тегейцев, оставшихся без поддержки. Но персы не торопились идти на сближение. Сперва они построили укрепление из своих больших плетеных щитов, чтобы защититься от снарядов греческих застрельщиков, и засыпали ряды гоплитов стрелами. Павсаний удерживал своих гоплитов на месте, пока вражеские ряды не сбились в кучу. Знамения были благоприятными. Тогда гоплиты, сохраняя четкий строй, пошли в атаку вниз по склону, снесли укрепление и сблизились с врагом. Их смертоносные копья, сомкнутые щиты и тяжелые доспехи позволили им постепенно одолеть персов, которые бились стойко, даже хватались за наконечники копий голыми руками, но не имели щитов, нагрудных пластин и достаточно длинного оружия. Особенно жестокий бой разгорелся там, где Мардоний, восседая на белом коне, повел в атаку тысячный пехотный отряд царских телохранителей. Но и они были разбиты, а Мардоний погиб. После этого персидская пехота смешалась и бросилась в беспорядочное бегство, а вслед за ней толпы мидийцев, бактрийцев и прочих. Преследование было таким стремительным, что конница не могла отрезать греков от беглецов, спешивших к укрепленному лагерю.

Во время рукопашной схватки отряды, составлявшие центр греков, поспешили обратно от Платеи – одни через предгорья, другие по равнине. Последние попали под удар фиванской конницы, потеряли 600 человек и укрылись на склонах горы Киферон. Афиняне на левом фланге вели жаркий бой с беотийцами; когда был уничтожен отборный фиванский отряд из 300 человек, беотийцы отступили к Фивам. Часть персов – пехота центра под командованием Артабаза и конные эскадроны – отошли на север, сохраняя боевой порядок. После этого афиняне присоединились к лакедемонянам, которые не могли преодолеть частокол. Благодаря решительным и умелым атакам афиняне проделали брешь, через которую греки ворвались в лагерь, разя азиатов, как овец в загоне: Павсаний, встревоженный огромным числом врагов и, вероятно, помня об учиненных врагом зверствах, приказал своему войску не брать пленных. Когда резня закончилась, основные пехотные силы персидской армии перестали существовать. Угроза персидского завоевания была отражена, как оказалось, навсегда благодаря высочайшему воинскому духу и мастерству спартанских гоплитов, зарекомендовавших себя сильнейшей пехотой не только Греции, но всего цивилизованного мира.

Платейская кампания явилась наивысшим достижением греческого единства. В течение трех недель более 100 тысяч греков совместно отражали атаки персидской конницы. Они сохранили верность Зевсу Эллению, богу всех греков, которых афиняне призвали на подмогу союзному делу. Они выполнили клятву, которую торжественно принесли перед тем, как перейти гору Киферон: «Я буду сражаться до смерти, я поставлю свободу превыше жизни, я не покину своих военачальников – ни живых, ни мертвых, я буду выполнять все приказы командиров, и я похороню своих товарищей по оружию там, где они падут, и никого не оставлю без погребения»[33]. Во время маневров перед битвой платейцы сняли межевые камни на границе с Аттикой, чтобы исполнить предсказание дельфийского оракула, обещавшего победу на аттической земле. После победы особые почести были оказаны платейцам, на чьей земле похоронили павших греков. Полисы – члены Общегреческого союза решили, что в каждую годовщину победы в Платее будут собираться политические и религиозные представители «Греков», чтобы принести жертвы Зевсу Освободителю и провести игры в честь освобождения; что платейцы будут посвящены Зевсу как священный и неприкосновенный народ; и что платейцы должны принести жертву Зевсу и Гермесу от имени павших греков. Эти церемонии проводились в течение многих столетий; глава платейского полиса неизменно заканчивал жертвоприношение словами: «Я пью за людей, погибших за греческую свободу».

Поскольку значительная часть Греции все еще оставалась под персидским игом, победители обязались в рамках Общегреческого союза продолжать борьбу и регулярно выставлять 10 тысяч гоплитов, тысячу конников и 100 боевых кораблей. Успех привлек к делу освобождения новых сторонников. К союзу уже присоединился восставший Самос. До окончания года принесли клятву верности и послали своих представителей на Общегреческое совещание островные ионийцы и эолийцы. Клятва, произнесенная перед Платейской битвой, вероятно, повторяла первоначальное обязательство союзников «наложить десятину» на покорившиеся персам государства. Теперь союзники решили идти на Фивы и потребовать выдачи коллаборационистов. Фиванцы выдержали двадцатидневную осаду а затем выдали всех коллаборационистов, которые не успели бежать. Их привели в союзный штаб на Истме на суд Общегреческой лиги. Однако Павсаний распустил союзную армию и незамедлительно казнил предателей.

В тот же сентябрьский день, когда произошла битва при Платее, греки одержали победу при Микале на побережье Малой Азии. Это событие открыло новую страницу во взаимоотношениях материковой Греции и Персидской империи – за исключением кратковременной интервенции Афин и Эретрии во время Ионийского восстания, греки еще не сражались на землях великого царя. Греческий флот начал эту кампанию в 479 г. не ради освобождения малоазиатских греков, а чтобы помешать персам прийти на помощь Мардонию морем и защитить Грецию от нового вторжения в таких же масштабах, как и в прошлом году. Ведь если бы греческий флот разгромил персидский и захватил бы контроль над Эгейским морем, Ксеркс едва ли сумел бы содержать в Европе более крупную армию, чем та, которую он оставил там осенью 480 г.

Когда греческий флот в 110 кораблей весной 479 г. собрался у Эгины, в штаб командующего Леотихида, царя Спарты, явились шестеро изгнанников с Хиоса. После неудачной попытки убить проперсидского тирана Хиоса они прибыли в Спарту и обратились к спартанскому правительству с просьбой освободить Ионию. Теперь они повторили свою просьбу командующему греческим флотом. Оба раза им отказали. К августу силы флота возросли примерно до 250 кораблей. В этот момент прибыли трое посланцев от группы сопротивления на Самосе, базе вражеского флота. Они сообщили, что персидские корабли в плохом состоянии, самосцы восстали против проперсидского тирана Теоместора и что, увидев корабли союзного флота, ионийцы восстанут. Леотихид потребовал от пришельцев поклясться в верности и повел греческий флот к Самосу. Персы тем временем распустили быстроходную финикийскую эскадру и с остатком флота перебрались в Микалу на материке, где корабли вытащили на берег, а вокруг них построили частокол. В этом месте уже стоял лагерем 60-тысячный персидский гарнизон Ионии, так что общие силы при Микале, включая морскую пехоту и команды кораблей, насчитывали около 100 тысяч человек. Значительную их часть составляли греки и другие покоренные народы, чья лояльность была сомнительна. Греческий флот, готовый к абордажной тактике, был укомплектован примерно 5 тысячами морских пехотинцев в дополнение к 45 тысячам моряков, вооруженных для рукопашного боя. Поэтому Леотихид направился к Микале и вызвал персов на морской бой, но те не двинулись с места.

Тогда Леотихид решил сыграть на возможных разногласиях во вражеском лагере. Подойдя на своем флагмане поближе к берегу, он объявил ионийцам, находящимся на службе у персов: пусть они не забывают о свободе и передадут своим друзьям пароль «Гера». Затем он высадил все свои войска чуть дальше по побережью. Персидский командир, встревоженный этим объявлением, как и рассчитывал Леотихид, разоружил самосцев, а милетян поставил на путях, ведущих в глубь страны. Его пехота устроила заслон из высоких плетеных щитов и приготовилась к стрельбе из луков. Когда греки под командованием Леотихида занимали позиции, по их рядам прошел ни на чем не основанный слух, что их сородичи в Греции одержали великую победу. Воодушевленное войско пошло в наступление. Афиняне, возглавлявшие прибрежный фланг, прорвались сквозь заграждение из плетеных щитов. Сплошной строй гоплитов оттеснил персидскую пехоту, и отряды афинян, коринфян, сикионцев и трезенцев на плечах у беглецов ворвались в укрепленный лагерь. Тут подошла и остальная армия во главе с лакедемонянами, которые задержались на пересеченной местности, и устроила финальное побоище, во время которого ионийцы напали на своих хозяев-персов. Персидские пехотинцы небольшими разрозненными группами бились до конца, но большинство их подданных бежали в глубь страны, где они попали в руки милетян. Когда сражение закончилось, мертвых насчитывалось около 40 тысяч, а корабли были сожжены на берегу. Эта решительная победа принесла грекам безусловное господство в Эгейском море. При новом наступлении Ксерксу пришлось бы рассчитывать лишь на финикийский, кипрский и египетский флоты, так как ионийцы и эолийцы опять находились на грани восстания.

Одержав победу, греки оказались перед политической и военной проблемами, причем весьма важными. Общегреческое совещание в Коринфе, несоменно, приказало Леотихиду сдерживать или атаковать персидский флот, принимая любую помощь, какую предложат ионийцы. Вполне вероятно, что совещание назначило в штаб Леотихида своих представителей, наделенных полномочиями принимать новых членов в Общегреческий союз и определять политику в восточной части Эгейского моря. Перед битвой при Микале Леотихид вел переговоры с самосскими агентами и взял на себя обязательство оборонять Самос от Персии. Следовало ли принимать такое же обязательство в отношении ионийцев и эолийцев с азиатского побережья? Ответ Спарты на этот вопрос всегда был ясен: она обещала дипломатическую поддержку, но не военную помощь. Сухопутная держава, лишенная кавалерии, она не считала возможным своими силами оборонять прибрежную полоску от всей военной мощи Персидской империи. В данном случае, когда в штабе Леотихида шли дебаты, мнение спартанцев осталось прежним, и к нему присоединились другие пелопоннесцы. Поэтому они посоветовали ионийцам и эолийцам покинуть азиатское побережье – выход, который когда-то предложил Биас из Приены и к которому прибегли некоторые полисы, – и поселиться на территориях, имеющих удобный выход к морю, отняв их у государств, сотрудничавших с персами.

Однако афинские представители энергично воспротивились предложению спартанцев и пелопоннесцев. Они не желали эвакуации Ионии, и, уважая их мнение, спартанцы и пелопоннесцы прекратили дискуссию. Тогда союзники приняли в члены союза Хиос, Лесбос и другие островные государства, которые сотрудничали с греками, но ни одного полиса на азиатском побережье. Спартанцы и пелопоннесцы, вероятно, остались удовлетворены этим исходом, поскольку он закладывал основы такого modus vivendi[34] с Персией, к которому Спарта пришла почти век спустя. Но в тот момент малоазиатских греков бросили на произвол судьбы.

После победы при Микале союзный флот направился к Абидосу. Леотихид намеревался разрушить мост через Геллеспонт, но его уже и так смыло. Поскольку сезон подходил к концу, Леотихид вернулся домой и распустил флот. Однако Ксантипп и афинские командиры решили провести независимую операцию. С помощью ионийских и геллеспонтских греков, принятых в Общегреческий союз, они осадили Сест, главную персидскую базу на Херсонесе. Поскольку осада затянулась, а была уже зима, в афинском войске росло недовольство, но командиры отказывались отступать, пока из Афин не придет соответствующий приказ: они действовали в интересах Общегреческого союза, но по приказам из Афин. Еще до окончания зимы персы вырвались из окружения, хотя арьергард, в котором было многих видных персов, попал в плен. По приказу Ксантиппа начальника гарнизона Артаикта и его сына убили, а прочих выкупили родственники за большие деньги. Весной 478 г. Ксантипп направился домой с богатой добычей и с канатами от моста Ксеркса, которые, по-видимому, были посвящены Афинским государством Аполлону Дельфийскому.

Этой операцией Геродот заканчивает историю Персидских войн. Разумеется, в захвате канатов было что-то символическое, но в реальности Ксеркс лишился возможности провести новое крупномасштабное вторжение после битв при Платее и Микале. Однако война с Персией не завершилась в 478 г. Персидские гарнизоны оставались в Европе приблизительно до 465 г., нападение персов с моря было возможно вплоть до 448 г., когда Афины, наконец, заключили мир с Персией. Но в 478 г. угроза второго вторжения выглядела вполне реальной, заставляя некоторые греческие полисы предпринимать дальнейшие военные и морские действия против Персии.

Глава 5

Рост афинского союза

1. Отношения Афин и Спарты

С осады Сеста зимой 479/78 г. Фукидид начинает описание возвышения Афин. С 491 г. Спарта и Афины действовали в тесном союзе, невзирая на свои разногласия. Их воины и моряки, сражаясь бок о бок при Артемисии, Саламине, Платее и Микале, привели греков к победе над персами. Верховенство Спарты на суше и на море никем не оспаривалось. Афины, несмотря на горечь от потери своих земель, сохранили верность Спарте и Общегреческому союзу. Но при осаде Сеста они действовали без помощи Спарты и пелопоннесцев, зато совместно с ионийскими и геллеспонтскими греками, воспользовавшись их ревностным стремлением участвовать в союзе. Действия афинян воодушевили также эолийцев и ионийцев с азиатского побережья. С ионийскими полисами в Азии Афины были особенно тесно связаны духовными и деловыми узами, претендуя на роль их основателя и защитника и собираясь с их помощью укрепить свои торговые и военно-морские позиции в Эгейском бассейне. Более того, война дала Афинам возможность вести независимые акции. Они превратились в ведущую морскую и вторую по значению военную державу в Греции; их доблесть и стойкость наполнили сердца афинских граждан уверенностью, а прочих греков – восхищением; борьба же Афин за свободу привлекла на их сторону ионийцев.

Независимые действия Афин являлись молчаливым вызовом спартанской гегемонии. Однако проводились они в рамках общесоюзных интересов, так как угрозу нового сухопутного вторжения, скорее всего, могло предотвратить именно энергичное наступление на море. Поэтому Спарта не пыталась ему помешать. Но в те же зимние месяцы, когда подвергался осаде Сест, между Афинами и Спартой начались новые трения. Победа при Платее позволила афинянам вернуться в свою опустошенную страну и заняться восстановлением оборонительных сооружений. Спарта же призвала афинское правительство прекратить эту деятельность, настаивая, что следует уничтожить все укрепления в центральной и северной Греции, чтобы персам было негде закрепиться в случае нового вторжения и чтобы Пелопоннес стал убежищем и военной базой для всей материковой Греции. Однако обращение Спарты было на самом деле плохо замаскированной угрозой афинской независимости, так как прозвучало оно как раз в тот момент, когда Афины понесли огромные убытки из-за опустошений, причиненных их территории, и были беззащитны перед нападением. Они немедленно отреагировали на этот вызов. Ксантипп получил приказ продолжать осаду Сеста, а самый способный афинский дипломат Фемистокл отправился в Спарту.

В этот критический момент в судьбе Афин Фемистокл оказался на коне. Он принял меры, чтобы поскорее отправить приказы Ксантиппу, сам же устроил так, чтобы прибыть в Спарту раньше остальных членов афинского посольства. Там он воспользовался своей популярностью, чтобы рассеять подозрения спартанцев, ублажая их ласковыми заверениями. Остальные послы покинули Афины лишь в тот момент, когда нововозведенные стены были уже пригодны для обороны. Тем временем до Спарты дошли слухи, что стены все-таки восстанавливают. Фемистокл разыграл недоверие. Он убедил спартанцев послать в Афины собственную делегацию, тайно проинструктировав афинян задержать спартанцев как заложников. Наконец, прибыли и остальные члены афинского посольства, и Фемистокл выложил карты на стол. Афины, сказал он, уже способны защищаться и будут защищаться. В тяжелую пору войны они продемонстрировали способность избирать такой курс, который отвечает и их собственным интересам, и интересам союзного дела. Такой же курс они избрали и теперь, восстанавливая стены, и они просят Спарту признать этот выбор равноправного и суверенного государства. Спартанцы примирились со свершившимся фактом, и оба посольства вернулись домой. Позже, когда Фемистокл приступил к укреплению Пирея, он предотвратил протесты Спарты, заявив, что Пирей станет базой греческого флота в случае нового персидского нападения.

Разногласия Спарты и Афин примирялись существованием общей опасности со стороны Персии. Летом 478 г., когда пелопоннесцы приступили к жатве, Общегреческий союз снарядил два экспедиционных корпуса. Первый под командованием спартанского царя Леотихида должен был наказать коллаборационистов центральной Греции, особенно фессалийских Алевадов, и предотвратить новые персидские интриги в этом районе. Армия и флот дошли до Пагасов, но не сумели выбить Алевадов из Ларисы. После этой неудачи Леотихид предстал перед судом в Спарте и был обвинен в коррупции. Победитель при Микале подвергся пожизненному изгнанию из Спарты. Вероятно, в том же году Спарта предложила в Совете амфиктионии изгнать из него всех членов, сохранявших в войне нейтралитет. Предложение не прошло благодаря вмешательству Фемистокла, который предупредил остальных членов совета, что Спартанский союз будет иметь в совете преобладающее влияние. Вторая армия под командованием Павсания, регента Спарты и победителя при Платее, закрепила победу при Микале, покорив почти весь Кипр и отвоевав у персов Византий. Благодаря этим важным достижениям оказался заперт финикийский флот и перерезана вторая линий коммуникаций между Европой и Азией. Но в этот момент Спарта испытала новое унижение. Диктаторские замашки Павсания глубоко оскорбили греческих командиров и спровоцировали многих ионийцев и эолийцев, возглавляемых хиосцами, лесбосцами и самосцами, обратиться к Аристиду и его командирам с предложением, чтобы командование перешло к Афинам как к основателю Ионии.

Узнав об этих событиях, Спарта отозвала Павсания и предала его суду. Он был оправдан по большинству обвинений, включая злоупотребление властью верховного главнокомандующего, но свидетельства о том, что он завел интриги с персами, выглядели бесспорными. Поэтому спартанское правительство сняло Павсания с его должности и послало ему на замену Доркиса, который взял с собой штаб и небольшой отряд. Но тем временем все союзники в Геллеспонте, за исключением пелопоннесских солдат и моряков, перешли под начало Афин. В конце 478 г. Доркис и его отряд вернулись на родину, и Спарта больше не пыталась взять в свои руки командование флотом.

2. Основание Афинского союза и его успехи

Зимой 478/77 г. Афины создали систему командования по своему вкусу, пользуясь полным доверием островных и морских государств. Афинский флот доказал свою доблесть, а действия Афин оправдывали их претензии на роль защитника свободы, в котором особенно нуждались эти государства, так как, если бы Персия возобновила наступление, она бы первым делом попыталась покорить Геллеспонт, Ионию и острова. Поэтому они с охотой передали командование Афинам, согласившись на все их условия. Но в то же время Афины не желали разрыва со Спартой и выхода из Общегреческого союза, с которым они и некоторые островные государства были связаны торжественными клятвами. Поэтому основа Общегреческого союза оставалась незыблемой; союз продолжал действовать до 462–461 гг. и был формально распущен лишь в 457 г. Тем временем Афины создали в рамках Общегреческого союза собственный союз, позже получивший известность как «Афиняне и их союзники», аналогичный названием и структурой Спартанскому союзу. Первым шагом стало заключение союза между Афинами и «Ионийцами». Они взаимно поклялись «иметь общих друзей и врагов» и побросали в море чушки раскаленного докрасна железа в знак того, что клятва эта прекратит действие, лишь когда железо всплывет на поверхность. Формула об «общих друзьях и врагах» свидетельствует, что это был наступательный и оборонительный союз против любого агрессора. Затем Афины заключили отдельные союзы с Митиленой и другими полисами. Наконец Аристид, представлявший Афины, и делегаты от союзных государств обменялись клятвами и заключили союз между Афинами и «Греками». Целью союза было освобождение от персов и отмщение им.

Структура нового союза была двухпалатной: Афинское государство составляло одну палату, а Союзный совет (сперва известный под названием «Греки») – вторую. Афинское государство являлось, по определению греков, гегемоном – оно командовало союзным флотом, собирало вклады кораблями и деньгами и назначало «казначеев Греков» (Hellenotamiai), заведовавших союзной казной. Афины предоставляли значительную часть союзного флота, а в обмен забирали себе половину всей добычи. Союзники сохраняли автономию, Афины гарантировали их независимость. Каждое союзное государство, представленное одним или несколькими делегатами, имело один голос в совете, и решение большинства было обязательно для всех его членов. Совет имел совещательные функции; он рассматривал все политические вопросы, такие, как война, мир и принятие новых членов. Собирался совет в храме Аполлона и Артемиды на Делосе, традиционном центре ионийской религии, и здесь же под защитой бога и богини хранилась союзная казна. Афины не имели голоса в совете, но их представители время от времени присутствовали на его собраниях для участия в дискуссиях и взаимодействия. Две палаты – Афинское государство и Союзный совет – имели равные права; каждая палата могла вынести на обсуждение вопрос или снять его, а вопрос считался решенным, если за него высказались обе палаты. В такой структуре основы федерализма были менее выражены, чем в Общегреческом союзе; но в военном отношении она была не менее крепкой, чем Спартанский союз, в котором гегемон постоянно занимал ключевую позицию. Отчасти он основывался на опыте материковой Греции, а отчасти на опыте Ионийского восстания 499–493 гг., когда была создана политическая организация «Ионийцы» со своим советом делегатов от государств-участников, установленными суммами взносов и даже общей монетой; но у них не было гегемона – выявленная на практике ошибка, теперь исправленная.

С момента своего создания Афинский союз действовал быстро и решительно. Афинское государство обладало инициативой и храбростью, а ионийцы имели опыт взаимодействия с союзниками через институт полномочных делегатов. Со временем к союзу присоединились новые члены – сперва эолийцы, а затем дорийцы, принеся точно такие же клятвы. Впервые размер вкладов был определен в 478–477 гг. Союзный совет обещал внести в наступающем году 460 талантов и предложил Аристиду установить размер вклада для каждого союзника. Аристид сделал это так беспристрастно, что заслужил прозвище Аристид Справедливый. Афины решали (только в данном случае), какому из союзников надлежит сделать взнос деньгами, а какому – кораблями. Таким образом, корабли и деньги в сумме составили первый форос, что означало «вклад»; лишь позжее слово «форос» получило значение «денежная дань» с сильным политическим подтекстом. Афины обязались предоставить корабли, вероятно, половину объединенного флота, насчитывавшего не менее 300 трирем, но не деньги, так как были разорены войной. Многие ученые придерживаются иного мнения, утверждая, что 460 талантов представляют собой только денежный вклад. В основе этого предположения лежит тот факт, что после 454 г. подавляющее большинство государств вносило менее чем 400 талантов в год и, следовательно, сумма, определенная для союзников в 477 г., была бы неподъемной. Можно не слишком убедительно возразить, что в 477 г. энтузиазм и необходимость шли рука об руку, а Афины в одиночку истратили на свой флот в 483–482 гг. 100 талантов; однако это возражение все же склоняет чашу весов в сторону интерпретации, которой мы придерживаемся в нашей книге. В 477 г. и впоследствии каждое государство – член союза брало на себя обязательство предоставлять войска, которые служили под командованием гегемона – Афин. Не следует путать эти войска с командами кораблей, предоставлявшихся соответствующими государствами. Таким образом, Афинский союз стал обладателем крупного флота, полностью укомплектованного, стабильно финансируемого и находящегося под командованием Афин – сильнейшей морской державы в греческом мире.

Нам известны лишь немногие из ранних мероприятий Афинского союза. Фукидид упоминает, во-первых, о захвате принадлежавшего персам Эйона и порабощением его жителей, а затем захвате Скироса, чьи обитатели, долопы, занимавшиеся пиратством, были депортированы и проданы в рабство. На Скиросе были найдены кости Тесея, великого афинского и ионийского героя, и торжественно перевезены в Афины, которые таким образом подкрепили свои претензии на лидерство среди ионийцев точно так же, как Спарта претендовала на главенство среди пелопоннесских племен, заполучив священные останки Ореста. И Эйон, и Скирос были заселены афинскими колонистами; первый вскоре был утрачен, но последний оставался афинской клерухией. Эти операции в северо-западной части Эгейского моря приходятся на 476/75 архонтский год. Вероятно, им предшествовал повторный захват Византия, на этот раз у Павсания, который явился туда из Спарты как частное лицо и установил свою тиранию, ведя дальнейшие интриги с Персией. Вероятно, у персов, которые всячески пытались восстановить связь со своими силами в Европе, был снова отбит и Сест. Где-то после 476–475 гг. к союзу под угрозой силы был вынужден присоединиться Карист на Эвбее, а Наксос вышел из союза, но был покорен в результате осады и присоединен снова уже на менее благоприятных условиях. Оба полиса в прошлом и сопротивлялись Персии, и поддерживали ее. Мы не знаем, имелось ли на этот раз какое-либо оправдание для афинской интервенции.

Приведенный Фукидидом список инцидентов с Эйоном, Скиросом, Каристом и Наксосом призван продемонстрировать не успехи Афинского союза, а этапы возвышения Афин. Фукидид, зная об имперской позиции, которую в дальнейшем заняли Афины, подавлявшие своих союзников и насаждавшие клерухии, придает этим инцидентам значение, отнюдь не очевидное для их современников. На взгляд очевидца, Афины вели такую политику, которая отвечала интересам их самих и их союзников, и еще не злоупотребляли той властью, какую получили как гегемон: в военное время нейтралитет близко соседствовал с коллаборационизмом и мог оказаться заразным; и в любом случае выход Наксоса из союза, вероятно, был связан с нарушением союзнической клятвы. Этим инцидентам мы можем противопоставить много успешных акций Афинского союза, подробности которых нам неизвестны, но они объясняют триумф Эвримедонской кампании около 467 г.

Персы около 467 г. сосредоточили в Памфилии крупную армию и флот приблизительно в 350 кораблей, вероятно собираясь начать наступление на Эгейском море. Но Кимон, афинский главнокомандующий, опередил персов, выступив с силами Афинского союза. Его боевой флот насчитывал 300 кораблей, из которых 200 трирем были предоставлены Афинами и имели афинские экипажи; они обладали той же маневренностью, которая сыграла столь важную роль при Саламине, но имели более широкие корпуса, а боковые палубы соединялись, позволяя морским пехотинцам переходить от борта к борту. Такое изменение конструкции сооответствовало переходу от обороны в эпоху Фемистокла к нападению в эпоху Кимона. При Саламине важное занчение имел таран; но Кимон командовал силами нападения, которым предстояли сражения не только на море, но, возможно, и на суше, поэтому его корабли были приспособлены для перевозки большего числа пехотинцев. В его афинской эскадре, вероятно, числилось около 5 тысяч гоплитов; 100 трирем афинских союзников также везли морских пехотинцев и лучников.

Флот Кимона собрался у Книда, а затем направился вдоль побережья, подчиняя себе приморские города дипломатией или силой. В Фаселисе, соседствовавшем с персидской базой на реке Эвримедон, Кимон впервые штурмовал укрепления, но его хиосские союзники убедили горожан выплатить 10 талантов и предоставить войско. Сделав Фаселис своей базой, Кимон продолжил наступление. Персидский флот еще не полностью собрался; с Кипра ожидалось дополнительно 80 финикийских галер. Но и сейчас у персов было преимущество в кораблях и бойцах. Однако они отвели флот в устье Эвримедона, избегая морского сражения. Тем не менее Кимон последовал за ними. Тогда персы построились в боевые порядки, стараясь держаться ближе к суше. При первом же столкновении персидские корабли устремились к берегу. Некоторые утонули, другие были захвачены, а прочих выбросило на берег. Деморализация персидского флота была полной. В этом сражении и в последующей схватке с прибывшей с Кипра финикийской эскадрой было утоплено или захвачено неповрежденными 200 кораблей.

Когда персидская армия спустилась на берег, чтобы прикрыть беглецов, Кимон не побоялся высадить десант, и его гоплиты атаковали персидскую пехоту. Та отчаянно сопротивлялась, и многие выдающиеся афиняне погибли, прежде чем враг был разбит и захвачен его лагерь. После этого Кимон немедленно вышел в море, чтобы застать врасплох и уничтожить финикийскую эскадру с Кипра. Эти замечательные победы подтвердили итог битвы при Микале, что греческие корабли и морские пехотинцы по всем статьям превосходят прибрежные войска Персидской империи, и оправдали смелую политику Афин в 479–478 гг., призывавших ионийцев оставаться в Малой Азии. Афинские солдаты и моряки, будучи ударной силой Афинского союза, а в данной кампании составляя две трети союзного войска, доказали, что способны защитить свободу восточных греков от Персидской империи. Вскоре после этой битвы Кимон изгнал с Херсонеса некоторые персидские силы и привел полуостров под власть Афин. Эта акция, по-видимому, явилась концом персидской сатрапии, основанной Дарием в 513 г. Триумф Европы над Азией, маленьких греческих полисов над великим Персидским государством, был полным. Погибшие у Эвримедона стали гарантами свободы греков. Эпитафия в их честь вполне достойна их подвига: «Это те, кто расстался с блеском своего мужества на берегах Эвримедона; и на суше, и на быстроходных кораблях они сражались копьями с первыми из лучников-мидян. Их нет больше, но они оставили ярчайшую память о своей доблести».

3. Ситуация в Спарте

Война с персами повысила престиж Спарты, но до крайности обострила внутреннюю ситуацию. Спартанские вооруженные силы – и спартиаты, и периэки, и илоты – сражались одинаково доблестно и стойко; спартанские полководцы, возглавлявшие греческую армию и флот – Леонид, Эврибиад, Павсаний и Леотихид, – блестяще справились с командованием многоплеменным войском, приведя его к победе. Решительность Спарты служила примером для других государств; даже ее медлительность порой препятствовала опрометчивости, а ее армия, насчитывавшая под Платеей 45 тысяч человек, намного превосходила армию любого другого греческого государства. Однако она понесла самые большие потери, за исключением Афин, а потери в рядах спартиатов – вероятно, 500 погибших в боях и множество раненых – были еще серьезнее, поскольку этот привилегированный класс и без того многократно уступал в численности подчиненным сословиям. Спартанские государственные институты были превосходно приспособлены для поддержания традиционного порядка в Лаконии и Мессении, за границы которых их обитатели редко выбирались. Но во время Персидской войны спартиаты, периэки и илоты сражались за границей и подвергались влиянию греков с иным жизненным опытом и иным мировоззрением; их искушали богатство и роскошь, особенно после того, как победители разделили добычу, а военачальники вкусили сладость командования, не находящегося под постоянным надзором гражданских властей. Наиболее заметно это отразилось в обеих царских семьях. Карьеры Клеомена, Демарата, Леотихида и Павсания оказались погублены из-за коррумпированности и амбициозности, не связанных с изменой и коллаборационизмом, и их пример, должно быть, пагубно сказался на лояльности многих спартиатов. Излишества и надменность этих полководцев оттолкнули союзников, в частности ионийцев, что стоило Спарте морской гегемонии в 478 г., от которой спартанскому правительству пришлось отказаться без борьбы.

Эти события повлияли на внутреннюю стабильность Спарты и ее лидерство в Спартанском союзе. Согласно спартанским установлениям, система двойного царствования уравновешивалась институтом эфоров. Когда царские семейства утратили свой престиж, а трон перешел к малолетним Плистарху и Архидаму, власть эфората возросла, и политика Спарты стала менее авантюристической. В то же время Герусия освободилась от влияния царей и взяла в свои руки контроль над государством. Ее члены, которым было не менее 60 лет (кроме юных царей), в отношении к спартанским институтам стояли на консервативной точке зрения и старались подавить всякий индивидуализм, порожденный службой за границей. Результатом явилось ужесточение спартанской системы, усилившееся притеснение периэков и илотов и пресечение либеральных тенденций, заносившихся из-за границы вместе с торговлей и искусством. Как лидер Спартанского союза, Спарта проявляла гегемонию в более авторитарной форме, чем в роли вождя Общегреческого союза. В ходе войны члены Спартанского союза составляли большинство в Общегреческом союзе, имея больше возможностей отказаться от лидерства Спарты и заметить недостатки ее руководства. В первую очередь бросалось в глаза, что Спарта поддалась нажиму Афин и согласилась на Саламинское сражение и Беотийскую кампанию тогда, когда пелопоннесские члены Спартанского союза предпочли бы оборонять Пелопоннес. Спартанские вожди подверглись унижениям; Фемистокл перехитрил ее правительство; возникла новая грозная сила в лице Афин и ее союза. Даже сам успех Спарты в защите общегреческого дела повредил интересам Эгины, Коринфа и Фив и вызвал недовольство в Элиде и Мантинее, которые с опозданием отправили свои войска на Платейскую битву.

В 478 г. Спарта уступила ведение дел в северной Греции и Эгейском море Афинам. Вероятно, в 475 г. Герусия и народное собрание обсудили будущее своих взаимоотношений с Афинами. В обоих органах многие высказывались за войну с целью ниспровержения Афин и восстановления Спарты в роли морского лидера Общегреческого союза. Но член Герусии Этемарид отговорил спартанцев от такого решения, сказав, что Спарте не пристало демонстрировать морскую мощь. Он был, безусловно, прав в том смысле, что морское владычество несовместимо с традиционными спартанскими институтами. В итоге начался период двойного лидерства, когда Спарта и Афины, возглавляя собственные союзы, сами являлись союзниками (homaikhmia) и в греческом мире наблюдалось равновесие сил.

Союз Спарты и Афин осуществлялся в рамках Общегреческого союза, принципам которого оба полиса сохраняли верность. Когда Павсаний бежал из Византия в троадские Колоны и начал интриги с Персией, вероятно, именно Афины сообщили о его деятельности в Спарту, после чего эфоры отозвали его и посадили в тюрьму. Павсаний организовал свое освобождение, а затем пожелал предстать перед судом, но у эфоров отсутствовали неопровержимые доказательства, хотя осведомители и сообщали, что он готовит восстание илотов. Наконец, слуга Павсания, которому тот доверил письмо к великому царю, отправился к эфорам и передал им письмо. Тогда эфоры подстроили разговор Павсания со слугой, подслушали его и получили доказательства его виновности. Когда они явились арестовать его, он бежал в храм Афины Меднодомной. Его заперли там, оставив умирать от голода. Но перед самой смертью эфоры выволокли его из храма. За такое святотатство дельфийский оракул наложил на Спарту проклятие. Одновременно Спарта обратилась к Афинам за содействием в аресте Фемистокла, которого изобличало письмо Павсания, и афиняне откликнулись на их призыв. В том году, по-видимому в 471-м, Фемистокл уже подвергся остракизму в Афинах и жил в Аргосе. Он сумел улизнуть от спартанских и афинских эмиссаров, и те не смогли доставить его на суд Общегреческого союза.

Спарта, сохраняя союз с Афинами, делала все, чтобы укрепить свое руководство в Спартанском союзе. Вероятно, именно по ее настоянию Элида и Мантинея изгнали своих полководцев, когда их войска вернулись из-под Платеи. Правительства этих полисов хранили верность Спарте, когда Аргос в очередной раз, по-видимому в 472 г., подверг ее испытанию на прочность. В то время как Спарта понесла серьезные потери в Персидской войне, Аргос оправился от своего поражения под Сепеей около 495 г. Аргос также заручился поддержкой Тегеи, чьи гоплиты славились своей доблестью. Решающая битва произошла под Тегеей и закончилась спартанской победой. В 471 г., возможно, под влиянием Фемистокла, который активно действовал на Пелопоннесе, небольшие общины Элиды (damoi) объединились в один город (synoikismos), который стал столицей более централизованного государства, и, вероятно, приняли демократическую форму правления. Спарта, защитник пелопоннесских олигархий, с подозрением следила за этим процессом.

В 469 г. восстали мессенийцы; они сопротивлялись в гористой Итоме вплоть до 460 г. В первые годы этой так называемой 3-й Мессенийской войны несколько землетрясений наполнили сердца спартанцев ужасом; эти стихийные бедствия считались возмездием Посейдона, так как спартанские эфоры незадолго до того предали смерти людей, пытавшихся найти убежище у алтаря Посейдона на мысе Тенарон. Замешательство в Спарте дало надежду ее врагам. В 468 г. Аргос, Клеоны и Тегея разрушили знаменитые Микены. Кроме того, Тегею, вышедшую из Спартанского союза, поддержали все аркадские полисы, кроме Мантинеи. Решающая битва произошла у Дипеи, вероятно, в 466 г. Спартанцы, вынужденные отправить свои резервы против мессенийцев в Итоме, настолько уступали аркадцам числом, что выстроились в тонкую линию. Но доблесть спартанских гоплитов снова решила исход борьбы. В последующую тяжелую пору аркадцы сохраняли верность Спарте, а Аргос, не сумевший прийти аркадцам на помощь, начал терять влияние. Все эти события подтвердили разумность совета Этемарида не бросать вызов афинской гегемонии на море, так как все силы Спарты были заняты отражением угрозы со стороны восставших мессенийцев и пелопоннесских государств[35].

4. Афинская политика в 479–466 гг

Афиняне закончили Персидскую войну с возросшей уверенностью в свое государство. Равноправие (isonomia), введенное Клисфеном, обеспечило Афинам единство и согласие, закаленные тяжелым испытанием – тотальной эвакуацией – и подкрепленные успехами афинского войска. Для этого постарались представители всех классов государства: гоплиты под Марафоном и Платеей, а феты как моряки под Артемисием, Саламином и Микалой. Служба гоплитов и фетов мало чем отличалась друг от друга, так как в морских операциях гоплиты играли важную роль как морские пехотинцы при абордаже вражеских кораблей и во время сражений на берегу. Тем самым обе группы преисполнились уверенности в своих силах. Сразу после окончания Персидской войны их интересы также не вступали в противоречие: они совместно трудились на восстановлении укреплений Аттики, сражались бок о бок, закладывая основы Афинского союза, и одержали великую победу на Эвримедоне. Тем не менее в этот период были посеяны семена будущего раскола в государстве. Высший и средний классы, как правило, владели землей в Аттике, защищали ее в качестве гоплитов и кавалеристов и определяли внешнюю политику государства; для них отношения со Спартой и ее союзом были не менее важны, чем конфликт с Персией. Низшие классы землей не владели. Они нашли новую и более подходящую область занятий – на флоте; они строили триремы и служили на них гребцами. Их будущее было связано с морской экспансией и афинской морской коалицией. Именно к ним обращался Фемистокл, когда призывал сограждан к усилению морского могущества и к отражению любой возможной агрессии силами флота, действующего из Пирея.

При угрозе государству должностные лица наделялись чрезвычайными полномочиями. После 487 г. совет военачальников стал более влиятельным, чем коллегия архонтов, а среди полководцев наибольшей властью обладал командир, представлявший государство при штабе Общегреческого союза. Такие полководцы, как Мильтиад, Фемистокл, Аристид, Ксантипп и Кимон, сделали карьеру благодаря политическим и военным талантам; в этом отношении они были предшественниками Перикла и Алкивиада. Но чем большей была их власть, тем более жестким был контроль над ними со стороны народного собрания. Остракизм оказался более безжалостным инструментом, чем ежегодный отчет должнностного лица, покидающего свой пост (euthyne), так как жертва остракизма не могла защищаться в суде. Ежегодно в январе народное собрание решало, проводить или нет процедуру остракизма (ostrakophoria). Если решение было положительным, на следующем собрании проводилась подача остраконов, не сопровождавшаяся какими-либо дебатами; в случае, если против кого-либо из афинских граждан было подано более 6 тысяч голосов, он подвергался остракизму и отправлялся в изгнание на десять лет, не лишаясь своей собственности; но если он возвращался раньше срока, то мог быть убит любым встречным. После 480 г. лицо, подвергшееся остракизму, обязано было жить «между» крайней северной и крайней южной точками Саронического залива (чтобы у него не было возможности плести интриги с заморскими врагами Афин) или же превратиться в бесправного изгоя. Таким образом народное собрание контролировало деятельность ведущих лиц в государстве, и его жертвами стали Фемистокл, Аристид, Ксантипп и Кимон[36].

В 480–479 гг., когда Аттика была полностью или частично эвакуирована не менее чем на десять месяцев, а все боеспособные афиняне находились в армии, Ареопаг, организовавший первую эвакуацию, стал самым могущественным органом государства. Он пользовался своей дискреционной властью[37] с таким умением и добился такого престижа в политических и религиозных вопросах, что впоследствии примерно до 463 г. занимал центральную позицию в государстве. Его влиянию можно приписать постоянный политический курс, которого придерживались Афины. Когда в 479 г. население вернулось в Аттику, поначалу раздавались голоса в пользу беднейшего класса. Например, Аристид предложил отменить имущественный ценз для кандидатов на государственные должности, что дало бы возможность каждому гражданину выставить свою кандидатуру. Фемистокл выступал за развитие заморской торговли и предложил отменить налог на постоянно проживающих иностранцев, чтобы Пирей стал привлекательным местом для ремесленников и тем самым была бы заложена экономическая основа для великой морской державы. Но ни одно из этих предложений не было принято. В некоторой степени они были связаны с внешнеполитическими вопросами, так как оба политика хотели добиться морской гегемонии в Эгейском бассейне, а Фемистокл был готов к разрыву со Спартой. Их дипломатические таланты оказались очень кстати для государства: Фемистокл организовал дипломатическое прикрытие восстановлению афинских укреплений и противодействовал спартанскому влиянию в Совете амфиктионии, а Аристид завоевал расположение ионийцев и основал Афинский союз. Однако курс Фемистокла на оппозицию Спарте и войну с Персией, предусматривавший возможную войну на два фронта, не был принят афинским народом. Союз со Спартой не нарушался, а Спарта около 475 г. отказалась от активной политики в Эгейском бассейне. Тогда же или позже, возможно в 472 г., Фемистокл подвергся остракизму. Будучи вовлеченным в процесс Павсания, он бежал из Аргоса.

Спасаясь от афинских и спартанских агентов, Фемистокл перебрался с Керкиры в Эпир, где ему дал убежище Адмет, царь молоссов, а впоследствии Александр, царь Македонии. Когда он пересекал Эгейское море на торговом судне, буря забросила его на Наксос, который в то время был осажден афинским флотом. Фемистокл открылся капитану и пообещал вознаградить его, когда они доплывут до Азии; но, если тот его выдаст, он пригрозил, что заявит, будто капитан им подкуплен. Капитан предпочел получить награду, и Фемистокл в итоге около 465 г. добрался до двора Артаксеркса, наследника Ксеркса, которому верно служил и получил на прокорм Магнесию, Лампсак и Мий. Умер он своей смертью. Так как он был объявлен в родном городе вне закона по обвинению в измене, его кости были перевезены в Аттику и захоронены там тайно.

Фемистокла не считали высоконравственным политиком. В его адрес постоянно раздавались обвинения в коррупции – и под Артемисием, и на Паросе, и в Каристе, и в Ялисе. Его неудержимые амбиции вызывали у людей опасения переворота, а тайные сношения с врагом заставляли подозревать его в двурушничестве, чему способствовало и предательство его друга Павсания. Своими интеллектуальными дарованиями он заслужил величайшую похвалу Фукидида. Его дальновидность, изобретательность и быстрота реакции в стратегии, тактике и политике были непревзойденными. Он навязывал свою волю Афинам до и во время вторжения Ксеркса и греческим, и персидским командирам под Саламином, и спартанским эфорам в 479 г. Он ясно видел сильные и слабые стороны Афин на арене будущего противоборства держав: возможность силами афинских граждан и постоянно проживающих иностранцев установить военно-морское и торговое господство в Эгейском море, чему способствовало наличие хороших портов; престиж города среди ионийцев, позволяющий добиться гегемонии и основать коалицию; и опасность сухопутной блокады и нападения спартанцев. К эпохе Фукидида правота идей Фемистокла была подтверждена ходом истории. Афины развивались именно так, как он предсказывал. Впоследствии они не единожды, а трижды вели войну одновременно и со Спартой, и с Персией. Но поскольку у власти были другие люди, результат оказался для Афин катастрофическим. Если бы у власти оставался Фемистокл, исход, возможно, был бы иным.

Доверие, в котором афиняне отказали Фемистоклу, было даровано Кимону, сыну Мильтиада, бывшего тирана Херсонеса и победителя при Марафоне, который умер в афинской тюрьме опозоренным и разорившимся. Кимон уплатил штраф, наложенный на его отца, и укрепил свои позиции, выдав свою сестру замуж за Каллия, вождя богатого рода Кериков, сам же женился на представительнице рода Алкмеонидов. Но к вершинам власти его вознесла не поддержка обоих этих родов, а его собственные таланты и личность. Он был храбрым, откровенным и талантливым человеком. Когда афиняне не решались эвакуироваться на Саламин, Кимон решительно повел их за собой, посвятив уздечку своего коня Афине и забрав из храма гоплитский щит. Кимон пользовался доверием и афинян, и союзников. Он недвусмысленно выступал за войну с Персией и дружбу со Спартой. Он возглавлял консервативные слои государства и поддерживал сбалансированное государство, оставленное Клисфеном, которым в те годы уверенно управлял Ареопаг. Способный дипломат и смелый полководец, он командовал многими операциями союзников и упрочил положение Афин во главе Афинского союза, поощряя союзников вносить вклады деньгами, а не кораблями. К 466 г. его политика привела к величайшим успехам, когда-либо достигавшимся за время двойной гегемонии Спарты и Афин в греческом мире.

Так в греческой истории появился новый фактор – полная и неоспоримая талассократия в Эгейском море. Сперва ее установил союз греческих государств. Он преследовал пиратство, защищал своих членов и поощрял морскую торговлю. Проперсидские правители изгонялись, в международных и внутренних отношениях защищалась свобода, а в города, сожженные или ограбленные Персией, возвращалось процветание. К 466 г. эта талассократия оказалась в руках практически одного государства – Афин, которые в течение одного поколения переросли своих союзников. Теперь перед Афинами было два пути: тот, который указывал Кимон, и тот, который в прошлом защищал Фемистокл. Если равновесие сил со Спартой осталось бы прежним, то Афины и их союзники смогли бы наслаждаться миром и процветанием совместно с соседними греческими государствами, но Афины едва ли смогли бы осуществить новые завоевания за счет Персии, так как финикийский флот по-прежнему оставался грозным противником и получал от Персии значительную поддержку. Если бы Афины порвали со Спартой и начали экспансию за счет других греческих государств, то это означало бы поворот Афинского союза к новой цели и, соответственно, перестройку того фундамента, на котором он покоился.

Глава 6

Западные греки в 490–466 гг

1. Карфагенское вторжение и битва при Гимере

Державу, созданную Гиппократом, расширил Гелон, способный полководец из аристократического рода, который сам стал тираном Гелы вместо юных сыновей Гиппократа. Между 490-м и 485 гг. он заключил союз с Тероном, тираном Акраганта, женился на дочери Терона – Демарете, а Терону дал в жены свою племянницу. Когда под его властью оказалось почти все южное побережье Сицилии, в западном секторе начались столкновения с карфагенянами. Гелон запросил помощи против Карфагена у материковых греков. Вероятно, он обратился к Спарте, питая, подобно Дориею, надежды распространить греческие владения на побережье Северной Африки до самой Эмпории. Но никакой помощи он не получил. Тогда около 485 г. он напал на Сиракузы с помощью аристократов-гаморов, изгнанных оттуда во время демократического восстания. Простые граждане Сиракуз, наделив правами сословие сервов – киллириев, перессорились друг с другом и сдались Гелону. Оставив управлять Гелой своего брата Гиерона, Гелон перенес двор в Сиракузы, обладавшие намного более удобным портом, чем Гела.

Рис. 20. Сицилия и Великая Греция

Гелон сделал Сиракузы крупнейшим городом греческого мира, переселив в него половину жителей Гелы, половину камаринцев и всю верхушку Мегары Гиблейской и сицилийской Эвбеи. Беднейшие жители двух этих городов были проданы за границу в рабство, так как Гелон презирал таких людей. Большой город был укреплен с таким мастерством, что никто не мог его взять почти три столетия. Силы же Гелона возросли до 200 трирем, 20 тысяч гоплитов и отрядов – каждый по 2 тысячи – тяжелой кавалерии, легкой кавалерии, лучников и пращников. Его флот, гребцы для которого набирались из простых сиракузян, вероятно, отличался сомнительной лояльностью. Но армия Гелона была очень сильной. Всадниками в ней служили богатые аристократы, к которым Гелон благоволил. Они ездили на прекрасных лошадях, выращенных на Сицилии, в первую очередь в Геле. Пехота в основном состояла из наемников, которых насчитывалось, возможно, до 10 тысяч. Такую большую армию и флот Гелон содержал за счет добычи из Мегары Гиблейской и Эвбеи и налогов, которыми обложил Сиракузы, богатейший торговый город на Сицилии.

Тем временем Терон из Акраганта распространил свое влияние на север до Гимеры (фото Х11в) откуда он изгнал тирана Терилла, который бежал к своему зятю Анаксилу, тирану Регия. Терилл поддерживал дружеские отношения с Карфагеном, и Анаксил считал, что амбиции Гелона угрожают его контролю над проливом между Мессаной и Регием. Поэтому они призвали карфагенян на Сицилию.

В конце 481 г. послы Общегреческого союза пригласили Гелона присоединиться к антиперсидскому сопротивлению. Выдвинутое им неприемлемое требование передать ему верховное командование, вероятно, было рассчитано на отказ, так как Гелон наверняка знал, что карфагеняне готовят большое войско, и не мог оставить Сиракузы беззащитными. Отправленная им в Дельфы миссия Кадма была вызвана желанием защитить фланг, не навлекая на себя обвинений в сотрудничестве с персами. Карфагеняне знали о приготовлениях Ксеркса от своих основателей, азиатских финикийцев, и в 480 г. решили, что настал подходящий момент для вторжения на Сицилию в ответ на призыв Терилла и Анаксила. В последующие времена считалось, что Персия и Карфаген действовали согласованно; но маловероятно, чтобы Персия опасалась прибытия с Сицилии каких-либо подкреплений на помощь грекам или чтобы Карфаген приветствовал покорение Греции Персией, которой после этого был бы открыт путь и на Сицилию.

Карфагенский флот из 200 боевых кораблей и многочисленных транспортов во время перехода из Африки понес потери в бурю, после чего собрался у Панорма на северном побережье Сицилии. Оттуда армия и флот выступили к Гимере; там грузовые корабли были отправлены в Сардинию и Ливию за новыми припасами. Карфагенский полководец Гамилькар хотел наступать вдоль северного побережья и соединиться с войском Анаксила в Мессане, а после этого напасть на Сиракузы. Его общие силы, вероятно, превышали 100 тысяч человек. Финикийцев из Карфагена и западной Сицилии сопровождали полчища наемников, набранных в карфагенских владениях в Ливии, Иберии, Лигурии, Сардинии и на Корсике. Они представляли военную мощь Западного Средиземноморья с его сильной пехотой, но неважной кавалерией. Это была самая грозная армия, когда-либо вторгавшаяся на Сицилию, и она собиралась покорить весь остров.

У Гимеры, которую удерживал Терон со своей акрагантской армией, Гамилькар встал лагерем, готовясь к осаде. Он вытащил корабли на берег и окружил их частоколом, а с западной стороны от города выстроил укрепленный лагерь для своей армии. Гелон разумно решил напасть на Гамилькара, прежде чем тот соединится с регийским войском Анаксила. Он выступил маршем к Гимере, взяв 5 тысяч всадников и примерно 50 тысяч пехотинцев всех родов войск, прорвал блокаду Гимеры и устроил укрепленный лагерь на восточной стороне города. Имея многократное превосходство в коннице, Гелон смог захватить карфагенских фуражиров и блокировать армию Гамилькара. Затем он прорвал укрепления Гамилькара, воспользовавшись благоприятным случаем. Селинунт, мегарянская колония в юго-западной Сицилии, состоявшая в союзе с Карфагеном, получила приказ в определенный день выслать на подмогу Гамилькару конницу. Гонец, посланный сообщить о получении приказа, был перехвачен. На рассвете назначенного дня конница Гелона подошла к карфагенскому частоколу и была впущена внутрь. Не теряя времени, она подожгла корабли на берегу. В последующей суматохе Гамилькар был убит, и пехота Гелона пошла в наступление. Схватка была жестокой, пленных никто не брал. Карфагенян в итоге загнали на неприступную высоту, но отсутствие воды вынудило их к ночи сдаться. Вся их армия была перебита или попала в плен. Карфаген был так ослаблен, что заплатил за мир 2 тысячи талантов и подарил жене Гелона, Демарете, золотую корону. Прошло семьдесят лет, прежде чем он вновь попытался захватить Сицилию.

2. Последствия тирании на Сицилии

Битва при Гимере оказалась столь решающей, что Гелон прославился по всему греческому миру и стал крайне популярен в Сиракузах. Победители выстроили храмы в Гимере, Акраганте и Сиракузах и посвятили Олимпии статую Зевса. Вероятно, в подражание треножнику, напоминающему о платейской победе, Гелон посвятил Аполлону Дельфийскому золотой треножник и статую Победы с такой надписью: «Посвящается Аполлону Гелоном, сыном Диномена, сиракузянином; треножник и статуя сделаны Бионом, сыном Диодора, милетянином». Благодарность богам выражалась и на красивых леонтинских и сиракузских монетах; большие серебряные сиракузские тетрадрахмы назывались «демаретеи» в память о Демарете (фото Х11б). В результате победы под влияние Акраганта подпали финикийские города Мотия и Эрикс, которые стали изображать на своих монетах акрагантских орла и краба. Финикийцев не изгоняли с Сицилии, они выступали как посредники в торговле с Карфагенской империей. Селинунт и Регий помирились с победителями; Анаксил выдал свою дочь замуж за Гиерона и по примеру Сиракуз стал чеканить регийскую монету по аттическому стандарту. В 478 г. Гелон умер в зените славы и на пороге периода наивысшего процветания, обязанного его победе и разумным мерам по поддержанию мира.

Но как ни велика была популярность Гелона в момент смерти, все же он захватил и удерживал власть как тиран, с помощью своих наемников разрушая города и порабощая их население. В построенных им новых Сиракузах его власть также не основывалась ни на каких законах, на какие бы должности ни избирались он и члены его семьи. Пусть льстецы обращались к нему как к царю Сиракуз или правителю Сицилии, а сам он называл себя просто-напросто сиракузянином, но Диномениды, как и Писистратиды, были узурпаторами политических свобод и столкнулись с ростом оппозиционных настроений. Гиерон, брат и наследник Гелона, почти не уступал ему способностями и амбициями. На Сицилии он разрушил Наксий и Катану, переселив их жителей отчасти в Леонтины, а отчасти в новооснованную им Этну. Этот город, расположенный к югу от горы Этна, должен был контролировать северную часть плодородной равнины. В ней правил Диномен, сын Гиерона, а первыми жителями стали 5 тысяч пелопоннесских эмигрантов и 5 тысяч сиракузян. Гиерон сохранял тесный союз с Тероном, правителем Акраганта, Гимеры и большей части западной Сицилии до самой его смерти в 472 г. Отныне, ввиду того, что его тестю Анаксилу пришлось ослабить контроль над Мессинским проливом, для него открылось северное направление экспансии. Он нашел верных союзников в Локрах и Кумах. В ответ на призыв последних его флот около 474 г. отправился на север и одержал в Неаполитанском заливе крупную победу над этрусками. Часть добычи была посвящена Олимпии, в том числе и бронзовый шлем со словами: «Гиерон, сын Диномена, и сиракузяне [посвящают] Зевсу этрусские трофеи, захваченные при Кумах». На острове Питекузы Гиерон основал сиракузскую колонию, но колонисты бежали оттуда после землетрясения. В этих попытках распространить влияние Сиракуз на Италию Гиерон был предшественником Дионисия.

Первое восстание против тиранов произошло в Гимере, жители которой, возмущенные жестоким правлением Фрасидея, сына Терона, около 476 г. обратились к Гиерону. Но Гиерон предал восставших, и Терон Акрагантский уничтожил в Гимере всю оппозицию и пополнил население города дорийскими иммигрантами. После смерти Терона в 472 г. Фрасидей напал на Гиерона и был побежден, при этом с обеих сторон погибло 6 тысяч человек. После этого Акрагант вошел в лигу Гиерона, чья власть теперь простиралась от Кум до западной Сицилии. Гиерон умер в 467 г. Ему наследовал его брат Фрасибул, пытавшийся жесткими мерами подавить оппозицию. В 466 г. сиракузяне восстали. Им предложили помощь жертвы тиранов в Геле, Акраганте, Гимере и Селинунте, а также коренные сикелы. Фрасибул собрал своих наемников и сторонников из Этны и других городов в восточной части Сиракуз и устраивал вылазки из сиракузских Ахрадины и Ортигии, которые оставались в его руках. Но он потерпел поражение на суше и на море и в итоге бежал в Локры в южной Италии. В Сиракузах и по всей Сицилии была установлена свобода и демократия, и только в Мессане сыновья Анаксила удерживали власть до 461 г.

Сорок лет сицилийской тирании укрепили эллинизм на Западе. Благодаря агрессивной политике и организаторским талантам тираны победили сикелов, карфагенян и этрусков и заложили фундамент торговой экспансии. Их коалиции и союзы служили для греков объединяющим примером, который при нормальном состоянии полисного сепаратизма пропал бы втуне. За свои заслуги величайшие из тиранов – Гелон, Гиерон и Терон – заслужили восхваления Пиндара, Бакхилида и Симонида, а их сограждане воздавали им посмертные почести как «основателям». Они содействовали торговле, установив мир, поощряя урбанизацию и чеканя отличную монету; в частности, упрочилось лидерство Сиракуз в сицилийской экономике, а аттический стандарт благодаря сиракузской монете распространился по всему Западу. По рождению и склонностям тираны были аристократами, они покровительствовали своему классу и подавляли демократические тенденции вплоть до того, что продавали бедных в рабство. Поговорка Гелона «простонародье – неблагодарнейшие из домочадцев» вполне типична для их мировоззрения. Будучи сами дорийцами, они приглашали из Греции поселенцев-дорийцев и разрушили на Сицилии несколько халкидянских городов. Но методы, которыми они действовали, стали для аристократии фатальными, ведь, переселяя целые города и широко наделяя гражданскими правами наемников (например, Гелон дал право гражданства 10 тысячам наемников в Сиракузах), тираны уничтожали все местные традиции, связывавшие народ и аристократию. В течение этого периода произошла социально-экономическая революция, освободившая беднейшие классы и позволившая им в итоге захватить власть.

3. Греческие полисы в Италии

В Италии греческие полисы не выступали общим фронтом против италийских племен. Собственные раздоры препятствовали их объединению. После разрушения Сибариса в 510 г. около тридцати лет в области между Кавлонией и Матапонтием доминировал Кротон. Регий искал помощи у Тарента, а Локры – у Сиракуз, в то время как ахейские колонии, союзные друг другу, но ослабленные потерей Сибариса, сохраняли сомнительную независимость. Кумы, которым угрожала морская мощь этрусков, обратились за помощью не к соседям, а к Гиерону Сиракузскому. Эти полисы управлялись аристократами, усилившимися благодаря влиянию Пифагора и его последователей. Когда Поликрат стал тираном Самоса, Пифагор около 530 г. бежал в Кротон и совмещал там свои философско-религиозные проповеди с политической деятельностью; он и его ученики играли важную роль в кампании, закончившейся разрушением Сибариса. Его сторонниками были аристократы, организованные в братства или клубы (hetaireiai). В период возвышения Кротона они находили приверженцев во многих италийских государствах. Первое прочное демократическое правление было установлено около 473 г. в Таренте, после того как япигианцы и их соседи объединились против Тарента и его союзника Регия и одержали крупную победу, благодаря которой был практически полностью уничтожен аристократический класс Тарента. Народ Тарента после успешной обороны города захватил в нем власть.

Хотя греческие полисы не расширяли своих владений, влияние греческих обычаев благодаря торговле проникало глубоко внутрь страны, особенно в Кампании. Этрурия начала выпускать монету по стандарту, аналогичному тому, что был принят в Кумах и Сиракузах, а этрусские города на адриатическом побережье приняли стандарт, соответствующий керкирскому. Победы греческого оружия над этрусками способствовали росту Рима в Лации. Здесь около 493 г. между Римом и Латинской лигой возникли союзные отношения – foedus Cassianum, которых не было среди греческих полисов в Италии.

Глава 7

Литература, философия и искусство (546–466)

1. Сопоставление Пиндара и Ксенофана

В 546–466 гг. мир греческих государств достиг зрелости в отношении политической власти, процветания и культуры. Ранее отдельные государства успешно боролись с неорганизованными врагами. Теперь же коалиции государств, возглавляемые Спартой, Гелоном, Гиероном и Афинами, противостояли сильным Персидской, Карфагенской и Этрусской державам и дали блестящий отпор внешнему давлению. Эти коалиции не только преодолели врожденную слабость полиса и его незначительные масштабы, но и способствовали стабильности на Пелопоннесе и Сицилии, а позже и в Эгейском бассейне. Благодаря счастливой случайности последняя часть этого периода отмечена равновесием сил в греческом мире. Все коалиции – Афины и ионийцы, Спарта и пелопоннесцы, Коринф и его колонии, Сиракузы и Акрагант – были равны друг другу, а силы вождя каждой коалиции почти равнялись силам его союзников. Такие условия благоприятствовали резкому росту процветания. За исключением южного Пелопоннеса и северо-запада материковой Греции, повсюду установилась денежная экономика; она ускорила темп торговли и способствовала накоплению капитала. Рост Сиракуз, Керкиры, Афин и Хиоса и их возможность строить крупные флоты свидетельствуют об общем увеличении ресурсов греческих государств. Приморские полисы в своем развитии далеко обогнали сельскохозяйственные государства. Афинские, коринфские и эгинские монеты выпускались в крупных деноминациях и получили широкое распространение, в то время как пелопоннесские государства выпускали лишь мелкую монету для местной торговли. Сила и процветание порождали уверенность. Победы этой эпохи справедливо интерпретировались как победы не только греческого оружия, но и греческой культуры. Сотни суверенных государств, составлявшие греческий мир, с большим вниманием стали относиться к своему общему наследию и прониклись большей верой в свои политические институты.

На этой волне процветания аристократия по-прежнему сохраняла свое верховенство, но ее положение стало шатким. Аристократы также ответили на вызов эпохи. Во многих государствах они находились у власти, а в других стояли у руля политики и религии. Почти в каждом государстве их идеалы определяли стандарты общественной и религиозной жизни. Они более свободно, чем их наследники, покидали пределы своего полиса, так как повсюду находили общие аристократические традиции, на которые равно ссылались и предписания Пифагора, и призывы Пиндара. В политике они, разумеется, были местными националистами, но учитывали требования общегреческого дела. Например, Клеомен, Гелон и Кимон своим панэллинизмом далеко превосходили политиков последующих эпох. Они поклонялись богам не только родного полиса, но и богам всего греческого народа, в честь которых проводились великие праздники в Олимпии, Дельфах, Коринфе и Немее. Аристократы собирались туда со всех концов греческого мира для участия в празднествах и спортивных состязаниях. В центре исповедовавшегося ими культа стоял Зевс Олимпийский, царь богов и хранитель свободы.

Идеалы аристократии выражал величайший гений хоровой лирической поэзии Пиндар, чьи произведения, дошедшие до нас, датируются 498–446 гг. Для него и для многих его современников мифологическое прошлое было реальностью. Боги и герои не были фантазией поэтического воображения, они действовали в мире живых людей. Богов и людей породила единая мать – Земля; боги выделялись своей силой, но люди не уступали богам в разуме и дарованиях. Герои прошлых времен участвовали в делах людских. Тесей сражался в Марафонской битве; Филак и Автоной защищали Дельфы от персов; образы Эакидов и Тиндаридов, под которыми шли в бой войска Эгины и Спарты, являлись видимыми символами их невидимого присутствия. Герои из аристократических домов вдохновляли своих потомков на великие подвиги. Родство человека с богами подтверждалось в каждом поколении – и не в последнюю очередь в поколение Персидской войны – благодаря благороднейшим деяниям. Таланты отдельной личности – физическое совершество, поэтическое чувство или ораторский дар – даны богами и наследуются от предков, их необходимо использовать в стремлении к совершенству (arete). Но боги карают высокомерие. Человек должен познать себя и свои пределы, и путь на сверкающие небеса для него закрыт. Его амбиции должны сдерживаться добродетелью самоограничения (sophrosyne), под которым понимались не пассивность и осторожность, а уравновешенность и дальновидность. Его величайшие подвиги должны осуществляться ради той группы, к которой он принадлежиит. Победа на играх или в войне должна быть победой ради семьи или государства. И если свершения человека во имя своей группы сравняются со свершениями его предков, то после смерти он удостоится почестей как герой. На таком основании героические почести оказывались Мильтиаду в Херсонесе, Гелону в Сиракузах, Гиерону в Этне и грекам, погибшим при Платее.

Эти идеалы обладали наибольшей силой в дорийских государствах. Сам Пиндар был дорийцем из Фив, и большинство его од-эпиникиев написаны в честь дорийцев – победителей игр. Его предшественница Коринна, поэтесса из Танагры, с не меньшим почтением обращалась к местным беотийским мифам. Ионийцы с островов и из восточной Греции отличались большей утонченностью мысли и более индивидуалистическим мировоззрением. Они продолжали традиции интимной поэзии. Легенды прошлого они ценили не за их религиозное содержание, а за присущую им красоту. Например, Симонид Кеосский с нежностью и изяществом изображал Данаю и ее ребенка, а погибшим при Фермопилах воздал почести с восхитительной непосредственностью. Если у Симонида и была какая-то философия, то она заключалась в том, что обстоятельства быстро меняются и управляют человеческой личностью, так что бедствия могут плодить негодяев. Он и его соотечественник Бакхилид сочиняли оды-эпиникии, обладавшие чарующей живостью повествования, но лишенные нравственной и религиозной убежденности Пиндара. Анакреонт из Теоса был откровенным индивидуалистом:

Дай воды, вина дай, мальчик,

Нам подай венков душистых,

Поскорей беги, – охота

Побороться мне с Эротом[38].

Он смеялся над жизнью, старостью и смертью с задором законченного агностицизма. К интимной поэзии обратился и Ивик из Регия, который сперва сочинял хоровую лирику, а затем перебрался на Восток, ко двору самосского тирана Поликрата. Его любовные стихотворения отличаются живостью и красотой. Он заложил жанр придворной поэзии, сочинив оду, в которой сравнивает живого Поликрата с героями Троянской войны.

Самым смелым мыслителем среди ионийских поэтов был Ксенофан, который около 545 г. бежал из Колофона, странствовал по всему греческому миру и умер на Западе, в Элее. В своих энергичных элегиях он нападал на общепринятые представления своего времени: победы на Олимпийских играх не являются услугами государству, и олимпийские победители не заслуживают публичных почестей; легенды о прошлом – людские выдумки; боги созданы человеком по его образу и подобию, а Гомер и Гесиод заставляли их совершать поступки, у людей считающиеся позорными, – воровство, прелюбодеяния, обманы; если бы коровы умели рисовать, то они изображали бы богов в образе коров. Отвергая традиционные верования, Ксенофан учил, что Бог един, он постоянен, неподвижен, бестелесен, в отличие от человека с телом и разумом, и что Бог видит, слышит и понимает всем своим существом и может воздействовать на любой материальный предмет одной лишь силой мысли. В противоположность Богу все материальное создано из земли и воды – например, облака, ветры и реки порождены гигантским морем, – и человек как материальное существо может иметь лишь суждения, но не точные знания о предметах божественной природы. На современников Ксенофана большее впечатление производили его критические высказывания, а не его учение, отрицавшее всякие личные контакты между Богом и человеком.

2. Эсхил, Пифагор и ионийские философы

Итак, дорийцы и ионийцы существенно различались мировоззрением. Религиозный консерватизм не терпел свободной мысли, а корпоративная ответственность противоречила требованиям индивидуализма. Афины занимали промежуточную позицию. В прошлом они дали миру лишь одного великого поэта – Солона, который защищал и права личности, и требования государства. В 534 г. была создана первая аттическая трагедия, и вскоре Афины стали центром греческой поэзии. Краеугольным камнем аттической драмы была религия. Пьесы ставились на государственном празднике в честь бога Диониса, и их темы были тесно связаны с религиозной жизнью человека и государства. Сперва важнейшую роль в них играл хор. Он выступал от имени корпоративной религии и изъяснялся главным образом хоровой лирикой, развившейся под дорийским влиянием. С упадком корпоративной религии и выходом проблем личности на первый план главная роль от хора перешла к актерам, и усилилось ионийское влияние. Эволюция аттической трагедии позволяет нам получить представление о скрытой истории афинской повседневной жизни и мысли. Афинский народ выносил суждение о трагедиях, сочиненных их согражданами, и присуждал награды. Таким образом, дошедшие до нас трагедии представляют нам гений величайших афинских поэтов и вкусы простых афинян.

Жизнь Эсхила (ок. 525–456 гг.) пришлась на поколение Персидских войн; сам он сражался под Марафоном и Саламином. Этот опыт сильно повлиял на его религиозные представления. В «Персах», поставленных в 472 г., он приписывает поражение персов не превосходству греческого оружия, а божественному провидению. Ксеркс был виновен в двух грехах. Во-первых, его попытка покорить Грецию противоречила принципу соответствия сил (moira), распределенных между народами. Во-вторых, его собственная надменность вызвала гнев Зевса, бога правосудия. Первый грех принес страдания всем народам, и персам, и грекам, а второй грех навлек катастрофу на головы тех, кем правил Ксеркс, – на персов и покоренные ими страны. Так Эсхил в современных ему событиях усматривал два принципа, в соответствии с которыми сверхъестественные силы управляют земной историей: принцип порядка, проистекающий из разумного распределения сил, и принцип правосудия, осуществляемого Зевсом. Когда эти принципы нарушаются, страдают все члены соответствующей группы. Те же идеи выдвигались и в других сохранившихся трагедиях, основанных на национальных мифах из жизни людей и богов.

В двух великих трилогиях – циклах из трех трагедий, касающихся истории нескольких поколений, – Эсхил рассматривает принцип порядка в приложении к семейной группе, а так как каждая семья правит государством, то и в приложении к самому государству. Эдип убил своего отца и женился на матери, и это нарушение порядка привело к катастрофе в семействе Лабдакидов и к осквернению государства. Атрей убил сыновей своего брата Фиеста, что привело к аналогичному исходу в семействе Атридов. Страдания, вызванные этими преступлениями, постигли и правых, и виновных – и Этеокла, и Ореста, и Полиника, и Агамемнона, а также жителей их государств. Менее очевиден смысл третьей трилогии, от которой сохранилась единственная трагедия – «Просительницы». Когда пятьдесят девушек отказываются от замужества, а пятьдесят женихов угрожают им насилием, хор служанок размышляет о предначертанной женской судьбе – замужестве и материнстве. Здесь мы также видим принцип порядка, нарушение которого причиняет страдания правым и неправым. В этих трилогиях принцип порядка и принцип справедливости различаются характером, и иногда они противоречат друг другу. Поэтому Эсхил выводит на сцену сверхъестественные силы. Он пытается выявить источник этого различия и в конечном счете примирить оба принципа, которым подчиняется человечество.

Принцип порядка был известен и на более ранних этапах греческой религиозной мысли. Согласно воззрениям греков, этот принцип действовал с того самого момента, как возникла упорядоченная вселенная, разделенная на Землю, Небо и Подземный мир. Он был предначальным и безличностным. Его соблюдала и охраняла сама Земля и ее дети, духи Подземного мира. Он предшествовал по времени сотворению небесных богов, и ему подчинялись как боги, так и люди. Если принцип порядка нарушался, Земля и ее дети посылали наказание. Они были безличными, слепыми и вековечными, и их волю не мог изменить ни бог, ни человек. В «Прометее прикованном» Эсхил описывает эволюцию небесных богов – наделенных личностью, зрячих и бессмертных. Порожденные к жизни, они существовали в пределах «всепоучающего» времени. Зевс, третий царь богов, сперва был жестоким тираном, но позже получил урок умеренности и установил правление справедливости. Прометей под влиянием сострадания попытался возвысить людей над предназначенным им местом во вселенной; из-за этой ошибки пострадали и люди, и Прометей. Впоследствии Прометей и Зевс примирились, и Зевс послал Геракла помочь человечеству. Отныне Зевс был справедлив и благожелателен в отношении и богов, и людей. Но он был не всемогущ. Он не мог убить бессмертного Прометея или изменить место человека во вселенной, так как оно было определено предначальными силами.

Эсхил пришел к последнему этапу своей религиозной мысли в заключительной трилогии «Орестея», поставленной в 458 г. В более ранней трилогии, от которой сохранились лишь «Семеро против Фив», были показаны последствия убийства в семействе Лабдакидов, которое правило Фивами. Когда одна смерть следовала за другой, хор фиванских девушек с содроганием пел о власти Эринии, губительницы семьи, богини, не похожей на других богов, ибо Эриния была духом Подземного мира, безличным исполнителем предначального закона, чуждым принципу благожелательной справедливости, которого придерживался Зевс. В финальной части «Орестеи» изображается конфликт между волей эриний и волей Зевса. По приказу Аполлона Орест отомстил за убийство своего отца Агамемнона, убив мать. В данной ситуации предначальный закон требовал, чтобы Орест подвергся страданиям; страдания были его уделом в любом случае – и если бы он не отомстил за отца, и если бы он убил мать. Но принцип Зевса был иным. По меркам правосудия Орест был невиновен ни в помысле, ни в поступке, так как действовал по приказу Аполлона, сына Зевса. Дело Ореста передали на рассмотрение суда Ареопага, на котором председательствовала Афина, и Ореста оправдали. Однако это не решило конфликт, так как воля Афины не могла преодолеть волю эриний. Но Зевс благодаря красноречию Афины убедил эриний согласиться с вердиктом Ареопага и проникнуться его благожелательным духом. Они стали эвменидами, «добрыми богинями», исполняющими предначальный закон в духе благожеелательной справедливости. Отныне Соответствие (moira) и Зевс были единодушны в своем отношении к человечеству.

В этих трагедиях Эсхил раскрывает свои представления о фундаментальных проблемах человеческого существования: месте страданий, безумия и войны в божественном плане и природе божественного вмешательства в дела людей. Он признает, что насилие в какой-то группе затрагивает всех ее членов и что грехи отцов падают на детей. Таковы были неизбежные жизненные факты, обусловленные предначальным законом природы. Эсхил считал, что они сознательно используются благожелательным божеством, чье правосудие раскрывается не в жизни отдельных людей, а в жизни государства, семьи и человечества. Такие представления были характерны для общества, которое ставило судьбу группы выше судьбы личности.

В то же время Эсхил не закрывал глаза и на проблему личности. Он считал, что в большинстве ситуаций личность вольна решать, какой путь избрать, но не может контролировать последствия своего выбора. Так, Ксеркс и Агамемнон действовали по своей воле; в своей надменности они избрали такой путь, который закончился катастрофой для них, их семей и их держав. Если личность останется в живых, она может извлечь из своих страданий урок умеренности и дальновидности. Но в некоторых ситуациях выбор личности ограничивается двумя вариантами, и оба катастрофические, так что фактически надежды на спасение не остается. В таком положении оказались Кассандра, Этеокл и Орест. Им осталась лишь свобода сберечь чистоту намерений, самоуважение и честь. Этеокл, идя на смерть, воскликнул: «Боги уже давно забыли про нас!» Орест, оправданный в результате божественного вмешательства, благодарит Афину и просвещенный город Афины, суд которого соответствует воле богов. В более поздние времена так было не всегда. Возглас Этеокла раздавался все громче и в трагедиях Еврипида уже доминировал в аттическом театре, ибо для этого драматурга и его современников личность была важнее группы.

Религиозная мысль Эсхила настолько глубока, что с первого взгляда создается впечатление, будто он преодолел рамки современных ему верований. Но это не так. Он верил в пророчества, в знамения и сны, которые раскрывают волю богов, в проклятия и осквернение, вызывающие божественное вмешательство, и в предписания оракулов, боговдохновленные, невзирая на их двусмысленность. Небесные боги антропоморфны и многочисленны; духи Подземного мира столь же чудовищны и ужасающи, как любой средневековый демон ада, с той лишь разницей, что они не злы, а неумолимы. В рамках таких верований, которые апеллировали к чувствам, а не к разуму, Эсхил собственным путем пришел к идее верховного и благожелательного божества, которое повелевает другими светлыми богами, подчинило силы тьмы своей воле и ведет человечество к высшему этапу цивилизации и просвещения.

В то время как Эсхил находил более глубокий смысл в традиционных верованиях, иные мыслители вслед за Ксенофаном отрицали их и формулировали новую философию религии. Виднейшим среди таких новаторов был Пифагор, около 530–510 гг. основавший религиозное братство в Кротоне и испытавший на себе влияние орфического учения. Его учения остаются предметом дискуссий, так как он не оставил никаких сочинений, и его идеи дошли до нас лишь в трудах его последователей. Пифагорейцы считали, что вселенная имеет форму сферы; в ее центре пылает огонь, вокруг которого вращается земля. Этот огонь является семенем, из которого выросла вселенная; земная кора закаляется в огне, а земля дышит внешним воздухом; таким образом, вся вселенная – живой организм, такой же, как животные и растения. Огненное семя было изначальной единицей, дышащей воздухом и представляющей собой невидимое тело или «атом». Из этого зародыша произошли все вещи, точно так же, как из единицы происходит вся бесконечная последовательность чисел; все вещи отделяются друг от друга промежутками воздуха.

В рамках этой космогонии пифагорейцы в первую очередь интересовались душой как гармонизирующим принципом в человеке (harmonia). Она соответствует душе живой вселенной, а ее важнейшая функция в земной жизни – созерцать порядок, раскрывающийся во вселенной, особенно в небесных телах, так как созерцательное преследование истинного знания (philosophia) позволяет человеку вступить в диалог с божественным. Душа не умирает, после смерти тела она переселяется в новое тело, будь то человек или животное. В течение своих жизней душа прикасается и к хорошему и к дурному, но с течением времени она может очиститься и вернуться к источнику, из которого произошла, и в единении с ним найти покой. Представление о том, что душа – гармонизирующий принцип, основывалось на исследовании арифметики, геометрии и гармонии и на убеждении в том, что душа, числа и формы являются физическими субстанциями, а не интеллектуальными абстракциями.

Таким образом, философия Пифагора относилась к физической реальности. Он сформулировал для своих последователей кодекс поведения, в котором воздержание и созерцание играли существенную, но не важнейшую роль: для человека желательным состоянием считалось гармоничное или пропорциональное сочетание физических и душевных качеств, соответствующее ортодоксальному идеалу умеренности (sophrosyne). Ученики Пифагора образовывали замкнутую общину. Они подвергались обряду инициации, сохраняли наставления Пифагора в тайне и участвовали в политике как сторонники аристократической олигархии, ибо для пифагорейца мистик и философ был одновременно и человеком действия.

Пифагорейство в начале V в. подверглось уничтожающей критике Гераклита Эфесского, который отрицал предыдущие концепции спокойствия и единства. Для него постоянным было только непостоянство. Как меняются времена года, так меняются и все вещи в непрерывном круговороте времени; как лето сменяется зимой, так и жизнь сменяется смертью, смерть – жизнью, огонь – воздухом, воздух – водой и т. д. Но они уравновешивают друг друга, благодаря чему в этой непрерывной изменчивости присутствует единство. Мир представляет собой непрерывность противоположностей, которые в действительности едины. В этом смысле Бог – это день и ночь, лето и зима, война и мир, насыщение и голод, а вселенная – вечный огонь, сам в себе сгорающий, сам собой питающийся и сам себя изменяющий. В той мере, в какой философия Гераклита сталкивалась с прежними представлениями, она отрицала учение Гомера и Пифагора. Различие между добром и злом придумал человек; принцип сдержанности не имеет реальной основы, а душа смертна. Аристократ и догматик Гераклит утверждал, что постиг окончательную истину, исследовав глубины собственного разума и обнаружив там упорядочивающий принцип, который управляет всеми вещами через все вещи посредством их непрерывного изменения. Гераклит пришел к своим представлениям о вселенной, доведя все свидетельства органов чувств до логического завершения. При этом его философия вобрала в себя многие элементы прежних учений. Его откровение о наличии формулы или плана (logos), которому подчиняются все вещи, составляющие вселенную, было полностью личным и субъективным.

Его взгляды, в свою очередь, ниспроверг около 485–450 гг. Парменид из Элеи, который не соглашался и со многими из поучений Пифагора. Парменид смело заявлял, что органы чувств обманывают нас и не имеют отношения к реальности. Познать реальность, по его мнению, можно лишь путем абстрактных размышлений (noema), и утверждал, что ему лично это удалось. Истина – это сфера, твердая, неподвижная и законченная, лишенная движения, жизни и многообразия, безвременная и вечная. Для постижения Истины Парменид прошел вратами Дня и Ночи, то есть вышел за пределы мира, ибо Истина постижима разумом, а не чувствами. Тот мир, о котором говорят нам чувства, – иллюзорный мир, лишенный реальности. Тем не менее Парменид вернулся через врата Дня и Ночи и занялся описанием иллюзорного мира. Теперь вместо сферы Истины он говорил о сфере вселенной: она вращается и состоит из пар противоположностей – света и тьмы, тепла и холода, мягкого и твердого, мужского и женского, которые находятся в гармонии друг с другом благодаря присутствию Эроса – порождающей силы. Благодаря этому мы и наблюдаем мнимое разнообразие и многочисленность материальных предметов. В учении Парменида Истинное и Мнимое были несопоставимы и непримиримы. Задачей последующих философов стал поиск соответствия между размышлением и наблюдением.

3. История, география, медицина и комедия

Три этих великих философа, как их предшественники из Милета и Ксенофан из Колофона, были ионийцами и жили в колониях, более свободных от традиционной веры и местного патриотизма, чем материковая Греция. Их разум не замыкался в религиозных рамках, хотя они пользовались мыслительными идиомами, позаимствованными из религии. Областью их исследований, как и у Эсхила, были вселенная и человечество, но государству и семье в их размышлениях не нашлось места. Анаксимандр, Анаксимен и Гераклит писали прозой, которая все в большей мере становилась средством для рационалистического выражения. Ионийцы также обратили свой критический и любопытствующий разум к исследованию истории и итоги своих размышлений записали прозой. Стихами о событиях прошлого (особенно основаниях государств) или современности писали такие поэты, как Гомер, Эвмел, Каллин, Мимнерм, Тиртей и Солон; эта традиция продолжалась в стихотворениях Ксенофана и Паниассиса, дяди Геродота, который избрал своей темой основание ионийских государств. Прозаические хроники из прошлых и современной эпох составляли в 546–466 гг. такие ионийцы, как Кадм из Милета и Ферекид с Лероса, которые жили в Афинах, и Акусилай из Аргоса. Темой для несохранившихся сочинений некоторых прозаиков стала Персидская война.

Многие из этих авторов составляли свои хроники, некритически относясь к материалу. Другие писали в критическом ключе. Среди них наиболее представительным был Гекатей из Милета, который начинал свои «Истории» (или «Генеалогии», как их иногда называют) с таких фраз: «Это говорит Гекатей из Милета: я пишу лишь то, что считаю истинным, так как греки рассказывают множество сказок, по моему мнению, нелепых». Их интерес по-прежнему был обращен главным образом (но не исключительно) к событиям далекого прошлого, которыми изобиловали генеалогии великих людей и легенды о героях и героинях. Поэтому таких авторов весьма справедливо называли логографами, то есть записывающими сказки.

В VI в. средиземноморские народы приобрели более обширные знания об обитаемом мире. Наиболее отважными исследователями были финикийские моряки. Около 600 г. они за три года проплыли вокруг Африки, выйдя из Суэца и вернувшись через Гибралтарский пролив, и рассказали, что солнце находилось справа от них, когда они плыли на запад[39]. Сомнения ряда древних и современных исследователей в реальности этого плавания, похоже, лишены оснований. Финикийцы из Карфагена в начале V в. плавали вдоль атлантического побережья до Корнуолла на севере и до Сьерра-Леоне на юге. Греческий мореплаватель Эвфимен из Массилии около 550 г. добрался до устья реки Сенегал в Западной Африке, а фокейцы ходили к западному берегу Испании. Скилакс из Карьянды около 510 г. спустился по реке Инд и прошел вдоль берега Персии и Аравии до Суэца. Но о внутренних странах, даже о Балканах, было известно мало. Тем не менее греки исследовали судоходные реки, добираясь по Роне до ее истоков и по Дунаю до Железных Ворот; доходили до них скудные сведения о Центральной Африке и Европе, о русских степях, Кавказе, Каспийском море и восточных провинциях Персидской империи. На основе этой информации Анаксимандр из Милета составил карту «обитаемого мира», которая иллюстрировала его гипотезу, что Земля – цилиндр и люди живут на его круглой макушке. Аристагор, посетивший Спарту в 499 г., привез с собой карту мира, выгравированную на бронзовой пластине. На ней были показаны Европа, Азия и Ливия со всеми крупными реками и морями и окружающий их со всех сторон океан; кроме того, Аристагор мог описать народы и природные ресурсы различных стран Азии.

Географические и этнографические сведения, источником которых служила также эпическая поэзия, берущая начало в бронзовом веке, накапливались в полисах, ведущих колонизацию, особенно в Дельфах. В литературной форме они фигурируют в эпических поэмах, в ответах дельфийского оракула и в истории отдельных местностей, написанной стихами или прозой. Кроме того, для путешественников составлялись путеводители, обычно описывавшие этапы путешествия – периплы. Самое раннее общее описание мира сочинил около 500 г. Гекатей из Милета. Он описывал местности и народности, фауну и флору, продукцию разных стран и сведения о якорных стоянках, много места уделив также местным легендам и заметкам о происхождении названий. Гекатей нарисовал карту в стиле Анаксимандра с океаном, окружающим со всех сторон сушу. По современным стандартам описание Гекатея, конечно, не отличается точностью: он оценивал расстояние в дневных переходах по суше или по морю, а направление указывал не по сторонам света, а по солнцу. Тем не менее он заложил основы географии, и его сочинением руководствовался Александр Македонский во время своей Индийской кампании.

В этом столетии быстро развивались медицинская теория и практика. В медицине важную роль играли философские и социальные идеи. Согласно философам-пифагорейцам, тело вырастает из спермы и управляется душой или гармонизирующим принципом. Алкмеон из Кротона, младший современник Пифагора, считал, что здоровье – это баланс (isonomia) тепла и холода, сухого и сырого и т. д. Алкмеон занимался вивисекцией животных и получил первые сведения об эмбриологии и физиологии. Он пришел к выводу, что разум содержится в мозгу, а не в сердце, что ощущения передаются в мозг по протокам и там обдумываются и запоминаются; и что, пока мозг отдыхает, размышления и воспоминания очищаются, становясь «знанием», которое, следовательно, имеет физическое, а не метафизическое происхождение. Кротонец Демокед был настолько умелым врачом, что к его услугам прибегали государства Эгина и Афины, Поликрат Самосский и царь Дарий; знаменитые медицинские школы находились также в Кирене и на острове Кос. Врачи и тренеры на Панэллинских играх были экспертами по мускулатуре, но вскрытие человеческого тела не практиковалось, так как религиозные догмы запрещали калечить мертвое тело.

Интеллектуальное пробуждение Запада привело к появлению комедии как художественного жанра. С древнейших времен дорийские и аттические крестьяне воздавали почести богам плодородия, особенно Дионису, изображая живые картины, танцуя и пируя в фантастических нарядах. Драматургические условности и сюжеты в комедию первым ввел Эпихарм, происходивший, вероятно, из Мегары Гиблейской и перебравшийся в Сиракузы, крупный город с пестрым населением, которым правили тираны Гелон и Гиерон. Судя по названиям комедий Эпихарма и отрывкам из них, он высмеивал богов и людей и пародировал Гомера и философов с такой свободой, которую могла оценить лишь культурная и взыскательная аудитория. Сам Эпихарм также был отчасти философом, и в его высказываниях отражается влияние Гераклита и Парменида. Самая ранняя его пьеса была поставлена около 486 г. на литературном дорийском языке, а последние были написаны в период сиракузской демократии. В полуостровной Греции процессы урбанизации и демократизации наиболее быстро шли не в дорийских полисах, а в Афинах. Здесь комедии ставились в январе, на государственном празднике Дионисий – в первый раз, возможно, в 486 г. Сиракузская комедия в первую очередь высмеивала обычаи и верования; аттической комедии, вероятно, с самого начала были присущи личные и политические выпады, сыгравшие столь важную роль в ее последующем развитии.

Искусству росписи керамики придавала импульс конкуренция Коринфа, Афин, Лаконии, восточной Греции и других областей. Став богатым центром торговли, Афины привлекали гончаров и живописцев из других городов. К середине VI в. здесь были созданы такие шедевры, как ваза Франсуа работы Клития, и в следующие пятьдесят лет афинская керамика не знала себе равных. Вскоре после 530 г. была разработана новая техника. Мастера традиционного стиля, называемого чернофигурным, рисовали фигуры и орнаменты черной краской на некрашеной светлокрасной керамике, после чего процарапывали на краске силуэты и детали. Краснофигурная керамика делалась наоборот: фигуры и орнаменты оставались незакрашенными, лишь иногда использовалась белая краска для прорисовки силуэтов и деталей, а остальная поверхность закрашивалась черной блестящей эмалью и таким образом получался рисунок естественного цвета глины на черном фоне. К 500 г. краснофигурная керамика уже преобладала, за исключением росписей на амфорах, которые присуждались на Панафинейских играх, а Афины стали крупнейшим производителем и экспортером изящной керамики.

Период конкуренции отмечен многими шедеврами смелой и образной росписи работы таких афинских мастеров, как Эксекий и Амасис. Темой росписей были мифологические сюжеты, представленные как последовательность событий или отдельными фрагментами. Энергичные и страстные персонажи изображались живо и эмоционально, а легкие складки ионийской одежды, распространившейся в Афинах в период тирании, рисовались особенно изящными и тонкими линиями. После 500 г., когда краснофигурная техника достигла совершенства, художники переключились на сюжеты из повседневной жизни – танцы, застолье, борьбу и так далее, а в изображениях традиционных мифологических персонажей появилось больше живого реализма и юмора. Благодаря сдержанной силе, унаследованной от чернофигурного стиля, и более мастерскому использованию перспективы и композиции греческая роспись на вазах в первой половине V в. достигла вершин совершенства. Одновременно в качестве отдельного жанра развивалась настенная живопись, дававшая художникам широкие возможности изображения сцен из героической мифологии или национальной истории. Возможно, по этой причине, а может, из-за отсутствия конкуренции с другими центрами производства аттическая роспись на вазах во второй половине V в. пришла в упадок, и ей стали более свойственны изящество и чувственность, нежели живость и оригинальность.

Длительные традиции храмового строительства в VI в. достигли высокого уровня. Важный этап в этом развитии выявлен при раскопках в этолийском Термоне. Здесь примитивное здание, вероятно храм Аполлона, известное как Мегарон B (так как оно имеет микенскую планировку) и окруженное каменными основаниями деревянных колонн, в VII в. сменилось более крупным храмом аналогичной планировки, окруженным колоннадой, или перистилем (рис. 21). Колонны по-прежнему были деревянными, верхняя часть стен сложена из кирпича, а метопы из терракоты, но важнейшие черты дорического ордера уже сложились. Те же материалы и каменные основания использовались в Гереоне Олимпийском и в храме Аполлона в Кирене в конце VII в., но храм Афины Полиады в Афинах, храм «С» в Селинунте и храмы в Посейдонии (Пестум) в середине VI в. были построены целиком из камня. Пропорции храмов менялись: стилобат, или каменное основание, на котором устанавливалась колоннада, стал шире. Ионический ордер представлен в восточной Греции двумя храмами с двойным перистилем – храмом Артемиды в Эфесе и храмом Геры в Самосе, вероятно спланированными Поликратом во второй половине VI в. Эти храмы были очень большими – стилобат был размером приблизительно 60 на 120 м. Они представляли собой столь же величественное выражение веры греков в их богов, как и соборы в средневековой Европе.

Эта эпоха экспериментов породила два классических архитектурных ордера. Храм Аполлона в Коринфе, семь колонн которого сохранились до наших дней, является ранним примером дорического ордера с перистилем из шести колонн спереди и сзади и 15 колонн по бокам, со стилобатом размером примерно 20 на 50 м, двойной целлой, содержащей два ряда колонн, и дистилем in antis, то есть с двумя колоннами между оконечностями стен целлы (см. рис. 21). Эти колонны были монолитами высотой 6 м, толстыми и мощными и увенчанными простым расширяющимся эхином дорического капителя. Храм Аполлона в Дельфах, законченный к 505 г. и украшенный мрамором – даром Алкмеонидов, – имел аналогичные план и размеры. Эволюция дорического ордера достигла завершения в классическом храме богини Афеи на Эгине, построенном около 490 г. (см. рис. 21). Ионический ордер с более изящными колоннами и капителями зародился в восточной Греции. В материковой Греции и на Западе он встречается редко. Храм Зевса Олимпийского в Афинах, спланированный Гиппархом, сыном Писистрата, имел двойной перистиль ионического ордера, а сокровищницы Книда и Сифноса в Дельфах были оснащены кариатидами вместо колонн. Ряд элементов двух этих ордеров сочетается в троне Аполлона в Амиклах около Спарты, созданном в конце VI в., но этот эксперимент не нашел последователей. В V в. дорический ордер получил повсеместное признание на Западе и на материке.

Рис. 21. Дорические храмы в плане: A – Мегарон B (черным) и храм Аполлона, построенный на его месте, в этолийском Термоне; Б – храм Аполлона в Коринфе; В – храм Афеи на Эгине; Г – Парфенон в Афинах

Большинство храмов этого периода построены из известняка. Окончательно их отделывали штукатуркой, а фриз и карниз расписывали яркими красками, обычно красной и синей. Следы краски сохранились, например, на трехголовом известняковом чудовище, которое наблюдает за борьбой Геракла с Тритоном на фронтоне храма Афины в Афинах – Гекатомпедона. Прямые линии храмов оживлялись объемными или рельефными скульптурами. Сперва фигуры на фронтоне были изолированными друг от друга и застывшими, как на геральдическом гербе: например, ужасная Горгона и львы на храме Артемиды в Керкире или Аполлон с Гераклом на Сифносской сокровищнице в Дельфах. Позже фигуры стали образовывать единую композицию, как, например, в битве богов и гигантов на фронтоне Мегарской сокровищницы в Олимпии (ок. 520–510 гг.). Замечательное впечатление скоординированных движений создают богиня и воины на фронтонах храма Афеи (V в.). Метопы ниже фронтона сперва также заполняли рядами фигур в застывших позах, никак не связанных друг с другом; но фигуры на Афинской сокровищнице в Дельфах (ок. 510–500 гг.) уже отличаются значительным разнообразием и задуманы как единое целое. Полной гармонией отличаются метопы храма «Е» в Селинунте (475–450), где боги и герои изображены в движении и в покое. К длинному фризу предъявлялись аналогичные требования, которые вполне адекватно выполнены на фризе Сифносской сокровищницы в Дельфах с его битвой богов и гигантов.

Отдельные статуи богов и людей обычно выполняли из мрамора, который иногда использовался также для фигур на фронтонах (например, в храме Афеи). Многие статуи раскрашивали в яркие цвета, подобно тем, что уцелели на французских средневековых деревянных скульптурах. В 550–525 гг. первоначальные статичные позы статуй изменились. Сила и изящество сочетаются в статуе девушки в пеплосе с Акрополя и в аттическом надгробье юноши (фото V); большое разнообразие выражений и тонкие декоративные детали присущи корам (девушкам), посвящавшимся в Афинах в последней четверти столетия. Образцы дорийского искусства той эпохи из Спарты, Беотии и с Эгины отличаются крепкой, почти что суровой мощью и формализованными деталями, контрастирующими с более разнообразным и живым афинским и ионийским стилем. Последние афинские коры (500–480) сочетают достоинства обоих стилей и несут печать торжественного спокойствия классического периода. Статуи богов, героев и победителей состязаний начинают терять архаическую статичность и приобретают больше естественности в изображении изгибов тел и мышц, которую мы видим у Стрэнгфордского Аполлона (ок. 510–500 гг.). Юноша из Акрополя (V в.) изображен отдыхающим: тяжесть его тела почти целиком перенесена на одно бедро. Хотя скульпторы уже научились реалистично изображать тело, они предпочитали сохранять совершенные пропорции и безмятежную отчужденность идеально красивого человеческого тела.

Такая же зрелость стиля и технического мастерства характерны и для гравировки чеканов, использовавшихся при изготовлении монет. Сиракузам, где монету начали выпускать после 530 г., мы обязаны рядом шедевров нумизматики (фото Х1к). Обработка металла получила свежий импульс около 550 г. с усовершенствованием бронзового литья. Бронзовых статуэток и полноразмерных статуй до наших времен дошло намного больше, чем известняковых и мраморных, и в них мы видим ту же эволюцию позы – от статичной к свободной. Воин из Додоны (начало V в.) изображен в бою замахивающимся на противника. Статуи афинских тираноубийц, принесенные в дар в 477 г. и дошедшие до нас в копии, изображают Гармодия и Аристогитона в стремительном движении. Колесничий из Дельф, уцелевший от сиракузской скульптурной группы, стоит в безмятежной и величественной позе победителя, а его длинный хитон спадает изящными складками[40]. Но наиболее типичен для этой эпохи Зевс из Артемисия, недавно поднятый со дна моря (фото VI). Сила, осанка, красота – все говорит, что перед нами верховный бог, готовый поразить своим оружием врагов Греции.

Книга четвертая

Великие войны между Афинами и Спартой

(ок. 466–404 гг.)

Глава 1

Война Афин с Персией и Спартой

1. Демократическая реформа и разрыв со Спартой

Опасность персидского вторжения исчезла в результате победы при Эвримедоне и смуты, последовавшей за убийством Ксеркса в 465 г.; занявший престол Артаксеркс, убив своего брата, столкнулся с восстаниями по всей империи, особенно в Бактрии, а позже в Египте. В прошлом эта опасность объединяла разнородные элементы греческого мира: в Афинах – Ареопаг и Экклесию, в Эгейском бассейне – Афины и их союзников, а на материке двух столпов Общегреческого союза – Афины и Спарту. Теперь возникла новая ситуация. В Афинах инициативу захватили демократические вожди. В течение нескольких лет они низвергли Ареопаг, подчинили союзников воле Афин и окончательно порвали со Спартой. Эта политика определяла историю греческих государств в течение следующих шестидесяти лет.

Возвышение Ареопага после Саламинской битвы основывалось больше на старинном престиже и недавних услугах государству, чем на законных прерогативах. С течением времени влияние Ареопага стало ослабевать. Память о его услугах потускнела, личное влияние его членов снизилось. С 487 г. архонты назначались не прямыми выборами, а посредством жребия; двадцать лет спустя большинство экс-архонтов в Ареопаге попали туда именно благодаря этой процедуре, и, соответственно, они имели меньше влияния, чем их предшественники. Из-за широчайших полномочиий их подозревали в коррупции – обычное обвинение в греческой политике, зачастую вполне обоснованное, а их возвышение рассматривалось как угроза личной свободе граждан. Оппозиция, которую ранее возглавляли Фемистокл и Аристид, к 466 г. находилась в руках Эфиальта и Перикла, имевших безупречную репутацию неподкупных людей, благодаря чему они неизменно пользовались доверием народа. Эфиальт был способным законодателем и блестящим оратором; Перикл, сын Ксантиппа, – юным и чрезвычайно многообещающим аристократом. Сперва они стали критиковать отдельных ареопагитов, обвиняя их перед Гелиеей в коррупции и злоупотреблении властью, и во многих случаях им удавалось доказать свои обвинения. Эфиальт и Перикл в 465–463 гг. по крайней мере один раз назначались главнокомандующими, что свидетельствует о силе их сторонников. Летом 462 г. они обвинили в коррупции самого влиятельного политика в государстве – Кимона. Но он также имел репутацию неподкупного человека и был оправдан. Вскоре после этого в отсутствие Кимона Эфиальт и Перикл решили, что позиции Ареопага уже достаточно подорваны, и провели через народное собрание демократическую реформу.

Подробности этой реформы нам неизвестны, но ее цель очевидна. Ареопаг был лишен всех политических прав – они называются «традиционными» или «благоприобретенными» в зависимости от воззрений источника. Его судебные полномочия также были урезаны и теперь, и еще раз позже; в итоге Перикл оставил ему лишь дела, связанные с религией, такие, как убийства или вырубка священных оливковых деревьев. Тем самым Экклесия и Гелиея избавились от надзора, который обеспечивал равновесие при клисфеновском равноправии (isonomia), и это расчистило путь для установления полной демократии, то есть перехода власти в руки большинства граждан, народа (demos). Полномочия Ареопага были поделены между Советом пятисот, с одной стороны, и народным собранием, или Гелиеей, – с другой. Надзор над высшими должностными лицами, рассмотрение обвинений в измене (eisangelia) и полномочия назначать административный арест, штраф, а при определенных обстоятельствах выносить смертный приговор получил совет, который стал главным исполнительным органом народа. Отныне все государственные указы выносились по решению «совета и народа». Такие судебные функции Ареопага, как рассмотрение определенных обвинений, скажем в «неблагочестии», и выслушивание апелляций, перешли к Гелиее. Юристы поздних времен, например Аристотель, усматривали в Гелиее тайну народной власти и краеугольный камень народного суверенитета. Надзорные и дискреционные полномочия Ареопага были аннулированы, и народное собрание отныне подчинялось только добровольно возложенным на себя ограничениям; среди них существенным был принцип уважения к установленным законам, гарантом которых доселе выступал Ареопаг. Вероятно, начиная с 462 г., если кто-либо ставил под сомнение законность предложения или декрета, народное собание приостанавливало их действие, а автор предложения представал перед судом Гелиеи по обвинению в беззаконии (graphe paronomon). Таким образом, по словам комического поэта Платона, Эфиальт «в полной мере дал гражданам испить незамутненной свободы».

Реформам Эфиальта и Перикла навешивались различные ярлыки. Некоторые утверждали, что реформы освободили народ от власти «деспотического и олигархического» совета, а другие (в том числе и Аристотель) – что они вскружили народу голову, льстя ему «как тирану». Когда Кимон вернулся в Аттику, он тщетно пытался отменить реформу и восстановить, выражаясь словами Плутарха, «организованное и аристократическое государство» Клисфена. Вскоре Эфиальт был убит беотийцем из Танагры, но кто стоял за спиной убийцы, так и осталось неизвестно. В «Орестее», поставленной в 458 г., Эсхил подчеркивает незапятнанность и престиж Ареопага и предупреждает афинян об опасности анархии и гражданских войн. Но как показал ход истории, народ крепко взял власть в свои руки и обратился к внешнеполитическим проблемам храбро, энергично и с полной уверенностью в своих силах.

Как лидер Афинского союза Афины после 477 г. чрезвычайно усилились. По совету Фемистокла и Кимона ежегодно закладывалось по 20 трирем, что позволяло постоянно содержать боевой флот в 200 кораблей. Огромная добыча, захваченная союзом, беспрецедентно обогатила Афины как гегемона, и чем больше союзников вместо кораблей давали деньги, тем дешевле обходилось содержание флота афинскому казначейству. После того как угроза персидского нападения уменьшилась, интересы Афин и их союзников разошлись. Афинскому государству и самим афинянам, особенно фетам, союз приносил силу и богатство. Союзники же со своей стороны обеспечили независимость от Персии, ради которой они вступили в союз, и для них цена членства в союзе – предоставление кораблей или выплата дани, обязательство нести службу и затраты на содержание армии – становилась все более обременительной. Афинам предстояло сделать выбор: либо согласовать интересы союзников с собственными, пересмотрев цену членства в союзе и принципы раздела добычи, либо увеличить разрыв между собой и союзниками, не меняя размера взносов, несмотря на то что условия изменились. Момент истины наступил в 465 г., когда Тасос, богатейший остров в северной части Эгейского моря, обладающий сильным флотом, вышел из Афинского союза, не согласившись с требованием Афин предоставить им долю в торговых и горно-рудных предприятиях Тасоса на фракийском побережье. На повестке дня стояли два вопроса: позволят ли Афины покинуть союз одному из его членов и призовут ли Афины других членов союза на свою сторону в частном конфликте с Тасосом.

Афинский флот под командованием Кимона напал на флот Тасоса и разгромил его, захватив 33 корабля, а затем высадил на острове десант. Приблизительно в то же самое время – в конце 465 г. – 10 тысяч поселенцев, набранных из Афин и из союзных государств, были привезены в долину Стримона во Фракии. Их задачей было закрепить обладание стратегически важной позицией, известной как «Девять путей», Эннеа-Годой, на месте которой позже вырос Амфиполь; она контролировала путь с востока на запад через Стримон, а также проход внутрь страны вверх по реке. Всем было ясно, что Афины намереваются взять под контроль фракийское побережье, богатое полезными ископаемыми, лесом и продовольствием. Однако встревоженные фракийцы объединились и в начале 464 г. уничтожили в Драбеске афинскую армию, которая наступала, чтобы охранять строительство поселения в ЭннеаГодой. Предприятие закончилось катастрофой. Фракийцы напали и на Херсонес, где Афины и их союзники понесли большие потери. Тем временем на Тасосе афинские войска одержали победу и ранним летом 464 г. осадили город, тасосцы же втайне обратились к Спарте за помощью, призвав ее напасть на Аттику.

Спарта не была связана с Тасосом никакими договорами. Но как вождь Спартанского союза она имела все причины опасаться, что сильные и амбициозные Афины рано или поздно начнут угрожать тем союзным государствам, которые имеют выход к морю. Объявив себя во время Персидской войны защитником греческой свободы и получив в этом качестве всеобщее признание, она могла обвинить Афины в имперской политике и силой защитить свободу Тасоса. Однако в Мессении никак не утихало восстание. Возможно, именно поэтому призыв Тасоса не обсуждался в спартанском народном собрании, однако высшие должностные лица государства втайне дали Тасосу обязательство вторгнуться в Аттику. Соглашение хранилось в секрете несколько лет, но летом 464 г. вторжению помешала природная катастрофа: страшное землетрясение разрушило город Спарту, погубив более 20 тысяч человек. Особенно большими были потери среди спартиатов, которые обычно жили в городе; много юношей, тренировавшихся в помещении, погибли, когда рухнула крыша. Илоты собрались на равнине Эврота, чтобы напасть на своих хозяев. Царь Архидам велел трубачу играть призыв к оружию, и граждане, перестав искать среди развалин своих родственников и пожитки, сплотились вокруг него и отбили нападение илотов. Вскоре после этого восстали илоты мессенийского происхождения. Они привлекли на свою сторону две группы периэков и соединились с мессенийскими повстанцами, которые держались в Итоме еще с 469 г. Их объединенные силы заняли Лаконию, угрожая разрушить Спарту.

В этом затруднительном положении Спарта обратилась за помощью к союзникам. Спартиат Периклид явился в Афины и сел перед городскими алтарями как проситель, с бледным лицом и в алом плаще. Его прошение было рассмотрено в народном собрании. Эфиальт, считая Спарту соперником Афин, советовал не отвечать на просьбу, а спокойно смотреть, как спартанская гордость будет растоптана. Кимон, сторонник двойной гегемонии, призывал не допустить, чтобы Греция окривела, а Афины лишились соратника. Народное собание проголосовало за политику благородства, и Кимон повел в Спарту 4 тысячи гоплитов. Платея, верный союзник Афин и Спарты, выставила треть своей армии, на призыв откликнулись также Эгина, Мантинея и прочие полисы. Их помощь спасла Спарту от гибели. В 463 г. она перешла в наступление и начала длительную блокаду мессенийских сил в гористой Итоме.

Спартанская катастрофа нарушила равновесие в греческом мире. Под контроль Аргоса перешли небольшие полисы Арголиды, а соседи Коринфа – Клеоны и Мегара – начали ощущать давление с его стороны. Вернувшись из Лаконии, Кимон получил от Коринфа упрек за то, что без разрешения зашел на его территорию. Члены Афинского союза поняли, что к Спарте за защитой отныне обращаться бессмысленно, и Афины одолевало искушение поставить их под еще более жесткий контроль. По двойной проблеме отношений со Спартой и отношений с членами союза Ареопаг и ведущий афинский полководец Кимон выступали за умеренную политику. Демократические вожди Эфиальт и Перикл рассматривали Спарту как врага, которого следует уничтожить, а членов союза – как афинских сателлитов. В конце лета 462 г. Тасос капитулировал. Его стены были разрушены, флот конфискован, а монетный двор закрыт. Его золотые прииски в Скапте-Гиле и прочие владения на материке перешли к Афинам; был зафиксирован размер текущего и дальнейших денежных вкладов острова как участника союза. Отныне Тасос стал подчиненным государством, зависящим от воли Афин. Его судьба явилась предупреждением другим членам союза.

Жесткие условия, выдвинутые народным собранием Тасосу, вероятно, были подсказаны демократическими лидерами. Когда Кимон триумфально вернулся с Тасоса, Перикл и прочие пытались обвинить его в том, что он получил взятку от царя Македонии Александра и только поэтому не напал на Македонию. Это обвинение раскрыло один из амбициозных планов демократов – аннексию части территории Македонии. Оправдание Кимона стало свидетельством его личного влияния и его репутации неподкупного человека. Процесс носил политический характер – в этот момент, в конце лета 462 г., давление демократических лидеров на Ареопаг достигло пика, и оправдание Кимона, убежденного защитника Ареопага, было для них чувствительным ударом. Осенью 462 г. Спарта вновь призвала на помощь, и народное собрание откликнулось, отправив экспедиционные силы под командованием Кимона, сторонника союза со Спартой. Во время его отсутствия Эфиальт и Перикл провели реформу, которая покончила с Ареопагом и наделила народное собание полной властью.

Спартанцы долго осаждали Итому, прежде чем снова обратиться к союзникам, с чьей помощью надеялись разгромить укрепившихся мессенийцев. Прибытие отряда Кимона стало особенно желанным, поскольку афиняне славились своим икусством штурмовать полевые укрепления. Но на этот раз им не пришлось продемонстрировать свое мастерство. Пока они находились в Мессении, им стало известно о полном триумфе демократических вождей Афин, и они поняли, что их военачальник и дело, за которое он сражается, отныне не пользуются расположением народного собрания. Спартанские власти были информированы не хуже. Они подозревали, что такая радикальная реформа в Афинах приведет к изменению в политике по отношению к Спарте, и сразу же заподозрили в афинянах носителей революционных идей и представителей ионийских народов, которые даже могут перейти на сторону мессенийцев и илотов. С откровенностью, выдававшей их недоверие, спартанцы объявили афинянам, что их услуги более не нужны и они немедленно должны удалиться. У афинян не было выбора. Они покинули лагерь на глазах у спартанцев и пелопоннесских отрядов и в гневе вернулись в Афины. Там при новом демократическом режиме взяли верх противники Спарты и главного сторонника дружбы с ней Кимона. Зимой враждебные Спарте Афины, Аргос и Фессалия образовали тройственный союз, весной 461 г. Кимон подвергся остракизму. Период сотрудничества двух ведущих греческих полисов закончился.

2. Наступление Афин на два фронта

Демократические Афины вели амбициозную внешнюю политику, надеясь одновременно воспользоваться слабостью Спарты и слабостью Персии. Летом 460 г. повстанцы в Итоме капитулировали на условиях безопасного прохода для мессенийцев. В соответствии со своей новой политикой Афины предоставили им убежище. Вскоре после этого Мегара под давлением Коринфа вышла из Спартанского союза и заключила союз с Афинами, которые поставили гарнизоны в Мегаре и Пегах и выстроили Длинные стены от Мегары до Нисеи. Благодаря этим мерам Афины получили укрепленную гавань в Коринфском заливе и обеспечили оборону Мегары со стороны Саронического залива; кроме того, теперь их гарнизоны могли предотвратить прорыв через Истм в центральную Грецию. Союз Афин с Мегарой привел к свирепой вражде Афин и Коринфа, так как он, а также Эгина и Эпидавр оказались зажатыми между Аргосом и Афинским союзом в тот момент, когда Спарта была слишком ослаблена, чтобы защищать членов своего союза[41].

Воспользоваться слабостью Персии было не просто, так как Афины и ее союзники не могли бросить вызов всей персидской военной мощи. Однако они могли нанести урон финикийскому флоту, либо захватив его передовые базы на Кипре, либо перенеся войну в его родные воды у Ливана и Палестины. Первая стратегия была принята в 460 г., когда 200 кораблей Афинского союза направились на Кипр. Тем временем вовсю полыхало восстание в Нижнем Египте, где ливийский царь Инар во главе египтян и наемников разгромил персов на суше и на море. Он обратился за помощью к Афинам и их союзникам, обещая им большие привилегии в освобожденном Египте. Флот Афинского союза получил приказ покинуть Кипр. Он поднялся вверх по Нилу и, соединившись с силами Инара, одержал победу. Погиб персидский полководец Ахемен, сын Дария, а 50 его кораблей было потоплено или захвачено. Греки и египтяне наибольшие почести воздавали Харитимиду, командующему афинской эскадрой в 40 кораблей в составе союзного флота. Одна лишь самосская эскадра захватила 50 персидских судов. Эта победа по своим масштабам затмевала эвримедонскую, но она не стала решающей. Оставшиеся персидские силы и их египетские сторонники укрылись в крепости Левкон-Тейхос. Война в Египте продолжалась шесть лет и исчерпала резервы Афин и их союзников. Например, в 458 г. афиняне понесли потери в Египте и на подступах к Египту у кипрского и финикийского побережий.

В том же 458 г. афиняне начали операции в Сароническом заливе. Десант в Галисе был уничтожен Коринфом и Эпидавром, но в морском бою около острова Кекрифалея у Эгины афиняне разбили пелопоннесский флот. В этот момент разразилась война между Афинами и Эгиной. В великой битве, в которой участвовали союзники обоих государств, афиняне захватили 70 кораблей, высадились на острове и осадили город Эгину. Коринф и Эпидавр направили на помощь эгинянам 300 гоплитов. Затем армия Коринфа и его союзников вторглась в Мегариду, надеясь либо освободить Эгину, заставив Афины вывести свои войска с острова, либо захватить Мегару и войти в Аттику. Но афинский полководец Миронид выступил во главе резервного отряда, состоявшего из стариков и молодежи, способных носить оружие, дал врагу бой в Мегариде, закончившийся ничьей, и через двадцать дней сделал из Мегары вылазку и напал на коринфян, которых насмешки старейших горожан вынудили отправиться в Мегариду, чтобы добыть трофей. Коринфяне стали отступать, и отряд гоплитов оказался в тупике, выход из которого перекрыли афинские гоплиты. Отрезанные коринфяне были уничтожены все до единого снарядами легких афинских пехотинцев. В 458/57 г. Афины заключили союз с Сегестой в западной Сицилии. Вероятно, в марте 457 г. были официально записаны потери афинян за предыдущие двенадцать месяцев. Сохранилась надпись с именами 177 человек из Эрехтейской филы, «погибших в боях на Кипре, в Египте, Финикии, Галисе, Эгине и Мегаре за те же двенадцать месяцев». Безусловно, это были тяжелые потери. Но Афины еще не столкнулись с военной мощью Спарты и Персии.

В 457 г. армия Спартанского союза, насчитывавшая 1500 лакедемонян и 10 тысяч союзников, начала операции в центральной Греции. Вполне вероятно, что Спарта и Афины формально не объявляли друг другу войну. По пути на север спартанцы избегали стычек с афинскими силами, возможно надеясь, что присутствие такой крупной армии неподалеку от Аттики вынудит афинян к мирным переговорам. Спартанская армия, по-видимому, прошла через Мегариду, вступила в нейтральную Беотию и решила исход войны между Доридой и Фокидой в пользу первой. Пока спартанское войско находилось в Беотии, афиняне отправили вокруг Пелопоннеса в Пеги эскадру из 50 кораблей, поставив ей задачу нападать на транспортные корабли и не дать им собраться в Киррском заливе, чтобы пелопоннесские силы не могли вернуться морем. Более того, поскольку афинские войска удерживали Пеги и Мегару, контролировали перевалы через гору Геранья к Истму и получали подмогу от эскадры в Пегах, возвращение пелопоннесцев по суше также было весьма рискованным. Спартанский командующий Никомед решил задержаться в Беотии. Здесь он мог призвать на службу беотийских гоплитов и вести тайные переговоры с некоторыми афинянами, которые призвали его свергнуть демократию и сорвать строительство Длинных стен; оно уже приближалось к завершению, стены достигли моря в Фалероне и Пирее, и после окончания строительства город стал бы практически неприступен со стороны суши.

Когда стало ясно, что афиняне не собираются мириться, Никомед приготовился к решительной битве, пока еще не сдалась Эгина и пока не завершены Длинные стены. Афиняне же собрали всех своих гоплитов, к которым присоединились тысяча аргивян, отдельные отряды других союзников и фессалийская кавалерия. Только гоплитов насчитывалось 14 тысяч. Они вступили в бой со спартанцами у Танагры на беотийской территории. Победили спартанцы, на их сторону в ходе боя переметнулась фессалийская конница, но потери с обеих сторон были тяжелыми. Поредевшие пелопоннесские силы не могли угрожать Афинам. Они вошли в Мегариду, опустошили ее и, не встретив сопротивления, удалились на Пелопоннес. В этой первой военной операции за пределами Лаконии и Мессении после землетрясения 464 г. снова подтвердилась репутация спартанских гоплитов и Спартанского союза.

Где-то через два месяца, примерно в августе 457 г., Миронид во главе афинской армии вошел в Беотию, победил беотийцев у Энофиты, разрушил стены Танагры неподалеку от границы с Аттикой и установил контроль над большей частью Беотии и Фокиды. Ранее Никомед восстановил Беотийскую лигу во главе с олигархическим правительством Фив. Теперь Миронид распустил лигу, изгнал ведущих олигархов и установил демократическое правление во всех полисах, кроме Фив, где демократия пришла к власти и без его вмешательства, но вскоре была свергнута. В Фокиде и Опунтийской Локриде Миронид взял в заложники мирных жителей из числа богачей, тем самым способствуя возвышению демократических вождей. Вероятно, именно в ходе этих операций у озолийских локрийцев был отбит Навпакт, который стал колонией Опунтийской Локриды, заселенной сторонниками афинян. Еще до конца 457 г. афинские Длинные стены были достроены, а Эгина капитулировала. Ее стены были разрушены, флот захвачен, монетный двор закрыт. Эгине пришлось вступить в Афинский союз и отныне платить дань, установленную Афинами. Гарантом ее союзничества, вероятно, стал афинский гарнизон. Теперь вся центральная Греция оказалась под контролем Афин[42].

В 456 г. Афины начали энергичное наступление вдоль побережья Пелопоннеса. Толмид, командующий 50 триремами и отборной тысячей морских пехотинцев, опустошил остров Кифера и города Беи и Метону на южном побережье полуострова, сжег верфи лакедемонского флота в Гитее, захватил острова Закинф и Кефалления и вошел в Коринфский залив. Там он захватил коринфскую колонию Халкиду, расположенную около узкого Рионского пролива, и поселил в Навпакте отряды мессенийцев, находившиеся на его кораблях. Это поселение было призвано сыграть важную роль в афинской стратегии: мессенийцы и навпактийцы охраняли свою независимость на этой узкой полоске между морем и горами, и афиняне получили укрепленную стоянку для флота в западных водах. Направившись из Навпакта на запад, Толмид высадился на Пелопоннесе и разбил войско Сикиона. Его флот, повидимому, зимовал в Навпакте и Пегах.

В 455 г. Толмид действовал в Беотии. Командование над западным флотом получил Перикл, в распоряжении которого снова оказалась тысяча морских пехотинцев. Он опустошил северное побережье Пелопоннеса и захватил все города Акарнании, кроме Эниад в устье Ахелоя, которые господствовали над северо-западным входом в залив. Операции Толмида и Перикла на западе вкупе с контролем афинян над Сароническим заливом стали тяжелым ударом для прибрежных полисов Пелопоннеса, особенно Коринфа и Сикиона, и усугубили опасность восстания илотов в Лаконии и Мессении. Морское владычество Афин в греческих водах больше никто не оспаривал. Значение флота как наступательной военной силы было доказано.

В течение всех этих лет Афинский союз содержал значительные силы в Египте. Вероятно, в 459 г. Персия отправила в Грецию послом Мегабуза. Он предложил субсидировать вторжение в Аттику, что привело бы к выводу афинских войск из Египта. Однако Спарта отказалась сотрудничать с персами. Тогда Артаксеркс собрал крупную армию и флот, которые вторглись в Египет весной 455 г., разбили объединенные силы египтян и греков и загнали греческую армию на остров Просопитис, расположенный между каналом и двумя рукавами Нила. Греки попали в опасную ситуацию, так как египтяне, кроме самого Инара, заключили с персами сепаратный мир, а все припасы грекам доставлялись по Нилу. Экспедиционные войска с крайним трудом продержались восемнадцать месяцев до лета 454 г., когда персы осушили канал и пошли на штурм. Лишь несколько греков добрались через пустыню до Кирены; 6 тысяч сдались, а остальные были убиты. Не зная об этой катастрофе, эскадра из 50 кораблей во главе с недавно назначенными командирами, которая везла войска на выручку осажденным на Просопитисе, вошла в восточный рукав Нила и была захвачена врасплох персидской армией и финикийской эскадрой. Большая часть флота была уничтожена. Оба поражения, по-видимому, стоили грекам более 100 кораблей. На этом закончилась великая экспедиция Афин и их союзников в Египет.

В это время в Греции афинская армия, усиленная подкреплениями от союзников в Беотии и Фокиде, вошла в Фессалию и потребовала возвращения некоторых сторонников Афин, изгнанных фессалийцами после битвы при Танагре. Фарсал отказался выполнять это требование. Афинской армии досаждала фессалийская кавалерия, и она не смогла взять Фарсал штурмом. Вскоре после ее возвращения Перикл с тысячью морских пехотинцев отправился в Пеги, где набрал команду для 100 трирем и повел их домой. Проходя по Коринфскому заливу, он продемонстрировал, на что способны афинские силы: опустошил земли Сикиона, разбил сикионцев, перевез несколько ахейских отрядов в Акарнанию и разграбил окрестности Эниад. Зимой 454/53 г., когда афинские флоты собрались в Эгейском море, Афины пошли на решительный шаг в своих отношениях с союзниками. Они перевезли огромные средства, накопленные в союзном казначействе на Делосе, в афинский Акрополь, где те оказались под защитой Афины и под контролем Экклесии. Египетская катастрофа заставила Афины перейти к обороне, и они нуждались в средствах, чтобы перехватить инициативу.

Теперь можно дать обзор афинской политики в 461–454 гг. В ее основе лежал тот факт, что ресурсы Афин превосходили ресурсы любого другого греческого государства. Число граждан, составлявшее около 30 тысяч взрослых мужчин во время Персидской войны, возросло до 40 тысяч человек в эти годы процветания, когда государство по-прежнему щедро раздавало права гражданства. Постоянно проживавшие в Афинах иностранцы также служили в войсках, а клерухи несли службу за морем. Основную ударную силу представляли 10–12 тысяч гоплитов, вероятно, около 300 кавалеристов и многочисленные легкие пехотинцы – лучники, пращники и застрельщики. Определив легких пехотинцев в гребцы и морскую пехоту, Афины могли выставить флот почти в 200 трирем. В распоряжении Афин имелись такие силы, потому что население Аттики было свободнорожденным. В большинстве дорийских государств преобладали сервы, а в армии служили граждане – элита и процветающее меньшинство. Поэтому их войска имели меньшую численность, а отношение числа моряков к гоплитам было ниже, чем в Афинах. Коринф, чрезвычайно процветающее торговое государство, выставил только 40 кораблей под Саламином и 5 тысяч гоплитов под Платеей; Сикион выставил соответственно 15 кораблей и 3 тысячи гоплитов, а Спарта – 16 кораблей и 5 тысяч гоплитов-спартиатов. Как морская держава, Афины превосходили пелопоннесские полисы по численности моряков и количеству кораблей; в 460 г. в афинском боевом флоте насчитывалось больше кораблей, чем в соединенном флоте Коринфа, Сикиона и Спарты. Как военная держава, они могли выставить больше граждан-гоплитов, чем любое пелопоннесское государство.

Афины приступили к уничтожению флотов своих соперников. Они нанесли блестящий удар, прежде чем те успели объединиться. Тасос и Эгина капитулировали, а эскадры Коринфа, Сикиона и Спарты к 455 г. серьезно пострадали или погибли. Став полным хозяином в Сароническом и Коринфском заливах, Афины совершали набеги на побережье Пелопоннеса и привлекли на свою сторону Ахею и, вероятно, Трезену. Заключив мир с Персией, они могли бы расколоть Спартанский союз и навязать свою волю всему Пелопоннесу. Но Афины предпочли одновременно предпринять большое наступление на Персию.

В Эгейском море Афины имели в своем распоряжении крупные военно-морские силы. В битве при Ладе одни только ионийцы выставили около 350 трирем. В 460 г. у Афин было множество союзников, помимо ионийцев. Они предпочитали получать с союзников деньги, чтобы содержать собственный флот; но Хиос, Лесбос и Самос в прошлом имели 230 трирем, а другие государства предоставляли много гребцов. В 460–455 гг. эгейский флот Афинского союза был развернут против морских сил Персидской империи, которые в прошлом поставляли Киликия, Кипр, Финикия и Египет. Когда Афины и их союзники приняли приглашение Инара, они уже отправили на Кипр 200 кораблей, а теперь получили в свое распоряжение еще и египетский флот. Поэтому они надеялись уничтожить остаток персидского флота. Афинский союз блестяще преуспел в выполнении своей великой военно-морской программы. К 455 г. его флот контролировал подступы к Египту и дельте Нила. На этом театре военных действий афинская эскадра, вероятно, насчитывала около 40 кораблей, поскольку главный флот Афин был занят уничтожением пелопоннесских военно-морских сил. Однако, пока союзники сохраняли верность, персидский флот едва ли мог представлять серьезную угрозу греческому господству на морях.

Афины предприняли двойное наступление в тот момент, когда обеспечили себе поддержку трех сильных держав – Аргоса, Фессалии и Мегары, а Спарта была ослаблена землетрясением и его последствиями. Тем не менее Афины не пытались вторгнуться на Пелопоннес и навязать решающую битву. Афинские гоплиты отчасти служили на флоте, а отчасти – как гарнизонные войска в Мегариде; Афины, вероятно, не были уверены, что их союзники выставят все свои силы против Спартанского союза. Со своей стороны афиняне усилили оборону, построив Длинные стены в Афинах и Мегаре. Спарта сперва тоже избрала оборонительную тактику. Она могла выставить в поле менее 3 тысяч спартиатов, а в Мессении по-прежнему полыхало восстание. Эгина, последовав ее примеру, предоставила Коринф и Эпидавр их собственной участи, после чего настала и ее очередь. Спартанское наступление 457 г. окончилось ничем. После ухода спартанцев афинские укрепления остались нетронутыми, а Афины продолжали время от времени нападать на Пелопоннес. Их военная политика оказалась успешной, невзирая на то что от союзников в сухопутных боевых действиях было мало толку.

На востоке Афины бросили вызов персидским сухопутным силам, лишь после того как заключили военный союз с Инаром; тогда его армия при поддержке греческого флота и морской пехоты разгромила крупное персидское войско и через пять лет была близка к тому, чтобы полностью освободить Египет. В «Персах», поставленных в 470 г., Эсхил изобразил катастрофы, которые могли привести к падению Персидской империи; затем победа при Эвримедоне и восстание в Египте в 460 г. породили вполне обоснованные надежды на скорое расчленение империи. Эти надежды не сбылись. В итоге египетская армия была разбита, и египтяне заключили сепаратный мир с Персией. Афины, как вождь Афинского союза, не считались с потерями и не стали отводить флот. Как и впоследствии под Сиракузами, такая настойчивость дорого им обошлась.

Начиная войну, Афины рассчитывали не только на свои морские и военные ресурсы. Афинская демократия была орудием политической войны, способным создать сеть связей с другими государствами на основе общих интересов. Сперва это орудие было эффективным. Вероятно, во время союза с Афинами, около 461 г., Аргос перешел от аристократического к демократическому правлению. Аргосское народное собрание и совет (действовавший наравне со старым Советом восьмидесяти), его народный суд, пять географических фил (наряду с четырьмя старыми племенными филами) и институт остракизма были очень похожии на соответствующие афинские институты. Вполне вероятно, что к демократии пришла и Мегара: здесь также практиковался остракизм. В большей части Беотии и, вероятно, в Фокиде и Локриде демократическая власть была установлена не по свободному выбору, а в результате интервенции афинских армий; Фивы также стали демократическим полисом. Когда в 455 г. Толмид действовал в Беотии, эти демократические правительства могли стать для него серьезной помехой.

В 454 г. Афины осознали, что больше не в силах вести двойное наступление; повлияли и серьезные потери, особенно среди гоплитов, которые несли на себе тяжесть войны в Греции и Египте. Положение в материковой Греции ухудшилось: Фессалия проявляла враждебность, Аргос пребывал в спячке, а среди так называемых союзников – Мегары, Беотии и Фокиды – царили беспокойство и подозрительность. К счастью для Афин, Спартанский союз по-прежнему оставался в обороне. Зато обострилась ситуация в Эгейском бассейне; там продолжающаяся война вызывала всеобщее недовольство. Афины держали союзников в ежовых рукавицах, а требования, предъявляемые союзникам, все время возрастали. Союзники понесли особенно тяжелые потери под Драбеском и в Египте, где они составляли основу флота; их войска сражались также против Эгины и под Танагрой. Хотя война на материке представлялась как война между «ионийцами и пелопоннесцами», которым Афины и Спарта отдавали всю добычу, члены Афинского союза ничего не выиграли от уничтожения флотов Эгины, Коринфа, Сикиона и Спарты и от расширения власти Афин на центральную Грецию. Участь Тасоса раскрыла истинную сущность афинских амбиций, и союзники начали понимать, что победоносные Афины могут представлять угрозу для автономии, ради сохранения которой и создавался союз. Катастрофа в Египте повредила престижу Афин, а присутствие мощных и победоносных персидских сил в Юго-Восточном Средиземноморье подвигло некоторых союзников на борьбу за освобожддение. Зимой 454/53 г. многие союзники Афин в восточной Греции восстали, получив помощь от Персии.

3. Руководство Перикла и Афинская империя

В пору побед и экспансии, с 460-го по 455 г., почести военного командования доставались Мирониду, Толмиду, Леократу, Харитимиду и прочим. Перикл не был в числе виднейших командиров, и даже в 455 г. он, вероятно, лишь замещал Толмида. С другой стороны, после гибели Эфиальта он стал вождем-демократом. Перикл отнял у Ареопага еще больше прав. Он надзирал за строительством Длинных стен. Вероятно, в 458 г. он издал знаменитый приказ «стереть с лица земли Эгину, эту занозу Пирея». Демократы по-прежнему находились на подъеме. В 458/57 г. они заручились поддержкой среднего класса, дав возможность представителям класса зевгитов, из которого набирались гоплиты, выставлять свою кандидатуру в архонты. В 457/56 г., когда провалились спартанские интриги олигархов, а демократия установила свою власть в центральной Греции, Перикл добился отмены остракизма, которому подвергся Кимон. Возможно, он рассчитывал на то, что присутствие Кимона в Афинах даст Спарте надежду на мирное урегулирование и что Кимон сдержит афинских экстремистов. Но каким бы ни был его расчет, Перикл был достаточно уверен в прочности своей позиции, чтобы допустить возвращение своего бывшего соперника. Когда произошла катастрофа в Египте и Афинский союз начал терять своих членов, Периклу была поручена важная задача продемонстрировать афинскую мощь на западе и привести основную часть афинского флота к родным берегам. В последующие годы, вероятно, именно ему афинская политика обязана последовательностью и практичностью.

Перикл пользовался преимуществом знатного происхождения, которое позволило ему попасть в высшие сферы афинской политики. Его отец Ксантипп, – возможно, представитель рода Бузигов – командовал афинской эскадрой при Микале и оставил значительное состояние; мать Агариста была дочерью алкмеонида Клисфена, противника тирании и Спарты и защитника народной свободы. Перикл, родившийся около 495 г., возмужал к расцвету Афинского союза, когда великие времена Общегреческого союза и сотрудничества Афин и Спарты уже уходили в небытие. В течение всей своей карьеры он неустанно противостоял Спарте и рассматривал Афинский союз как основу величия самих Афин. Превыше всего он ставил интересы своего полиса и сумел убедить в этом народные массы. Во внутренней политике его приверженность демократии подтверждалась противоборством с Ареопагом, Кимоном и со Спартой. Его не подозревали в стремлении к тирании, как Фемистокла, поскольку всем известные неподкупность и непогрешимость при распределении государственных денег выгодно отличали его от большинства политиков. Он обладал выдающимися талантами: храбрый воин, способный полководец, яркий оратор, у которого четкая дикция сочеталась с блестящей выразительностью и душевной силой, своим влиянием он прежде всего был обязан уверенным решениям и точному учету всех мелочей в военных и дипломатических ситуациях, благодаря чему предвидел будущее развитие Афин. Его суждения основывались на образовании и опыте. Он учился и дружил с ведущими мыслителями той эпохи – Дамоном, Зеноном и Анаксагором, и его разум не затмевали никакие предубеждения и предвзятость, светские или духовные, а опыт порождал в нем уверенность и хладнокровие, которыми он завоевывал себе сторонников. Он был ответственным политиком и человеком: и как полководец, и как государственный деятель всегда в первую очередь думал о безопасности сограждан. Прежде всего он внушал им, что великая судьба уготовила их городу, и многое сделал, чтобы эти ожидания сбылись.

На политической арене Перикл сталкивался с сильной оппозицией – ее возглавлял Кимон, а впоследствии Фукидид, сын Мелесия, который в итоге подвергся остракизму в 443 г. Проблемы внешней и внутренней политики тесно переплетались. Для дальнейших демократических преобразований необходимо было субсидировать низший класс государства. Деньги для этой цели можно было достать, лишь пользуясь лидерством Афин в их союзе; но такая эксплуатация порождала необходимость противостоять Спарте, и тогда она не смогла бы поддержать недовольных союзников. В случае же трансформации демократического режима возникала надежда на возобновление сотрудничества с союзниками и со Спартой, которое в прошлом привело к эвримедонской победе.

Выбор между этими альтернативами произошел в 454–451 гг. Катастрофа 454 г. усилила позиции Кимона. Многое говорило в пользу его политики сотрудничества с союзниками и сближения со Спартой. Благородство при исполнении государственных обязанностей и щедрая помощь членам своего дема способствовали его популярности во всех классах государства. Однако Перикл провел две реформы, еще более укрепившие демократический строй: Ареопаг был лишен судебных полномочий, которые отошли к Гелиее, а для присяжных, которым теперь приходилось рассматривать намного больше дел, было учреждено государственное жалованье. Гелиея была преобразована в несколько судов (dikasteria). Судей выбирали жребием из 6 тысяч граждан, которые избирались на год из добровольцев и служивших в войске, по 600 от каждой филы. Цель выплаты жалованья была двоякая: она давала равную возможность всем гражданам, и богатым и бедным, участвовать в работе суда и одновременно являлась средством субсидировать многих членов низшего класса. В то же время она укрепляла позиции демократических вождей, так как материальные интересы вынуждали судей поддерживать того, кто им платит, то есть демократический режим, что было особенно важно во время войны, когда среди судей преобладали престарелые и бедные. Более того, прецедент был создан, и жалованье стали назначать и за другие услуги, в результате чего все больше и больше граждан становилось материально заинтересовано в сохранении демократии. Между 454-м и 440 гг. число тех, кто так или иначе получал от государства жалованье, выросло примерно до 20 тысяч человек. Возможно, реформа Гелиеи привела к воссозданию в 453/52 г. института тридцати судей, осуществлявших правосудие в каждом деме по очереди. Учреждение государственного жалованья стало одной из причин для принятия важного закона, предложенного Периклом в 451/50 г. В прошлом сын афинского гражданина и иностранки мог получить гражданство. Начиная с 451/50 г. гражданство предоставлялось лишь тем, у кого оба родителя были гражданами Афин. Отныне государство могло контролировать число тех, кто имел право на получение жалованья.

Законы Перикла, учреждавшие государственное жалованье и ограничивавшие гражданство, в последующие времена подверглись суровой критике. Например, Платон считал, что жалованье сделало афинян «ленивыми, трусливыми, болтливыми и жадными», а современные историки утверждают, что закон о гражданстве не позволил Афинам превратиться в крупное государство. Первый довод не имеет отношения ко времени жизни Перикла; второй более основателен. Но два эти закона не следует рассматривать в отрыве от других законов. Они были теснейшим образом связаны с внешней политикой Афин, так как государство могло обеспечить непрерывную выплату жалованья, лишь облагая налогом союзников, а дискриминация по отношению к матерям-неафинянкам наверняка касалась главным образом женщин из союзных государств. Перикл намеревался преобразовать Афинский союз в Афинскую империю. Доходы империи должны были пойти главным образом на две цели: субсидирование афинской демократии и содержание афинских вооруженных сил. Вследствие этого Афины превратились бы в полис не ионийского, а дорийского образца: его граждане составляли бы элиту и жили за счет подчиненных народов, а наиболее способные мужчины освобождались бы от выполнения гражданских обязанностей ради тренировок и военной службы, и в итоге Афины могли бы стать сильнее Спарты. Перикл намеревался превратить Афины в сильное военно-морское государство и тем самым обеспечить надежную власть демократических вождей. Его политика, как и любая политика, обладала присущими ей недостатками; но, если судить по результатам, благодаря ей была создана империя, а Афины поднялись к вершинам могущества, хотя и не сумели сокрушить Спарту и объединить греческий мир.

В 454–451 гг. Перикл, несомненно, предвидел будущие тенденции развития Афин, но в то время его занимали три непосредственные цели: соперничество с Кимоном, борьба со Спартой и замирение восставших союзных государств. Его демократические реформы преследовали первую цель. Спарта и Афины три года не вели боевых действий на суше, после чего заключили пятилетнее перемирие (451–446); одновременно Аргос заключил тридцатилетнее перемирие со Спартой и вышел из союза с Афинами. Эти события отложили решение второй проблемы. В этой области Перикл и Кимон, возможно, сотрудничали, так как Кимон вел мирные переговоры, а в 450 г. стал главнокомандующим на персидском направлении, но внутреннюю афинскую политику все больше и больше забирали в свои руки Перикл и его сторонники. Высвободившиеся афинские силы могли навести порядок в Эгейском море, и это им вскоре удалось. Между 454-м и 449 гг. число союзников, платящих дань, возросло со 135 до 155 или 173 государств, а в 450 г. флот Афин и их союзников смог начать наступление против Персии. Целью Кимона, командовавшего 200 триремами, было восстановление афинской талассократии в Восточном Средиземноморье. Персы после своей победы в 454 г. захватили Кипр и загнали Амиртея, который сменил Инара, в болота дельты; в 450 г. на передовых базах на Кипре и в Киликии находились крупные персидские силы. Кимон одержал победу над персидским флотом, отрядил эскадру из 60 кораблей на помощь Амиртею в дельте и осадил Китион – финикийскую базу на Кипре. Зимой Кимон умер от болезни, а голод вынудил афинян снять осаду, но их войска одержали новые победы над персидской армией и флотом у кипрского Саламина и, вероятно, у побережья Киликии. В конце 449 г. Персия начала мирные переговоры, а греки ушли с Кипра и из Египта. Вполне возможно, что во время переговоров были освобождены оставшиеся в живых из 6 тысяч греков, захваченных в 454 г. в Египте.

Мирный договор, вероятно заключенный в начале 448 г., назвали Каллиевый, по имени Каллия, возглавлявшего представителей от Афин как от гегемона греческих сил. В Сузах ему, возможно, помогали послы из Аргоса, прибывшие туда, чтобы возобновить пакт о дружбе с Артаксерксом. Условия договора, заключенного между Персией, с одной стороны, и Афинами и их союзниками – с другой, известны нам лишь по пересказу основных статей: «Все греческие города в Азии должны получить автономию. Персидские сатрапы не должны оказываться менее чем в трех днях пути от побережья, и ни один персидский военный корабль не должен плавать в водах между Фаселисом и Кианеями. Афины не должны вторгаться в земли Великого царя». По этому договору азиатские греки получали защиту от Персии, а война с Персией прекращалась: это достижение явилось триумфом союза, заключенного Афинами и ионийцами в 477 г., и ознаменовало достижение той цели, ради которой он создавался. Афины обязались не вмешиваться в дела Кипра и Египта, признавая над ними власть Персии; та, в свою очередь, признавала морское владычество Афин и обязалась не нарушать границ их владений, простиравшихся от Фаселиса в Памфилии и Кианей до Босфора; моря были открыты для торговых кораблей обеих стран. Договор явился окончанием войны Греции с Персией и очередным этапом в консолидации Афинской империи.

Превращение Афинского союза в Афинскую империю совершалось постепенно; при этом все больше и больше государств лишалось свободы действий и оказывалось в подчинении у Афин. Некоторые государства уже к 454 г. находились в таком положении: Карист, Наксос, Тасос, Эгина и, возможно, другие остались без оборонительных сооружений и были вынуждены подчиняться приказам из Афин. Вторая группа государств, более многочисленная, сама лишила себя возможности сопротивления, делая денежные взносы в союзную казну вместо предоставления кораблей в союзный флот; они уже были запуганы и на союзных совещаниях обычно голосовали в соответствии с пожеланиями Афин. Третья группа государств, которых становилось все меньше и меньше, сохраняла некоторые гарантии автономии в виде эскадр, входивших в состав союзного флота; они могли противиться воле Афин, хотя, как показал пример Тасоса, их шансы на успех были невелики. События 460–454 гг. свидетельствуют о важном этапе в преобразовании союза в империю. Союзные войска сражались на Эгине и под Танагрой не в интересах союза, а в интересах Афин; и само их участие в боевых действиях доказывало, что союз полностью подчинен афинской политике. В эти годы возросла морская мощь Афин и ослабли союзники. Афины захватили или уничтожили флоты эгинян и пелопоннесцев, а союзники сражались в Египте, и на их долю пришлась большая часть потерь в финальной катастрофе. Как выразился Фукидид, «афиняне больше не участвовали на равных в совместных кампаниях, но с легкостью расправлялись с недовольными».

Зимой 454/53 г. союзная казна перешла из-под защиты Аполлона на Делосе под защиту Афины в Афинах. В первые годы существования Афинского союза такой шаг мог предложить Самос, но в данном случае Афины действовали, вероятно, по собственной воле. Причиной могло быть то, что Делос уязвим для атак финикийского флота, осмелевшего после успехов в Египте, так как вышедшие из союза государства могли стать передовыми базами для его операций. Но реальное значение этого шага было политическим. Отныне Афины узурпировали контроль над союзной казной, и их финансовые ресурсы мгновенно колоссально возросли по сравнению с ресурсами тех немногих государств, которые еще могли считаться автономными. Союзная казна перестала существовать как независимый фонд; она стала департаментом афинского казначейства и, вероятно, в 450/49 г. из нее была изъята сумма в 5 тысяч талантов, впоследствии пошедшая на афинскую строительную программу. Союзное совещание перестало собираться. Указы, касающиеся дел «Афин и их союзников», отныне издавало Афинское государство: получив всю полноту власти, Афины покончили с пустой формальностью – выслушивать мнения бывших союзников.

Спарта несколькими годами бездействия дала Афинам возможность восстановить свою власть во всем Эгейском бассейне. Между 454-м и 449 гг. количество государств, платящих дань, возросло от 135 до 155 или 173. Оно пополнялось двумя способами: некоторых союзников Афины заставляли или уговаривали участвовать в союзе не кораблями, а деньгами, чтобы лишить их средств к сопротивлению, а тех, кто вышел из союза, вернули в него силой. Первых государств было немного – вероятно, они находились только на Эвбее и в Кикладах. К 448 г. корабли предоставляли лишь Хиос, Лесбос и Самос, которые являлись военно-морскими форпостами в восточной части Эгейского моря и поэтому находились на привилегированном положении. Государств второго типа было намного больше; в основном они располагались на юго-востоке Эгейского моря, это были Милет, Эритры и, возможно, Колофон на ионийском побережье. Методы, которыми обеспечивалась их покорность, известны нам по нескольким надписям, восходящим, вероятно, к 453–449 гг.

В Эритрах и Милете афиняне разместили свои гарнизоны. Их присутствие могло быть оправдано в военное время, но они служили также и для политических целей. Афины отправляли в эти полисы и в Колофон комиссаров (episkopoi), или архонтов, которые действовали под защитой военного гарнизона. Их целью было установление марионеточных или, по крайней мере, послушных правительств в соответствии с указом Афинского государства. В Эритрах комиссары и командир гарнизона жребием избрали членов совета на первый год новой эпохи, а в дальнейшем советники, покидавшие свою должность, назначали себе преемников при участии командира гарнизона. Там, а также в Колофоне правление получило название демократического. Советники давали клятву, за нарушение которой полагалась казнь советника и его сыновей, хранить верность эритрейской, афинской и союзных им демократиям, не восставать против демократических Афин и их союзников, никого не изгонять и не возвращать из персидского изгнания без согласия Афин и эритрейской демократии. Формулировка этой клятвы подразумевала тесную связь между демократическими режимами в Эритрах и в Афинах; Афины выступали от своего имени и имени союзников, Эритры подчинялись политической воле Афин в вопросах изгнания и возвращения из ссылки. В Милете совет из пяти афинских комиссаров «сотрудничал» с высшими должностными лицами правительства, которое сперва было олигархическим, но, вероятно, в 447 г. приняло демократическую форму и приносило аналогичную клятву верности.

Гарнизоны, комиссары и правительства, поклявшиеся в верности, видимо, были навязаны всем государствам, вышедшим из союза и возвращенным в него. В отдельных случаях принимались особые меры. Афинские комиссары, сперва назначавшиеся временно, иногда образовывали постоянный орган, совет архонтов, а клятву верности Афинам порой приносил не только совет, но и все граждане полиса. В Милете два семейства и их потомки были объявлены вне закона за тиранию, вероятно, по требованию Афин, а некоторые судебные дела подлежали рассмотрению в афинском суде. В Эритрах любой приговоренный к изгнанию за убийство изгонялся также с территории Афин и их союзников, а любой виновный в сотрудничестве с тиранами подлежал казни вместе с сыновьями. Афины также постановили, чтобы Эритры отправляли послов с дарами на Великий Панафинейский праздник, проводившийся в Афинах раз в четыре года, причем оговаривался минимальный размер даров.

В превращении союза в империю важную роль играли афиняне, поселенные на стратегически важных позициях в Эгейском бассейне.

Например, афиняне в Сигеоне были призваны на службу в 451/50 г., и Афины обещали им защиту от любых врагов в Азии. Афинские поселенцы имелись также на Скиросе, Имбросе, Лемносе и Херсонесе. Между 450-м и 446 гг. Афины впервые основали поселения на территории союзников – на Андросе, Наксосе и, вероятно, в эвбейской Гистиее, а также укрепили поселения на Херсонесе и, может быть, на Лемносе и Имбросе. Эти поселения служили форпостами империи, так как поселенцы поголовно получали статус гоплитов, удерживали своих соседей от восстаний и обеспечивали места стоянок для афинского флота. При основании поселений Афины забирали лучшие земли, делили их на участки (kleroi) и раздавали поселенцам, которые становились клерухами (kleroukhos); число таких поселенцев на Андросе, Наксосе и в Гистиее составляло 250, 500 и, вероятно, 500 человек соответственно; своей собственности при этом лишалось втрое или вчетверо больше людей. Многие из тех, чью землю конфисковали, лишались источников существования; в стране, бедной плодородными землями, им оставалось умереть от голода или эмигрировать. Государство, лишившееся лучших земель, должно было платить дань в соответствии с новой оценкой его уменьшившихся ресурсов. Ни один поступок Афин не вызывал большего недовольства среди их союзников и не подавлял их волю сильнее, чем это насаждение клерухий посреди их территорий.

Между 450–447 гг. Афины объявили обязательным использование афинской серебряной монеты и афинских мер и весов по всей империи. Всю местную серебряную монету следовало изъять из обращения и переплавить; после этого чеканились афинские монеты, а небольшую разницу в обмене должны были оплачивать из своего кармана те, чьи деньги изымались. Монетные дворы союзников были закрыты, на чем выиграл афинский монетный двор. Эти меры способствовали развитию торговли по всему Эгейскому бассейну, не в последней степени между Афинами и их подданными. Но как и другие меры, принятые после 454 г., они открыто ущемляли автономию союзников.

Вдохновителем основания империи был Перикл. Ему был доверен надзор за союзной казной после ее перевода в Афины, и он предложил изъять из нее 5 тысяч талантов в строительный фонд. Он проводил политику насаждения клерухий и возглавлял экспедицию на Херсонес. Вполне вероятно, что внешняя политика государства проводилась почти исключительно по его внушению: было важно не конфликтовать с другими врагами Афин во время опасного процесса создания империи.

На Дальнем Западе Афины, вероятно в 454/53 г., заключили союзы с Галикиями, Леонтинами и Регием. Эти союзы означали успех афинской дипломатии: отныне Афины играли в Сицилии роль потенциального противовеса против морской мощи Сиракуз, что могло отбить у последних охоту помогать Коринфу. Но этот успех был сведен на нет последствиями египетской катастрофы. На Пелопоннесе Афины сохранили плацдармы в Ахее и Трезене и заключили пакт с Гермионой, но лишились своей главной поддержки, когда Аргос в 451 г. заключил тридцатилетний мир со Спартой, тем самым разорвав союз с Афинами. В центральной Греции Афины в 454/53 г. вступили в союз с Фокидой, которая, как враг Спарты, Фив и Фессалии, обещала стать надежным союзником. Афины помогли Фокиде вернуть контроль над Дельфами, и поэтому надеялись воспользоваться религиозным авторитетом Дельфийской амфиктионии при осуществлении своих планов по покорению Беотии и Локриды. Однако Спарта осенью 449 г. расстроила это соглашение. Она объявила Священную войну, лишила Фокиду контроля над Дельфами и даровала крохотному Дельфийскому государству автономию. Таким образом, Спарта предстала в роли защитника религиозной и политической свободы; ее действия не нарушали условий пятилетнего перемирия с Афинами, но в то же время бросали вызов афинским позициям в центральной Греции. Афины приняли вызов летом 447 г., восстановив контроль Фокиды над Дельфами и подтвердив свой союз с Фокидой. Во время этого бесплодного обмена ударами и Спарта, и Афины заявили о своем праве первенства при обращении к оракулу в соответствующих надписях на бронзовой статуе волка, установленной на священной территории.

Вероятно, в 448 г., после спартанской интервенции в Дельфы и афинского контрудара, Перикл предложил начать дипломатическое наступление на Спарту. Во все греческие государства – от Фессалии и Амбракии на севере до Спарты на юге, на все острова Эгейского моря от Лесбоса до Родоса, в города фракийского и геллеспонтийского побережий до самого Византия и на ионийское и дорийское побережья в Азии – следовало разослать двадцать афинских сановников. Они должны были пригласить эти государства на панэллинское совещание в Афинах, на котором предполагалось обсудить меры по восстановлению храмов, сожженных персами, принесению жертв по обетам, данным во время Персидской войны, обеспечению всеобщей свободы мореплавания и установлению мира в Греции.

Момент был выбран удачно в том смысле, что Персия только что признала свободу греческих полисов в Азии, а война между Персией и Грецией закончилась мирным договором. Но время было совсем неподходящее для того, чтобы Афины вставали в позу миротворца. Государства Эгейского бассейна, признавшие гегемонию Афин при создании Афинского союза, теперь рассматривали размещение гарнизонов, насаждение клерухий и установление демократических режимов как акты государственной тирании, а государства материковой Греции после 458 г. не раз страдали от афинской агрессии. Да и сама политика Перикла в последние годы настолько противоречила целям, ради которых рассылались приглашения, что едва ли он ожидал серьезных откликов на них. Разумеется, в его предложении содержались скрытые мотивы. Великие достижения Афин в борьбе с Персией преподносились в духе верного служения афинян греческим богам; это способствовало усилению гордости афинских граждан. Афинская мощь была продемонстрирована всей Греции. Свобода мореплавания, безусловно, зависела только от Афин, а перспективы мира для большинства греческих полисов находились в прямой связи с афинской волей. Если бы некоторые пелопоннесские государства склонились перед силой и претензиями Афин, то последним удалось бы расширить свое влияние и Спарта оказалась бы в изоляции. Но ни один пелопоннесский полис не откликнулся на приглашение. Спартанский союз сохранял единство, приглашения от других государств оставались без ответа.

Осенью 447 г., когда до окончания пятилетнего перемирия со Спартой оставался еще год, Перикл восторжествовал над оппозицией в Афинах и над Персией в Эгейском бассейне. Империя была создана, в стратегических точках установлены форпосты. Он не потерял ни одного из союзников или владений Афин в материковой Греции, а афинских сил вполне хватало для борьбы со Спартанским союзом. Но зимой 447/46 г. положение начало меняться. Орхомен, Херонея и другие города в Беотии были захвачены изгнанниками, выдворенными оттуда Афинами при установлении демократических режимов. В начале 446 г. Толмид с тысячей афинян и войсками афинских союзников захватил Херонею, поместил в городе гарнизон и продал все мужское население в рабство. На обратном пути он подвергся у Коронеи нападению объединенного войска изгнанников из Беотии, Локриды и Эвбеи. Многие афиняне, включая Толмида, были убиты, остальные попали в плен. Тогда Афины пошли на переговоры. Все афиняне были освобождены, а в обмен афинские силы выведены из Беотии. В беотийских городах к власти вернулись олигархи. Сообщение Афин с Фокидой и Локридой оказалось перерезанным. Вскоре после этого против афинской власти восстали все полисы на Эвбее. Перикл, получив командование афинской армией, высадился на острове. Там он узнал, что мегаряне восстали с помощью Коринфа, Сикиона и Эпидавра, перебили афинский гарнизон, за исключением тех, кто нашел убежище в Нисее, и что пелопоннесцы готовы к вторжению в Аттику. Перикл поспешно вернулся, чтобы оборонять Афины, почти со всех сторон окруженные врагами.

Осенью 446 г. армия Спартанского союза под командованием молодого царя Плистоанакса вошла в Мегариду, где к ней, вероятно, присоединились беотийские силы. Затем захватчики оккупировали Элевсинскую равнину и перехитрили афинскую армию; три из десяти ее полков оказались отрезанными в мегарских Пегах, и им пришлось возвращаться в Аттику через Беотию. Захватчики тем временем опустошали Фриасийскую равнину. Но вместо того чтобы вступить в бой с афинской армией или пересечь Эгалейский кряж, откуда можно было угрожать городу, Плистоанакс неожиданно отступил. Перикл немедленно отправился на Эвбею с 5 тысячами гоплитов и 50 кораблями и покорил весь остров. Его успех предотвратил угрозу новых восстаний в Эгейском бассейне и укрепил позицию Афин на переговорах со Спартой, которые афинские представители вели зимой 446/45 г.

Заключенный в середине зимы 446/45 г. тридцатилетний договор положил конец войне. По его условиям Афины покидали Ахею, Трезену и Мегариду, но сохраняли за собой базу в Навпакте. Эгина продолжала оставаться членом Афинского союза и платить дань, но Афины давали ей гарантии автономии. Дельфы, по-видимому, объявлялись независимым государством. Тридцатилетний договор должен был обеспечить мир на тридцать лет. Переговоры вели, с одной стороны, Афины (ее союзники, в том числе и Платея, упоминались в договоре, но не как договаривающиеся стороны), а с другой стороны – Спарта и ее союзники. Таким образом, Афины выступали от лица всего блока, находившегося под их контролем; однако Спарта и все ее союзники действовали как независимые государства; иногда их объединяют под неточным названием «пелопоннесцы», но в их состав входили Мегара и воссозданная Беотийская лига, а также все пелопоннесские государства, кроме Аргоса и Ахеи. Договаривающиеся стороны – Афина и Спарта с ее союзниками – обязались тридцать лет не воевать друг с другом. Любое государство, не названное в договоре как союзник либо Афин, либо Спарты, имело право вступить с союз с кем угодно из них – это положение не касалось только Аргоса, которому запрещалось вступать в союз с какой-либо из сторон, но разрешалось сохранять дружбу с обеими. Государство, вошедшее в союз с Афинами или Спартой после заключения договора, тем самым оказывалось участником пакта о ненападении.

Статьи договора неизвестны нам дословно, но сущность некоторых можно понять из хода последующих событий. Все участники договора пользовались свободой мореплавания в торговых целях, хотя, вероятно, она только провозглашалась, а не оговаривалась конкретно. В случае возникновения споров, касающихся соблюдения договора, Афины, с одной стороны, и Спарта и ее союзники – с другой, соглашались прибегнуть к услугам арбитра. Договаривающиеся стороны принесли религиозные клятвы соблюдать договор, его текст, помимо Афин и Спарты, был высечен в Олимпии и, возможно, в Дельфах и в Истме.

В сущности, греческий мир вернулся к балансу сил между двумя группами государств во главе с Афинами и Спартой, который существовал еще до того, как в 461 г. между ними началась скрытая вражда.

Однако за годы войны произошли колоссальные изменения. Ранее баланс сил охранялся союзом между двумя ведущими государствами (homaikhmia) и их общими интересами в войне с Персией. Теперь он покоился на пакте о ненападении, появившемся в результате сдерживаемой враждебности и неспособности какой-либо из сторон разгромить противника. В отношениях Афин со Спартой, Беотией, Коринфом и Мегарой не наблюдалось никакой доброй воли, не говоря уже про союзников, от имени которых Афины заключали договор, и былая свирепая вражда не могла не отразиться на будущем.

Положение двух ведущих государств радикально изменилось с того периода, когда они состояли в союзе. Афины больше не являлись лидером союзников, добровольно вошедших в коалицию. Теперь Афины возглавляли империю и правили ею силой. Богатство Афин возросло, так же как и размер флота и численность флотского персонала, а боевые потери слабо сказались на военной мощи. Тем не менее способность Афин к экспансии существенно уменьшилась. Политика Афин оттолкнула от них державы центральной Греции и лишила доверия союзников в Эгейском бассейне. Душевный подъем, проявившийся в войне с Персией, был погублен войной с греками, а прославленная афинская демократия оказалась запятнана актами имперской агрессии. В конечном счете сила Афинского союза отныне сводилась к силе одних лишь Афин.

Спарта лишилась значительной части престижа, которым пользовалась после 550 г. как лидер Спартанского союза. Ее союзники – в частности, Эгина, Беотия и морские государства Коринфского залива – были разбиты Афинами или серьезно пострадали от них, а успехи спартанских армий в центральной Греции были незначительны. В 446 г. неспособность Спарты довести до конца вторжение в Аттику разочаровала ее союзников. Царь Плистоанакс был оштрафован, а его советник Клеандрид заочно приговорен к смерти по обвинению в том, что они были подкуплены Афинами. Тот факт, что в дальнейшем Спарта предпочла вести мирные переговоры, а не готовить очередное вторжение, можно интерпретировать по-разному. Возможно, ей не хватало уверенности в силах своих спартанских войск, жестоко потрепанных землетрясением и восстанием илотов, или же она не надеялась штурмом взять афинские стены. Не исключено, что разрушение Афин было не в интересах Спарты, так как давление афинской военно-морской мощи скрепляло Спартанский союз, а афинские гоплиты являлись противовесом любой амбициозной сухопутной державе в центральной Греции. Тем не менее договор в значительной степени восстановил спартанскую репутацию. Каждое государство в материковой Греции, на Закинфе и Кефаллении получило возможность определить свое отношение к двум великим державам. Некоторые остались нейтральными, некоторые тогда же или позже присоединились к Спарте, но союз с Афинами предпочли сохранять только Платея и Навпакт. В конечном счете силы Спартанского союза были силами не одной Спарты, а соединенными силами многих государств, сплотившихся для противоборства афинской агрессии. Несмотря на свои недостатки как военного лидера, Спарте не приходилось навязывать свое лидерство силой. В политике она покровительствовала олигархиям, но не навязывала олигархического режима своим союзникам с помощью гарнизонов и политических комиссаров. В мире, выше всего ценившем независимость, сопротивление Спарты Афинам наделяло ее сильным нравственным авторитетом.

Глава 2

Пятнадцатилетний мир

1. Укрепление империи

Фукидид задним числом описывал период 445–431 гг. как эпоху укрепления позиций Афин и Спарты и их подготовки к войне. Однако в 445 г. никто не мог сказать наверняка, что дело идет к войне. Если бы условия тридцатилетнего договора соблюдались, то пакт о ненападении мог стать основой для прочного мира. Условия договора были вполне реальными, а его статьи получили широкую огласку. Государство, которое, по общему мнению, могло бы нарушить баланс силы – Аргос, – было целенаправленно выведено из игры не только тридцатилетним договором, но и тридцатилетним перемирием между Аргосом и Спартой. В Эгейском море у Афин были развязаны руки; они могли обращаться с союзниками как пожелают – либерально или тиранически, – и лишь Эгина защищалась договором. На материке же Афины не могли привлечь на свою сторону ни одного члена Спартанского союза, не нарушая договор, а нейтральных государств, которые могли войти с Афинами в союз, было немного. На западе единственной афинской базой был Навпакт, и в том районе все позиции, стратегически важные в торговом и военно-морском отношении, занимали колонии Коринфа. Однако Афины и их союзники по условиям договора получили свободу действий в западных морях. Точно таким же образом защищались интересы пелопоннесцев. Спартанский союз был огражден от афинской интервенции, а Спарта имела право привлекать в свою коалицию любое нейтральное государство. Заморская торговля пелопоннесских государств охранялась не только на западе, но и в Эгейском море, так что Коринф, например, мог торговать с Потидеей, Мегара – с Византием, а Эгина могла восстановить свое положение как главный рынок для пелопоннесцев. И наконец, пелопоннесцы вполне могли восполнить потери во флоте, понесенные во время войны, и создать на западе талассократию, которая служила бы противовесом афинской талассократии на востоке.

Около четырнадцати лет условия тридцатилетнего договора тщательно соблюдались обеими сторонами. Афины не стали вмешиваться, когда Беотия, Локрида и Фокида присоединились к Спартанскому союзу, вероятно вскоре после заключения договора. Пелопоннесцы, в свою очередь, не вмешивались на востоке, когда Самос и Византий восстали против Афин, и на западе, когда Акарнания в войне с Амбракией получила помощь от Афин и вступила с ними в союз. Годы мира способствовали усилению и процветанию обеих сторон. Спарта оправилась от последствий землетрясения и илотского восстания. Коринф, пока его колонии хранили ему верность, и прочие морские государства Спартанского союза смогли собрать объединенный флот примерно в 300 трирем, не считая сиракузского флота, и проводить операции на западе. Афины установили более жесткий контроль над своей империей и приобрели новых союзников на Черном море. Афинские финансы, людские ресурсы и силы флота постоянно прирастали, так же как и доступные ресурсы империи. В 435 г. потенциальная военная мощь Афин, с одной стороны, и пелопоннесцев – с другой, превышала их совместную мощь в дни, когда они были союзниками, вплоть до 461 г. Но сам по себе этот факт не повышал вероятность войны между ними. Баланс сил, служивший реалистичной основой для мира, сохранялся, и расстроить его могла лишь целенаправленная политика одной или обеих сторон.

Хотя Афины многое приобрели за годы войны, события последнего года и условия договора уничтожили надежду афинян на создание сухопутной империи в центральной Греции и расширение сферы афинского влияния на запад. Политикой Кимона, продолжателем которой после его смерти объявил себя его родственник Фукидид, сын Мелесия, воспользовалась оппозиция Перикла, являвшаяся заметной силой. В то время как Перикл апеллировал к имперским амбициям и материальной заинтересованности афинского народа, насаждая клерухии и пользуясь союзными фондами для восстановления афинских храмов, Фукидид выступал за политику мира со Спартой и восстановление дружеских отношений с союзниками. Он взывал к совести афинского народа, осуждал перевод союзной казны в Афины и использование союзных денег на то, чтобы украсить Афины «драгоценными камнями, статуями и храмами, стоящими тысячу талантов, как гулящую девку», осуждал и мир с Персией, считая, что Афины, заключив его, потеряли право на лидерство и лишились оправдания для перевода казны с Делоса. В народном собрании он организовал своих сторонников – в основном людей знатных и заметных в обществе – так, чтобы они держались вместе и заявляли о поддержке его политики. Его личная репутация была очень высока, и он пользовался уважением за свой искренний патриотизм. На его призывы, обращенные к совести, никто не мог ничего возразить. Перикл отвечал практическими мерами, благодаря которым доходы империи оказывались доступными большинству граждан, – в их число входили великая строительная программа, все более роскошные государственные праздники, жалованье, которое команды 60 трирем получали восемь месяцев в году, и насаждение клерухий и колоний. Чтобы успокоить совесть афинян, Перикл утверждал, что раз союзники платят за безопасность, которую обеспечивают им Афины, то деньги, заплаченные союзниками, должны принадлежать Афинам – довод, который низводил этику межгосударственных отношений до уровня практичного материализма. В 443 г. раскол в рядах государственных советников был разрешен с помощью остракизма, которому подвергся Фукидид. Его сторонники оказались разобщены, и теперь уже никто не оспаривал верховенство Перикла.

Внешняя политика Перикла была направлена на консолидацию и расширение империи и на противостояние со Спартой. В 445 г. он осуществил замирение Эвбеи. Особенно сурово он обошелся с Гистиеей, вероятно, потому, что тамошние жители изгнали клерухов и убили команду афинского корабля. Все население города было выселено, а на его месте создана колония численностью в тысячу поселенцев. Выселены были также гиппоботы, класс богатых собственников в Халкиде, а их земли – плодороднейшие на Эвбее – конфискованы Афинами и разделены на 2 тысячи участков. Некоторые из них стали государственными и были посвящены Афине, а другие отданы в аренду, вероятно, неафинянам, которые выплачивали Афинам арендную плату и налоги. Мужчины и мальчики из Халкиды, Эретрии и, вероятно, других городов были взяты в заложники и содержались несколько лет в Афинах. В Халкиде и Эретрии каждый взрослый гражданин должен был принести клятву верности афинской демократии под страхом лишения прав и потери собственности. Афинский же народ обещал Халкиде, если она будет выполнять приказы Афин, обращаться с ней по условиям мирного времени и в соответствии с законами, за исключением того, что любой халкидянин, приговоренный в Халкиде к смерти, ссылке или лишению прав, имел право апелляции к афинскому суду. Кроме того, полководцы приняли меры по предотвращению восстаний. «Перикл и Афины растянули Эвбею на дыбе» в буквальном смысле слова.

Во Фракии Афины наладили дружественные отношения с Тереем, основателем сильного царства одрисиан, и около 445 г. создали клерухию в Брее, которую были обязаны защищать соседние члены империи. На фракийском побережье примерно в то же время Перикл основал совместное поселение тысячи афинян и коренных бисальтов. На юге Афины дружили с Псамметихом, самопровозглашенным египетским фараоном, восставшим против Персии: в 445/44 г. он щедро одарил Афины зерном. Вскоре после заключения тридцатилетнего договора уцелевшие жители южноитальянского Сибариса обратились к Афинам и Спарте с просьбой помочь в восстановлении их города. Спарта отказалась, а Афины откликнулись на просьбу и отправили туда добровольцев из Афин и с Пелопоннеса. Вскоре они изгнали прежних жиителей города и около 443 г. основали новый город Фурии. В нем поселились добровольцы, набранные Афинами по всей Греции. Население Фурий делилось на десять фил, из которых три происходили из Аркадии, Элиды и Ахеи, три из восточных областей центральной Греции, а четыре из ионийских народов Эгейского бассейна, включая афинян, из среды которых вышли основатели колонии – Лампон и Ксенокрит. Вскоре Фурии стали процветающим полисом; они выдержали нападение Тарента, а в 433 г. совместно с Тарентом основали колонию в Гераклее. Тем временем между горожанами разразилась гражданская война, во время которой афиняне лишились лидерства в колонии, а ее основателем был провозглашен Аполлон Дельфийский. Это великое предприятие было затеяно Периклом и продемонстрировало способность Афин возглавить греческие государства в совместном предприятии, которому отказала в поддержке Спарта. Афины обеспечили поселенцев морским конвоем и финансовыми средствами. Лидерство в предприятии сперва принадлежало афинянам, государственное устройство в городе создавалось как демократическое, а защитницей колонии считалась Афина. Аттической культурой вдохновлялись греческие мыслители, планировавшие создание образцовой колонии, – Лампон Афинский, знаменитый толкователь божественного права, Гипподам Милетский, градостроитель, Протагор Абдерский, создатель гражданского кодекса, и Геродот Галикарнасский, который в своей «Истории» впоследствии превозносил панэллинский дух афинян во время Персидской войны. Последующие события в Фуриях показали, что афинское руководство было неприемлемым, отчасти потому, что греки были расколоты на враждующие лагеря, но главным образом из-за того, что поведение Афин в Эгейском бассейне не давало оснований верить их панэллинским лозунгам.

К концу 441 г. сеть афинского влияния растянулась уже широко. Союзниками Афин были Регий и Леонтины, колония в Фуриях процветала, Эвбея наказана, на фракийском побережье основаны поселения. Афины находились в мире с пелопоннесцами, а сотрудничество с ними при основании Фурий благоприятно отразилось на репутации Афин. На востоке соблюдался мир с персами, хотя дружеские отношения Афин с Псамметихом, возможно, вызывали подозрение у царя царей. Зимой 441/40 г. между Самосом и Милетом разразилась война за обладание Приеной, которая находилась между Милетом и самосскими владениями на материке. Милетцы, потерпев поражение, пожаловались на Самос в Афинах, при этом получив поддержку от некоторых самосских граждан, желавших свергнуть тамошний режим.

Реакция Афин явилась для членов Афинского союза моментом истины. По условиям первоначального договора 478/77 г. союзники Афин были автономными; поэтому они сохраняли право воевать друг с другом, а Афины не имели права вмешиваться как гегемон. Самос справедливо ссылался на свои права по договору; ведь он всегда предоставлял корабли и поддерживал Афины. Милет имел подчиненный статус, так как его заставили принести клятву верности и установить демократический режим, но в данном случае он, по крайней мере, номинально числился автономным. Однако Афины не выказали ни малейшего уважения к договору 478/77 г. Они заставили Самос прекратить военные действия и согласиться с афинским арбитражем. Самос столкнулся с тем, что ему отказывали в автономии и навязывали арбитра, которого ни в коем случае нельзя было считать беспристрастным. Проявив большое мужество, самосцы отказались повиноваться. Афины, несомненно, предвидели этот отказ. Весной 440 г. Перикл спокойно наблюдал за бунтом на Самосе, поскольку Афины были в мире с Персией и с пелопоннесцами, и он без проблем провел свое предложение объявить войну Самосу и отплыл с 40 кораблями. Он застал островитян врасплох, оставил на Самосе афинских комиссаров и гарнизон, установил демократический режим, наложил штраф в 80 талантов, взял 100 заложнников – мужчин и мальчиков знатного происхождения – и поместил их на Лемносе. Затем он вернулся домой, продемонстрировав, что ожидает государство, которое будет настаивать на своих правах автономного союзника Афин.

Однако самосцы не испугались. Некоторые из их вождей бежали на материк. Там они заручились поддержкой персидского сатрапа Писсутна и набрали отряд из 700 наемников. Вернувшись ночью на Самос, они свергли демократию, освободили заложников на Лемносе и приготовились к нападению на Милет. Пленников-афинян они передали Писсутну. Одновременно восстал и Византий, захватив контроль над Босфором. Если бы другие государства последовали их примеру, а Персия поддержала действия Писсутна, то создалась бы реальная опасность потери восточной части империи. Перикл немедленно вывел в море 60 кораблей. 16 из них он отрядил нести стражу у карийского побережья на случай приближения финикийского флота, а также для того, чтобы отозвать хиосский и лесбосский флоты, пока до них не добрались самосцы; с остальными он направился к острову Трагия, где перехватил и разгромил 50 самосских боевых кораблей и 20 транспортов, возвращавшихся из Милета. Его решительные действия предотвратили расползание восстания. Когда из Афин пришли еще 40 кораблей и 25 с Лесбоса и Хиоса, Перикл высадился на острове, разбил врага и осадил город. Во время отсутствия 60 кораблей, с которыми Перикл отплыл на юг, получив донесение о приближении финикийского флота, откликнувшегося на призыв с Самоса, самосцы сделали вылазку и разбили осаждавших. Две недели они были полными хозяевами в своих водах. Затем вернулся Перикл. Когда он получил дополнительные 60 кораблей из Афин и 30 с Хиоса и Лесбоса, самосцы потерпели поражение на море, и город был снова осажден. На девятый месяц осады, продолжавшейся приблизительно с августа 440-го по май 439 г., самосцы приняли условия, предложенные афинянами: срыть стены, выдать заложников, сдать флот и возместить военные издержки в сумме 1276 талантов. Затем капитулировал и Византий, вернувшись к статусу союзника, платящего дань.

Самосская война произвела глубокое впечатление на греческие государства. Они поняли еще яснее, чем когда-либо раньше, что Афинская империя, безусловно, является тиранией и что Афины пойдут на крупный риск (возможно, в данный момент даже более крупный, чем рассчитывал Перикл), чтобы удовлетворить свою жажду власти. Так называемые союзники Афин увидели, что участь Самоса решила и их судьбу, поскольку вся морская мощь Самоса и поддержка Писсутна оказались бессильны против афинского флота. Там, где не преуспел Самос, ни одно другое государство не имело никаких шансов. Афиняне тоже были потрясены войной. Храбрость самосцев на море и в осаде в сочетании с возможностью персидского вторжения представляли очень серьезную угрозу морской власти Афин. Страхи афинян выразились в акте жестокости – клеймении пленных самосцев знаком Самосского государства, за что самосцы отплатили тем же самым. Афины победили потому, что содержали эскадру из 60 кораблей в постоянной готовности, и Перикл молниеносно воспользовался ею. Прежде чем персы, если они намеревались вмешаться, или пелопоннесцы успели принять какое-либо решение или собрать флот, самосцы были разбиты, а их опасный прорыв ликвидирован. Но, тем не менее, Афинам потребовалось около 200 кораблей, включая хиосские и лесбосские, девять месяцев и новые осадные орудия, чтобы покорить Самос. Во время осады пелопоннесские государства могли выступить против Афин на суше или на море. И они действительно обсуждали, как им поступить, на сессии Пелопоннесского совещания. Мнения его участников разделились, и большинство вслед за Коринфом решило ничего не предпринимать.

В 440 г. Перикл видел опасность одновременной атаки на Афины Самоса, Византия, Персии и Спартанского союза. То, что эта опасность миновала, произошло отчасти благодаря сдерживающей силе договоров с Персией и пелопоннесцами, а отчасти благодаря его собственной готовности и военному руководству. Но никто не гарантировал соблюдение договоров в дальнейшем. Перикл имел больше оснований опасаться не Персии, а Спарты и ее союза. В следующие несколько лет он усилил контроль за империей, повысил боеготовность Афин и попытался склонить баланс сил на сторону Афин, расширив систему афинских союзов. В своей политике он пользовался полной поддержкой афинян. Ему доверили «дань с городов и право пленять города и отпускать на волю, право строить стены и сносить стены, договоры и власть, а также мир и процветание». Его избирали произносить погребальные речи, и он говорил – вероятно, о тех, кто пал на Самосе, в Византии и на Херсонесе, – что юность Афин ушла так же, как уходит каждый год весна. Перикл и его народ владели инициативой и решительно пользовались ею.

В 439 г. был заключен договор с Самосом; самосцы принесли Афинам клятву верности и начали выплачивать огромную сумму в 1276 талантов. В 437 г. или чуть позже Перикл привел прекрасно оснащенный флот в Черное море. Там он защитил интересы греческих государств, вероятно, завладел Нимфеем, где имелась хорошая гавань, и заключил торговый союз со Спартоком, основателем сильной династии в Крыму, которая контролировала вывоз пшеницы с материка. В Синопе на южном берегу моря он оставил 13 кораблей, чтобы помочь гражданам города изгнать тирана; позже он внес проект указа о том, чтобы заселить земли тирана 600 афинскими добровольцами. Другое поселение было основано в Амисе, переименованном в Пирей, между Синопом и Трапезунтом. Позже, в 435/34 г., афинские колонисты заняли Астак, мегарянскую колонию в Пропонтиде, которую ослабили нападения коренных племен. Эта экспансия афинской морской мощи приносила прибыль Афинам и государствам в составе ее империи и усилила греческие колонии на берегах Черного моря. В Синопе и Амисе Афины, возможно, нарушили номинальный сюзеренитет Персии, но воды Черного моря по Каллиеву договору были открыты для обеих сторон. Артаксеркс оставил афинские действия без внимания.

В 436 г. Афины разбили эдонян в Эннеа-Годой и основали важную колонию Амфиполь на холме, омываемом с трех сторон рекой Стримон. Основатель колонии Гагнон укрепил город, построив стену со стороны суши, а затем через реку был сооружен мост. Амфиполь быстро стал процветающим и крупным городом. Он господствовал над дорогой из Македонии во Фракию и контролировал экспорт корабельного леса, полезных ископаемых и зерна из окрестных земель. Афинское население составляло меньшинство в городе, но верховенство Афин обеспечивалось флотом, который пользовался базой в Эйоне, ниже по реке. Благодаря этому шагу Афины значительно упрочили контроль над северной частью Эгейского моря. Но в то же время они встревожили своего союзника Пердикку, царя Македонии, и Потидею, коринфскую колонию, которая доныне была самым сильным греческим городом на северо-западе Эгейского бассейна.

2. Конфликты между Афинами и спартанскими союзниками

Где-то между 439-м и 436 гг. Афины отправили морскую экспедицию в западные воды. Поводом для ее отплытия стала просьба Акарнании и Амфилохии о содействии в освобождении амфилохийского Аргоса от каких-то амбракийцев, приглашенных амфилохийцами и завладевших городом. Эскадра под командованием Формиона вошла в Амбракийский залив. Город был взят штурмом, заселен амфилохийцами и акарнянами, а захваченных амбракийцев обратили в рабство. Афины и Акарнания заключили союз. Поскольку Амбракия, Амфилохия и Акарнания не были союзниками Спарты, действия Афин не нарушали условий тридцатилетнего мира. В то же время Амбракия была колонией Коринфа, и любые действия афинского флота на западе, несомненно, возбуждали подозрение в Коринфе. Однако в данном случае флоты Коринфа и его колоний сохраняли полный контроль над Ионическим морем. Но в 435 г. возникла совершенно новая ситуация, когда произошел конфликт Коринфа с его могущественной колонией Керкирой.

Причиной ссоры между Коринфом и Керкирой послужила гражданская война в их совместной колонии Эпидамне, которая лежала на побережье Иллирии к северу от Керкиры. Демократы, контролировавшие город, но едва сдерживавшие натиск олигархов, тщетно взывали о помощи к Керкире, однако их услышали коринфяне, которые послали по суше отряд поселенцев под эскортом войск из Коринфа и его колоний Левкаса и Амбракии. Тогда Керкира встала на сторону олигархов и осадила Эпидамн. В этот момент Коринф сделал шаг, который вовлек в конфликт другие стороны: он предложил в Эпидамне место любым добровольцам и обратился к другим государствам с просьбой обеспечить охрану добровольцев. Корабли, войска или деньги обещали не только Левкас и Амбракия, но также Мегара, Фивы, Эпидавр, Гермиона, Трезена, Флий, Элида и Пала в Кефаллении – государства, заинтересованные не сколько в охране добровольцев, сколько в установлении контроля над Ионическим морем. Пока Коринф вел подготовку, Керкира обратилась за советом к Спарте и Сикиону. Те пожелали предотвратить конфликт и поэтому поддержали Керкиру, предложившую Коринфу уладить спор путем арбитража. Коринф отказался. Летом 435 г. флот из 75 коринфских и союзных кораблей напал на флот Керкиры из 80 кораблей и потерпел полное поражение. В тот же самый день капитулировал Эпидамн. Весь флот Керкиры, насчитывавший 120 трирем, в своих рейдах доходил на юге до самой Элиды. На Керкире пленные коринфяне содержались в кандалах; всех прочих пленников, взятых во время морского боя, казнили, а поселенцев, отправленных Коринфом в Эпидамн, продали в рабство. Керкира оказалась в состоянии войны с рядом пелопоннесских государств.

В течение двух лет Коринф строил огромный флот. В 435 г. он отрядил в союзный флот 30 кораблей, из которых 15 погибло в бою, а к августу 433 г. владел 90 кораблями, гребцы для которых были наняты в государствах Пелопоннеса и Эгейского моря. Тем временем Керкира оказалась в изоляции. Спарта и Сикион не желали участвовать в конфликте, а их интересы были на стороне пелопоннесцев. В 433 г., вероятно в июне, Керкира отправила послов в Афины с предложением о союзе, а Коринф также отправил послов, чтобы убедить Афины не заключать этот союз. С точки зрения условий тридцатилетнего договора Афины имели право заключить оборонительный, но не наступательный союз с Керкирой, так как та не была союзником Спарты, а оборонительный союз Афин и Керкиры не нарушал бы пакта о ненападении между Афинами и Коринфом, членом Спартанского союза. С другой стороны, Афины не имели никаких обязательств по отношению к Керкире и не имели на западе интересов, непосредственно нуждавшихся в защите (поскольку Акарнания и Навпакт никак не участвовали в конфликте). Если бы Афины желали соблюдать тридцатилетний договор, им следовало бы не откликаться на просьбу Керкиры. Эти и другие соображеения были высказаны послами Керкиры и Коринфа. Народное собрание обсуждало вопрос два дня. На первый день оно склонялось к отказу. Но на второй день, послушавшись совета Перикла, народ проголосовал за оборонительный союз с Керкирой.

Этот союз открывал перед Афинами две возможности. В случае полного выполнения условий договора к керкирским 120 кораблям присоединился бы крупный афинский флот и Коринфу с его пелопоннесскими союзниками пришлось бы либо нападать на Керкиру в неблагоприятных условиях, либо изыскивать другие способы сразиться с Афинами. В подобной ситуации они бы с большой вероятностью получили поддержку Спарты как лидера Спартанского союза, поскольку баланс морских сил между Афинами и Пелопоннесом, составлявший реальную основу тридцатилетнего договора, был бы нарушен. С другой стороны, если бы Афины оказали номинальную помощь, наблюдая, как флоты Керкиры и Коринфа уничтожают друг друга, баланс морских сил склонился бы в пользу Афин, но Спарта как вождь Спартанского союза не заподозрила бы непосредственную угрозу своей безопасности. Перикл решил отправить на Керкиру 10 кораблей – не более чем символ афинской мощи. Капитанам приказали вступать в бой лишь в том случае, если коринфяне приготовятся высаживаться на Керкире или на землях, принадлежащих ей.

В августе или сентябре 443 г. флот из 90 коринфских и 60 кораблей союзников – Мегары, Элиды, Левкаса, Амбракии и Анактория – около Сиботы вступил в сражение с керкирским флотом из 110 кораблей и 70 из них вывел из строя. Во время боя афиняне и коринфяне не сражались друг с другом, но когда разгром керкирян завершился и высадка коринфян на Керкире стала неизбежной, они приготовились к бою. Однако коринфяне отступили, чтобы добить тонущих керкирян и подобрать своих моряков. Уже поздно вечером они вернулись в боевом порядке и готовы были сразиться с оставшимися керкирскими кораблями и их афинскими союзниками, но увидели подходившие с юга корабли, в которых опознали подкрепление из Афин. Коринфяне отступили. Ночью 20 афинских кораблей, посланных вдогонку первоначальной эскадре, присоединились к своим соотечественникам. На следующее утро афиняне и керкиряне вызвали противника на бой, но коринфяне теперь были более озабочены отступлением. Последовали переговоры, во время которых коринфяне обвинили афинян в агрессии, а афиняне ссылались на оборонительный союз с Керкирой; коринфяне, сказали они, могут спокойно плавать где угодно, лишь бы не нападали на союзника Афин. Коринфяне в отчаянии отступили. Воды, которыми они когда-то владели, были усеяны обломками 100 трирем и трупами нескольких тысяч моряков – итог величайшей морской битвы греков с греками и колонии со своим основателем. Благодаря сочетанию дальновидности и счастливых случайностей политика Перикла привела к блестящему успеху. Афинский флот не пострадал. В случае войны Афинам не пришлось бы опасаться соперников на западе. Помимо этого, они получили на Керкире укрепленную базу для операций против Пелопоннеса и стоянку на пути в Италию и Сицилию.

Триумф Перикла был достигнут за счет риска всеобщей войны. Керкира просила о союзе, Афины даровали его, предвидя такую возможность. Керкира заявляла, что ее флот и базы могут быть полезны против пелопоннесцев; Перикл, вероятно на второй день бурных дебатов, заявил, что видит тучи войны, наползающие с Пелопоннеса, и убедил афинян в неизбежности войны. Настроения пелопоннесцев были иными. Коринф считал, что, если участники тридцатилетнего договора не будут вторгаться во взаимные сферы влияния, опасность войны невелика. Даже после битвы, когда Афины отвели свой флот с Керкиры, Коринф и его союзники продолжали бездействовать. Спарта использовала все влияние, чтобы остановить войну между Керкирой и Коринфом. Она не предприняла никаких действий против Афин и в первые месяцы после битвы также бездействовала. Пелопоннесцы продолжали придерживаться духа и буквы тридцатилетнего договора.

За год, прошедший после битвы при Сиботе, Афины издали два указа, обострившие ситуацию. Инициатива принадлежала Афинам, и момент был выбран ими сознательно. Первый так называемый «мегарский указ», предложенный Периклом и принятый летом 432 г., ужесточал экономические санкции против Мегары, союзника Коринфа в Керкирской войне. Вероятно, в конце 433 г. мегарская торговля уже столкнулась с дискриминационными мерами, но теперь мегарских купцов изгоняли из всех афинских портов и рынков и из Афинской империи. Второй указ представлял собой ультиматум Потидее, колонии Коринфа, высшие должностные лица которой, по давней традиции, ежегодно назначались полисом-основателем. Потидее было приказано зимой 433/ 32 г. срыть укрепления с приморской стороны, выдать Афинам заложников, изгнать коринфских чиновников и не принимать их в будущем. Потидейцы отправили в Афины послов, прося пересмотреть вопрос; начались продолжительные дискуссии. С приближением лета Афины отдали тайный приказ Архестрату, командиру морских сил, направлявшихся в Македонию, захватить в Потидее заложников и разрушить южные оборонительные сооружения города. Тем временем потидейцы, подозревая о намерениях афинян, отправили послов на Пелопоннес, и там с помощью коринфских послов они добились от Герусии и эфоров тайного обещания, что в случае нападения Афин на Потидею спартанцы вторгнутся в Аттику.

Во время этих переговоров в соседних с Потидеей областях материка ситуация стремительно изменялась. Пердикка, царь Македонии, обиделся на афинян за то, что они поддерживали двух претендентов на престол – Филиппа и Дердаса. Пердикка затеял интригу с дальним прицелом: он призывал Спарту обрушить на Афины всю мощь Спартанского союза, Коринф – поднять Потидею на восстание, а народы Халкидики и Боттиеи – присоединиться к восставшим потидейцам. Летом 432 г., войдя в залив Термаикос, Архестрат узнал о восстании потидейцев, боттиейцев и халкидян, причем последние оставили свои приморские города и поселились в Олинфе, поблизости от Потидеи. Архестрат, имевший под своим началом лишь 30 кораблей и тысячу гоплитов, совместно с Филиппом и Дердасом и при помощи второго афинского отряда вынудил Пердикку заключить союз с Афинами. Тем временем в Потидею прибыли 2 тысячи «добровольцев» – отчасти коринфяне, а отчасти пелопоннесские наемники. Их командир Аристей заключил с боттиейскими и халкидянскими государствами секретный союз в пользу Коринфа. После этого он был назначен руководить обороной Потидеи и Олинфа. В конце сентября 432 г. его войско на перешейке между двумя этими городами было разбито афинянами, которые осадили Потидею с севера. Позже она была обнесена стеной с юга и блокирована с моря.

3. Переговоры, приведшие к войне

Как только коринфяне узнали о поражении под Потидееей, они и их союзники предприняли в Спарте демарш, обвиняя афинян в агрессии и, следовательно, в нарушении тридцатилетнего договора. Эгиняне также втайне прислали послов с жалобой на то, что афиняне не уважают автономию, гарантированную Эгине по договору. Тогда спартанские власти пригласили все государства – и союзные, и несоюзные – огласить свои жалобы на поведение Афин. Представители Коринфа, Мегары и других государств выступили перед спартанским народным собранием, обвиняя Афины в агрессии и надеясь на помощь Спарты. К народному собранию обратились также афинские послы, которые прибыли в Спарту по другим делам, но получили от спартанских властей разрешение ответить на обвинения; они говорили об афинской силе и стойкости и призывали Спарту не нарушать условий договора, объявляя войну, а любые спорные вопросы решать арбитражем. После этого представители и послы удалились, и народное собрание приступило к обсуждению, причем громче всех раздавались голоса умудренного опытом царя Архидама и энергичного эфора Сфенелаида. Первый призывал народ обратиться к арбитражу и одновременно срочно готовиться к возможной войне, которая наверняка затянется на много лет. Второй указывал, что Афины, безусловно, совершили акт агрессии и нарушили условия договора и боги будут на стороне Спарты, уважающей свои обязательства по отношению к союзникам и напавшей на агрессора. Затем Сфенелаид поставил вопрос на голосование, причем вместо обычной процедуры, когда народ выкрикивал «да» или «нет», был применен принцип разделения дома. Подавляющее большинство спартиатов проголосовали за то, что условия договора были нарушены и Афины виновны в агрессии. Об итогах голосования сообщили представителям; информировали их и о том, что Спарта собирается созвать совещание Спартанского союза. Однако первым делом Спарта обратилась за советом в Дельфы. Ответ гласил, что энергичное ведение войны принесет победу и что бог примет сторону Спарты независимо от того, будут его об этом просить или нет.

Хотя спартанцы не голосовали за объявление войны, они всегда были готовы к войне, разумеется, при условии, что Спартанский союз будет согласен. К такому решению привел ряд весьма деликатных шагов. Когда послы Потидеи обратились за помощью, Герусия и эфоры, посовещавшись, решили начать войну с Афинами на том основании, что афинскую агрессию необходимо остановить. Но они не имели права решать единолично, необходимо было согласие спартанского народа и Спартанского союза. Поэтому Герусия и эфоры позволили Коринфу и другим государствам высказывать свои претензии, в результате чего спартанский народ подавляющим большинством добровольно проголосовал за войну. Основным мотивом, который двигал Герусией, а позже народным собранием, был страх перед растущей мощью Афин, что выражалось не только в накоплении оружия, но и в поддержке Керкиры, дискриминации Мегары и ультиматуме Потидее. Этими действиями Афины нарушили баланс морских сил и угрожали целостности Спартанского союза, от которой зависела сила Спарты во внешней политике. То, что Афины сознательно шли на это, было ясно из их политики за последние тридцать лет. Кроме того, на спартанцев подействовали и другие мотивы, затронутые Сфенелаидом, – гордость, враждебность, возмущение, чувство справедливости и обязательства по отношению к союзникам, – но сильнее всего был страх перед полным поражением, если не начать войну сейчас.

В октябре или ноябре 432 г. состоялось совещание Спартанского союза. Сильнее всего неистовствовали делегаты от Коринфа, заранее заручившиеся поддержкой других полисов. Они утверждали, что своими агрессивными действиями Афины надеются разбить пелопоннесские государства по очереди и всех их подчинить себе; поэтому следует сообща дать отпор агрессору и выполнить волю дельфийского бога. Спартанцы поставили вопрос на голосование, и большинство высказалось за войну. Когда в 431 г. начались военные действия, Спарта и государства Спартанского союза выступили единым фронтом, как считало большинство людей, на защиту свободы и справедливости.

Пелопоннесцы в течение зимы готовились к войне и начали дипломатическое наступление на Афины. В случае, если бы оно преуспело, войны можно было бы избежать; в противном случае у Спартанского союза появлялся серьезный повод к войне. Спарта, как гегемон Спартанского союза, потребовала от Афин изгнать членов рода Алкмеонидов, проклятых Афиной после подавления заговора Килона. К этому роду принадлежал и Перикл. Спартанцы надеялись не столько добиться его изгнания, сколько подорвать влияние политика, который во всем и везде выступал против Спарты. Афины в ответ потребовали от Спарты очиститься от двух «проклятий»: одного, наложенного на нее Посейдоном за убийство илотов, искавших убежища, и другого, наложенного Афиной за смерть Павсания в ее храме. Тогда Спарта выдвинула условия, на которых можно было избежать войны: отменить мегарский указ, прекратить осаду Потидеи и восстановить автономию Эгины. Когда Афины отказались от переговоров на таких условиях, три спартанских посла от имени Спартанского союза вручили ультиматум, который являлся скорее декларацией, нежели предметом для переговоров: «Спарта желает, чтобы продолжался мир. И вы получите мир, если будете уважать независимость греческих государств».

Получив ультиматум, афинское народное собрание должно было дать окончательный ответ. Основаниями для обвинений пелопоннесцев в агрессии могли служить атака коринфян под Сиботой, раздувание восстания в Потидее и действия пелопоннесских «добровольцев» и, наконец, укрывательство Мегарой беглых рабов. В то же время афиняне были достаточно умны, чтобы понять, что все эти действия вызваны их же провокациями. Некоторые из выступавших советовали отменить мегарский указ, чего, как намекали спартанцы, хватило бы для предотвращения войны. Из тех, кто призывал к войне, самым влиятельным был Перикл. Он не пытался оправдать предшествующие действия Афин, благодаря которым положение государства улучшилось и без войны. Он возмущался оскорбительным тоном спартанского заявления и, как всегда, настаивал, что Афины не должны делать никаких уступок пелопоннесцам. Афины предлагали проводить по любым спорным вопросам арбитраж, и это предложение остается в силе; если Спарта откажется, ответственность за войну ляжет на нее. Уступка Спарте не приведет ни к чему, кроме необходимости новых уступок. Значит, будет война, Афины обладают огромным преимуществом над пелопоннесцами. Большинство, уверенное в мудрости Перикла, проголосовало за войну. Некоторые, возможно, верили в агрессивность Спарты и Спартанского союза. Но многие понимали, что Афины могут удержать свои владения и добавить к ним новые, лишь разрушив Спартанский союз, чего не удалось сделать в 461–446 гг. Моральные соображения в обществе, которое лишило многие государства свободы и сурово обходилось с непокорными, мало что значили. Однако влиятельное меньшинство по-прежнему выступало за отвергнутые принципы Кимона и сменившего его Фукидида, сына Мелесия. Бедствия войны впоследствии привели к расширению рядов этой партии. С самого начала Афины отличались меньшим единством духа, чем Спарта, и союзников себе они набирали силой, а не убеждением.

Афинский народ ответил на ультиматум Спарты так, как посоветовал Перикл. Афины не собирались выполнять приказы Спарты, но были готовы передать все жалобы в арбитраж в соответствии с процедурой, предусмотренной в тридцатилетнем договоре. На это заявление Спарта никак не ответила. Дипломатические отношения прервались. Обе стороны замерли в ожидании.

4. Афины и их империя в эпоху Перикла

Когда союзное казначейство было перевезено с Делоса в Афины, в финансовой организации Афинского союза началась новая эпоха. В прошлом казну контролировало союзное совещание, но после зимы 454/53 г. Афины узурпировали этот контроль, и совещание, перестав являться финансово независимым органом, вовсе перестало собираться. Отныне финансовой столицей империи стали Афины. Афинское народное собрание решало без консультаций с так называемыми союзниками, как распоряжаться деньгами, которые представляли собой что-то вроде займов Афинскому государству. Афинский совет контролировал ежегодные поступления следующим образом: каждое государство, платящее дань, присылало деньги в ящике, запечатанном печатью, которую привозил гонец. В Афинах печать на ящике проверялась в присутствии членов совета, после чего деньги пересчитывали соответствующие чиновники совета – аподекты. Затем дань передавали эллинотамиям, казначеям «Греков», сохранившим название своей должности как казначеев союзной казны; установленную квоту в размере одной шестой доли каждого взноса (мину с каждого таланта) они передавали в Священную казну Афины, хранители которой именовались казначеями богини (tamiai). За этими операциями надзирали государственные аудиторы – тридцать логистов. Счета обычно записывали на деревянных табличках. Однако записи квот с 454/ 53 по 415/14 г. вырезаны на камне; от них сохранились многие фрагменты, известные за свою краткость как «списки квот» или менее точно «списки дани». Возможно, в этих записях пропущен один год, либо 449/48, либо 447/46, но едва ли это связано с перерывом в выплате дани, так как у Афин не было причины отказываться от доходов, которыми можно было распоряжаться бесконтрольно, если не считать тонкостей с учетными книгами.

После 454 г. Афинский совет установил размер дани для каждого государства, исходя из оценки его ресурсов; оценка была сделана под руководством Аристида. Установленный размер дани обычно оглашался на Панафинейских празднествах, на которых присутствовали делегаты от каждого государства, и покрывал четырехлетний период до следующих празднеств[43]. Апелляцию можно было подать в Афинах, где ее рассматривал специальный суд или Гелиея, и при необходимости дело снова передавалось в совет. Дань собирали сами союзные государства, а там, где существовало несколько небольших соседних государств, одно из них, ответственное за всю группу (synteleia). Все возникавшие при этом вопросы решал Афинский совет. Например, в 453–449 гг. Херронес платил 18 талантов за группу государств на Херсонесе, но позже, когда Перикл основал в этом райне клерухии, сумма была пересмотрена в соответствии с уменьшившимися ресурсами группы, и каждому ее члену размер дани стал назначаться отдельно (apotaxis). Все судебные дела, касающиеся дани, возбужденные либо афинскими чиновниками, либо частными осведомителями, которые могли быть гражданами платящего дань государства, решались в Афинах как в столице империи.

Выплаты дани проводились ежегодно в марте, перед проведением в Афинах праздника Дионисий. Тогда же записывались названия тех государств, которые заплатили, и тех, которые уклонились. Праздник сопровождался парадом афинских юношей, каждый нес в сосуде один талант серебра, и их количество соответствовало превышению суммы дани над расходами прошлого года. Сопровождавшие их наемные помощники несли таблички с оценкой ресурсов каждого государства, применявшейся при определении размеров дани. Летом после праздника за недоимками отправлялись афинские военные суда, известные как сборщики дани (argyrologoi).

Афины получали от империи и другие доходы: это были репарации от восставших государств, например Самоса, штрафы или средства от продажи конфискованной собственности в тех случаях, когда дела союзников рассматривались в афинских судах. С таких земель, как земли гиппоботов в Халкиде, сдававшиеся арендаторам, собиралась арендная плата, иногда доходившая до одной десятой части урожая. Колонии, такие, как Амфиполь, выплачивали Афинам деньги, не включавшиеся в размер дани. Значительной суммы, особенно во время боевых действий против Персии, достигала военная добыча, в том числе средства от продажи пленных или внесенный за них выкуп. После 434 г., а может быть, и ранее, средствами храмов Аполлона и Артемиды на Делосе распоряжались афинские чиновники, называвшиеся амфиктионами, и эти средства, вероятно, при необходимости использовались Афинами[44].

Древние источники приводят точные цифры афинских поступлений. Изучение «списков квот» и других надписей, касающихся финансов, позволяет исследователям подвергнуть эти цифры сомнению, но не опровергнуть их. В целом будет правильным согласиться с этими цифрами, но оговорить, что всецело полагаться на них нельзя. Перевезенная с Делоса в Афины сумма составляла 8 тысяч талантов, представляя собой баланс выплат за двадцать три года, из которых первый год принес 460 талантов плюс добычу от успешных войн. Эта сумма, в реальности осевшая в афинской казне, стала основой крупнейшего резерва, когдалибо скапливавшегося на Акрополе в эпоху Перикла, – 9700 талантов, что было, вероятно, в годы после заключения тридцатилетнего договора. Афины заимствовали из резерва средства и возместили их, повидимому, в 434 г., внеся 3 тысячи талантов. К 431 г. резерв составлял 6 тысяч талантов: 2012 талантов было израсходовано на пропилеи и другие строения, в том числе, вероятно, и Парфенон, а приблизительно тысячу талантов – на первый этап осады Потидеи. Ежегодная дань после 454 г., по-видимому, составляла немногим менее 400 талантов, но это были не единственные доходы империи; в 431 г. общие поступления от союзников составили 600 талантов. В 483 г. на один талант можно было построить трирему, а в середине века стоимость подготовки триремы к войне составляла, вероятно, три таланта.

Афины, как глава империи, расходовали средства на строительство и содержание кораблей и укреплений, на жалованье войскам и должностным лицам и на содержание сирот войны, участвовавших в парадах на празднике Дионисий. В мирное время доходы значительно превышали расходы, но их поглощали крупномасштабные и неприбыльные войны. В эпоху Перикла афиняне, как народ, так и частные лица, существенно обогащались за счет имперской казны. Государственный аппарат, флот и оборонительные сооружения, храмы и праздники субсидировались главным образом из имперских доходов и накоплений. Государство, разумеется, получало и другие доходы, сдавая в аренду лаврионские рудники и священные земли Аттики, за счет налогов на постоянно проживавших иностранцев или неафинян, приезжающих в Афины, и на отпущенных на волю рабов, а также пошлин на некоторые товары. Однако Перикл не включил эти внутренние источники в свой отчет о финансовых ресурсах Афин 431 г., а Аристофан в 422 г. называл их менее существенными, чем имперские поступления; но они, вероятно, составляли около 400 талантов в год. Афинские феты и зевгиты имели возможность приобрести хорошие земли за морем как клерухи, а военную амуницию предоставляло им государство. В Афинах еще до 440 г. около 20 тысяч граждан, полностью, а чаще частично занятых на государственной службе, получали жалованье из имперских доходов и из налогов на иностранцев. Восемь месяцев в году жалованье получали команды 60 трирем – около 10 тысяч гребцов, а также 700 афинских должностных лиц и заморские гарнизоны. В Афинах на жалованье состояли 6 тысяч выборных судей, 500 советников, 550 стражников, 700 должностных лиц и постоянная армия из лучников, кавалерии и морских пехотинцев. Кроме того, строительство Парфенона и пропилей с 447-го по 432 г., верфи и ремесленные мастерские в Афинах и Аттике обеспечивали работой множество метеков, иностранцев и рабов. В этот период афинские граждане не платили прямых налогов государству, а позже, когда дни процветания остались позади, они видели в расширении империи надежду на обильные доходы.

Государств в Афинской империи, тогда, вероятно, было около 300. В 454–431 гг. в «списках квот» фигурирует около 180 государств, и некоторые из них платили дань за свою группу. В 425 г., после присоединения Понта, Афины назначали размер дани более чем 300 государствам. Для упрощения подсчетов государства разделялись по географическим регионам: Иония, Геллеспонт, Фракия, Кария, острова, а в 425 г. – Понт и Акта (под которой подразумевались области материка напротив Лесбоса и к северу до Геллеспонта). Эти государства различались размерами, интересами и доступностью; их политические, юридические и торговые отношения с Афинами в каждом случае определялись отдельным договором. Лесбос и Хиос по-прежнему поставляли корабли, имели собственное государственное устройство и сохраняли свои владения на материке. Отдаленные государства, такие, как Фаселис, платили дань и имели привилегированный статус в торговых делах и, возможно, в других отношениях. В целом Афины обращались с малоазиатскими полисами с достаточным уважением, чтобы они не восстали и не присоединились к соседней Персии; на их территории не создавалось клерухий, а дань они платили менее обременительную, чем прочие государства. Власть Афин была наиболее суровой на островах, являвшихся центром империи, и на северном побережье Эгейского моря, служившем основным источником корабельного леса и драгоценных металлов.

Подчиненные государства имели значительные выгоды из существования империи. Они получали защиту от Персии и пиратов, и в мирные времена их торговля процветала. Во время наиболее стабильной обстановки Афины ослабили ограничения на хождение монеты, например позволив Тасосу и Самосу чеканить серебряную монету, и вернули Тасосу часть его материковых владений. И тем не менее, для большинства греческих государств экономические интересы значили меньше, чем политическая независимость. Перикл подчеркивал притязания Афин как центра культуры – «школы всей Греции» – на власть над греческим миром. Делегаты союзников присутствовали на Дионисиях и других праздниках и видели величественные храмы Акрополя. Но их восхищение омрачалось унижением. Чаще всего афинян обвиняли в тирании, в том, что они правят силой и лишили союзников независимости. Граждане подчиненных государств возмущались тем, что Афины поддерживают демократические режимы и поощряют доносительство, а также необходимостью приносить клятву верности и передачей в афинские суды дел, связанных с убийствами и политическими обвинениями, не говоря уже о таких исключительных мерах, как размещение гарнизонов, назначение комиссаров и взятие заложников. Государства должны были присылать дары установленной стоимости на Панафинейский праздник Афине и в Элевсин – Деметре. Их граждане были обязаны платить налог за прибытие в Афины и вносить залог, который они зачастую теряли еще до того, как обращались в афинский суд. Перикл знал о чувствах, которые союзники питали к Афинам, но ослаблять бразды афинского правления было слишком поздно.

С развитием империи Афины стали не только политическим, но и торговым центром Эгейского бассейна и, следовательно, основным рынком обмена между Востоком и Западом, через который проходили товары из Сицилии, Италии, Кипра, Египта, Лидии, Понта и Пелопоннеса. Государство контролировало потоки корабельного леса, железа, меди и олова, которые являлись стратегическим сырьем, но в остальном никак не ограничивало быстро развивавшуюся торговлю. Между 446-м и 431 гг. в Средиземноморье царил всеобщий мир, и греческие товары пользовались все большим спросом. По благосостоянию государства и граждан Афины соперничали с великими центрами бронзового века – Кноссом и Микенами в период их расцвета – и далеко превосходили все современные им государства греческого мира.

Благодаря мудрому руководству Перикла общество богатело. Расходы на выплату государственного жалованья, государственные праздники и государственные постройки были существенно меньше текущих поступлений в казну, а беднейшие слои государства получали лишь скромную плату за свою службу в судах и на флоте. Крупные состояния накапливались в аристократических семействах, которые владели лучшими землями Аттики, вкладывали капитал под большие проценты и давали займы нуворишам, спекулировавшим на торговле, в горнорудной отрасли и на контрактах. Из этого класса набирались тысяча всадников, 400 триерархов и держатели прочих неоплачиваемых государственных должностей – leitourgiai. Более существенно вырос средний класс, из которого в 431 г. были набраны около 23 тысяч гоплитов по сравнению с 10 тысячами в 490 г. В среднем классе выделялись держатели небольших земельных наделов в Аттике, такие, как жители дема Ахарны, насчитывавшие в своих рядах 3 тысячи гоплитов, – одни из них жили на своих землях, а другие занимались мелким бизнесом в Афинах и Пирее; владельцы лавок, постоялых дворов и мелких мастерских, а также квалифицированные ремесленники, кораблестроители, каменщики, строители, кузнецы и т. д. Низший класс насчитывал 14 240 граждан в 445/44 г., когда проходила бесплатная раздача зерна; если учесть, что феты получали зерно, а зевгиты – нет, то фетов в 431 г. было не более 16 тысяч. Они имели много возможностей получить от государства скромное содержание, трудясь так же, как мелкие торговцы, сборщики оливок, жнецы, паромщики, рыбаки и так далее, но, как правило, не имели постоянной работы.

Высший и средний классы пополнялись за счет большого числа процветающих метеков, которые выставляли около 6 тысяч гоплитов. Этим постоянно проживавшим в Афинах иностранцам было запрещено владеть землей в Аттике, они платили налог на метеков (наказанием для неплательщика было обращение в рабство) и не имели политических прав. Но в экономическом и социальном отношении они пользовались равными возможностями с гражданами и считались важной прослойкой общества. Многие из них привезли в Афины значительные богатства; подавляющее большинство метеков занимались ремеслами и морской торговлей, способствуя развитию афинской торговли. Были и менее процветающие метеки, из которых около 3 тысяч служили на флоте. Наконец, в городе постоянно находилось много сменявших друг друга иностранцев, греков и негреков, которые прибывали в Афины как «союзники», купцы, моряки и т. д.

Численность рабов росла пропорционально процветанию государства. Рабы были заняты квалифицированным и неквалифицированным трудом и, находясь в частной собственности, являлись объектом капиталовложений, возвращая вкладчикам долю своих доходов (apophora). Рабы работали в рудниках Лавриона. Например, богач Никий владел отрядом в тысячу рабов, которых отдавал в услужение фракийскому подрядчику, получая по оболу в день за каждого раба. Рабы работали по дому, в сельском хозяйстве, как квалифицированные ремесленники и в сфере неквалифицированного труда. Государство также владело рабами; они служили полицейскими, секретарями, чиновниками, посыльными, рабочими и т. д. За исключением рудников, условия труда в которых и в Аттике, и по всей Греции были очень тяжелыми, в целом с рабами обращались гуманно. Раб имел юридические права, не выделялся своей одеждой и работал наравне со свободными гражданами и метеками. Но давать показания в суде он мог только после пытки. Греков среди рабов было мало; прислуга некоего афинского метека в 414 г. состояла из 16 рабов из Фракии, Колхиды, Лидии, Карии, Сирии, Иллирии, Скифии и с Мальты. Рабов довольно часто отпускали на свободу, и вольноотпущенники (apeleutheroi) не подвергались сегрегации. Беглые рабы были обычным явлением. Акрополь был специально укреплен против тех, кто искал там убежища; Афины обвиняли Мегару в укрывательстве афинских рабов. Во время Декелейской войны бежали 20 тысяч рабов, в основном квалифицированных работников. Общее число рабов в Аттике, вероятно, составляло порядка 200 тысяч мужчин, женщин и детей – немногим меньше численности сервов в Лаконии и Мессении.

Все население Аттики в 431 г. можно оценить приблизительно в 400 тысяч человек, в том числе 168 тысяч афинян, 30 тысяч постоянно живущих иностранцев, 2 тысячи временно проживающих иностранцев и 200 тысяч рабов. По-видимому, около 4 тысяч афинян принадлежали к двум высшим классам, 100 тысяч – к среднему классу и 64 тысячи – к низшему классу. Богатство государства и деятельность иностранцев и рабов позволяли гражданам и в мирное, и в военное время посвящать большую часть своего времени государственным делам без особого ущерба для производительности и торгового процветания Афин. Граждане попрежнему сохраняли тесную связь с демами, из которых происходил их род; там они хоронили своих мертвых и проводили семейные богослужения, там строили себе роскошные усадьбы богачи – из них более половины жили за пределами Афин и Пирея, в которых обитали иностранцы и, возможно, до половины всех рабов. По сравнению со Спартой и другими материковыми государствами города Аттики были большими, а численность граждан и общего населения достаточно велика. В этом отношении Афины вышли за рамки города-государства, в котором все гражддане знают друг друга. Чтобы остановить этот процесс, Перикл разрешил предоставлять гражданство лишь тем, у кого оба родителя – афинские граждане, и отправил значительное число жителей за море как колонистов.

Афинская демократия была отмечена знаком процветания. Даже озлобленный критик, называющий себя «Старый олигарх», памфлет которого был сочинен, вероятно, в 431–430 гг., признавал теоретическую и практическую несокрушимость демократии. Властью и процветанием Афины были обязаны наименее богатым слоям общины – тем, кто служил во флоте и строил империю, – и они имели право определять афинскую политику. Демократическая система превосходно годилась для выполнения своего предназначения – обеспечить верховенство народа в государстве и верховенство Афин над подчиненными государствами. Благодаря долгому опыту работа демократического правительства была упрощена и усовершенствована. 500 советников, сменявшихся ежегодно и назначавшихся жребием, вели огромное количество дел: подготовка вопросов для рассмотрения в народном собрании; проверка, руководство и предварительная ревизия итогов деятельности всех высших должностных лиц; управление государственными финансами, зданиями, верфями, всеми военными и морскими учреждениями и проведение праздников; отбор граждан на неоплачиваемые должности; назначение и сбор дани, а в военное время – предварительные решения по неотложным вопросам стратегии и дипломатии. Они собирались всем советом или по комитетам и пользовались помощью магистратов и компетентного секретариата. 1400 магистратов в самих Афинах и за пределами Аттики, в большинстве своем сменяющиеся ежегодно и назначаемые жребием, выполняли административные обязанности в самых различных областях. Они нередко работали в комитетах, но ответственность лежала на каждом из них, и по истечении срока должности итоги деятельности каждого подлежали проверке. 6 тысяч гелиастов, отбиравшихся жребием и нередко заседавших в суде целый год, разбирали разнообразные дела как афинян, так и союзников. Таким образом, граждане получали опыт государственного управления и судопроизводства – ничего подобного мы не найдем ни в древнем, ни в современном государстве. Более того, этот опыт распространялся во всех классах гражданского сообщества благодаря использованию жребия, ротации должностей и отсутствию имущественных цензов на все должности, кроме нескольких высших магистратур.

Именно этот накопленный опыт позволял народному собранию осуществлять компетентный контроль над всеми государственными органами и дома, и в заморских территориях, во время войны и во время мира. Процедура вынесения вопросов на обсуждение, ведения прений и политических процессов была четко регламентирована. Кворум для принятия особо важных решений составлял 6 тысяч человек, а председатель – член Притании совета, ежедневно выбиравшийся жребием, – мог по своему усмотрению перенести заседание, если считал, что собралось слишком мало людей для голосования по важному вопросу. Члены народного собрания обычно занимали должности советников, гелиастов или магистратов и служили в заморских территориях магистратами, солдатами или моряками. Они были хорошо осведомлены о состоянии дел и знали своих вождей. Доказательством их политической прозорливости был уровень мощи и процветания, которого достигли Афины к 431 г.

В этой демократической системе имелась лишь одна очевидная аномалия: на практике самые ответственные должности доставались влиятельным и высокородным людям, так как военачальники назначались прямыми выборами, а финансовые должности были доступны лишь представителям богатейшего класса; более того, не было никаких ограничений на переизбрание. Эта аномалия способствовала возвышению отдельных политиков как лидеров народа. Наиболее важная должность, strategia, первоначально ограждалась принципом представительства: каждый из десяти полководцев избирался от своей филы, и они действовали совместно как совет. Но неоспоримое лидерство Перикла заставило народ изменить этот принцип. Девять полководцев по-прежнему избирались филами (таким образом, одна фила оказывалась непредставленной), а десятый – всем народом, и тем самым он признавался наиболее выдающимся человеком года. Перикл пользовался поддержкой народа пятнадцать лет. Время от времени его назначали на особые должности, такие, как надзор за казной империи и за средствами на создание статуи Афины, общее командование операциями против Самоса и произнесение погребальных речей от имени государства.

Признанное лидерство Перикла способствовало стабильности афинской политики. Он успешно охлаждал самые буйные головы и ободрял граждан в годы бедствий. Уверенный в прочности своего положения, он сопротивлялся капризам народа и обуздывал его страсти, проявляя независимость, источником которой служили его патриотизм, неподкупность и воля. Его влияние было столь сильным, что во времена кризисов он становился правителем государства, и в этом случае под демократией – проявление воли большинства – подразумевалось подчинение. В этом отношении Перикл был не первым. До него Фемистокл и Кимон, а после него Демосфен и Ликург навязывали свою волю афинянам и добивались их покорности. Всех их свободно избирали, а при необходимости отправляли в отставку – афиняне подчинялись им по доброй воле. Перикл продержался столько лет у власти благодаря личным качествам и постоянству афинского народа в то время, когда большинство в государстве составлял средний класс, а уровень жизни поднялся благодаря общему процветанию. Ближайшие друзья и советники Перикла не пользовались таким уважением народа. Их называли новыми Писистратидами. Дамон подвергся остракизму; Анаксагора обвинили в святотатстве, а Фидия в растрате, и оба бежали из Афин. Однако их позор не повлиял на положение Перикла в годы, предшествовавшие войне. В 431 г. он пользовался полной поддержкой народа[45].

Влияние Периклу обеспечивали не только его таланты государственного деятеля, но и политические идеалы. Весной 430 г. он был избран оратором на похоронах тех, кто пал в первый год Пелопоннесской войны. Перед молчаливыми толпами Перикл говорил о величии Афин. Афинское государственное устройство направлено не на сохранение привилегий какого-либо класса, а на обеспечение равных прав всех граждан перед судом и в управлении государством. Афинские принципы свободны от предрассудков. О людях здесь судят по их личным качествам и поступкам, а не по их положению. Все пользуются свободой слова, мысли и образования; а свобода личности и общества ведет к истинному счастью, независимости и мужеству. Свободное общество знает границы своей свободы и свою ответственность. Оно уважает избранных им должностных лиц, принятые им законы и неписаные законы чести. Демократия зиждется на доверии к разуму рядовых граждан; обсуждение предшествует действию, а действие основывается на воле народа. Во внешних сношениях демократия не ставит никаких барьеров. Она открыта идеям со всего мира, поскольку верит, что душа народа будет руководствоваться умеренностью в стремлении к красоте и выносливостью в стремлении к знаниям. В душе афинских граждан размышление и действие, мудрость и отвага, личные интересы и общественный долг находятся в гармонии, а их многостороннесть ведет к яркому разнообразию афинской цивилизации. Таким был идеал, к которому Перикл призывал соотечественников. Когда они видят свой город, их сердца наполняются любовью к нему. Жизнь не знает высшей почести, чем служить Афинам, а смерть не знает лучшего оправдания, чем умереть за Афины.

Глава 3

Искусство, литература и философия (466–431)

Во второй трети V в. для греческой цивилизации характерны уверенность суждений и интеллектуальная отвага, дотоле не встречавшихся. Это был век уверенности, основанной на победе над варварами, на балансе сил в Средиземноморье и на повышающемся материальном процветании. Это был век религии, особенно в государствах материковой Греции с их глубоко укоренившимися местными культами и центрами всегреческих культов. Это был век интеллектуального просвещения, порожденного смелыми размышлениями ионийцев и ускорившегося благодаря обмену идей в благоприятных условиях мира и процветания. Чрезвычайное разнообразие и многосторонность греческого гения в сотнях полисов, каждый из которых отличался индивидуальностью характера и верой в свои институты, находило выражение в строительстве храмов, сопоставимых с европейскими соборами, в создании атомарной теории вселенной, в сочинении пьес, не менее поэтичных, чем шекспировские, и в доведении любых экспериментов в искусстве, мысли и политике до логического завершения.

В этот период великие художники, как и великие мыслители, находились под взаимным влиянием, а творчество таких мастеров, как Поликлет Аргосский и Фидий Афинский, имело значение для всего греческого искусства. Бронзовые статуи Поликлета, созданные в традициях пелопоннесской школы, изображали атлетов-победителей в минуту покоя. Мощному телу Дорифора (юноши с дротиком) благодаря его позе – одна нога как бы поддерживает тело, а вторая расслаблена – присущи гибкость и непринужденность. Отдыхающие амазонка и юноша атлет, левые руки которых покоятся на невысокой колонне, – чудесные примеры физического совершенства. Спокойствие и безмятежность всех этих трех статуй говорят нам о духе, свободном от забот повседневной жизни. Поликлет сочинил трактат, в котором анализировал принципы пропорции и композиции, но его ученики так и не достигли гармоничного баланса энергии и расслабленности, силы и непринужденности, физического совершенства и душевной красоты, которые отмечают воплощенный им идеал героя.

Поликлет изваял из золота и слоновой кости знаменитую статую Геры Аргосской, но величайшим творцом статуй богов был признан Фидий. Его шедевры представляли собой колоссальные статуи высотой 9 —12 м, которым поклонялись в храмах: статуя Зевса Олимпийского из золота и слоновой кости, бронзовая статуя Афины Промахос («Защитницы») на Акрополе и статуя Афины Парфенос («Девы») из золота и слоновой кости в Парфеноне. Величие и роскошь этих статуй, особенно сделанных из золота и слоновой кости, известны главным образом по описаниям более поздних авторов, которые видели в них величайшее выражение божественности. Зевс Фидия считался «Богом мира, хранителем Греции единомышленников, не раздираемой гражданской войной, всеобщим Отцом, Спасителем и Стражем человечества». Такова была концепция божества, внушаемая величием статуи: adeo maiestas operis deum aequavit[46]. Афина Промахос, возвышающаяся над Акрополем так, что моряки из Саронического залива видели кончик ее копья и шлем, охраняла свой город так же, как в Марафонском сражении. Афина Парфенос, стоявшая в святилище Парфенона и державшая в руке Победу, принимала подношения и молитвы граждан и союзников города. Эти несравненные статуи многие столетия оставались прекраснейшими изображениями бога Греции и богини Афин.

Зевсу Олимпийскому и Афине из Афин были посвящены прекраснейшие храмы этого периода. Строгое величие дорического стиля больше соответствовало эстетическим и религиозным настроениям той эпохи и на Пелопоннесе, и в Аттике, чем более пышный и живой ионический стиль. Храм Зевса, построенный в Олимпии из конгломерата, вероятно, между 468-м и 456 гг., и украшенный белой лепниной, имел обычный план с перистилем из шести колонн по каждому фасаду и с тринадцатью колоннами по бокам. На платформу, служащую постаментом для колонн – стилобат, – вели три ступени. С учетом нижней ступени храм имел около 30 м в ширину и 65 м в длину, а его высота достигала 18 м, благодаря чему храм, поднятый на высоком фундаменте, возвышался над Альтисом. В наши дни от него осталось слишком мало, чтобы оценить его пропорции, но о его красоте еще дают представление мраморные скульптуры с фронтонов и из метоп (фото VII).

На восточном фронтоне над главным входом изображена сцена подготовки к состязанию Пелопса и Эномая на колесницах, в центре которой возвышается Зевс. На западном фронтоне Аполлон взирает на битву лапифов и кентавров на свадьбе Перифоя и Гипподамии. Двенадцать метоп изображают подвиги Геракла, дорийского героя. Мощь и энергия фигур, застывших в муках отчаянной борьбы, великолепно переданы на западном фронтоне, а также в метопах – например, сильная шея и мощное тело быка; но композиция восточного фронтона, пожалуй, слишком симметрична, слишком статична, чтобы удачно передать величие и покой. Отдельные фигуры – например Афина в ее тяжелом дорийском хитоне – превосходно изваяны экспрессивными скупыми линиями и в то же время отличаются изяществом деталей. Эти скульптуры являются достойными предшественниками скульптур Фидия, так же как храм Зевса в Олимпии предшествует Парфенону.

Величайшие скульптуры Фидия известны нам только по описаниям, но представление о его стиле легко получить по мраморным скульптурам Парфенона, изваянным группой скульпторов под его руководством в 447–433 гг. (фото VIII). На фронтонах, от которых осталось несколько фрагментов, изображены рождение Афины и состязание Афины и Посейдона за Аттику; в метопах представлены битвы богов и гигантов, амазонок и афинян, кентавров и лапифов, гибель Трои; на ионических фризах – процессия афинского народа на Панафинейском празднике в присутствии богов. Прошлое и настоящее объединяются в прославлении Афины. Композиция этих сюжетов сочетает движение и покой с поразительным мастерством перспективы и смелостью исполнения. Цельность композиции ни в коей мере не ослабляет внимание к деталям, которые с наивысшей возможной степенью точности передают, например, рельеф конской мускулатуры и шкуры. В изображении тканей прежде всего важна плавность линий, благодаря чему достигается иллюзия движения всадников и покоя парок. По сравнению с ними некоторые скульптуры из Олимпии кажутся статичными или же передающими лишь один момент движения, а не движение. Это невероятное разнообразие сюжетов, поз и деталей (одна Панафинейская процессия имеет в длину 160 м) обладает единством благодаря «величию и точности», характерным для стиля Фидия, и благодаря любви самих художников к Афине Полиас, богине города, которой был посвящен храм.

Парфенон, называемый так по залу, в котором стояла статуя Афины Парфенос, был спроектирован Иктином и Калликратом и построен в 447–438 гг.; скульптуры закончены позже. Храм, выстроенный на известняковом помосте, возвышался над Акрополем и над Афинами, как и в наши дни, его в первую очередь видел путешественник, когда подплывал к Аттике или поднимался на перевал по пути к центральной равнине. Пентелийский мрамор, из которого построен храм, хоть и потерял часть былой белизны, по-прежнему сияет на солнце или неярко блестит в лунном свете, и рассеянный свет как бы затушевывает массивность дорического ордера. Яркие краски, когда-то радовавшие глаз и сообщавшие выразительность архитектурным деталям, давно исчезли, оставив лишь следы в оттенках и на поверхности мрамора. В перистиле ниже уровня капителей краски не применялись, однако синим, красным или золотым выделяли такие детали, как тонкие пояски колонн, триглифы и полочки архитрава. Краски также обогащали изящные скульптуры метоп и более массивные фигуры фронтонов. Фигуры Панафинейской процессии, изваянные в перистиле и потому менее заметные, были выделены краской на синем фоне.

Хотя многие мелкие детали за долгие века исчезли, величие здания производит колоссальное впечатление. Храм имеет большие размеры – 72 м в длину и 33 м в ширину, включая нижние ступени, но они скрадываются гармоничными пропорциями. Продуманность планировки можно проиллюстрировать на примере некоторых хитростей, к которым прибегали, чтобы устранить любые мнимые выступы и провесы в таком огромном строении и доставить интуитивное удовольствие от созерцания изгибов, ослабляющих напряжение прямых линий. Поверхность верхней ступени сделана изогнутой, она выгибается вверх на 10,3 см с боков и на 5,7 см со стороны фасадов, и этот изгиб повторяется в основании, самом помосте и антаблементе, а наверху – в карнизе и тимпане. Колонны, а также стены с внешней стороны от них, наклонены внутрь на 5,7 см, большинство верхних поверхностей здания также слегка отклонено назад или вперед. Поверхность каждой суживающейся колонны не ровная, а выпуклая; высота выпуклости достигает 1,65 см. Это лишь несколько примеров мастерства зодчих и квалификации строителей, благодаря которым Парфенон стал одним из самых выдающихся и великолепных зданий мира.

Строительство пропилей по проекту Мнесикла началось в 437 г., но так и не было закончено. Как и Парфенон, пропилеи строились из пентелийского мрамора с небольшим количеством черного известняка из Элевсина; двери и балки были деревянные. Пропилеи представляли собой единственный вход на Акрополь. К ним вели не ступени, а наклонная дорога, по которой могли подниматься процессии с колесницами. Дорога входила в ворота высотой 7 м и шириной почти в 4 м, а по бокам в главной стене были сделаны два дверных проема меньшего размера. К ним поднимались по четырем ступеням, выводящим на стилобаты, – каждый с тремя дорическими колоннами, поддерживающими внешний или западный фасады, – а затем по пяти ступеням к дверному порогу. Поскольку внешний портик был довольно длинным, мраморную крышу поддерживали шесть ионических колонн – по три на стилобатах по обе стороны дороги. Внутренний портик с тремя дорическими колоннами с каждой стороны дороги, поддерживающими восточный фасад, был намного короче и поэтому не нуждался в ионийских колоннах, чтобы поддерживать длинный «потолок из белого мрамора, не имеющий равных по красоте и размерам блоков». Кроме портиков и входов, в первоначальный план входили еще два западных крыла, но они так и не были построены. Даже в современном разрушенном состоянии пропилеи образуют грандиозный и величественный вход на Акрополь, в котором гармонично соединились мощь дорического и изящество ионического стилей. Мастерство, с каким строение приспособлено к особенностям рельефа, и технические ухищрения, соперничающие с теми, что применены в Парфеноне, меркнут перед общим впечатлением величия.

В 449–432 гг. четыре храма, построенные из мрамора по проекту неизвестного архитектора, были посвящены Афине и Гефесту на холме к западу от Агоры, Аресу – на Агоре, Посейдону – на мысе Сунион и Немезиде – в Рамноне. Эти храмы имеют такие общие черты планировки, как размещение третьей колонны по обе стороны перистиля на одном уровне с антами порога перед целлой. Ни один из этих храмов не может соперничать с Парфеноном и пропилеями, но они также являются образцами вершин зодчества и строительства. К Гефестеону вернулась часть былого величия и красоты благодаря раскопкам на Агоре, а остатки перистиля, по-прежнему венчающие крайнюю оконечность «омываемого морскими волнами лесистого мыса» Сунион, приветствуют моряка, входящего в Саронический залив по пути в Афины.

В Олимпии и в некоторых метопах Парфенона мы встречаемся с широко распространенными сюжетами из греческой религии. Они же служили темами для первого великого живописца, Полигнота Тасосского, чьи настенные росписи, изображавшие сцены из «Илиады» и «Одиссеи», видел Павсаний в Афинах, Платее и Дельфах. Полигнот пользовался только четырьмя красками: белой, красной, черной и охрой; он почти не применял оттенков и с большой экспрессией изображал действия и эмоции. По мнению Аристотеля, Полигнот как живописец и Софокл как драматург показывали людей, превосходящих нас душевными качествами и раскрывающими эти качества; то же самое можно сказать о скульптурах Поликлета.

Интерес к героической тематике был настолько распространен, а любовь к этим качествам, ценившимся во многих государствах греческого мира, настолько глубока, что они стали основной темой первого обширного исторического труда, сочиненного в Греции. Геродот Галикарнасский написал историю Персидских войн, в которой он противопоставил культуру Греции культуре негреческого мира. Геродот, родившийся на узкой береговой полосе, где встречаются Греция и Азия, много путешествовал по всему известному миру. Все, что он видел и слышал, служило пищей для его пытливого ума – и погребальные ритуалы скифских царей, и курдючные овцы Аравии, и происхождение финикийцев, и плавания вокруг Африки, и цвет ливийской соли; он изложил свой обширный и разнообразный материал в традиционной форме сказок (logoi), созданной его ионийскими предшественниками – логографами. Как «Гомер» превзошел авторов эпических песен, создав великую эпическую поэму, так и Геродот превзошел своих предшественников, вплетая свои «сказки» в историческую канву. Его плавный стиль даже в переводе обладает непревзойденной прозрачностью и очарованием, превосходно подходя для устного чтения длинного рассказа. Полем его исследований служило все протяжение человеческой памяти и границы известного мира; он сочинял собственные «сказки» или привязывал «сказки» предшественников к конкретным районам. Единство его материала обеспечивалось не только складом его ума, но и центральной драматичной темой – конфликтом между Западом и Востоком.

Из-за особенностей мышления Геродота назвали «отцом истории». В то время как другие записывали, Геродот исследовал: почему додонских жриц называют голубками, почему разливается Нил, почему скифы – кочевой народ, почему Греция и Персия начали войну и т. д. Смысл истории (historia) в исследовании, и письменная история есть результат исследований. Именно в таком смысле следует читать первые слова труда Геродота: «Таков вывод исследований Геродота Галикарнасского: время не должно лишать человечество прошлого, нельзя предавать забвению великие и чудесные деяния греков и негреков, а также и причину, почему они затеяли войну друг с другом». Однако одних исследований недостаточно, нужно иметь еще твердые суждения для оценки точности итога. Геродот предпочитал писать лишь о том, что знал сам, но нередко ему приходилось полагаться на слухи. Из-за этого он порой приводит несколько различных рассказов и выделяет один из них как наиболее вероятный, но не совершает характерную ошибку – не считает наиболее вероятный ответ безусловно истинным. Иногда он с чрезмерным доверием относится к событиям далекого времени или в дальних странах, иногда он просто тонет в колоссальном объеме информации, но в целом он предстает неизменным приверженцем здравого смысла, подкрепляя его жизненным опытом.

Центральной идеей Персидских войн, а следовательно, и своего сочинения, Геродот считал столкновение двух культур, или, точнее, двух групп культур – греческой и негреческой, и такой широкий подход обогащал метод Геродота и способствовал углубленному пониманию темы. В политическом смысле Геродот рассматривал это столкновение как борьбу духа свободы с проявлениями деспотизма, и он всецело осознавал значение итога этой борьбы для будущего всего мира. Его финальное исследование касается конечных причин исторических событий. Случайность, по его мнению, играет столь важную роль в жизни каждого человека, что того нельзя назвать счастливым, пока смерть не освободит его из-под власти случая. В жизни народов и великих людей, определявших судьбу народов, Геродот видел проявление божественной воли, наказывающей чрезмерные амбиции, неблагочестие и пустую самонадеянность. Бог, вмешиваясь в людские дела, ревнив и несет гибель: он сокрушает престолы великих мира сего, и под их обломками часто гибнут бедные и невинные. Так и в мире природы божественное провидение обеспечивает равновесие между враждующими видами. Вера и наблюдения не позволили Геродоту пойти дальше, он не осмелился вслед за Эсхилом оправдать деяния Бога в терминах людского правосудия.

Конечно, его история не лишена недостатков. Как и его современники, Геродот верил в действенность оракулов, в вещие сны, в явления «героев». Как путешественник, долго не имевший родного города, он расширил свои представления о человечестве, но оставил без внимания полисную политику. Поэтому он оценил величие афинской демократии, но не смог понять природу и причины реформ Клисфена. Не был он и полководцем: он мог описывать снаряжение и разбираться в принципах, но не понимал и не мог воссоздать тактику, применявшуюся в сухопутных и морских сражениях. В духе своей эпохи он вкладывал в уста своих персонажей речи для оживления повествования и для передачи их суждений, но отнюдь не утверждал, что эти речи повторяют то, что действительно говорили Крез или Ксеркс. Однако эти, по мнению современного читателя, недостатки и странности становятся совершенно несущественными, если принять во внимание широту интересов Геродота и его оригинальность, а также его уверенные и здравые суждения о людях и жизни.

Как мы видим на примере Геродота, путешествовать стало намного проще, чем когда-либо раньше. Всеобщий мир, безопасность мореплавания и рост торговли способствовали обмену товаров и идей между людьми, особенно в Афинах, центре морской торговли. Хорошим примером служит сам Геродот. Он жил в Галикарнассе и на Самосе, около 445 г. приезжал в Афины, где устраивал публичные чтения, и в 443 г. стал гражданином Фурий. Такая легкость перемещений оказалась особенно полезна для философских школ. Анаксагор, Эмпедокл и Зенон – современники Геродота и Софокла – знали учения друг друг и критиковали их. В то время наибольшим влиянием пользовался Анаксагор, поскольку он жил и учил в Афинах, став близким другом и учителем Перикла.

Анаксагор из Клазомен (ок. 500–428 гг.) был создателем оригинальных теорий о материи и разуме. Частицы материи, утверждал он, могут бесконечно делиться и отличаются бесконечным разнообразием, благодаря чему их количество, размеры и свойства неограниченны. Материальный объект состоит из множества частиц всех видов; его конкретные свойства определяются преобладанием частиц определенного вида в его составных частях. Поскольку в любом материальном объекте встречаются частицы любых видов, то «всякая вещь включает в себя все вещи» и «частью всего будет все». Далее он объявлял «рождение», «рост» и «смерть» всего лишь этапами в процессе упорядочения и переупорядочения частиц. Однако он делал одно исключение, выделяя особую, независимую и существующую саму по себе субстанцию – Разум (nous) – самую тонкую и чистую из всех субстанций. Разум присутствует в некоторых объектах, особенно в человеке и других существах, обладающих душой (psyche), но не во всех. И там, где он присутствует, он управляет этим объектом.

От этих определений Анаксагор переходит к космогонии. Сперва была инертная материя, неразделенная смесь, окруженная верхним и нижним слоями атмосферы бесконечной протяженности. Движение материи задал Разум; он привел в движение некую малую частицу материи, и от нее движение передалось другим частицам, набирая скорость и затрагивая все большую область. Это движение было круговым, отчего центробежная сила разбрасывала частицы, и те соединялись и разъединялись, образуя и изменяя предметы. Этот процесс продолжается и поныне, так как Разум непрерывно порождает движение, распространяющееся по бесконечным пространствам вселенной (или по бесконечному числу вселенных). Покольку Разум управляет всем, в чем он присутствует, Разум управляет и бесконечной вселенной. Таким образом, Разум является порождающей и управляющей силой, осознающей последствия своих действий.

Анаксагор в своей космогонии обошелся без каких-либо религиозных идей. Он пытался создать материалистическое объяснение мира, и, вероятно, хотя доказать это невозможно, он считал Разум особой формой материи. Для него жар, холод, сухость, влага, плотность, разреженность, яркость, темнота были не абстрактными понятиями, а физическими свойствами, присущими всем вещам в том смысле, что материальный предмет содержит горячие частицы и холодные частицы, сухие частицы и влажные частицы и т. д. Он полагался на свидетельства органов чувств и точно отмечал ту точку на шкале, в которой они переставали воспринимать размер, тепло и т. д. Считая все предметы материальными, он утверждал, что солнце, луна и звезды состоят из материи и движутся по круговым траекториям под воздействием Разума; что луна отражает свет солнца, а радуги и затмения вызываются естественными причинами (которые он вполне корректно анализирует).

Анаксагор наверняка полемизировал с Эмпедоклом из Акраганта (ок. 493–433 гг.), который видоизменил некоторые представления Парменида и Пифагора. Эмпедокл утверждал, что ограниченные в количествах Земля, Вода, Огонь и Воздух являются четырьмя элементами, или «корнями», из которых состоят все вещи, а Любовь и Борьбу называл двумя непрерывно действующими силами, которые представлял себе, возможно, как жидкости или течения. Кроме того, существует еще «непреодолимая воля» судьбы (aisa) – выражаясь современным языком, закон природы, – управляющая приливами и отливами Любви и Борьбы.

В какой-то момент времени, возможно в начале времен, Любовь преобладала, а Борьба почти отсутствовала. Затем четыре элемента, содержащиеся в сфере конечного объема, полностью перемешались под влиянием протекающей между ними Любви, и образовалась однородная плотная смесь. В этот момент, когда все было единым, Борьба находилась на периферии сферы. После этого она потекла назад в смесь, разъединяя то, что соединила Любовь, превращая единство в множество, и, наконец, возобладала, а количество Любви сократилось до минимума. Таким образом, существуют две крайние точки – в одной преобладает Любовь, создавая однородную смесь, в другой преобладает Борьба, разъединяя четыре элемента на четыре несвязанные части. За исключением этих крайних точек, которые, вероятно, рассматривались Эмпедоклом как короткие моменты цикла, две силы – Любовь и Борьба – постоянно пронизывают смесь, соединяя и разъединяя элементы, как художник смешивает краски, и таким образом создают и уничтожают все вещи, как художник создает и уничтожает деревья, людей и богов своими красками.

Космология Эмпедокла, вероятно, являлась приложением к новой религии, которую он проповедовал. В момент первого творения Любовь была сильнее Борьбы, и поэтому люди были невинными, животные – миролюбивыми, и никто не проливал крови. Сейчас Борьба на подъеме, чем объясняется изобилие зла, зверств и крови. Только что сотворенные люди поклонялись одной лишь Любви, которой они приносили жертвы миррой, ладаном и медом, не так как сейчас – кровью, а боги были сотворены не в человеческом облике, а как «чистый, невыразимый разум, пронизывающий быстрыми мыслями всю вселенную». Некоторая форма разума (phronesis или noema), которую мы можем назвать душой, была присуща всем вещам, получившим ее, видимо, в момент первого творения, и Эмпедокл верил, что эти души переходят из одного сотворенного предмета в другой в течение многовекового процесса создания и воссоздания вещей. «Когда-то я был, – писал он, – юношей и девушкой, чащей, птицей и рыбой в соленом море».

Души могут вселяться в любую сотворенную вещь, включая богов. Поэтому бог, обагривший руки кровью или нарушивший клятву, обречен на тридцать тысяч лет земной жизни в различных смертных телах, полной страданий. «Таков и я, – писал Эмпедокл, – изгнанный с небес, скиталец, доверившийся свирепой Борьбе». Называя себя богом на земле, он объяснял природу мира своим последователям, мужчинам и женщинам, которые поклонялись ему в Акраганте – великом городе у желтой реки.

Космология и религия Эмпедокла известны нам лишь по отрывкам из двух поэм, так что многое остается неясным. Тем не менее его эпические каденции доносят до нас эмоциональную силу, с которой поэт атакует рассудочную логику иных натурфилософов, и его великие идеи – особенно дуализм Любви и Борьбы, принявших облик Добра и Зла, и переселение душ – вновь и вновь встречаются нам в последующие века, когда теории ионийского философа были давно забыты. Эмпедокл был важной фигурой и как биолог и физиолог. Он исследовал глаз и сердце и строил теории оплодотворения, дыхания и кровообращения.

Проблемы движения и концепции конечного и бесконечного, так интересовавшие Анаксагора и Эмпедокла, стали основой для провокационных теорий их современника Зенона Элейского, чье учение дошло до нас лишь в форме парадоксальных утверждений. Известен парадокс об Ахилле, который гонится за черепахой. Ахилл никогда не догонит черепаху, потому что всякий раз, как он оказывается в точке, в которой только что была черепаха, та уже снова впереди; точно так же и стрела в полете занимает в каждый данный момент пространство, равное ей самой, и, следовательно, покоится, а не летит. Утверждения Зенона, первое из которых основано на бесконечном делении конечного расстояния, а второе – на неделимых моментах времени, вероятно, вдохновили Левкиппа Милетского, который посетил Элею около 450 г., развить идею о бесконечном числе неделимых частиц в бесконечном пространстве. Эти неделимые частицы он называл атомами (atomon), а пространство – пустотой (kenon).

В дальнейшем гипотезу Левкиппа о существовании атомов в атомную теорию вселенной развил его ученик Демокрит Абдерский (ок. 460–370 гг.). Атомы, бесконечно разнообразные и бесконечные количеством, находятся в бесконечном пространстве и в результате беспорядочного кружения сталкиваются, сцепляются и образуют все материальные предметы. Атомы представляют собой единственную объективную реальность (aletheia) в природе (physis), а единственными свойствами атомов являются количество, форма и непроницаемость. Все прочие атрибуты материи, такие, как цвет, вкус и температура, существуют лишь в воображении людей (doxa), которое порождается органами чувств и является побочной и смутной формой восприятия, основанной на условностях (nomos), а не на реальности. Подлинное понимание дает человеку лишь разум (dianoia), которому постижимы невидимые и неосязаемые атомы.

В этой космологии не было места Любви и Борьбе или Добру и Злу. Вместо перводвижущей силы при сотворении мира можно назвать лишь круговорот атомов во вселенной. Случайностями и переменами, составляющими жизнь человека на земле, возможно, управляют Случай или Необходимость, но это отнюдь не какие-то сверхъестественные существа или объекты. Левкипп отдавал предпочтение Необходимости, утвержддая, что «ничего не происходит случайно; все имеет предназначение и совершается по необходимости» (logos и ananke), но многие его последователи на первое место ставили Случай, бесцельно пользующийся стечением обстоятельств. При оценке значения Левкиппа и Демокрита следует подчеркнуть, что они были не учеными, исходящими из наблюдений и экспериментов и проверяющими свои теории практикой, а всего лишь философами, чьи размышления касались природы человеческой мысли в той же мере, что и природы вселенной. Поэтому их теории имели намного большее влияние на мораль и религию, чем на технологию, тогда находившуюся в зародыше.

В этот век интеллектуальных открытий Афины стали центром искусства и философии. Они были пионерами в исследовании нового мира, а в своем политическом устройстве, ставшем образцом для остальных государств, довели принципы свободы и равенства до логического завершения. Но в то же время Афины были центром религии, где люди в течение поколений поклонялись Афине и героям своих демов. Новое и старое сплавлялось в тигле аттической драмы, которую питал огонь религии, потому что религия была огнем жизни. В 458 г. афиняне, сидя на склоне холма под Акрополем, смотрели великую трилогию, в которой Эсхил подтвердил величие Зевса, сына Крона, царя богов. Возможно, впервые в истории при постановке использовались декорации, нарисованные Агафархом, и они подвигли Анаксагора и Демокрита на исследования в области перспективы. Религия и рационализм вскоре вступили в конфликт, и после этого другой поэт, превосходящий Эсхила величием, в драмах, которые ставил на склоне Акрополя, учил своих сограждан, что важнейшей частью всякой религии является понимание.

Софокл (ок. 496–406 гг.) был другом Кимона, эллинотамием в год, когда наследник Кимона подвергся остракизму (443), коллегой Перикла, а позже Никия в качестве полководца и государственным советником (proboulos) после сицилийской катастрофы. Он был верным слугой государства, его демократического устройства и Афинской империи и придерживался ортодоксальной религии своего времени не по традиции, а по убеждениям. Его наиболее выдающейся чертой была невозмутимость – следствие отваги и проницательности, примирявшая Софокла и с жизнью, и со смертью. Для него реальность Бога не вызывала сомнений; божественная воля управляла жизнью и всеми ее событиями, и от нее не мог уклониться ни один человек. Как и Геродот, с которым Софокла связывали узы дружбы, он не пытался исследовать божественные поступки и сформулировать их в виде законов природы; ему было достаточно наблюдать, как они воздействуют на государство, семью и личность. Он разделял традиционные убеждения, что за нарушением должного порядка в семье или государстве следует божественное воздаяние, которому подверглись Фивы и род Лабдакидов в «Эдипе-царе», «Эдипе в Колоне» и «Антигоне», и что орудиями божественного воздаяния выступают люди, такие, как Деянира в «Трахинянках» и Орест с Электрой в «Электре».

В центре софокловской трагедии человек как гражданин и как личность. В рамках непреодолимого божественного плана человек не волен управлять своей судьбой, но волен достойно встретить ее. Эдип по неведению убил отца и женился на матери, но, узнав об этом, он по своей воле вырвал себе глаза. Точно так же ситуации, в которых оказались Аякс, Антигона, Электра и Филоктет, не были созданы ими самими, но каждый из них в этой ситуации руководствовался своей свободной волей. В своих благороднейших поступках они следовали неписаным законам, провозглашенным Антигоной: «Законы непреложные, неписаные, вековечные, предписанные не вчера и не сегодня, и кем – неизвестно». Они являются божественными законами в противоположность указам Креонта; мы можем назвать их законами совести, но Софокл называл их законами понимания; они одновременно представляют и идеалы, установленные Богом для людей, и идеалы, принятые в Афинах Перикла. Персонажи в драмах Софокла показывают человека в его благороднейших проявлениях, будучи родом из благородного века, когда люди анализировали жизненные реалии и храбро встречали их, не пытаясь уклониться.

Интерес Софокла к человеку-гражданину и человеку-личности отличается от интереса Эсхила, направленного в первую очередь на группы. Хотя первая победа Софокла относится к 468 г., первые дошедшие до нас драмы (ок. 441 г.) были созданы в тот период, когда Софокл уже отказался от формы трилогии, ввел в действие третьего актера, снизил роль хора и повысил значение диалога. Эти изменения сопровождались смещением точки зрения с группы на личность, с божественных законов на поступки людей, с религиозных откровений на дискуссии о принципах. В определенные кризисные моменты человек руководствуется законами совести – помогая преследуемым, хороня мертвых, преодолевая трусость, – но в большинстве ситуаций он должен обдумать свои действия, решая, что полезно для государства, семьи и его самого, и противопоставляя правильное правильному и неправильное неправильному. Диалоги Софокла прежде всего касаются подобных решений: право Аякса на самоубийство и право Агамемнона оставить его без погребения, право Креонта отвергнуть предателя Полиника и право Антигоны похоронить своего брата, права Эдипа как царя, Тиресия как жреца, Иокасты как матери-жены или проблемы, вставшие перед афинским царем Тесеем, когда оскверненный осквернитель Эдип просит у него защиты от царя Фив.

Аттическая драма, развитая Софоклом, представляла собой превосходное средство для выражения его идей. Хор с религиозной и социальной точек зрения комментировал поступки, имевшие религиозные и социальные последствия. В прекрасных стихах Софокла содержится философия существования человека, простирающаяся от его славных достижений до положенных ему пределов. Изображая персонажи, Софокл не следует дотошному реализму; он рисует их смелыми мазками, демонстрирующими качества, которые управляют их поступками, – гордый дух Аякса, любовь, дающая силы Антигоне, импульсивная решительность Эдипа, нежность Деяниры. Диалоги, а также речи посланцев, сообщающих об уже происшедших событиях, Софокл писал ямбом, ритм и стиль которого наиболее близки к разговорной речи; это заставляло зрителей поверить в реальность ситуаций и событий. Аристотель во время написания своей «Поэтики» считал, что никто не сравнится с Софоклом в умении использовать известные темы аттической трагедии. Софокл лучше, чем кто-либо другой, умел наполнять сердца зрителей жалостью и страхом, когда на их глазах люди, превосходящие их благородством, шли навстречу катастрофе, к которой их влекли собственные ошибки. В момент наивысшего напряжения герой прозревал и одновременно с вершин процветания низвергался в пучину бедствий, как Софокл с непревзойденным мастерством продемонстрировал в «Эдипе-царе».

После смерти 90-летнего Софокла была поставлена его последняя трагедия – «Эдип в Колоне». Престарелый Эдип, когда-то известный своей храбростью и проницательностью, теперь слепой нищий, изгнанный из Фив пария. Однако его храбрость и проницательность ничуть не притупились. Он смирился с той жизнью, какую дал ему Бог, придя к смирению через долгие годы страданий, через самоуважение, зная, что невиновен в сознательном убийстве отца и инцесте, и доказав свое раскаяние тем, что вырвал глаза. К Эдипу-старику возвращается благородство, оскверненное Эдипом-царем.

Главная проблема драмы касается места последнего упокоения изгоя. Выполняя неписаный закон перикловских Афин, требовавший защищать слабых, Тесей дает Эдипу убежище. Там благодаря божественному вмешательству кончается жизнь Эдипа, исполнившего свое предназаначение: он пророчествует, что его могила защитит Афины от фиванского вторжения.

Жизнь не оставляла в покое и престарелого Софокла. Его любимые Афины оказались на грани гибели, граждане города в военном безумии нарушали и писаные, и неписаные законы, а боги словно отвернулись от Колона – именно они, по всеобщему убеждению, наслали на город мор и вызвали лунное затмение в Сиракузах. В «Эдипе в Колоне» хор поет: «Лучше вообще не рождаться, а если уж родился, лучше без малейшей задержки вернуться туда, откуда пришел. Ибо когда проходит юность с ее страстями и безрассудствами, человека подстерегают удары несчастий, и вот уже с ним все горести – зависть, мятежи, раздоры, войны и погибель. А его последний удел – старость, унизительная, бессильная, неприступная, недружелюбная, в которой спутником человека остаются лишь беды из бед». Такой крик из груди Софокла на пороге смерти исторгла боль, но не отчаяние. В «Эдипе в Колоне» Софокл провозгласил свою нерушимую веру в человека, в Афины и в богов.

Глава 4

Первый этап пелопоннесской войны (431–421)

1. Неудачи Афин в 431–429 гг

Спарта и ее союзники за годы мира достигли такого уровня процветания, какого не знали никогда прежде, и в 431 г. представляли собой грозного врага. Их гоплитское войско намного превосходило пехоту Афин и их союзников. Спарта обладала превосходной армией, созданной после землетрясения и восстания илотов, и имела в своем распоряжении пехоту союзников – всех пелопоннесских государств (за исключением нейтральных Аргоса и большей части Ахеи), Амбракии, Левкаса и Анакториона (коринфских колоний), Мегары, Беотии, Локриды и Фокиды. Последние три предоставляли также конницу. Всего они могли выставить около 50 тысяч гоплитов и намного больше легкой пехоты, но лишь на короткую кампанию, поскольку солдатам нужно было обрабатывать свои поля. Морская мощь Спартанского союза была серьезно ослаблена отпадением Керкиры и потерями Коринфа в бою при Сиботе. Спарта, Коринф со своими колониями, Мегара, Сикион, ахейская Пеллена и Элида имели чуть больше 100 трирем, а также некоторые денежные резервы для строительства и оснащения более крупного флота. В военное время им было проблематично достать корабельный лес и тренированных гребцов, так как ресурсы того и другого в Эгейском бассейне контролировались Афинами. Финансовые ресурсы Спартанского союза намного уступали афинским даже с учетом возможных займов из храмов в Олимпии и Дельфах. Это не имело большого значения в коротких кампаниях и полевых сражениях, но осады и морские битвы обходились крайне дорого. При хорошем урожае государства Пелопоннеса и центральной Греции могли обеспечивать себя основными видами продовольствия, и, кроме того, пелопоннесцы надеялись на импорт из Сицилии, с Крита, из Кирены и Египта. Однако в целом их заморская торговля во время войны должна была серьезно пострадать, что со временем ослабило бы их финансовые и материальные резервы.

Самым сильным государством Спартанского союза была Спарта. Ее несокрушимые гоплиты, которые благодаря труду илотов могли полностью посвятить себя войне, служили для союзников-пелопоннесцев гарантией от решительного поражения на суше. Оценку их воинским качествам приводит Фукидид. Они обладали здравостью суждений, которой не могли повредить ни успехи, ни неудачи, а прошлые победы наделили их нерушимой уверенностью в себе. Они больше гордились своим здравым смыслом, чем своим умом. Они были послушными, дисциплинированными и храбрыми бойцами, верными своим религиозным и нравственным стандартам. Хоть их и тревожило, что предложение афинян рассмотреть все разногласия в арбитраже было отвергнуто, они полагали, что дельфийский бог на их стороне и что они сражаются за справедливое дело освобождения. Их решимость укреплялась общей доброжелательностью греческих государств, а некоторые их союзники тоже были могущественны.

Первым по военно-морской и торговой мощи был Коринф. В его распоряжении находились силы всех его колоний на северо-западе, кроме Керкиры. Халкида, Астак, Левкас, Анакторион, Амбракия и Аполлония в Иллирии регулярно присылали дары на коринфские праздники, а некоторые из них, как и Потидея, возможно, получали из Коринфа правителей. Символом единства этой колониальной системы служила ее изящная монета, на которой выбивалась национальная эмблема – Пегас. Когда Эгина в 457 г. лишилась независимости, монеты Коринфа и его колоний заняли место второй международной валюты после афинской; особенно популярны они были в Италии и Сицилии. Из эпирских и иллирийских колоний в Коринф поставлялись серебро, лес и кожи – важный источник обогащения, из-за войны с Керкирой оказавшийся под угрозой, а на Западе у Коринфа имелась могущественная и верная колония Сиракузы, которая привлекла на сторону Спартанского союза все дорийские полисы в Сицилии, за исключением Камарины.

В центральной Греции сильнейшим союзником Спарты была Беотийская лига. Географическим центром лиги являлись Фивы, там собирался Совет лиги, а в фиванском акрополе Кадмее находилось казначейство лиги. Территория лиги делилась на одиннадцать номов, каждый из которых выбирал полководца, или беотарха, назначал советников и судей в правительство лиги, поставлял войско в союзную армию и вносил вклады в общую казну. Номы обладали равными правами в лиге, но имели различное политическое деление. Некоторые номы состояли из нескольких небольших полисов, а другие, например Танагра, были единым государством. Когда разразилась война, многие малые полисы, не имевшие укреплений, обратились за защитой к Фивам, и им было даровано фиванское гражданство с сохранением собственного гражданства. Эта фиванская группа составляла два нома, благодаря чему Фивы в 431 г. смогли повлиять на избрание двух беотархов. Сами Фивы делились на два нома и выбирали двух беотархов. Таким образом, они имели преобладающее влияние в лиге. Совет лиги делился на четыре отдельных совета, из которых один готовил вопросы для обсуждения, а затем проводил сессию вместе с остальными тремя. Решения, принятые на полной сессии большинством голосов, были обязательны для государств – членов лиги. Относительно юридических и финансовых учреждений лиги нам известно лишь то, что монета лиги с выбитым на ней беотийским щитом – символом обороны – чеканилась в Фивах и с 446 г. носила их имя. Все государства лиги управлялись олигархиями, при которых равноправием и политическими правами обладали лишь лица со статусом гоплитов и выше. Лигу сплачивал страх перед ее могущественным соседом – Афинами, и ее олигархи сохраняли верность Спарте. Их страна была богата зерном, а пехотное войско было больше, чем у любого другого союзника Спарты.

Целью Спартанского союза было сокрушить афинское могущество и разрушить Афинскую империю. Стратегический план Спарты состоял в том, чтобы навязать решительную битву, а если афиняне не поддадутся на провокацию, опустошить Аттику. На море Спарта пока что не могла начать наступление. Она велела союзникам строить корабли и собрать определенную сумму денег на их содержание. Поскольку завершение морской программы ожидалось лишь через несколько лет, до тех пор следовало избегать любых сражений с афинским флотом. Готовый сильный флот должен был войти в Эгейское море и поднять подчиненные государства Афинской империи на восстание.

Афины имели в Аттике армию, состоящую из 1200 кавалеристов, включая конных лучников, 13 тысяч гоплитов первой линии, 16 тысяч гоплитов резерва и несколько тысяч легких пехотинцев, в том числе 1600 лучников. Афины также могли призвать гоплитов и легкую пехоту из своих клерухий, колоний и союзных государств. К ним могла добавиться прекрасная конница союзной Афинам Фессалии. Однако стратегия Перикла не предусматривала решительного сражения с пелопоннесцами. Он предложил покинуть Аттику, а стада перевезти на острова. Гоплиты резерва должны были оборонять массивные стены, окружающие Афины и Пирей, и три Длинных стены от Аттики к Пирею и Фалерону, благодаря которым город и пригороды превращались в единую крепость, имевшую выход к морю. Гоплиты первой линии освобождались для участия в морских сражениях. В 431 г. у Афин в строю находилось 300 трирем, к которым можно было добавить флоты Лесбоса, Хиоса и Керкиры. На афинских триремах служили опытные моряки из Афин и подчиненных государств, а афинская морская тактика намного превосходила тактику пелопоннесцев. Флот собирался действовать, как и в 458–454 гг., – навязывая морские сражения и высаживая десанты на побережье Пелопоннеса; при случае он мог также создавать укрепленные плацдармы на вражеской территории. Чтобы предпринять широкое наступление, Периклу требовались базы для флота. Такие базы были доступны на западе в Навпакте, Акарнании и на Закинфе, а на востоке – в Кикладах, за исключением нейтральных Милоса и Феры. Перикл также нуждался в финансах, поскольку содержать корабли было дорого, а командам нужно было платить, не говоря уж о ввозе огромного количества продовольствия в Афины. Однако ему были доступны огромные резервы – более 7 тысяч талантов, не считая золота на статуе богини, и текущие поступления около тысячи талантов в год (600 – от союзников и 400 из внутренних поступлений), не говоря уже о состояниях частных лиц.

Выбирая такую стратегию, Перикл руководствовался прошлым опытом. Афинская армия могла выдержать одну битву, как произошло под Танагрой; но несколько битв она бы не пережила, поскольку Афины не имели резервов людской силы, которые у противника были неограниченные. Более того, Афины не могли выставить все свои силы против пелопоннесцев. Им следовало также держать в подчинении свою империю и быть готовыми к нападению Персии и любой крупной сухопутной державы, обладающей флотом. Египетская катастрофа 454 г. продемонстрировала Периклу, насколько безрассудно рассеивать афинские силы по нескольким театрам военных действий. Опыт показывал, что морское наступление на Пелопоннес вполне может измотать противника и заставить Спарту просить о мире. Если условия станут неблагоприятными для союзников Спарты, Спартанский союз мог развалиться вследствие различия интересов, и тогда Спарта окажется в изоляции, лишившись защиты. Афинская империя, присоединив к себе приморские государства Пелопоннеса, нанесла бы тогда Спарте последний удар. Таким образом, Перикл выступал за оборонительную стратегию в Аттике и наступательную на море. Его целью была полная победа над Спартанским союзом и самой Спартой, государством, на борьбе с которым строилась вся его политика.

Стратегия Перикла была вполне реалистичной. Она учитывала относительную слабость афинских сухопутных сил и превосходство Афин в финансах и морской мощи. При войне на истощение – в том случае, если бы ни одна из сторон не могла нанести сокрушительный удар, – стратегия Перикла не подвергала бы Афины серьезному риску, давая уверенность в победе. По мнению Фукидида, это была верная стратегия, невзирая на непредвиденные бедствия, впоследствии постигшие страну. Но в 431 г. она не пользовалась популярностью. Для более чем половины всех граждан, особенно состоятельных, она означала потерю их собственности за городом. Младшему поколению она напоминала последнюю большую войну с Пелопоннесом, негероическую и нерешительную. Гоплиты воспринимали ее как источник унижения, неравенство сил стало рассматриваться как неравенство воинских качеств. Оппозицию возглавлял Клеон, выступавший за более энергичную политику и критиковавший немолодого уже Перикла. Но в 431 г. авторитет Перикла возобладал. Народное собрание приняло его стратегию. Ее продолжение зависело не только от превратностей войны, но и от превратностей политической ситуации в Афинах.

Темной ночью в марте 431 г. гражданин Платеи открыл ворота этого города, впустив 300 фиванских гоплитов. Платея согласилась с их требованием вступить в Беотийскую лигу, но в течение ночи платейцы, в большинстве своем желавшие сохранить союз с Афинами, узнали о немногочисленности фиванцев и перед самым рассветом напали на пришельцев. 180 фиванцев и их сторонников попали в плен, остальные погибли в бою. Главные фиванские силы, собиравшиеся прибыть на рассвете, но задержавшиеся из-за сильного ливня, под стенами города были встречены платейским глашатаем. Он заявил, что Платея и Фивы находятся в мире; если фиванские силы отступят, пленные фиванцы будут освобождены, а в противном случае их казнят. Фиванская армия отступила. Однако платейцы казнили пленных, впоследствии утверждая, что соглашение не было официально ратифицировано, и запросили у Афин помощи. Афиняне разместили в городе гарнизон. Невоенное население было эвакуировано, а город снабжен припасами на случай осады.

Обе стороны рассматривали платейский инцидент как начало войны, поскольку два участника тридцатилетнего договора вели друг против друга боевые действия. Афины и Спарта заканчивали последние приготовления. Они обращались с предложениями о союзе к нейтральным греческим государствам, Персии и прочим негреческим державам. В мае спартанский царь Архидам во главе великой армии Спартанского союза направился из Истма на север. С собой он вел две трети всех гоплитов союза, которые намного превосходили числом афинскую пехоту. Тем не менее он нарочно шел помедленнее, надеясь создать в Афинах нервозную обстановку и спровоцировать афинян на сражение. Подойдя к границе Аттики, он отправил в город гонца, которого не впустили в Афины в соответствии с указом, предложенным Периклом, – не иметь никаких сношений со Спартой, пока ее войско находится к северу от Истма. Гонец удалился со словами, которые запомнились надолго: «Этот день станет началом великих бедствий для греков». Затем Архидам задержался у пограничной крепости в Энах, которую не смог взять с ходу, а оттуда в середине июня подошел к Элевсину, где его солдаты уничтожали посевы зерна и фруктовые деревья. Тем временем, выполняя приказы Перикла, афиняне перевезли своих жен, детей и пожитки в город, а стада перегнали в сторону Эвбеи. Когда Архидам вошел в богатый дем Ахарны и его армия встала на виду у города, афиняне преисполнились негодования, и стратегия Перикла подверглась резкой критике, особенно со стороны молодежи, желавшей сразиться с врагом. Однако Перикл, единолично отвечавший за ведение войны, не созывал народного собрания. Он держал все свои войска внутри стен, за исключением летучего эскадрона афинской и фессалийской кавалерии, пока пелопоннесцы не опустошили равнину между горами Парнес и Пентелик и не отступили на север, к Беотии. Пока они еще оставались на земле Аттики, Перикл перешел к морскому наступлению, к которому все было готово.

Начиная с конца июня до ранней осени флот из 100 трирем, имевший на борту тысячу гоплитов и 400 лучников и получивший подкрепления из Керкиры (50 кораблей) и от других союзников на западе, непрерывно действовал у берегов Пелопоннеса и на подходах к Коринфскому заливу. С захватом двух подчиненных Коринфу полисов – Соллиона и Астака в Акарнании – и большого острова Кефалления кольцо войск вокруг Коринфа начало смыкаться; успешными были и неожиданные набеги на пелопоннесское побережье, за исключением набега на Метону в Лаконии, где молодой спартанский офицер Брасид с сотней лакедемонских гоплитов прорвался через ряды афинян, вошел в укрепленный город и не дал его захватить. Еще один флот из 30 кораблей опустошил побережье Локриды, захватил Троний и разбил локрийское войско. Затем был укреплен и получил гарнизон остров Аталанта, превратившись в военно-морскую базу в Эвбейском проливе, по которому шли конвои в Халкидику. Там флот снабжал 3 тысячи афинских гоплитов, осаждавших Потидею и отражавших нападения халкидян из Олинфа, которым снова помогал Пердикка Македонский. Афины добились в этом районе дипломатического успеха, заключив союз с Ситалком, царем Одрисийской империи во Фракии, а благодаря его посредничеству помирились и с Пердиккой, которому отдали Терму в глубине залива Термаикос. Таким образом они сумели изолировать полуостров Халкидику. Летом с Эгины было изгнано все ее население, и остров заняли афинские поселенцы. Осенью, когда пелопоннесцы вернулись домой, 13 тысяч афинских гоплитов в сопровождении множества легких пехотинцев вторглись в Мегариду и опустошили ее.

В эту первую военную кампанию готовность Афин к войне обернулась для них крупным преимуществом. Уже в 433/32 г. прекратилось строительство на Акрополе, и высвободившиеся деньги были направлены на вооружение и укрепление города. В 431 г., когда пелопоннесцы ушли из Аттики, в резерве было оставлено тысяча талантов и 100 трирем на тот случай, если враг нападет на Аттику с моря; на суше и на море были выставлены регулярные караулы. Кроме того, афиняне выставили более 17 тысяч собственных гоплитов и около 250 своих и союзных трирем, команды которых насчитывали около 45 тысяч человек. Этой морской мощи пелопоннесцы не могли ничего противопоставить, так как их приготовления еще не завершились; только зимой, когда афинский флот ушел, коринфский флот осмелился выйти из залива. Коринфяне, имевшие 40 кораблей и 1500 гоплитов, освободили Астак, но набег на Кефаллению оказался неудачным. На суше пелопоннесцы не сумели вовлечь афинян в битву и после вторжения действовали неактивно; единственное, что предприняла Спарта, – поселила беженцев с Эгины в Лаконии. Инициатива находилась в руках Афин. В марте 430 г. афинский народ избирал государственного деятеля, обладавшего наибольшим престижем и наибольшей политической мудростью, для произнесения погребальной речи в честь павших воинов. Выбор пал на Перикла, и он произнес речь, записанную Фукидидом, который уже начал собирать материал для истории войны.

В начале лета 430 г. пелопоннесская армия вновь вторглась в Аттику и опустошала ее сорок дней. Одновременно в переполненных городах Пирей и Афины, где беженцы из загородной местности селились в лачугах на пустырях, на храмовой земле и даже в укреплениях, разразился свирепый мор. Водоснабжение было никудышным, особенно в Пирее, где дождевые бассейны, на которые рассчитывали люди, вскоре загрязнились. В таких условиях зараза распространялась чрезвычайно быстро. Медицина была бессильна. Те, кто ухаживал за больными, немедленно заражались. Вслед за упадком сил наступало острое воспаление глаз, горла и легких с кашлем, непрерывной тошнотой и неутолимой жаждой. Многие умирали на этой стадии болезни – на шестой или седьмой день после ее начала, а другие дотягивали до финальной стадии – желудочного воспаления и поноса. Люди гибли как овцы; их тела наваливали грудами и хоронили, когда предоставлялась возможность. Многие выжившие оставались слепыми, калеками или потерявшими память. Ничто не могло защитить от болезни – ни физическая сила, ни благочестие, ни богатство, – и лишь те, кто пережил болезнь, могли быть уверены, что останутся в живых. Повсеместными стали беззаконие и преступность, так как люди лишались всякого уважения к религиозным и социальным канонам поведения. Во время ужасов мора дельфийский оракул объявил, что, если спартанцы будут энергично вести войну, боги им помогут. Пока над полями поднимался дым, а город пропах смертью, афиняне обрушились на Перикла, который заставил их начать войну. Они пытались добиться от Спарты приемлемых условий мира, но тщетно.

В эти мрачные дни Перикл призывал народ на первое место ставить верность государству, а лишь затем думать о личных страданиях. Величие Афин не только в их прошлом и настоящем, но и в будущем. Афинский дух снова поднимется над всеми бедствиями и несчастьями, и несравненный флот расширит владения Афин до пределов мира. Народ откликнулся на его призыв и повел войну с удвоенной энергией, но враждебность к Периклу не утихла до тех пор, пока его не присудили к штрафу. Позже его снова избрали полководцем, восстановив в должности военного вождя. Однако осенью 429 г. он умер, став одной из жертв мора. Возможно, одна лишь его смерть принесла больше вреда государству, чем людские потери в 430–429 гг., когда мор особенно свирепствовал. Перикл обладал достаточным влиянием, чтобы навязать народу свою осторожную и разумную военную стратегию, и даже после мора Афины обладали достаточной мощью, по мнению Фукидида, чтобы победить пелопоннесцев. Мор снова усилился зимой 427/26 г. и продолжался весь 426 г. Когда он, наконец, улегся, треть афинских войск первой линии была мертва, а многие другие превратились в калек, в то время как потери среди мирного населения никто не считал. Это бедствие, которое можно сопоставить лишь с великим спартанским землетрясением 464 г., укрепило стойкость афинян, но подорвало их общественную нравственность, а также военную силу[47].

Когда в Афинах начинался мор, а пелопоннесцы стояли в Аттике, 100 афинских и 50 лесбосских и хиосских трирем с войсками, также множество транспортов с кавалерией прошли вдоль восточного побережья Пелопоннеса и ударными силами в 4 тысячи гоплитов и 300 всадников разорили сельскую местность. Эти же силы направились в Потидею, где провалились все попытки взять город штурмом; более того, поскольку по пути войска заходили в Афины, они принесли с собой заразу, и четверть армии умерла в течение сорока дней после прибытия. Зимой 430/29 г. запасы в Потидее подошли к концу, и защитники даже обратились к людоедству, прежде чем выговорили приемлемые условия сдачи. Им было позволено покинуть город, имея один комплект одежды для мужчин, два для женщин и немного денег на дорогу. Убежище они нашли у своих союзников – халкидян и боттиейцев. Тянувшаяся более двух лет блокада Потидеи стоила Афинам 2 тысяч талантов и тяжелых потерь.

На полуострове Халкидика все еще продолжалось восстание. Афинские поселенцы заняли Потидею, создав основательную базу для операций в 429 г., когда армия в 2 тысячи гоплитов и 200 всадников со вспомогательным отрядом афинской легкой пехоты выступила против укрепленного города Спартола. Но афинян на открытой местности настигли сильная халкидянская конница и легковооруженные пелтасты, экипированные метательным копьем и кожаным щитом. Под их непрерывными атаками медленно передвигающиеся афинские гоплиты, которые не могли сойтись с противником вплотную, в панике отступили к Потидее, оставив на поле боя мертвыми 400 человек и всех своих командиров. Осенью 429 г. на призыв Афин откликнулся Ситалк с огромной армией, насчитывавшей до 150 тысяч человек, в которую входили наиболее воинственные племена его обширной империи. Афиняне обещали послать ему на подмогу корабли и пехоту; но они так и не сделали этого, опасаясь, что он оставит в своем подчинении все захваченные области. В течение месяца орды фракийцев опустошали Халкидику, Боттиею и Македонию, и им лишь недолгое время противостояла тяжелая македонская конница, доказавшая свое превосходство над одрисийцами и гетами. Затем Ситалк отступил, оставив все как есть, так как Пердикка путем брака заключил союз с Севтом, племянником и полководцем Ситалка. В течение следующих четырех лет Афины не вели против Халкидики операций.

В 430-м и 429 гг., когда афиняне страдали от мора и сосредоточили основные усилия против Халкидики, пелопоннесцы смогли перехватить инициативу. Главным образом они старались лишить Афины плацдармов на западе. В 430 г. они предприняли две безуспешные попытки: пелопоннесцы со 100 кораблями и тысячей гоплитов напали на Закинф, а Амбракия – на амфилохийский Аргос. Афины ответили зимой 430/ 29 г., отправив 20 трирем под командованием Формиона в Навпакт, где они нападали на торговые корабли в узком проливе у Риона. В 429 г. Амбракия и Спарта запланировали комбинированную операцию на этом театре военных действий. Они намеревались захватить Акарнанию, Кефаллению, Закинф и, может быть, Навпакт, чтобы лишить Афины промежуточных баз на западе и блокировать союзную им Керкиру. С этой целью спартанский полководец Кнем переправился через Коринфский залив с тысячью пелопоннесских гоплитов и вышел на амбракийскую территорию. Там он принял под свое начало гоплитов из Амбракии, с Левкаса и из Анакториона и большое число легких пехотинцев, набранных из внутренних областей, а именно тысячу хаонийцев с другими племенами из Эпира и тысячу орестиан с македонской стороны хребта Пинд. Он не стал ждать прибытия тысячи македонских пехотинцев, тайно посланных Пердиккой, в то время номинальным союзником Афин. Эскадры из Амбракии, Левкаса и Анакториона уже собрались в Левкасе для морского нападения; там они ожидали прибытия главного пелопоннесского флота из Коринфа, Сикиона и других полисов Коринфского залива. Кнем опрометчиво решил действовать немедленно. Он направился к столице Акарнании – укрепленному городу Страту. Его армия шла тремя отдельными колоннами, часто терявшими друг друга из виду, и хаонийцы, нетерпеливо рвавшиеся вперед, вместе с другими эпиротами попали в засаду и были разбиты. Их поражение повергло войско Кнема в уныние; оно весь день провело в лагере под огнем акарнянских пращников, а затем отступило к стенам союзных Эниад, где распалось и поспешило по домам.

Тем временем Формион, не откликнувшийся на призыв акарнян о помощи, ждал появления главного пелопоннесского флота. Когда 47 трирем и множество малых кораблей показались на горизонте, идя вдоль южного берега залива, Формион повел свои 20 трирем вдоль северного берега, преградив врагу путь в Акарнанию. В ту ночь пелопоннесцы вышли из Патр, надеясь незаметно пересечь залив, но были перехвачены в открытых водах западнее Риона (рис. 22). В тусклом предрассветном свете они выстроили в море свои боевые корабли кругом, носами наружу, а кормами к центру, и стали выжидать; внутри круга находилось пять лучших кораблей, которые могли прийти на помощь в любой точке внешнего круга, а малые корабли сгрудились в середине. Формион не собирался применять обычную абордажную тактику пелопоннесцев, с которой афиняне познакомились во время боя при Сиботе; он был в меньшинстве и знал, что на вражеских кораблях полно пехоты. Он приказал своим кораблям ждать сигнала к атаке, а тем временем безостановочно двигаться цепочкой вокруг вражеского построения, подходя все ближе и имитируя атаку, чтобы пелопоннесцы начали сужать свой круг. Когда с первыми лучами солнца со стороны залива подул ветер, которого ожидал Формион, по воде пошла зыбь, и корабли пелопоннесцев, сгрудившиеся на тесном пространстве, начали сталкиваться.

Рис. 22. Боевые действия у мыса Рион в 429 г.

Моряки пытались оттолкнуться от соседних кораблей шестами, со всех сторон слышалась ругань, и приказы боцманов оставались без внимания; даже если моряки оставались на веслах, из-за поднимающегося волнения они едва могли грести, и их почти неподвижные корабли не желали держать курс. В этот момент Формион дал сигнал, и афиняне устремились на таран, целясь в борта вражеских трирем. Они громили противника всюду, где нападали, а когда уцелевшие пустились в бегство к Патрам и Диме, погнались за ними. Не имея потерь, афиняне во время преследования захватили 20 трирем, а затем вернулись в Навпакт; остатки же пелопоннесского флота направились на запад, к элидской Киллене.

Там они встретились с Кнемом и его армией, которые переправились через залив на кораблях, собравшихся у Левкаса. Спартанские власти, узнав о позорном морском поражении, отправили троих уполномоченных, в том числе и Брасида, с приказом набрать новые корабли и атаковать Формиона. Тот тем временем запросил в Афинах подкреплений, но они еще не прибыли, когда 77 пелопоннесских трирем, готовых к бою, приблизились к Рионскому проливу и встали на якорь неподалеку от оказывающих им поддержку войск на пелопоннесском берегу. Формион расположил свои 20 кораблей у противоположного берега, где стояли мессенийские гоплиты из Навпакта, но западнее пролива, чтобы иметь свободу маневра в открытом море.

После нескольких дней промедления пелопоннесские командиры приняли план. Поскольку они находились ближе афинян к морской базе в Навпакте, оставшейся без защиты, они решили плыть на север в надежде, что Формион устремится через пролив на защиту Навпакта. На рассвете пелопоннесский флот двинулся к Навпакту колонной в четыре корабля шириной; вели колонну 20 самых быстроходных судов. Формион поспешно взял на борт своих людей и повел свои корабли, выстроившиеся цепочкой, через пролив в сторону Навпакта. Тогда пелопоннесские корабли сделали поворот налево и на полной скорости направились через пролив, надеясь прижать растянутую афинскую колонну к берегу и лишить ее возможности маневра. Они догнали и повредили 9 кораблей, но остальные 11 ускользнули из ловушки. За ними погнались 20 самых быстроходных пелопоннесских кораблей. Из 11 афинских кораблей 10 дошли до Навпакта, развернулись и направились навстречу врагу. Однако за одиннадцатым мчался по пятам лидер пелопоннесского флота, левкадийское судно, далеко обогнавшее своих спутников. Когда афиняне приблизились к Навпакту, они неожиданно обошли вокруг удачно подвернувшегося торгового судна и протаранили левкадийцев. Этот блестящий маневр вынудил пелопоннесские корабли прекратить погоню, тем более что некоторые уже сели на мель, другие заблудились и бездействовали – глупейшее поведение, учитывая соседство врага. Афинские корабли немедленно перешли в атаку и отогнали пелопоннесцев к Риону, захватив 6 кораблей и выручив 9 своих, поврежденных в начале сражения. После этого пелопоннесский флот был распущен. Вскоре Формион получил подкрепления – эскадру из 20 кораблей[48].

Благодаря блестящим победам Формиона были спасены и укреплены афинские позиции на северо-западе. Зимой Формион вторгся в Акарнанию, изгнав оттуда всех подозреваемых в сочувствии пелопоннесцам, и весной 428 г. с триумфом вернулся в Афины. Его победы ободрили измученных мором афинян и разрушили надежды Спарты на морскую победу: ведь если пелопоннесцы не могли создать эффективный флот в родных водах, то как они сформируют такой флот в Эгейском море? После второго поражения от Формиона, чтобы восстановить уверенность своей армии, Кнем, Брасид и другие командиры замыслили напасть на Пирей. Экипажи кораблей пересекли Истм – каждый моряк нес свое весло, уключину и банку – и за ночь спустили на воду 40 трирем, которые мегаряне два года держали в сухих доках. Но когда корабли оказались на воде, храбрость пелопоннесцев поиссякла, и вместо Пирея они разграбили Саламин. Когда на острове вспыхнули первые сигнальные огни, Пирей и Афины охватила паника, но атаки не последовало. На рассвете пелопоннесцы вернулись в Мегару с добычей и пленными, а афиняне оградили гавани Пирея бонами и выставили часовых, чтобы не быть захваченными врасплох. До этого момента пелопоннесцы ничего не предпринимали в эгейских водах, если не считать отдельных набегов на афинские суда у карийского побережья и уничтожения любых вражеских или нейтральных моряков, пойманных у пелопоннесских берегов. Когда им предоставилась возможность действовать в Эгейском море, они оказались плохо подготовленными, а применявшиеся ими методы начали вызывать недовольство островитян.

Летом 429 г. Спарта воспользовалась своим превосходством на суше, чтобы воздействовать на Платею – крохотный полис, так героически сражавшийся во время Персидской войны, что члены Общегреческого союза на веки вечные взяли обязательство защищать его от агрессии. Архидам пообещал уважать нейтралитет Платеи, если она расторгнет союз с Афинами и не будет участвовать в войне. Платейцам разрешили снестись с афинянами, которые заклинали их не расторгать союз и обещали помочь им всем, чем только возможно. Тогда Платея отвергла предложение Архидама, и он решил, что имеет достаточное оправдание для штурма города. Но все атаки были отбиты гарнизоном из 400 платейцев и 80 афинян, пищу для которых готовили 110 платейских женщин. Штурм был прекращен, и к осени 429 г. Платею обложили двойной стеной из необожженного кирпича, внутри которой разместился сильный гарнизон пелопоннесцев и беотийцев. Афины не пытались снять осаду с города. Если они не могли защитить собственную страну, то у них не было надежды и удержать Платею. С другой стороны, осада Платеи, продолжавшаяся более двух лет, стоила пелопоннесцам таких финансовых и людских потерь, которые совершенно не оправдывались стратегическим значением города.

В 428 г. пелопоннесцы не стали продолжать операции на западе. Афинский флот из 30 кораблей разорил побережье Лаконии и отрядил 12 кораблей в Навпакт; там они присоединились к акарнянам в безуспешном нападении на Эниады, а потом понесли тяжелые потери в набеге на Нерик поблизости от Левкаса. Обе стороны оказались в тупике: пелопоннесцы не сумели вытеснить афинян, а афиняне, имея лишь 12 кораблей и не получая ощутимой помощи от Закинфа, Кефаллении и Керкиры, не могли эффективно блокировать морскую торговлю Пелопоннеса. В том же году пелопоннесцы снова разорили Аттику и продолжили осаду Платеи – обе акции нанесли больше вреда моральному состоянию афинян, чем афинской военной мощи. Сами Афины по-прежнему были слишком слабы, чтобы перехватить инициативу. В южной части Эгейского моря они заставили Феру платить дань, но не сумели покорить Кидонию на северо-западе Крита. Таким образом, южный путь оставался открыт для пелопоннесских грабителей и купцов. В Халкидике афиняне почти ничего не добились после капитуляции Потидеи. Ни одна сторона не смогла заручиться поддержкой Персии. Пелопоннесские послы, отправившиеся в 430 г. ко двору царя царей, были арестованы во Фракии Ситалком и переданы афинянам, которые казнили их без суда.

2. Афины подходят вплотную к победе, 428–424 гг

Всеобщий застой на театрах военных действий закончился в июне 428 г. восстанием на Лесбосе, крупнейшем и богатейшем острове в восточной части Эгейского моря. Организатором восстания выступила Митилена. Она намеревалась объединить лесбосские города под своим политическим контролем, создать крупный флот, построить более сильные укрепления и доставить на остров запасы зерна и наемных лучников. Но об этих планах сообщили в Афины. Встревоженные афиняне, еще помнившие Самосское восстание, втайне приняли спешные меры к укреплению Метимны, единственного полиса на острове, который сохранил им верность, и блокировали обе гавани Митилены, построив укрепленные морские базы по обе стороны от города. Тем временем митиленцы дважды посылали в Спарту эмиссаров, которые срочно требовали помощи и говорили о мощи митиленского флота. На Олимпийских играх в августе 428 г. они обратились к представителям Спартанского союза. Пелопоннесцам, заявили они, предоставляется прекрасная возможность. Лесбос и Хиос остались единственными государствами в Афинской империи, имеющими флот. Если бы пелопоннесцы послали подмогу Митилене, одновременно напав на Афины с суши и с моря, то это вызвало бы всеобщее восстание во всем Эгейском бассейне и возникла бы возможность воспользоваться тем, что Афины сильно ослабли в результате нескольких лет мора и непомерных денежных расходов. Спартанский союз принял Лесбос в свои ряды и решил действовать в соответствии с предложением митиленских послов. Спарта отрядила две трети союзной армии для нового вторжения в Аттику и начала подготовку к переброске боевых кораблей из Коринфского в Саронический залив. Но союзники действовали менее энергично. В горах пелопоннесцы все еще убирали урожай, поскольку это за них не сделали бы никакие илоты; к тому же они устали от ежегодных кампаний. Поэтому они собирались медленно и неохотно. Тем временем афиняне продемонстрировали решительность и энергию. Они уже имели на море 70 кораблей – 30 у берегов Пелопоннеса и 40, блокировавших митиленские гавани, – но снарядили еще 100 кораблей, набрав в моряки всех, каких только можно граждан ниже класса всадников, и продолжили опустошать восточное побережье Пелопоннеса. Поэтому спартанцы отказались от плана вторжения в Аттику. Они приказали своим союзникам снарядить к лету 427 г. 40 кораблей.

Медлительность Спартанского союза и энергичность Афин решили судьбу Митилены. После того как спартанцы отменили свой план, Афины переправили на остров тысячу гоплитов и осадили Митилену с суши и с моря. Когда продовольствие подошло к концу, а обещанной помощи с Пелопоннеса не поступило, митиленские олигархи оказались в отчаянной ситуации и по совету лакедемонянина Салаета, который зимой пробрался в город, вооружили простой народ с намерением сделать вылазку. Но вооруженные жители собрались и пригрозили сдать город афинянам. Тогда олигархи сдались Пахесу, афинскому командиру, условившись с ним отправить митиленских послов в Афины, чтобы афинский народ определил условия капитуляции.

Неделю спустя 42 пелопоннесских корабля под командованием спартанца Алкида втайне от Пахеса прибыли к Эмбатону на азиатском побережье. В мае пелопоннесцы вторглись в Аттику и встали там лагерем, так что все афинские силы были заняты обороной города. Тем временем Алкид медленно и осторожно вел свою эскадру от мыса Тенарон через Делос, Икарию и Миконос к Эмбатону. Оттуда, вместо того чтобы напасть на армию Пахеса в Митилене или захватить базу в Ионии с целью поднять всеобщее восстание и заручиться поддержкой персидского сатрапа Писсутна, как предлагали его советники, Алкид отступил к Эфесу, а затем бежал на юго-запад к Пелопоннесу, преследуемый по пятам эскадрой Пахеса. Его трусливое бегство сопровождалось убийствами всех захваченных моряков, пока самосцы не предупредили его, что он настраивает против себя всех друзей Пелопоннеса. Когда Алкид ушел, Пахес изгнал из Нотия контролировавшую его проперсидскую партию и для укрепления города поселил в нем лояльных беженцев из Колофона, а позже и афинских колонистов. Затем он захватил подстрекателей восстания на Лесбосе и отправил их с Салаетом в Афины, где митиленские послы дожидались слушаний.

Афиняне, получив известие о выходе пелопоннесского флота в Эгейское море, были крайне встревожены, а когда опасность миновала, дали волю своему гневу. Салает был казнен незамедлительно, после чего народное собрание решило участь Лесбоса. После смерти Перикла в городе не появилось политиков равного ему уровня, а претенденты на власть старались потакать настроениям народа. В данном случае Клеон, человек, чья энергия граничила с жестокостью, предложил и провел указ, по которому все взрослые мужчины в Митилене подлежали казни, а все остальные жители – продаже в рабство. К Пахесу была отправлена трирема с приказом действовать незамедлительно. На следующий день настроение народа изменилось, и он начал сожалеть о своем жестоком решении. Народное собрание провело новое заседание. Клеон защищал вчерашний указ на том основании, что во время войны имперская власть не может позволить себе уступки и должна карать восставших смертью. Его главный противник Диодот утверждал, что подобные террористические методы не предотвратят новых восстаний в подчиненных государствах, а лишь вынудят восставших сопротивляться до конца, а разрушение Митилены отразится на афинских доходах. Голоса разделились почти поровну, однако незначительным большинством было принято предложение Диодота отменить предыдущий указ. Поспешно отправили вторую трирему – моряки ели не переставая грести, спали посменно и вошли в гавань Митилены в тот момент, когда Пахес прочел указ, доставленный первой триремой, и был готов привести его в исполнение. Вместо этого Митилена только лишилась стен, кораблей и своих владений на азиатском побережье. Вся земля на острове, за исключением территории Метимны, была разделена на 3 тысячи участков, из которых 300 было посвящено богам, а остальные розданы во владение афинским поселенцам; лесбосцы обрабатывали землю и платили 100 талантов арендной платы в год. По предложению Клеона подстрекатели восстания, содержавшиеся в Афинах, были казнены. Всего их насчитывалось больше тысячи.

Вскоре после замирения Лесбоса припасы в Платее подошли к концу. Сейчас гарнизон города насчитывал около 200 платейцев и 25 афинян, не считая женщин, так как остальные в середине зимы во время ночной бури сумели выбраться из города. Не в силах продолжать сопротивление, гарнизон сдался спартанскому командиру на условиях справедливого спартанского суда. Спарта прислала пятерых судей. Они вызвали платейцев и задали им единственный вопрос: оказывали ли они какие-либо услуги Спартанскому союзу во время войны? Платейцы заявили протест против такого суда, и в итоге им разрешили говорить о своем участии в войне с персами и об их обязательствах перед союзными Афинами. После этого к судьям обратились фиванские представители, требуя возмездия за сограждан, плененных и убитых в Платее в начале войны. Тогда спартанские судьи стали вызывать платейцев одного за другим и задавать им тот же единственный вопрос. Все отвечали, что не оказывали таких услуг, и их уводили и казнили. Афинские пленники также были преданы мечу, а женщин обратили в рабство. Позже город был сожжен до основания, а его земли передали Фивам.

Казнь пленных после капитуляции Лесбоса и Платеи шла вразрез с общей практикой греческих войн. При обращении с покоренными государствами практиковались разные меры: Спарта не порабощала своих врагов, за исключением Мессенийских войн, а Аргос и Афины иногда поступали так. Военнопленных обычно обменивали, освобождали за выкуп или удерживали до заключения мирного договора. Пелопоннесская же война с самого начала была отмечена актами жестокости. Платейцы убили своих пленников, спартанцы убивали союзных и нейтральных моряков, а афиняне казнили пелопоннесских послов, которых передал им Ситалк. Казнь пленных митиленцев и платейцев стала вопиющим преступлением, поскольку совершалась хладнокровно, под прикрытием судебной процедуры. Другим печальным последствием этой войны было ожесточение вражды между олигархами и демократами, которые зачастую могли воспользоваться поддержкой великих держав. Примерами могут служить Эпидамн, Платея, Митилена и Нотий.

В 427 г. еще более ужасная гражданская война вспыхнула в Керкире – государстве, которое могло изменить баланс морской силы на западе и, следовательно, имело огромное значение для Афин и Спарты. Кровопролитие началось с того, что олигархи, пятеро из которых были приговорены демократами к выплате крупных штрафов, ворвались на заседание совета и убили 60 своих противников. Они уже захватили власть, когда прибыла коринфская трирема со спартанскими послами на борту. Ободренные их появлением, олигархи напали на демократов. В ходе сражений обе стороны начали вооружать рабов, часть города сгорела, и демократы стали одерживать верх. В этот момент прибыли афиняне с 12 кораблями и 500 мессенийскими гоплитами и сумели остановить сражение. Несколько дней спустя к Сиботе на побережье Эпира подошел пелопоннесский флот из 53 кораблей под командованием Алкида, к которому в качестве советника был приставлен Брасид. Когда на рассвете они направились к Керкире, керкиряне снарядили 60 кораблей и беспорядочно выступили навстречу. Два корабля дезертировали сразу; на остальных команды сражались друг с другом; 13 были захвачены пелопоннесцами. Но афинские корабли держались. Они атаковали фланг пелопоннесского флота, который развалился и перестроился в круг. Афиняне замкнули вокруг него кольцо, как в Коринфском заливе, а затем, когда подошла остальная часть пелопоннесского флота, медленно отступили, сохраняя строй, и пелопоннесцы не осмелились атаковать. На следующий день Алкид разорил южную оконечность острова. На Керкире демократы пришли к соглашению с олигархами и совместно оснастили 30 кораблей. Но в тот вечер Алкид узнал по сигнальному огню с Левкаса, что с юга приближается афинский флот. Ночью он отошел из Сиботы к Левкасу и уплыл незамеченным. Когда прибыл афинский флот из 60 кораблей, демократы начали резню олигархов и их сторонников, многие из которых предпочли покончить с собой, чем попасть в руки сограждан. Не уважались никакие святилища, никакие родственные связи. Резня продолжалась неделю, пока афинский флот стоял в гавани. Но многие олигархи, тем не менее, спаслись. Позже они вернулись и два года вели на острове партизанскую войну, пока снова не вмешался афинский флот.

На основных противниках к 427 г. также начало сказываться военное напряжение. Продовольствие на Пелопоннесе подходило к концу. Второе вторжение в Аттику осенью 428 г. было отложено отчасти изза того, что было чрезвычайно важно собрать урожай; спартанские доброжелатели присылали в Лаконию не только деньги, но также зерно и изюм. На благополучии Аттики и Афин отрицательно сказались вторжения врагов и последствия мора. В 428 г. Афины обложили налогом (eisphora) капитал богатых граждан и метеков, что дало 200 талантов, и начали увеличивать дань с подчиненных государств.

Хотя финансы Афин подходили к концу, они снова попытались атаковать с моря и отрезать врага от источников снабжения и подкреплений. Летом 427 г. Никий разместил гарнизон на захваченном острове Миноя, благодаря чему был эффективно блокирован мегарский порт Нисея; летом 426 г. он разорил Танагру в Беотии и побережье Локриды. Его основной операцией тем летом стало нападение с 60 кораблями и 2 тысячами гоплитов на дружественный Спарте остров Милос. Но милосцы отказались входить в Афинскую империю. В конце 427 г. афиняне послали 20 кораблей в Сицилию на помощь союзным Леонтинам и Регию в их войне против Сиракуз и дорийских полисов, которые номинально состояли в союзе со Спартой, и летом 426 г. афинские силы захватили Милы и Мессану и установили контроль за проливом между Италией и Сицилией. Дальнейшие операции на северо-западе летом 426 г. провел инициативный полководец Демосфен с эскадрой из 30 кораблей. Он набрал воинов в Акарнании, на Закинфе, Кефаллении и Керкире, опустошил территорию Левкаса и собирался обложить город Левкас со стороны суши, но мессенийцы из Навпакта убедили его начать кампанию в Этолии.

Демосфен принял амбициозный план – покорить или привлечь на свою сторону все народы центральной Греции до границы Беотии. Этот план отличался от стратегии Перикла, так как Демосфен предложил действовать на суше, где враг обладал превосходством в ресурсах, а он, несомненно, замышлял нападение афинской армии на Беотию. В этом отношении Демосфен, вероятно, мог рассчитывать на поддержку в Афинах, так как примерно в то же время летом 426 г., когда Никий высадил с моря войско для рейда на Танагру, вся афинская армия выступила на соединение с ним в Беотии. Но план Демосфена провалился в Этолии позорнейшим образом. Керкиряне и акарняне отказались участвовать в кампании; легкая пехота его союзников, озолийских локрийцев, собиралась очень медленно, а этолийские племена сплотились с неожиданным единодушием. Захватив несколько неукрепленных деревень, гоплиты и лучники Демосфена, к которым еще не присоединились локрийцы, оказались в дикой стране, в окружении орд этолийских горцев, вооруженных метательными копьями и пращами. Когда лучники расстреляли свои стрелы, этолийцы бросились вперед и осыпали неповоротливых гоплитов своими снарядами. Афиняне и их союзники бежали. Около половины из них достигли побережья, где их ожидал флот. Уцелевшие афиняне отплыли домой, но Демосфен остался в Навпакте, опасаясь реакции афинского народа на свою неудачу. Но он, по крайней мере, выучил один урок: гоплитское войско без вспомогательных сил в горной местности беззащитно против сплоченных легких пехотинцев. Из этого урока следовал вывод: даже если бы он привлек на свою сторону племена Этолии и вторгся в Беотию, их легковооруженные отряды на беотийских равнинах оказались бы беспомощны против беотийской конницы и гоплитов.

Поражение Демосфена побудило Спарту вместе с этолийцами начать кампанию против афинских владений и союзников на северо-западе. Тем же летом 426 г. Спарта основала крупную и сильную колонию Гераклею в Трахиде, где пользовалась поддержкой племен Трахиды и Дориды. Спартанский гарнизон Гераклеи мог перекрыть Фермопильский проход, а ее союзники в Дориде контролировали две дороги – первую от Коринфского залива через Амфиссу и вторую из Беотии через Фокиду; обе они соединялись в дорийском Китинии, а оттуда спускались на Малийскую равнину. Спарта, удерживая Китиний и Гераклею, могла бы перерезать сообщение Фессалии – союзника Афин – с югом и, возможно, даже прорваться на север, на соединение с халкидянами и боттиейцами. От Гераклеи было недалеко и до Эвбейского пролива. Колонисты начали строить верфи, намереваясь нападать на афинские корабли в проливе и разорять Эвбею.

Рис. 23. Кампания в Амфилохии в 426

Осенью 426 г. они отправили 500 гоплитов в Дельфы, куда пришли 2500 пелопоннесских гоплитов под командованием спартанского полководца Эврилоха. Озолийские локрийцы не оказали сопротивления столь грозной армии, за исключением Энеона и Эвпалиона, взятых штурмом. Затем этолийцы помогли Эврилоху захватить Моликрион и незащищенное предместье Навпакта. Но сам Навпакт был спасен благодаря энергичным действиям Демосфена: он убедил афинян дать ему тысячу гоплитов и привез их по морю как раз вовремя, чтобы защитить город. Поскольку приближалась зима, Эврилох ушел в западную Этолию и встал там лагерем. Тем временем Амбракия вооружалась для совместного с Эврилохом нападения на амфилохийский Аргос и Акарнанию (рис. 23).

Узнав об этих приготовлениях, акарняне запросили помощи у командиров 20 афинских кораблей, крейсировавших вдоль Пелопоннеса, и от Демосфена, находившегося в Навпакте. Зимой 3 тысячи гоплитов из Амбракии заняли Ольпы. Акарняне усилили гарнизон Аргоса и заняли Крены, надеясь перехватить между двумя этими пунктами армию Эврилоха, когда она будет наступать по главной дороге с юга. Однако Эврилох сделал обходной маневр, ночью миновал позиции акарнян и соединился с амбракийцами. Объединенная армия, насчитывавшая 6 тысяч гоплитов и немного легкой пехоты, встала лагерем в Метрополисе к северу от Аргоса и стала ждать прибытия подкреплений, вызванных из Амбракии. Вскоре после этого в Амбракийский залив вошли 20 афинских кораблей и появился Демосфен с 200 мессенийскими гоплитами и 60 афинскими лучниками. Получив верховное командование, Демосфен разбил лагерь в Ольпе неподалеку от Метрополиса. Враг имел подавляющее численное преимущество, а доля гоплитов по отношению к легким пехотинцам у Демосфена была меньше, чем в армии Эврилоха; тем не менее промедление привело бы к тому, что Эврилох получил бы подкрепление из Амбракии. Поэтому Демосфен предложил дать бой. На шестой день Эврилох пошел в атаку, лично командуя левым флангом. Он не подозревал, что у него на фланге находится в засаде авангард из 300 акарнянских гоплитов и легких пехотинцев. Как только он сблизился с мессенийцами и афинянами под непосредственным командованием Демосфена, акарняне атаковали с тыла и убили его и многих его людей. Тем временем амбракийцы и пелопоннесцы на правом фланге одолели противников и приближались к Аргосу, но там они обнаружили, что отрезаны победоносным войском Демосфена, и в беспорядке отступили к Ольпам рядом с побережьем.

Сменивший Эврилоха спартанец Менедай вступил в переговоры с Демосфеном и акарнянскими командирами. Он находился в отчаянном положении. Остатки его армии укрепились на безводном холме, отрезанные там и с суши и с моря. Он втайне заключил с Демосфеном соглашение, по которому его и его пелопоннесцев пропускали сквозь вражеские ряды, а амбракийцы и наемники бросались на произвол судьбы. Тем временем Демосфен узнал, что подкрепления из Амбракии уже в пути, и отправил войска на север занять перевалы и устроить засады около Идомены. Затем Менедай отвел своих пелопоннесцев небольшими группами на равнину, но его союзники и наемники бросились за ним вдогонку. Акарнянские солдаты, не зная о соглашении своих командиров с Менедаем, пошли в атаку, и завязался бой. В итоге Менедай со своими пелопоннесцами все-таки миновал вражеские линии, а его союзники и наемные войска не без потерь рассеялись в горах. После этого Демосфен выступил на север, на рассвете захватил врасплох амбракийские подкрепления и уничтожил их почти поголовно. Дело в том, что амбракийцы не знали о бое под Метрополисом и его последствиях и сперва не оказали сопротивления говорящим по-дорийски мессенийцам, которых приняли за своих; кроме того, они в основном были гоплитами, и в изрезанной, лесистой местности легковооруженные войска Демосфена имели перед ними преимущество. Амбракия почти полностью лишилась пехоты, и Демосфен предложил штурмовать ее стены. Но акарняне отказались, не желая, чтобы афиняне занимали укрепленные позиции в такой близости от их собственной страны. Когда афинские корабли отбыли, Акарнания и Амфилохия заключили с Амбракией оборонительный союз на сто лет. Таким образом, эта область перестала быть театром активных военных действий. Зимой Коринф сумел отправить по суше 300 гоплитов в Амбракию, обеспечив ей защиту от нападения афинян.

Эти события повредили спартанскому престижу и прославили Демосфена. Под его командованием армия, состоящая в основном из легких пехотинцев, нанесла первое в этой войне поражение пелопоннесским и амбракийским гоплитам. Спарта утратила инициативу в центральной Греции, где ее колония Гераклея страдала от дурного управления спартанских чиновников и нападений фессалийцев, и удовольствовалась вторжением в Аттику весной 425 г. и отправкой 60 пелопоннесских кораблей на Керкиру в надежде уничтожить там демократический режим. В Афинах народ решил уменьшить ставку процентов, выплачиваемых Афине с военных займов, и повысить дань с подчиненных государств примерно до тысячи талантов в год, не считая контрибуции, достигавшей 200 талантов[49].

Рассчитывая на эти поступления, афиняне снарядили 40 кораблей, чтобы отправить их на Керкиру, а затем усилить ими флот в сицилийских водах, успехи которого были ничтожными. Демосфен, не занимавший никакой должности, получил от народного собрания приказ сопровождать экспедицию и по собственному усмотрению вступать в бой с пелопоннесцами. У побережья Мессении флот попал в шторм, и корабли причалили к Пилосу, скалистому полуострову между морем и закрытой гаванью (рис. 24). Демосфен хотел укрепиться на оконечности полуострова, но командиры отказались выполнять его просьбу. Пока буря продолжалась, скучавшие от безделья солдаты соорудили стену из необработанных камней, скрепив их глиной, которую таскали на согнутой спине, придерживая руками. Через шесть дней разъяснилось, и флот отплыл к Керкире и Сицилии, оставив Демосфена с пятью кораблями в этой укрепленной точке. Спартанцы ничего не предпринимали, пока у Пилоса находились 40 кораблей, так как они справляли праздник, а их армия еще не вернулась из Аттики. Но когда там остался лишь Демосфен с пятью кораблями, они отозвали армию из Аттики и флот с Керкиры и заняли пехотой остров Сфактерия, господствовавший над двумя входами в гавань, которые они планировали перекрыть блокшивами[50]. Однако, прежде чем исполнить эти планы, они попытались взять позиции Демосфена штурмом.

Демосфен, отправивший два из своих пяти кораблей за флотом, который находился у Закинфа, получил случайные подкрепления в виде мессенийского тридцативесельного корабля и еще одного небольшого судна, которые до этого действовали как грабители. Его позиция была очень сильной, и войско Демосфена – всего около тысячи гоплитов, лучников и моряков с импровизированными щитами – с отчаянной храбростью отбивало все атаки. Был ранен и самый видный спартанский военачальник Брасид, чей щит вместе с другими позже был посвящен богине в честь победы афинян. На третий день прибыл афинский флот. На следующее утро корабли прошли через оба пролива, которые спартанцы так и не блокировали, застали врасплох вражеский флот и вывели его из строя. Затем они принялись патрулировать вокруг острова Сфактерия, на котором оказались осаждены 420 спартанцев с прислуживавшими им илотами.

Тогда на месте сражения появились спартанские власти и заключили перемирие. Его суть состояла в том, что афиняне разрешили доставку продовольствия на остров, получив взамен все спартанские боевые корабли. После этого в Афины поспешили спартанские послы и предложили мир и союз в обмен на освобождение людей на острове. Если бы Афины согласились, они бы обеспечили безопасность своей империи, а позиция Спарты была бы ослаблена, так как Спарта пошла на такой шаг без консультаций с союзниками: она была готова принести в жертву свои интересы, отказаться от борьбы за свободу и вступить в союз с тираническим государством. В подобном союзе Афины, безусловно, были бы сильнейшим партнером и могли бы при желании использовать дипломатическими методами свое преимущество, полученное благодаря победе Демосфена. Будь жив Перикл, он, возможно, убедил бы народное собрание принять предложение. Но после шести лет войны афиняне хотели большего, и Клеон подстрекал их к новым требованиям. По его предложению народное собрание дало такой ответ: если Спарта передаст Афинам людей со Сфактерии, а также Нисею, Пеги, Трезену и Ахею, Афины продлят перемирие и приступят к подробному обсуждению его условий. Когда послы попросили конфиденциальной встречи с афинскими представителями, Клеон потребовал публичной дискуссии. Тогда спартанские послы вернулись домой.

Рис. 24. Пилос в 425 г.

В Пилосе афинские командиры заявили, что Спарта нарушила условия перемирия, и не пожелали возвращать спартанцам их флот из 60 кораблей. Военные действия возобновились. Афиняне столкнулись с большими трудностями, не имея ни места, чтобы швартовать свои корабли, ни источников воды. Несколько кораблей днем патрулировали вокруг Сфактерии, а ночью остров окружал весь флот, который получил подкрепление и насчитывал 70 кораблей. Несмотря на бдительность афинян, лодки и ныряльщики с кожаными мехами доставляли на остров продовольствие для гоплитов и их прислужников. Перед Афинами же стояла проблема снабжения 14 тысяч солдат и гребцов в этом отдаленном месте. Если бы блокада продолжилась зимой, афинский флот не смог бы покинуть остров и, кроме того, остался бы без снабжения.

Народное собрание в Афинах уже раскаялось в бескомпромиссном отношении к предложению спартанцев, навязанном народу Клеоном. Когда было предложено отправить Клеона и еще одного человека для инспекции на месте, Клеон возразил, что нужно действовать, а не инспектировать, что, если бы полководцы были мужчинами, они бы уже давно захватили спартанцев и что он сам так бы и сделал, если бы был командующим. Упрек Клеона был нацелен в его соперника Никия, старшего военачальника, присутствовавшего в народном собрании, но ударил по нему самому, когда Никий предложил свою отставку и передачу командования Клеону. Клеон попытался отказаться. Но чем упорнее он отказывался, тем громче народное собрание кричало ему: «Плыви!» В итоге он отплыл, взяв себе в коллеги только Демосфена и забрав много гоплитов, пелтастов и лучников. Его заявление, что он либо захватит спартанцев за двадцать дней, либо погибнет в бою, вызвало в народном собрании смех: афиняне настолько уважали доблесть нескольких сотен спартанских гоплитов, что не допускали и мысли о победе над ними своих 14 тысяч человек.

Когда Клеон прибыл в Пилос, Демосфен уже подготовился. Случайный пожар, раздутый ветром, уничтожил растительный покров почти на всем острове, благодаря чему Демосфен смог лучше ознакомиться с его рельефом, численностью и расположением спартанцев. Высадившись на рассвете и разместив свои войска, он отправил легких пехотинцев посеять панику среди спартанцев и не дать им приблизиться к своим гоплитам. Спартанцы, ослепленные тучами золы и осыпаемые со всех сторон дротиками, стрелами и камнями, в итоге укрылись в примитивном форте и доблестно сражались, пока несколько мессенийцев не взобрались на утесы, господствовавшие над их позицией. Спартанцы сплотились, понимая, что конец близок. Однако Клеон и Демосфен отозвали свои войска и предложили спартанцам сдаваться. Получив от своего командования на материке приказ не делать ничего бесчестного и принимать решение самим, спартанцы сдались. Менее чем через двадцать дней после своего отъезда Клеон вернулся в Афины с 292 пленными, из которых около 120 были спартиатами. Своим успехом он был обязан собственной энергичности и умелому командованию Демосфена.

Афинская победа угнетающе подействовала на моральный дух спартанцев. Когда афиняне пригрозили казнить пленных, если спартанцы вновь посягнут на землю Аттики, Спарта отказалась от новых вторжений. Лишившись остатков инициативы на суше и потеряв весь свой флот, спартанцам пришлось перейти к обороне. Афиняне же спешили воспользоваться преимуществами. Они перевезли мессенийцев из Навпакта в Пилос, откуда совершали сухопутные набеги, подбивая илотов на дезертирство. Флот отправился из Пилоса на Керкиру, где с помощью демократов разбил олигархов. Уцелевшие сдались на условиях, что их судьба будет решена афинским народом. Но, придравшись к нарушению формальностей, афинские командиры передали их демократам, которые казнили своих противников с крайней жестокостью. В Эгейском море Никий с 80 кораблями и транспортами с конницей предпринял крупное морское наступление на коринфское побережье. Ночью 2 тысячи афинских гоплитов и 200 кавалеристов вместе с пехотой из Милета, Андроса и Кариста высадились на берег. Коринфяне знали о десанте, но их силы были разделены. Афиняне одержали верх в кровопролитном сражении. Затем они разграбили другую часть Коринфии и побережье Эпидаврии, захватили полуостров Метана и построили стену на его узком перешейке. Там они оставили гарнизон, который совершал набеги на прилегающие земли Эпидавра, Галиса и Трезены. Зимой 425/24 г. афиняне отвергли несколько спартанских предложений о мире, а захватив персидского агента и прочитав его переписку со Спартой, узнали, что Персия попрежнему придерживается политики нейтралитета. Они тоже отправили посольство к царю царей. На востоке Эгейского моря афинские корабли собирали большую дань, чем прежде, и Хиос, единственный независимый союзник в империи, выполнил приказ разобрать недавно построенные укрепления.

Летом 424 г. Никий нанес эффективный удар в Лаконии. Он захватил лакедемонский остров Кифера и оставил на нем гарнизон. Действуя с этой базы, афиняне перехватывали корабли, которые плыли в Лаконию из Египта и Ливии. Никий неделю опустошал лаконийское побережье, почти не сталкиваясь с сопротивлением. Позже тем же летом афиняне попытались захватить Мегару и отрезать Пелопоннес от Беотии и центральной Греции. Мегарида с начала войны подвергалась разорению дважды в год, Нисея была занята пелопоннесским гарнизоном с командиром-спартанцем, а изгнанные олигархи, обосновавшись в Пегах, нападали на мегарян в их полях. Не выдержав напряжения, народ предложил вернуть ссыльных олигархов. Тогда вожди демократов решили сдать город афинянам. Афинские силы – Демосфен с легкой пехотой и Гиппократ с 600 гоплитами – ночью прибыли из Минои и залегли в укрытии у Длинных стен, связывавших Мегару с Нисеей. Перед рассветом заговорщики открыли ворота в Длинных стенах, и Демосфен со своими людьми ворвался в них и отрезал Мегару от Нисеи. Но саму Мегару заговорщикам сдать не удалось, и афиняне, получив на рассвете подкрепление – 4 тысячи гоплитов и 600 всадников из Элевсина, – весь день строили стену, чтобы блокировать пелопоннесский гарнизон Нисеи. На следующий день к вечеру тот капитулировал. Затем афиняне заняли Нисею, разрушили Длинные стены со стороны материка и приготовились к осаде Мегары (см. рис. 19).

В тот момент, когда пришли вести об афинской атаке, спартанец Брасид собирал войска под Коринфом. Он немедленно отправил послание беотийцам, чтобы те встречали его на второй день перед рассветом в Мегариде, у Триподиска. Брасид первым прибыл на место встречи с 4 тысячами гоплитов, которые шли всю ночь, последовавшую за капитуляцией гарнизона Нисеи. Еще в темноте он подошел к Мегаре, но его не впустили в город. На рассвете прибыли беотийские силы – 2200 гоплитов и 600 всадников, – и Брасид вызвал афинян на бой на выбранной им позиции. Афинские полководцы не приняли вызов. Они находились в меньшинстве и не желали рисковать; у Афин резервы пехоты были невелики, а у их врагов почти неограниченны. Когда афиняне отступили в Нисею, Мегара открыла ворота Брасиду. Олигархи арестовали около сотни демократов, публично судили их по обвинению в измене и казнили. Сохранив Мегару для Спартанского союза, Брасид отступил в Коринф.

В этот момент войны Афины достигли вершин успеха. Военный и политический престиж Спарты был утрачен. Спартиаты сдались на Сфактерии. Саму Спарту ослабили восстания в Мессении и Лаконии. Она не сумела защитить членов своего союза. Коринф потерял все свои колонии в Ионическом и Эгейском морях, за исключением Левкаса и Амбракии, которые удержал лишь потому, что послал туда гарнизоны. Еще с 433 г. он тратил людей, деньги и корабли без всякой пользы. Мегара разорена, и самому ее существованию угрожал афинский гарнизон в Нисее. Все участники Спартанского союза страдали от разорения прибрежных территорий и перехвата торговых кораблей. Пелопоннесский флот бездействовал. Кольцо блокады сужалось; афиняне стояли в Пилосе, Кифере, Метане, Нисее, Миное, Плетеоне и Аталанте, а их корабли базировались на западе на Закинфе, Кефаллении, Керкире, в Навпакте и Акарнании, которая получила контроль над Эниадами и Анакторионом. Длительное военное напряжение привело к расколу в некоторых государствах и снизило их способность к сопротивлению. Даже в беотийских государствах, менее всего пострадавших, некоторые демократические вожди призывали Афины к вмешательству.

Но Афины заплатили высокую цену за свой успех. Мор унес треть их населения. Сражения истощили военную мощь Афин: в 431 г. на поле выходили 13 тысяч гоплитов первой линии, а в 424 г. едва ли имелось в наличии и 8 тысяч. Принимая во внимание обязательства Афин, такого числа гоплитов было слишком мало. С другой стороны, афинский флот был на вершине могущества. Афины потеряли лишь несколько кораблей, чьи команды отчасти составляли жители подчиненных государств. Война изменила классовый состав Афин. Высший и средний классы оказались в меньшинстве, и контроль за демократическим государством перешел в руки беднейшего класса. Война привела также к конфликту интересов между классами. Конница и гоплиты несли всю тяжесть потерь – именно они возглавляли морские десанты, вели бои и осады. Классы, из которых они набирались, сильнее всего пострадали при разорении Аттики и к тому же платили налоги на капитал и литургии. При всем своем патриотизме они выступали за то, чтобы заключить со Спартой мир на благоприятных условиях. Феты же почти не несли потерь в боях. Они не платили налогов, а, наоборот, получали от государства жалованье и таким образом выигрывали от существования империи. Расширение империи путем войны отвечало их личным интересам и патриотическим чувствам. Этот конфликт интересов между двумя основными группами граждан послужил материалом для авторов афинской политической комедии. В марте 426 г. на Великих Дионисиях в присутствии представителей союзников Аристофан выставил подданных Афинской империи как рабов, тянущих лямку, при этом намекая на клеймение пленных самосцев. В феврале 425 г. на городских Дионисиях он высмеял мнение афинян о причинах войны, подчеркнул тоску крестьян по своим полям и критиковал вождей военной партии. В феврале 424 г. он заклеймил Клеона как поджигателя войны, отказавшегося от спартанских мирных предложений ради собственного возвышения. Это были всего лишь шутки на аттической сцене, но, весьма едкие, метившие в тех, кто настаивал на продолжении войны.

Результатом растущего конфликта интересов в государстве было недоверие к высокопоставленным чиновникам, происходившим в основном из высшего класса. Вероятно, именно в это время Формиона оштрафовали за растрату. Демосфен после поражения в Этолии боялся вернуться в Афины. Летом 424 г. способный сиракузский политик Гермократ убедил греческие полисы в Сицилии помириться друг с другом и избавиться от афинского вмешательства. Когда афинские экспедиционные силы вернулись домой, два полководца были изгнаны, а третий оштрафован на том основании, что вместо завоевания Сицилии они брали взятки. Успех Афин на стольких театрах военных действий пробудил в народе колоссальные амбиции в сочетании с неоправданной самоуверенностью. В двух районах, однако, они не преуспели: в Халкидике и Боттиее, где укрепились повстанцы, и на побережье Малой Азии, где самосские и лесбосские изгнанники сформировали два центра сопротивления. Кроме того, афинские гоплиты были слишком слабы, чтобы одержать над противником решительную победу на суше.

3. Афинские поражения и Никиев мир, 424–421 гг

Летом 424 г., когда афинская армия вернулась из Мегариды, полководцы откликнулись на авансы некоторых демократов в городах Беотии, которые просили о помощи ради установления демократического режима по всей Беотии. Было запланировано нападение с трех сторон. Изгнанники их северобеотийского Орхомена, которым помогали их сторонники из Фокиды, должны были захватить Херонею у границы Фокиды и Беотии. Демосфен, отбывший с 40 кораблями в Навпакт, должен был занять Сифы на юго-западном побережье Беотии, ворота которых откроют ему заговорщики. Главной афинской армии ставилась цель захватить святилище Аполлона в Дельфах в юго-восточной Беотии и создать там укрепленную базу для беотийских инсургентов. Три эти атаки должны были произойти в один день, чтобы беотийские силы оказались разделены. В начале ноября план начали исполнять, но афиняне не подозревали, что врагу известны их замыслы. Демосфен прибыл слишком рано вследствие ошибки в расчетах, и Сифы ему не сдались. В Херонее также ничего не случилось. Тем временем Гиппократ приближался к Делиону с армией, набранной из граждан, метеков и иностранцев. Прибыв на место, он в течение двух дней возводил временные фортификации вокруг святилища, а на третий день отправил армию обратно в Аттику, сам же делал последние приготовления, чтобы разместить в укреплении гарнизон. В этот день вся армия беотийцев, включая и силы, вернувшиеся из Сиф и Херонеи, незаметно собралась в Танагре. После получения известия, что афиняне возвращаются в Аттику, десять беотархов выступали за то, чтобы не вмешиваться, но одиннадцатый беотарх, Пагонд Фиванский, который в тот день осуществлял командование, решил атаковать и вдохновил своих людей на наступление. К концу того же дня Пагонд направил отдельный отряд, чтобы запереть афинян в Делионе, а свою армию в боевом порядке отвел за кряж, где его позиции не мог видеть противник. Фиванцев он построил на правом фланге в двадцать пять шеренг, а остальных гоплитов (всего их насчитывалось 7 тысяч) – в обычный строй глубиной в восемь шеренг. Фланги защищали тысяча конников, 500 пелтастов и более 10 тысяч легких пехотинцев.

Гиппократ, узнав о приближении врага, оставил гарнизон и 300 конников в Делионе и вернулся к армии. Легкая пехота уже ушла вперед, но конницы и гоплитов у него было столько же, сколько у беотийцев. Когда Пагонд вывел свою армию на гребень кряжа, он увидел, что Гиппократ уже выстроил гоплитов в обычный строй из восьми шеренг, кавалерию разместил на флангах, а сам обходит строй, ободряя солдат перед битвой. Пагонд немедленно повел беотийцев вниз по склону, пока у них было преимущество, выбрав участок, где фланги его коротких шеренг защищали овраги. Гиппократ приказал наступать ускоренным маршем, чтобы опередить намерение врага. Но фиванцы на правом фланге своей массой смяли афинян и в итоге прорвали их строй. Тем временем беотийцев на левом фланге и в центре отбили со значительными потерями, однако Пагонд отправил со своего фланга два кавалерийских эскадрона, которые незаметно прошли за кряжем, неожиданно обрушились на победоносных афинян и повергли их в панику. Вся афинская армия обратилась в бегство. Ее преследовали беотийская конница и локрийская кавалерия, только что прибывшая на поле боя. От полной катастрофы афинян спасло наступление ночи. Тем не менее Гиппократ и тысяча гоплитов, не считая большого числа легких пехотинцев и прислужников, лежали мертвые на поле боя. Афиняне все-таки прислали подкрепления гарнизону Делиона, но он был вскоре разбит крупными силами беотийцев, коринфян, мегарян, малийцев и пелопоннесцев. 200 афинян попали в плен, многие полегли в бою, а оставшиеся спаслись на кораблях.

Это было единственное крупное сражение Пелопоннесской войны, в котором участвовала вся афинская армия. Сама по себе битва, возможно, не покажется решающей: беотийцы потеряли около 500 гоплитов, и победой они были обязаны скорее блестящему командованию Пагонда, чем какому-либо превосходству в боевых качествах над афинскими гоплитами. Но провал Делионской кампании оказался решающим для стратегии войны. Афины убедились в правоте Перикла, считавшего, что ресурсами государства нельзя рисковать на суше. Сила Афин была в море, и врага следовало громить там. Для беотийцев и пелопоннесцев потери в гоплитах были несущественными, поскольку они имели огромное численное преимущество над Афинами. Для Афин же потеря более 1200 гоплитов стала тяжелым ударом, так как афинские ресурсы людских сил были полностью исчерпаны. И в этот самый момент спартанец Брасид уже начал наступление в Халкидике и Боттиее, где афиняне не сумели усмирить восставших подданных.

Успехи Афин до Делионской битвы заставили Брасида выступить в поход летом 424 г., когда Пердикка Македонский и повстанцы в Халкидике, опасаясь нападения афинян, попросили о помощи. Спарта также была заинтересована в скорейшей диверсии: опасность восстания в Лаконии и Мессении была столь велика, что спартанские власти организовали убийство 2 тысяч виднейших илотов, набрали конницу и лучников для патрулирования страны и отчаянно пытались предотвратить новые рейды и нападения на свою территорию. Поэтому спартанские власти поддержали Брасида, предложившего повести армию в Македонию. Он получил 700 освобожденных илотов (neodamodeis), выученных на гоплитов, и сумму денег, достаточную, чтобы набрать тысячу гоплитов в Пелопоннесе. Из Гераклеи в Трахиде, где к Брасиду присоединились сторонники из Фессалии, он с максимальной скоростью пересек Фессалию, которая состояла в союзе с Афинами, но формально не вела войны со Спартой, и добрался до Диона в Пиерии, прежде чем фессалийцы успели собрать войско и задержать его. Там он соединился с Пердиккой, который обеспечил половину припасов для пелопоннесской армии. Брасид отказался участвовать в войне против западного соседа Пердикки – Аррабея Линкийского и вместе с халкидянами вступил на территорию Аканфа, важного города на восточном побережье Халкидики. Не став уничтожать созревший урожай винограда, он убедил аканфян отделиться от Афин. Брасид обязался во всех отношениях уважать их свободу и от имени спартанского правительства принес аканфянам союзническую клятву. Вскоре после этого от Афин отделился Стагир, а Брасид начал переговоры с жителями Аргила. Их сородичи в Амфиполе сговорились сдать этот город Брасиду.

Поскольку первые успехи Брасида происходили одновременно с афинской кампанией в Беотии, два афинских полководца – Эвкл в Амфиполе и историк Фукидид на морской базе на Тасосе – не получили подкреплений. Зимней ночью, под снегопадом, Брасид пересек границу Халкидики, заключил союз с Аргилом и захватил мост через Стримон. На рассвете его армия вошла в южное предместье Амфиполя, лежавшее за пределами городских стен, однако заговорщики в городе не смогли открыть ворота. Эвкл немедленно отправил корабль, призывая Фукидида на помощь. Тем временем Брасид воспользовался замешательством в Амфиполе, пообещав освободить взятых им пленных, уважать собственность граждан и предоставить свободный выход из города всем, кто пожелает его покинуть, со всем имуществом. Его предложение было принято. Брасид вошел в Амфиполь за несколько часов до того, как Фукидид с семью кораблями достиг Эйона в устье Стримона. Затем Брасид безуспешно напал на Эйон, однако три города восточнее Стримона – Миркин, Галепс и Эсима – перешли на его сторону.

Падение Амфиполя имело много последствий. Доходы и лес этой области, которые раньше доставались Афинам, теперь позволили Брасиду начать строительство флота. Подданные Афин на северном побережье Эгейского моря и прилегающих островах начали замышлять восстание. Умеренность и добросовестность Брасида, как считалось, были типичными для Спарты, провозгласившей себя защитницей свободы и независимости. Афиняне выбрали в козлы отпущения Фукидида. Он был изгнан за потерю города, хотя сделал все возможное, чтобы его удержать. В течение зимы, насколько позволяла погода, Афины усилили свои гарнизоны. Но Брасид покорил ряд небольших городов между Эйоном и Халкидикой, захватил Торону и изгнал оттуда афинский гарнизон. Спарта же отказала Брасиду в подкреплениях, поскольку ее целью было добиться сносных условий мира; не обошлось и без зависти к успехам полководца. В марте 423 г. Спарта и ее союзники заключили с Афинами годичное перемирие на условиях status quo с намерением начать мирные переговоры.

Через два дня после подписания перемирия Скиона на полуострове Паллена в Халкидике перешла на сторону Брасида, который не знал о перемирии и предложил городу союз; горожане чествовали его как освободителя Греции. Через несколько дней стало известно о перемирии, и афинские представители отказались признавать, что Скиона подпадает под его условия. Брасид, уже разместивший в Скионе гарнизон, заявил протест, и спартанское правительство предложило передать спорный вопрос на рассмотрение в арбитраж в соответствии с условиями перемирия. Афины отказались. Клеон обнародовал указ о казни жителей Скионы, и афиняне начали подготовку к экспедиции, так как наступление Брасида угрожало главной афинской твердыне в Халкидике – Потидее, и, кроме того, они опасались, что Брасид может инспирировать восстание на островах. Тем временем к Брасиду, который рассматривал отказ Афин от арбитража и ряд местных инцидентов как нарушение перемирия, перешла Менда. Афины объявили жителей Менды также подлежащими казни. После этого Брасид удалил из Скионы и Менды женщин и детей и отправил отряд в 800 человек на помощь защитникам этих городов. В итоге Халкидика осталась театром военных действий, хотя в других местах перемирие соблюдалось.

Летом 423 г. Пердикка, который ничего не приобрел от побед Брасида, убедил его совместно напасть на Аррабея. После ряда первоначальных успехов македонскую армию ночью охватила паника, и она бежала, бросив Брасида посреди страны, под ударами войск Аррабея и его иллирийских союзников. Брасид вывел греческую армию из страны, проявив себя блестящим командиром: войско он построил в каре, а сам командовал отборным штурмовым отрядом. Его люди отомстили, разграбив обоз Пердикки, который со своей обычной двуличностью не разрывал союза с Афинами и передал афинянам несколько боттиейских городов. Брасид оказался отрезан от юга. Армия, посланная из Спарты, из-за вмешательства Пердикки не смогла пройти через Фессалию и повернула обратно. Однако несколько спартиатов добрались до Брасида. Они ознакомились с ситуацией и стали губернаторами в союзных городах. Тем временем Никий, действующий с крупными силами из Потидеи, захватил Менду и осадил Скиону. В конце зимы Брасид попытался внезапным ударом взять Потидею, но потерпел неудачу. Возможностей снять осаду со Скионы у него уже не было.

Весной 422 г. срок перемирия истек. Афины потеряли желание вести мирные переговоры. Благодаря жесткому надзору Клеона общая сумма дани, налогов на капитал, пошлин и так далее в текущем году достигла почти 2 тысяч талантов. У Афин оставалась возможность вести крупномасштабные действия. Клеон убедил народ назначить его командующим армией в 300 всадников, 1200 гоплитов и большого числа войск, присланных подчиненными государствами. Быстро доставив армию морем, он штурмом с двух сторон захватил Торону, чуть-чуть опередив Брасида, шедшего на помощь. Затем Клеон отплыл в Эйон, взял штурмом Стагир и Галепс и приказал Пердикке и фракийскому князю Поллу прислать ему войска для нападения на Амфиполь. Пока он в Эйоне ожидал их прибытия, его люди начали роптать, сравнивая опыт и энергию Брасида с неопытностью и медлительностью Клеона. Однако доселе Клеон действовал с такой скоростью, с какой только позволяло наличие флота, и не имел оснований чувствовать превосходство Брасида в этом отношении. Тем не менее недовольство в армии и личная бравада подвигли Клеона на безрассудную разведку боем под стенами Амфиполя. Брасид же следил за армией Клеона с холмов западнее Стримона. Заметив передвижение афинской армии, он разгадал намерения Клеона и вошел со своими силами в город. Численно его войско равнялось вражескому, но гоплитов первой линии у него было меньше.

Когда Клеон подошел к городу с юга, все было спокойно, на стенах не было видно защитников, ворота закрыты. Афинская колонна остановилась и повернула налево, вытягиваясь вдоль восточной стены, а сам Клеон отправился вперед, чтобы осмотреться получше. Брасид собрал свои силы за восточной стеной; главный корпус под командованием спартанца Клеарида стоял за северными воротами, а 150 отборных гоплитов под личным командованием Брасида – за южными воротами. Афиняне могли заглянуть за стены города. Они заметили, что Брасид приносит жертвы – обычная процедура перед началом битвы, а в щель под воротами можно было рассмотреть копыта лошадей и ноги множества людей. Об этом сообщили Клеону, и он, увидев все своими глазами, немедленно приказал отступать, надеясь уйти, прежде чем враг сделает вылазку. Сперва он построил левый фланг своего войска в колонну и повел ее на юг в сторону Эйона. Затем, опасаясь, что общее отступление окажется слишком медленным, построил всю армию в колонну и направился на юг, подставив своих людей под удар с правого бока, не защищенного щитами. Когда афиняне поспешно проходили мимо ворот, Брасид, указав на качающиеся над воротами наконечники копий и плюмажи, объявил своим отборным войскам, что враг не выдержит удара, открыл ворота и устремился во главе своих людей в середину афинской колонны. Одновременно Клеарид вышел из других ворот и ударил в конец колонны. Большинство афинян бросились бежать, включая и Клеона, который вскоре погиб. Лучшие войска, находившиеся в арьергарде колонны, отступили на холм и храбро сражались, пока атаки конницы и пелтастов не положили конец их сопротивлению. Погибло около 600 афинян. Из армии Брасида было убито лишь семеро, но в их числе и сам Брасид. Его похоронили в городе с военными почестями, провозгласив истинным основателем Амфиполя. Впоследствии в его память ежегодно устраивались жертвоприношения и игры.

После поражения под Амфиполем в конце лета 422 г. афиняне прекратили активные операции и начали мирные переговоры. Почти четверть афинских гоплитов полегла под Делионом и в Халкидике. Афинские финансовые резервы были практически исчерпаны. Покоренные государства видели в успехах Спарты под Амфиполем призыв к восстанию. Спарта тоже стремилась к миру – еще сильнее, чем Афины. Спартанские власти рассматривали кампанию в Халкидике не как освободительный поход, а как средство посеять в Афинах тревогу. Они хотели вернуть своих людей до того, как Спарта столкнется с новыми опасностями, так как подозревали, что союзники разочарованы и были встревожены отказом Аргоса продлить тридцатилетнее перемирие со Спартой, которое истекало в 421 г., если ему не передадут территорию Кинурии. Спартанцы надеялись добиться мира и при возможности согласия с Афинами, пока не раскололся Спартанский союз и не вступил в войну Аргос. Двух военных вождей – Клеона и Брасида – унесла смерть. Сменившие их Никий и Плистоанакс, по мнению сограждан, стремились к миру.

После ряда переговоров были определены условия так называемого Никиева мира. Афины, с одной стороны, и Спарта и ее союзники – с другой, поклялись в течение пятидесяти лет, причем ежегодно подтверждая клятву, не совершать никаких враждебных действий друг против друга и против союзников Афин, а все спорные вопросы передавать в арбитраж. Стороны гарантировали свободный доступ к национальным святилищам и независимость храма Аполлона в Дельфах и Дельфийского государства. Пленники подлежали освобождению. Обе стороны должны были вернуть те территории, которые захватили во время войны. Наконец, Афины и Спарта имели право по взаимному согласию вносить в условия мира любые изменения. Относительно мест, подлежащих возвращению, разгорелась бурная дискуссия, и окончательный их список оказался таким: Афины отказывались от притязаний на Платею, но сохраняли за собой Нисею; Спарта согласилась вывести свои гарнизоны из городов в Халкидике и Боттиее на условии, что Афины и их союзники будут уважать их независимость и нейтралитет, пока те будут платить дань, установленную Аристидом. Это соглашение не касалось трех городов, а именно Скионы, Тороны и Сермилиона, с которыми Афины могли поступить как им заблагорассудится. Возврату также подлежали со стороны Афин Пилос, Кифера, Метана, Плетеон и Аталанта, а со стороны Спартанского союза Амфиполь и Панакт – приграничный город, незадолго до этого захваченный Фивами. Такие условия были представлены Спартой на совещании ее союзников. Большинство проголосовало за то, чтобы их принять. Спарта и ее союзники по отдельности принесли клятвы и заключили мир. Однако Беотийская лига, Мегара, Коринф и Элида отказались подчиняться большинству и не стали мириться с Афинами. Этот шаг был равносилен выходу из Спартанского союза.

Встревоженная этим дезертирством, Спарта предложила Афинам заключить союз. Вскоре после этого Спарта и Афины дали на пятьдесят лет клятву, подлежавшую ежегодному возобновлению, совместно противостоять любому вторжению на территорию какой-либо из обеих держав и не заключать сепаратного мира; кроме того, Афины обязались помогать Спарте в случае восстания илотов. Этот союз как бы уточнил суть заключительного положения договора о Никиевом мире, по которому Афины и Спарта оставляли за собой право по взаимному согласию менять его условия. Теперь стало очевидно, что две великие державы собирались поддерживать друг друга во время опасного процесса восстановления порядка в своих сферах влияния.

На этом десятилетняя война практически завершилась. Но перспективы на прочный мир не были многообещающими. Союз между Афинами и Спартой был заключен не из благородных, а из корыстных побуждений. Каждая из держав нашла прореху в броне соперника, но была слишком истощена, чтобы нанести последний удар. Сохранялась большая вероятность того, что, едва они оправятся и призовут к ответу непокорных союзников, война возобновится. В любом случае Беотийская лига, Мегара, Коринф, Элида и Аргос, пробудившийся от своего нейтралитета, представляли угрозу всеобщему миру в тот момент, когда Афины и Спарта были особенно уязвимы.

4. Западные греки в 466–421 гг. и афинское вмешательство

После изгнания тиранов в греческих полисах началась эпоха возрождения. Наемники и бывшие наемники, изгнанные нередко с большим кровопролитием, нашли убежище главным образом в Мессане. Жители городов, переселенные тиранами, вернулись в родные места и перераспределили землю. Чтобы предотвратить появление новых тиранов, в Сиракузах взяли на вооружение афинскую процедуру остракизма под названием «петализм»: имена писали на листьях оливы и жертву изгоняли на пять лет. В большинстве полисов установился демократический режим. Но за семьями первопоселенцев сохранялись привилегии, и при распределении земли они пользовались преимуществами.

Росту благосостояния сицилийских полисов угрожали с моря флот Этрурии, а с суши энергичное коренное население – сикелы. Около 453 г. Сиракузы нанесли этрускам жестокое поражение. Имея флот из 60 трирем, они заняли Эфалию (Эльбу), покорили Кирн (Корсику) и совершили ряд набегов на побережье Этрурии, которые принесли богатую добычу. Вождь сикелов Дукетий объединил свой народ, переняв у греков многие государственные институты. Между 459-м и 451 гг. он основал ряд сикелских городов, из которых сильнее всего укреплена была Палика; некоторые из них в подражание грекам стали чеканить монету. Как «царь сикелов» Дукетий создал их союз, брал дань со всех сикелских городов, кроме Гиблы, и организовал сикелскую армию. Сперва он сотрудничал с Сиракузами. Но в 451 г., когда он начал наступление на греческие земли, захватив Этну и напав на Мотий, Сиракузы и Акрагант объединились для борьбы с ним. Сперва они потерпели поражение, и Мотий перешел к Дукетию. Но в 450 г. армия Сиракуз разбила сикелов, причем обе стороны понесли тяжелые потери, после чего армия Акраганта взяла Мотий. Дукетий ночью бежал в Сиракузы, где воспользовался правом убежища у государственных алтарей. Сиракузяне, уважая святилище, отправили его в Коринф, который взял Дукетия на содержание. В его отсутствие союз сикелов распался.

Успехи Сиракуз в борьбе с Этрурией и Дукетием раззадорили амбиции демократического режима. В 446 г. Сиракузы напали на Акрагант, второй по величине город в Сицилии, и в ходе борьбы вернули Дукетия, чтобы основать совместную греко-сикелскую колонию в КалеАкте, где имелся ценный корабельный лес. Вскоре Сиракузы и их союзники нанесли жестокое поражение Акраганту и его союзникам – в бою погибло более тысячи акрагантцев. Дукетий пытался восстановить сикелский союз, но в 440 г. умер своей смертью. Сиракузы и их союзники продолжили покорение сикелов и обратили в рабство уцелевших защитников последнего их оплота на равнинах. После этого Сиракузы стали крупнейшим государством в Сицилии. Они претендовали на гегемонию над многими греческими государствами и собирали дань с городов сикелов. Разбогатевший город удвоил свои кавалерийские силы, построил флот из 100 трирем и накопил крупные финансовые ресурсы. Целью Сиракуз стало завоевать всю Сицилию. Сиракузы своими методами напоминали Афины, амбиции которых уже дали о себе знать на западе.

Заключив союзы с Сегестой в 458/57 г. и с Галикиями, Леонтинами и Регием в 454/53 г., Афины оказались в оппозиции Сиракузам – лидирующему дорийскому полису. Афинская колония в Фуриях (южная Италия) служила для нейтрализации Тарента, дочернего полиса Спарты. Когда разразилась Пелопоннесская война, Сиракузы, Тарент и их сателлиты объявили о своей поддержке Спартанского союза и увеличили экспорт зерна на Пелопоннес. Вскоре они оказались вовлечены в войну: Сиракузы и их союзники напали на Леонтины и дружественные им полисы, в которые входили Камарина и Регий, и в 427 г. Афины прислали 20 кораблей, чтобы помочь им и привлечь на свою сторону сикелов. Поначалу Сиракузы и их союзники – особенно Локры в южной Италии и Мессана на сицилийской стороне пролива – потерпели ряд поражений, но вскоре Сиракузы оказались на высоте положения. Они сумели разбить афинский флот, заманив его близко к берегу и цепляя вражеские корабли железными крючьями. Когда Афины в 425 г. прислали подкрепление из 40 кораблей, даже их союзники начали опасаться возможной афинской экспансии. На совещании делегатов от сицилийских городов, проходившем в Геле в 424 г., Гермократ Сиракузский убедил сицилийцев помириться друг с другом и изгнать афинян с острова. Сиракузы снова подтвердили свои претензии на лидерство, отстояв независимость Сицилии от заморской державы.

Однако единство Сицилии так и осталось мечтой. Вражда между полисами пустила слишком глубокие корни. Война увеличила пропасть между богатыми и бедными, а это зачастую вело к гражданским войнам. В Леонтинах демократы предложили провести передел земли, и олигархи обратились за помощью к Сиракузам; тогда в Леонтинах, как и в Керкире, произошел раскол на две враждебные группы. Мессану также раздирала гражданская война, и одна из партий на некоторое время сдала город Локрам. В 422 г. Афины послали Феакса во главе дипломатической миссии в Италию и Сицилию, надеясь сколотить коалицию против Сиракуз. Феакса хорошо приняли в Акраганте, Камарине, Локрах и у сикелов, но он нигде не добился успеха. Он вернулся домой, когда уже шли переговоры о Никиевом мире. Тем временем греческие полисы из-за взаимных раздоров становились добычей соседей. В 421 г. были разрушены Кумы, форпост эллинизма на севере, и на их месте поселились кампанцы.

Глава 5

Второй этап пелопоннесской войны (421–404)

1. Беспокойный мир, 421–416 гг

Многие члены Спартанского союза были разочарованы, и Коринф взял инициативу в свои руки. Он начал заигрывать с Аргосом, сильным демократическим полисом, который в течение войны пользовался преимуществами нейтралитета и свободы от блокады. По предложению коринфских послов, возвращавшихся с совещания союзников Спарты, аргосское народное собрание избрало двенадцать представителей, наделив их полномочиями заключать тайные союзы с любыми греческими государствами, за исключением Афин и Спарты. Если они все-таки пожелали бы вступить в переговоры с Афинами или Спартой, то сперва им необходимо было проконсультироваться с аргосским народным собранием. Затем аргосские представители пригласили греческие государства вступить в союз с Аргосом. Они надеялись создать Аргосскую коалицию за счет Спартанского союза. Первыми приглашение приняли демократические Элида и Мантинея, так как во время войны они напали на ближайших соседей и теперь ожидали репрессий со стороны Спарты. Затем к Аргосу присоединился Коринф и его союзники – халкидянские государства. После этого Коринф и Аргос пригласили в союз Тегею, но та отказалась, так как Тегея и Мантинея только что воевали друг с другом. Мегара и Беотийская лига отклонили все приглашения; их олигархические правительства не доверяли аргосской демократии. В итоге Аргосская коалиция состояла лишь из Мантинеи, Элиды и Коринфа, а также союзников Мантинеи и халкидянских союзников Коринфа. Их силы явно были недостаточными, чтобы бросить вызов объединенным силам Спарты и Афин. Поэтому коалиция оставалась тайной и неофициальной.

Однако Спарта была в курсе происходящего. Летом 421 г. она вторглась в Паррасию и освободила ее – эта область в южной Аркадии находилась под властью Мантинеи. Аргос в ответ всего лишь разместил в Мантинее гарнизон, опасаясь афино-спартанского союза. Спарта делала все, что в ее силах, чтобы сохранить союз с Афинами. Она освободила афинских пленных, вывела войска из Амфиполя, Халкидики и Боттиеи и пыталась убедить своих упрямых союзников присоединиться к мирному договору. Афины освободили спартанских пленных, но удержали за собой Пилос до возвращения согласно договору Амфиполя и Панакта. После очередных спартанских представлений они удалили из Пилоса мессенийцев и беглых илотов и поместили там афинский гарнизон. Но ничего больше они не собирались делать, пока спартанцы не убедили своих упрямых союзников подписать Никиев мир. Афины даже считали, что Спарте следует пригрозить своим союзникам напасть на них совместно с афинянами. Но такой шаг разрушил бы Спартанский союз, и спартанские власти не могли на это пойти.

Зимой 421/20 г., когда стала ясна непрочность союза с Афинами, новые спартанские эфоры начали тайные переговоры с некоторыми должностными лицами Коринфа и Беотийской лиги. Они разработали следующий план: Беотийская лига уступит Спарте Панакт, который можно будет обменять на Пилос; затем Беотийская лига вступит в союз с Аргосом; и, наконец, Коринф и Беотийская лига настроят Аргосский союз против Афин и склонят его к сотрудничеству со Спартой. Но этот план провалился, поскольку беотийские представители не могли раскрыть его тайную цель правящему органу Беотийской лиги. Тогда Спарта приступила к осуществлению нового плана. В обмен на Панакт и на афинян, удерживавшихся в Беотии в качестве военнопленных, Спарта в феврале 420 г. заключила союз с Беотийской лигой. Поскольку Беотия все еще формально вела войну с Афинами (их взаимоотношения определялись перемирием, возобновлявшимся раз в десять дней), а Спарта и Афины обязались заключать мир лишь совместно, этот шаг Спарты поставил под угрозу афино-спартанский союз. Однако Спарта надеялась спасти союз, уступив Афинам Панакт и пленных в обмен на Пилос. Но и этот план не удался, так как Беотийская лига разрушила Панакт до основания, прежде чем передать его Спарте. Аргос также расстроил планы Спарты. Опасаясь, что ему придется иметь дело с коалицией Спарты, Афин и Беотийской лиги, он отправил в Спарту послов просить о пятидесятилетнем перемирии.

На этом этапе в игру включились Афины. Еще с весны 421 г. они вели операции в Халкидике. Скиона пала летом 421 г. после двухлетней осады; все взрослые мужчины были казнены, а остальное население продано в рабство. Подобная жестокость (как предвидел Диодот в 427 г.) лишь прибавила решимости другим восставшим полисам сопротивляться до конца. Халкидяне даже добились успеха, захватив два полиса, союзные Афинам, и афинский гарнизон; Амфиполь по-прежнему сохранял независимость. Афинский народ с восторгом приветствовал Никиев мир, надеясь избавиться от бремени войны и спокойно вернуться на свои поля. Никия прославляли как посланца удачи. Но надежды народа не сбылись. Беотия, Мегара и Коринф номинально продолжали войну с Афинами и угрожали их границам. Немало афинян оставалось в плену. Панакт, Амфиполь и повстанцы в Халкидике и Боттиее не сдались, а Спарта нарушила условия союза с Афинами, сепаратно заключив союз с Беотийской лигой. Позиции Никия отчасти пошатнулись. Тем не менее он не отступился от своей политики сохранения мира и союза со Спартой, благодаря которой Афины были ограждены от нападения и могли восстановить свои силы, позволив Спарте запутаться в отношениях с враждебным Аргосом и взбунтовавшимися союзниками. Достоинством политики Никия была ее осторожность. Он имел основания считать, что Спарта не сможет восстановить свой союз и в то же время избежать войны с Аргосом; а затем, если война разразится, Афины могут встать на ту сторону, на какую пожелают.

Никий по-прежнему пользовался расположением афинского народа. Он обладал всеми привлекательными качествами достойной личности. Он был опытным военачальником, способным, уверенным и удачливым. Его честность и патриотизм не подвергались сомнению. Но в качестве политика он не мог стать фаворитом хитроумных и непостоянных афинян. С другой стороны, радикальные демократы были дискредитированы неудачей агрессивной политики Клеона и его унизительной гибелью. Такие люди, как Клеон, Лисикл и Эвкрат, своим характером и методами отличались от политиков традиционного типа. Они происходили из народа, подтверждением чему служил энергичный и вульгарный язык их речей перед народным собранием. Их нравственность и честность в финансовых вопросах были достаточно сомнительны, но они были мастерами ораторского искусства и остроумия. В то время как Клисфен, Фемистокл и Перикл преуспели и в словах, и в делах, Клеон и его товарищи поднялись к вершинам власти исключительно благодаря своим речам. Их возвышению благоприятствовала война: будучи суровым учителем и обтесывая учеников по собственному шаблону, она порождает бурные страсти и жестокие обиды, к которым может апеллировать популярный оратор. Когда наступил мир, подобные вожди лишились почвы под ногами. Их место занял молодой богатый аристократ Алкивиад, сын Клиния, – ловкий, умеющий убеждать и амбициозный. Его политика была направлена на отказ от союза со Спартой и на союз с Аргосом, пусть Афины и рисковали войной со Спартой. В этом отношении он шел по следам демократических вождей 462 г. – Эфиальта и Перикла.

Пока аргосские послы вели в Спарте переговоры о перемирии на пятьдесят лет, спартанские послы получили в Афинах холодный прием, так как они прибыли не только для того, чтобы вернуть на родину афинян, освобожденных Беотийской лигой, но и сообщить о разорении Панакта и дать объяснения по поводу сепаратного союза с Беотийской лигой. Алкивиад тайно обратился к Аргосу, предложив, чтобы Аргос, Мантинея и Элида немедленно прислали в Афины послов для переговоров о заключении союза. Аргос решил отозваться на его предложение и прервал переговоры со Спартой. Но еще до прибытия аргосских послов в Афины поспешно прибыли три спартанских посла и объявили Афинскому совету, что они имеют полномочия урегулировать все спорные вопросы. Алкивиад опасался, что, если спартанские послы выступят перед народным собранием, они сумеют убедить народ сохранить союз со Спартой. Поэтому он дал послам слово, что организует передачу Пилоса Спарте, если они не будут сообщать народному собранию о своих полномочиях. Когда же послы сдержали свое слово, Алкивиад обрушился на них с упреками в непоследовательности и двуличии: совету они говорят одно, а народу – другое. Таким фокусом в стиле Фемистокла он достиг бы своей цели, если бы не землетрясение, прервавшее работу собрания. На следующий день Никий, разделявший неудовольствие спартанских послов, убедил народ придерживаться политики примирения со Спартой, после чего его с несколькими спутниками отправили в Спарту. Там они потребовали разрыва союза Спарты с Беотией, если Беотия не подпишет Никиев мир, возврата Амфиполя и восстановления и возврата Панакта. Спарта отказалась выполнять эти требования, предпочитая сохранить союз с Беотийской лигой, даже рискуя войной с Афинами.

Сообщение Никия о неуступчивости Спарты привело афинян в ярость. В июле 420 г. Афины вступили в союз с Аргосом, Мантинеей и Элидой. Союз объявили оборонительным. Союзники обязались помогать друг другу в борьбе с агрессорами и не заключать сепаратного мира. Кроме того, они обязались не пропускать через свою территорию никаких вооруженных сил, если только все договаривающиеся стороны не дадут на это согласие. Таким образом, четыре демократических государства объединились, но полис, который мог блокировать Истмийский перешеек, – Коринф, – хоть и состоял в оборонительном союзе с Аргосом, не присоединился к ним. Однако ни Спарта, ни Афины не стали разрывать своего союза. Спарта осталась с охвостьем Спартанского союза на Пелопоннесе и с Беотийской лигой. Аргосская коалиция представляла собой серьезную силу. Аргос состоял в союзе с Афинами и находился в хороших отношениях с Персией. Афины за щитом Аргосской коалиции были ограждены от нападения Спарты. Они стали выжидать, кто нанесет первый удар: Аргос или Спарта.

Несмотря на ряд провокаций, Спарта между июлем 420 г. и июлем 418 г. не предпринимала серьезных шагов. Она дважды выводила свои силы на границу Лаконии, но в обоих случаях знамения были неблагоприятными, и войско распускалось; зимой 419/18 г. Спарта лишь послала 300 человек для усиления гарнизона в Эпидавре, находившемся на аргосском фланге. Даже союзная ей Беотия воспользовалась спартанским бездействием и захватила Гераклею в Трахиде, сместив спартанского губернатора. Аргосская коалиция также ограничилась лишь тем, что не допустила Спарту на Олимпийские игры 420 г. Алкивиад, избранный в 419 г. полководцем, пытался подтолкнуть Спарту и Аргос к боевым действиям. Он дважды водил афинскую армию в Пелопоннес и убедил Аргос напасть на Эпидавр, лежавший на кратчайшем пути из Афин в Аргос. Зимой 419/18 г., когда Спарта морем отправила в Эпидавр 300 бойцов, Аргос выразил неудовольствие тем, что афиняне их не перехватили. Тогда Алкивиад убедил народ рассматривать этот шаг Спарты как нарушение союза с Афинами и разместить в Пилосе гарнизон из беглых илотов.

Летом 418 г. Спарта взяла в свои руки инициативу. За три предыдущих года она справилась со своими внутренними проблемами. Когда из Халкидики вернулась неодамодейская армия Брасида, первоначально насчитывавшая 700 бойцов, илоты, прислуживавшие гоплитам, были уравнены в правах, а все войско размещено в Лепреоне – месте, на которое претендовала Элида. Вернувшихся из плена лишили прав за то, что они сдались на Сфактерии, но через некоторое время их восстановили в правах. Таким образом спартанское правительство восстановило боевой дух и силу спартанской армии. Кроме того, в Спартанский союз вернулись Мегара и Коринф: эти государства, не доверявшие ни Афинам, ни Аргосу и напуганные операциями Аргоса против Эпидавра, прибегли к покровительству своего традиционного защитника. Путь из Беотии в Пелопоннес оказался открыт, и спартанский царь Агис приказал войскам спартанских союзников собираться во Флии.

Армия, собравшаяся во Флии летом 418 г., была лучшей из всех, известных Фукидиду. Лакедемонские спартиаты, периэки, неодамодейцы и илоты были призваны поголовно – в итоге 6 тысяч гоплитов, тысяча легких пехотинцев и около 400 всадников. Присоединившаяся к ним регулярная армия численностью 5 тысяч гоплитов состояла только из спартиатов и периэков. Спартиаты (число которых нам неизвестно) являлись отборным войском в том смысле, что они прошли специальную подготовку и все время находились при оружии. Регулярная армия была организована в батальоны, роты и взводы, в полном составе имевшие соответственно по 600, 150 и 35 бойцов – спартиатов вперемешку с прочими. Командование осуществлялось по цепочке от царя с его штабом полемархов через батальонных и ротных командиров до командиров взводов – каждый обладал необходимым опытом для выполнения соответствующих обязанностей. Один батальон набирался в Скиритиде – области неподалеку от аркадской границы – и был специально обучен для боя слева от строя. Регулярную армию усиливали брасидяне – уравненные в правах илоты, обученные Брасидом. Беотийская лига выставила 5 тысяч гоплитов (которых возглавлял отборный отряд из 300 фиванцев), 5 тысяч легких пехотинцев, 500 всадников и 500 конных пехотинцев. Коринф прислал 2 тысячи гоплитов. Значительные силы прибыли также из Мегары, Сикиона, ахейской Пеллены, Флия, Эпидавра и Аркадии; среди аркадцев наиболее заметной была прекрасная тегейская пехота. Таким образом, у главнокомандующего Агиса была армия примерно в 20 тысяч гоплитов, еще больше легкой пехоты и мобильный кавалерийский отряд.

Аргосская коалиция располагала примерно 6 тысячами аргосских гоплитов, в том числе тысячью отборных бойцов; 3 тысячами гоплитов из Элиды и почти столькими же из Мантинеи; небольшими отрядами из Клеон и Орней. Общие их силы насчитывали, вероятно, 16 тысяч гоплитов и большее число легких пехотинцев, но конницы у них не было. Если бы Афины прислали свою полевую армию примерно в 6 тысяч гоплитов и тысячу всадников, объединенные силы Аргосской коалиции и Афин сравнялись бы числом с силами Спартанского союза. Но когда Агис вышел из Спарты к Флию, в Аргос не прибыло ни одного афинского бойца[51].

Когда спартанская армия направлялась во Флий, чтобы соединиться с союзниками, ее перехватили обладавшие подавляющим численным превосходством силы Аргоса, Элиды и Мантинеи. Аргосские командиры совершили ошибку, не начав сражения сразу же, и ночью Агис проскользнул мимо них и прибыл во Флий. Тогда аргивяне заняли узкую долину восточнее Немеи, блокировав главную дорогу из Флия в Аргос. На этой сильной позиции они могли выдержать лобовую атаку, к тому же сохранялась надежда на прибытие подкреплений из Афин. Но Агис не собирался сражаться на их условиях. Он разделил свою армию на три колонны. С первой колонной ночью он преодолел трудный путь к западу от дороги из Немеи в Аргос и вышел в тыл аргосской армии на Аргосскую равнину, которую начал опустошать с наступлением дня. Вторая колонна, возглавлявшаяся коринфянами, на рассвете выступила по другому пути и перерезала главную дорогу к югу от позиций аргивян. Третья колонна во главе с беотийцами вышла последней, когда солнце стояло уже высоко в небе, и вместе с конницей направилась по главной дороге к Немее. Вскоре после рассвета аргосские командиры получили известие, что Агис бесчинствует на Аргосской равнине. Поэтому они отправились на юг, прорвались через вторую колонну и вошли на Аргосскую равнину с севера. Третья колонна не могла их догнать, но вскоре она тоже вышла на Аргосскую равнину в тылу у аргивян. Аргосские командиры оказались окружены тремя отдельными колоннами: между ними и Аргосом был Агис, со стороны предгорий, вероятно в западной части равнины, – коринфская колонна и беотийская колонна с тыла. Таким образом, численно превосходящие враги отрезали аргосскую армию от ее базы и афинских войск, которые могли прибыть морем. В случае генерального сражения аргивяне оказались бы на плоской равнине в окружении вражеской конницы и легкой пехоты.

Один из аргосских полководцев в сопровождении аргивянина, который выполнял роль спартанского консула в Аргосе, пересек равнину и попросил аудиенции у Агиса. Аргивяне предложили под свою ответственность начать со Спартой переговоры о мире, а все спорные вопросы передать в арбитраж. Агис посоветовался с одним из высших спартанских должностных лиц при своем штабе и согласился. Тут же было заключено четырехмесячное прекращение огня. Затем великая армия Агиса отступила в Немею и там развалилась; союзники негодовали, что врага выпустили из ловушки. Однако Агис преследовал не только военные, но и политические цели. Он намеревался расколоть Аргосскую коалицию, заключить с Аргосом перемирие и изолировать Афины. Если бы аргосскому полководцу и консулу удалось бы это, то Элида и Мантинея, сохранившие свои силы и еще не ожесточившиеся от потерь, были бы вынуждены присоединиться к Спартанскому союзу. Однако этого не случилось. Аргивяне были в ярости от поступка своего полководца, но чувствовали себя связанными договором. Вскоре после этого из Афин прибыли тысяча гоплитов и 300 всадников. Аргосские командиры собирались отослать их, но элидские и мантинейские полководцы, опасаясь оказаться в изоляции и попасть в руки Спарты, и Алкивиад, находившийся в Аргосе в качестве афинского посла, убедили аргосских командиров выступить в поход и начать осаду Орхомена в Аркадии. Когда Орхомен капитулировал, элидцы захотели напасть на Лепреон. Другие союзники настаивали на атаке Тегеи. Тогда негодующие элидцы отправились домой, а аргивяне, афиняне и мантинейцы повернули свои войска на Тегею.

Тем временем в Спарте Агиса жестко критиковали за заключение перемирия; негодование достигло предела, когда стало известно о падении Орхомена. Агиса снова назначили командующим в войне с Аргосом, но прикомандировали к нему десятерых спартиатов в качестве советников. Затем он вышел из Спарты, забрав с собой всех, кроме стариков и детей. В Тегее к нему присоединились аркадские союзники. В Коринф, Беотию, Фокиду и Локриду спешно отправили посланцев просить о помощи. Спартанцы и аркадцы, выступив из Тегеи, вошли на мантинейскую территорию, где аргосские командиры заняли сильную оборонительную позицию, подходы к которой осложнялись крутым подъемом. Агис со своим войском приблизился к врагу на расстояние броска камня, после чего отступил, не желая давать бой в таких неблагоприятных условиях, и, кроме того, возможно, его союзники еще не прибыли из Истма. Аргосские командиры поняли, что оборонительная тактика лишает их возможности сразиться со спартанцами и с аркадцами поодиночке. Поэтому на следующий день они спустились на равнину; их армия уже выстроилась для боя – справа стояли мантинейцы, затем тысяча отборных аргивян, в центре прочие аргивяне, а слева отряды из Клеон, Орней и Афин, последних поддерживала афинская конница. Всего в армии насчитывалось почти 10 тысяч гоплитов. Врага они застали на марше и врасплох. Но Агис немедленно отдал приказы. Походная колонна мгновенно перестроилась в боевой строй: скириты и неодамодейцы были слева, спартанцы в центре, а справа – тегейцы и замыкающий фланг спартанский отряд. Во время перестроения солдаты пели военные песни Тиртея и подбадривали друг друга, помня о своей непревзойденной дисциплине. Затем, чеканя шаг под звуки флейты, плотный строй бойцов глубиной в восемь шеренг, сомкнув щиты, начал медленно приближаться к врагу. Аргивяне и их союзники остановились, выслушивая призывы своих полководцев, а затем стали поспешно и решительно наступать.

Прежде чем оба строя столкнулись, произошло событие, характерное для гоплитских боев. Гоплит нес щит перед собой, прикрывая левую сторону тела, так как щит крепился к его левой руке металлическими полосами чуть ниже локтя и на запястье. Наступая, он старался защитить свой левый бок, держась как можно ближе к своему правому соседу по строю. В итоге весь строй в наступлении шел, загибаясь вправо. В данном случае таким образом наступали оба строя, и поэтому правый фланг каждого из них сильно перекрывал противостоящий ему фланг противника. Спартанский строй, более длинный, поскольку спартанцев было существенно больше, своим далеко выступающим флангом уже готов был обхватить афинян на аргосском левом фланге, когда Агис приказал скиритам и неодамодейцам на своем левом фланге отойти еще дальше влево, а двум батальонам с правого фланга закрыть дыру между неодамодейцами и центром. Скириты и неодамодейцы исполнили приказ, а два спартанских батальона – нет. Спартанский строй оказался разорван. Прежде чем спартанцы успели закрыть брешь, мантинейцы и тысяча отборных аргивян устремились на скиритов и неодамодейцев и отбросили их назад. Но как и в битве при Платее, тактическая ошибка была компенсирована превосходными боевыми качествами спартанских войск: спартанский центр и правый фланг, особенно 300 спартиатов, сражавшихся рядом с царем, шли вперед, сохраняя строй, и подавляли всякое сопротивление. Многие аргивяне, клеоняне, орнеяне и афиняне не осмеливались встать у них на пути и в панике бежали, затаптывая друг друга. Агис повернул правый фланг, чтобы ударить по афинянам с фланга, затем развернул весь строй и обрушился на ликующих мантинейцев и аргивян на своем левом фланге, и те тоже обратились в бегство. Спартанцы не стали преследовать врага. Исход битвы по-прежнему определялся воинской доблестью, а не числом погибших, а доблесть спартанцев в данном случае не подлежала никакому сомнению. Они удержали поле боя, их собственные потери были ничтожны, а потери врага превышали тысячу человек.

Столь явное доказательство военного превосходства Спарты имело немедленные последствия. Спарта и Аргос заключили договор о мире и союзе на пятьдесят лет; к участию в договоре приглашались союзники обеих сторон, как находившиеся на Пелопоннесе, так и за его пределами. Договор предусматривал установление мира на всем Пелопоннесе, устранение Афин из пелопоннесских дел и рассмотрение всех спорных вопросов в арбитраже. После этого в Спартанский союз вернулась Мантинея, возвратив свободу всем государствам, которые она покорила. В начале 417 г. спартанцы укрепили власть олигархий в Сикионе и Ахее. Затем, действуя в сговоре с элитным аргосским корпусом из тысячи гоплитов, они свергли в Аргосе демократию и установили олигархию. Пердикка Македонский и халкидянские государства приняли приглашение Спарты и Аргоса и присоединились к коалиции. Таким образом, Спарта восторжествовала в период беспокойного мира. Несмотря на то что в Аргосе, избавившись с помощью Алкивиада от некоторых противников, власть вскоре снова захватили демократы, склонявшиеся на сторону Афин, прочие материковые военные державы решительно встали на сторону Спарты.

То, что Афины не сумели воспользоваться Никиевым миром, стало поворотной точкой в истории Пелопоннесской войны. Перикл предвидел последствия предложенной им с самого начала стратегии. Афины выиграли войну на истощение и разрушили Спартанский союз своей дипломатией. Но они не сумели осуществить последний этап и достичь цели войны – уничтожить Спарту и подчинить своей власти материк. Вместо этого Афины занялись расширением своей империи в других направлениях, забыв о стратегии Перикла, хотя ситуация в 416 г. не отличалась радикально от ситуации в 431 г. Спартанский союз снова был цел; на западе его поддерживала Сицилия, а на севере – Македония и Халкидика. Афины пользовались дружбой ослабленного Аргоса и имели плацдарм в Пилосе, но их собственные ресурсы сильно сократились, престиж армии упал, у вождей государства не было единства. Совет Перикла – не рисковать ресурсами государства ради расширения империи, пока не разгромлен Спартанский союз, – по-прежнему оставался в силе, а в памяти историка Фукидида еще жили его слова: «Ошибок самих Афин я боюсь больше, чем планов их врагов».

2. Сицилийская экспедиция

Провал афинской политики на Пелопоннесе подорвал доверие к Алкивиаду и улучшил позиции его противника Никия. Раскол между двумя вождями привел к расколу и в государственной политике. Алкивиад выступал за войну со Спартой, расширение империи и жесткий контроль за подчиненными государствами; он не ставил пределов ни собственным амбициям, ни амбициям народа. Поддерживали его главным образом низшие классы, поощрявшие авантюры и стремившиеся к материальным выгодам, а также его сверстники – молодежь, настроенная против осторожной стратегии Перикла и Никия. Но магнетизм личности Алкивиада – его внешняя привлекательность, убедительные речи, заразительная доблесть, блестящие идеи – действовал на все классы государства вне зависимости от того, соглашались они с его политикой или нет. Никий, напротив, желал поддерживать мир со Спартой, сохранить империю и при обращении с подчиненными государствами руководствоваться умеренностью; status quo соответствовал и его пожееланиям, и его планам относительно афинского будущего. Его политика была наиболее приемлема для зажиточных классов, желавших сохранить процветание и спокойно обрабатывать свои земли в Аттике, и для представителей старшего поколения, помнившего мирные дни до 431 г., народное собрание, оказавшись расколотым, весной 417 г. прибегло к остракизму. Однако Алкивиад и Никий объединились и убедили своих сторонников голосовать против Гипербола, демократического агитатора, нападавшего на них обоих. В итоге Гипербол пал жертвой остракизма. Впоследствии закон об остракизме перестал применяться, так как он больше не выполнял своей цели – осуществлять выбор между курсами, предлагаемыми политиками-соперниками.

Политические разногласия уже дорого обошлись Афинам. Пока Алкивиад находился у власти, был провозглашен курс на конфронтацию со Спартой и кампанию на Пелопоннесе. Союз с Аргосом и его коалицией, попытку построить Длинные стены в Патрах и Рионе, подстрекательство Аргоса к нападению на Эпидавр, занятие форта в Эпидавре и размещение илотов в Пилосе невозможно было интерпретировать поиному. Но когда эта политика подверглась испытанию, оказалось, что афиняне не желают ее исполнять. Алкивиад не был избран полководцем в решающий 418/17 г., Афины с сильным запозданием отправили на помощь Аргосу даже небольшой отряд. Вследствие такой нерешительности они подверглись риску войны со Спартой и лишились союзников, благодаря которым имели бы шанс на победу в такой войне. В 417 г. военачальниками избрали и Никия, и Алкивиада. Никий должен был с помощью Пердикки напасть на Халкидику и Амфиполь, но экспедицию отменили, когда Пердикка перешел на другую сторону. Зимой 417/16 г. флот осуществлял блокаду Македонии. В начале 416 г. Алкивиад отплыл в Аргос, где арестовал ряд политиков, содействуя восстановлению демократии. В том же году Афины начали войну с Коринфом, а афиняне и илоты, действуя из Пилоса, захватили в Спарте большую добычу. Еще одна экспедиция отправилась на Милос, колонию Спарты, и потребовала, чтобы он присоединился к Афинской империи. Эти шаги увеличили вероятность войны со Спартой и Спартанским союзом.

То, как афиняне обошлись с Милосом, явилось предупреждением всему греческому миру. Этот маленький остров в начале войны объявил о своем нейтралитете и отправлял в Спарту лишь небольшие подарки, но не войска. В 426 г. Афины крупными силами разграбили остров и в 425 г. назначили ему дань в 15 талантов. Но Милос сохранял нейтралитет. В 416 г. к Милосу внезапно подошли силы афинян: 30 кораблей из Афин, 6 с Хиоса, 2 с Лесбоса и около 3 тысяч солдат: половина – афиняне, а половина – их союзники. Высадившись на острове, афинские полководцы отправили послов на переговоры с олигархическим правительством Милоса. Послы объявили, что Афины не признают милосского нейтралитета; остров должен войти в Афинскую империю, иначе его ожидают большие неприятности. Ссылки милосцев на международное право были оставлены без внимания. По мнению афинских послов, международное право относилось только к государствам, равным по силе; привилегией сильного было обращаться со слабым, руководствуясь иным принципом, то есть целесообразностью. Милосцы отказались покоряться, доблестно сражались в осаде, но в итоге зимой 416/15 г. сдались на милость афинского народа. Народное собрание приняло предложение Алкивиада: все взрослые мужчины Милоса были казнены, женщины и дети проданы в рабство, а остров заселили 500 афинян. Участь Милоса продемонстрировала текущую политику Афин: быть слабым и нейтральным означало погибнуть от рук тиранического государства.

Той же зимой афинские послы отправились на Сицилию по приглашению союзной Афинам Сегесты, которая вела тяжелую войну с Селинунтом, мегарянской колонией, союзной Сиракузам. Послы вернулись весной 415 г. с 60 талантами серебра и ошибочным известием, что Сегеста достаточно богата, чтобы оплачивать содержание афинских экспедиционных сил. Народное собрание решило отправить на Сицилию 60 кораблей под командованием Алкивиада, Никия и Ламаха, а на следующем заседании рассмотрело проблемы экипировки войск. Никий воспользовался случаем, чтобы напомнить о совершенных ошибках; он был настроен против экспедиции и не желал становиться одним из ее начальников.

Никий указывал, что не следует распылять силы Афин. Пелопоннесцы и беотийцы могут напасть в любой момент; халкидяне продолжают бунтовать; Коринф и Пердикка уже действуют против Афин; Аргос нуждается в помощи, а финансовые ресурсы Афин не бесконечны. Сицилия же не представляет угрозы Афинам. Даже если Афины захватят Сицилию, они не в состоянии ее удержать, так как остров этот находится далеко, а его население многочисленно. Кроме того, Никий критиковал Алкивиада, главного сторонника экспедиции, за его безрассудные амбиции и распутную жизнь. Алкивиад возразил, что амбиции и расходы почетны для гражданина и для государства; благодаря им Афины создали свою империю, а теперь добавят к ней новые земли. Отправив экспедицию, Афины завоюют Сицилию и приведут к подчинению всю Грецию; по крайней мере, будет ослаблена мощь Сиракуз. Никий, увидев, что Алкивиад с успехом эксплуатирует присущий афинянам дух авантюризма, попытался напугать их, выдвинув непомерно высокие требования к экспедиционным силам. Однако народное собрание охватил иррациональный энтузиазм по поводу этого предприятия. Большинство считало, что оно обеспечит их доходами сейчас и в будущем, когда Сицилия будет покорена. Младшее поколение рвалось к приключениям и подвигам; даже старшие и более осторожные полагали, что сам размер экспедиции обеспечит ей если не успех, то безопасность. Те, кто имел возражения, не осмеливались высказать их в атмосфере всеобщего энтузиазма. Никию пришлось назвать свои цифры для экспедиционных сил. Они были в принципе приняты, Алкивиад, Никий и Ламах получили полномочия для проведения приготовлений.

В годы беспокойного мира Афины невероятно быстро оправились от финансовых проблем. Доходы империи, конечно, были не так высоки, как в 425–421 гг., но все же выше, чем в начале войны. С ожиивлением торговли увеличилась выручка от косвенных налогов, а с возобновлением земледелия и разработки рудников в Аттике выросли и частные состояния. Была принята крупная программа общественного строительства, а государственное жалованье осталось на том же уровне – дикастам, например, все так же выплачивалось по 3 обола в день, как установил Клеон. Благодаря этому в наличии имелась сумма в 3 тысячи талантов для подготовки большой экспедиции, и богатым гражданам не пришлось идти на расходы для выполнения своих обязанностей как триерархов. В конце июня 415 г. в Пирее собрались с родственниками и друзьями команды 60 трирем и 40 транспортов, а также 1500 гоплитов, 700 фетов, вооруженных как морские пехотинцы, и 30 всадников. После молебна на кораблях и на суше флот вышел в море, на веслах дошел до Эгины, а затем взял курс на Керкиру, где уже собрались почти все силы, призванные из подчиненных государств или нанятые в дружественных землях. Они насчитывали 34 триремы, 2900 гоплитов и 1300 лучников, пращников и легких пехотинцев. Армада отплыла с Керкиры тремя флотилиями. Ее сопровождали 30 транспортных кораблей с зерном и инженерами на борту, 100 небольших кораблей, реквизированных для экспедиции, и множество вспомогательных судов с маркитантами и прочими людьми, живущими за счет армии. Никогда еще со времен персидской армады Ксеркса Средиземноморье не видело такой грандиозной экспедиции[52].

Пока экспедиция еще не отбыла из Пирея, в Афинах был совершен акт святотатства: за ночь было разбито большинство бюстов Гермеса, установленных на квадратных колоннах у дверей храмов и домов. Это сочли за дурное предзнаменование; предполагалось, что святотатство совершили какие-то заговорщики. Всем, кто предоставит информацию об этом и о любых других актах неблагочестия, обещалась награда. Об уничтожении герм так ничего и не выяснилось, но осведомители сообщили о двух более ранних случаях святотатства: об уничтожении других статуй и о высмеивании священного ритуала таинств, в котором участвовал Алкивиад в роли кольценосца. Это обвинение выглядело правдоподобным из-за знаменитых безумств Алкивиада и его юных спутников: он славился распутством, безрассудством и атеизмом. Более того, его скороспелые таланты и безграничная амбиция вызывали подозрения, что он собирается захватить власть и стать тираном. Политические противники Алкивиада сумели нажить капитал на этих подозрениях. Они не дали Алкивиаду возможности предстать перед судом до отплытия эскадры, так как намеревались призвать его к суду позже, когда он лишится поддержки участников Сицилийской экспедиции. Алкивиад отбыл в путь, так и не опровергнув этих подозрений.

Эти события выявили много слабых мест афинской демократии. Народное собрание почти ничего не знало о Сицилии – ни о ее размерах, ни о военной мощи. Несмотря на успехи Сиракуз и их союзников в Архидамовой войне и на единый фронт, созданный Гермократом, Алкивиад мог заявить, что сицилийские греки представляют собой пеструю толпу, неспособную на совместные действия и не обладающую серьезными боевыми качествами. Народное собрание, решив напасть на Сиракузы до того, как побеждена Спарта, действовало под влиянием вспышки иррационального энтузиазма. Отправить в экспедицию Никия помимо его воли да еще и заставить его действовать на пару с Алкивиадом было актом военного безрассудства, компромиссом, причиной которого стал политический раскол государства в условиях, когда требовалась твердая воля. Отправить на Сицилию Алкивиада, не дав ему очиститься от обвинений, было несправедливостью по отношению к нему и предвзятостью к командованию экспедицией. Политические вожди Афин, за похвальным исключением Никия, руководствовались личными, а порой и бесчестными мотивами, их больше волновало собственное возвышение, чем интересы государства. Народ, выбравший их, был немногим лучше. Характерными чертами афинской демократии в 415 г. были энергичность, беспринципность, нещепетильность и непостоянство.

Граждане Сиракуз не верили слухам, что на них собираются напасть Афины. Гермократ тщетно призывал их взять инициативу в свои руки, призвать в союзники сикелов и греков и дать афинянам бой в южной Италии. Тем временем огромный флот двигался от Керкиры к «итальянскому каблуку». Расположенные там греческие города запирали ворота, и флот доплыл до Регия, не приобретя ни одного союзника. Разочарование афинских полководцев стало еще сильнее, когда оказалось, что Сегеста надула их и не может дать в казну экспедиции больше 30 талантов. Тогда они собрали военный совет. Никий предложил уладить ссору между Сегестой и Селинунтом, устроить демонстрацию силы и вернуться домой. Алкивиад выступал за дипломатический подход к сикелам и сицилийским грекам с целью приобрести базу – желательно в Мессане – и припасы, а потом и за наступление на Сиракузы в случае необходимости. Ламах настаивал на немедленном нападении на Сиракузы; припасы можно получить путем грабежа, Сиракузы следует изолировать, а их граждан запугать. Возможно, его план был наилучшим, но Ламах не сумел переубедить своих коллег. Создался тупик, выход из которого нашел тот же Ламах, отдавший свой голос за план Алкивиада. Полководцы достигли компромисса. Алкивиад безуспешно пытался склонить на сторону афинян Мессану, а половина боевого флота прошла вдоль восточного берега Сицилии, провела разведку сиракузской гавани и побережья и захватила Катану, сделав ее своей базой в Сицилии.

Вскоре после этого прибыл государственный корабль «Саламиния», затребовав Алкивиада и некоторых других на суд: в Афинах не прекращался шум по поводу уничтожения герм, затем некий заключенный начал давать показания и выдал список имен. Хотя Алкивиад среди них не числился, народ имел много оснований подозревать его и был намерен приговорить его к казни. По пути домой Алкивиаду и другим подозреваемым удалось бежать в Фуриях; затем они перебрались на Пелопоннес. Командующими остались Никий и Ламах. Они договорились отплыть к северному побережью острова, где захватили у коренных сиканцев маленькую гавань, а пленных продали за 120 талантов. Эти пиратские акции повредили афинскому престижу и дали Сиракузам возможность расширить свою коалицию.

Когда наступила зима, сиракузское войско, усиленное отрядами из Селинунта, Гелы и Камарины, направилось к афинской базе в Катане. К этому плану его склонил афинский агент из Катаны, и он же сообщил о выступлении войска афинянам. За ночь те со всей своей армией без сопротивления высадились в Большой гавани Сиракуз. Там они заняли позицию с узким фронтом и укрепили ее, чтобы выдержать атаки сиракузской конницы. Сиракузяне, подойдя к Катане, узнали, что афинский флот уплыл, и поспешно вернулись к Сиракузам, где поставили гоплитов в боевой строй глубиной в шестнадцать шеренг, разместив 1200 всадников и метателей дротиков на правом фланге. Никий и Ламах половину своих гоплитов поставили в строй глубиной в восемь шеренг, а другую половину – в каре позади первой, чтобы они могли при необходимости укрепить передний строй и отразить возможные прорывы вражеской конницы. В последовавшей битве аргивяне и мантинейцы на правом фланге и афиняне в центре одолели врага, но сиракузская конница не позволила им организовать преследование. Победа афинян повысила престиж армии, но не имела никаких стратегических последствий, так как полководцы на зиму отошли в Наксий и Катану и не сумели склонить на свою сторону Мессану и Камарину.

Никий и Ламах почти ничего не добились за первую кампанию. Им не хватало конницы, союзников и денег, без чего они не могли ни свободно передвигаться по суше, ни организовать регулярное снабжение. В течение зимы они послали в Афины за подкреплением, особенно за конницей и деньгами, и пытались заключить союз с негреческими народами – сикелами, карфагенянами и этрусками. К началу лета 414 г. дипломатией или силой они привлекли к союзу большинство сикелов. Из Афин им прислали 300 талантов и 280 всадников, лошадей для которых достали в Сицилии. Были завершены приготовления для новой высадки в Сиракузах и блокады или штурма города. Сиракузяне тем временем воспользовались приобретенным боевым опытом. За зиму они экипировали и тренировали гоплитов; своих 15 военачальников они заменили советом из трех полководцев, включая способного и решительного Гермократа, и предоставили им полную свободу действий. Кроме того, они отправили послов на Пелопоннес. Коринф пообещал им помощь и в свою очередь отправил послов в Спарту, чтобы поддержать сиракузских послов. Там уже находился и Алкивиад, который своими речами побуждал спартанское народное собрание к действию. Он обрисовал цели Афин в Сицилии так, как сам их замышлял: покорить Сицилию, южную Италию и Карфаген, построить огромные флоты, набрать на западе наемников из числа коренных жителей, после чего блокировать и штурмовать Пелопоннес. Алкивиад посоветовал спартанцам отправить в Сиракузы способного военачальника, чтобы руководить обороной города, одновременно укрепившись в аттической Декелее, откуда можно перерезать снабжение и сухопутные коммуникации Афин. Спартанцы послушались его совета и отправили Гилиппа в Сиракузы, одновременно начав приготовления к вторжению в Аттику и укреплению Декелеи.

Рис. 25. Сиракузы

В начале лета 414 г. Никий и Ламах подступили к Сиракузам. Укрепления города были очень сильными (рис. 25). Старые и новые кварталы города, построенные соответственно на Ортигии и на материке, были обнесены стенами, которые сообщались друг с другом, образуя единую систему укреплений. Ортигия – в то время остров, соединенный с материком дамбой, – господствовала над входом в две гавани: Малую гавань, в которой стоял сиракузский флот, защищенный рядом свай, и Большую гавань, пляжи которой были огорожены частоколами, чтобы помешать высадке. За зиму городские укрепления были расширены. Кроме первого укрепленного района на материке – Ахрадины, они теперь включали в себя Темениты и протянулись в сторону Эпипол – господствовавшего над городом плато, границами которого служили отвесные утесы. Афиняне могли осадить Сиракузы лишь с запада, но для этого им пришлось бы захватить Эпиполы. Поэтому Гермократ приготовился оборонять подходы к плато. Но однажды рано утром, когда он проводил смотр своих войск на лугу южнее Эпипол, афиняне, незаметно высадившись в Леоне к северу от Эпипол, уже изготовились к бою. Они поспешили к Эпиполам, взобрались на плато с западной стороны – в Эвриеле – и разбили сиракузян, вступавших в бой по частям.

Овладев Эпиполами, афиняне построили там круглый форт и от него начали тянуть стену на север в сторону Трогила и на юг к Большой гавани. Сиракузяне пытались помешать сооружению южной стены, выстроив у нее на пути контрстену. Когда она была захвачена штурмовым отрядом из 300 отборных афинян, они соорудили частокол и ров на болотистой равнине дальше к югу. Штурм этого частокола и рва возглавил Ламах; в круглом форте на Эпиполах остались лишь следовавшие за армией гражданские лица и больной Никий. Штурм частокола привел к генеральному сражению между обеими армиями, в ходе которого Ламах погиб, а нападение на круглый форт было отбито лишь благодаря тому, что Никий поджег груду дерева и осадные машины. В критический момент боя в Большой гавани появился афинский флот, которому было предписано покинуть свою базу в Фапсе, и сиракузяне отступили в город. Теперь установление полной блокады и падение города стало лишь вопросом времени. Еще больше афинян взбодрило получение припасов из Италии, прибытие трех пентеконтер из Этрурии и переход на их сторону многих сикелов.

Строительство северной стены уже близилось к завершению, а двойная южная стена приближалась к морю, когда сиракузян, сместивших своих полководцев и начавших переговоры с Никием, сильно приободрило прибытие коринфянина Гонгила с триремой. Он привез вести, что в Сиракузы направляются корабли из Коринфа, с Левкаса и Амбракии и что Гилипп уже в Сицилии. Тем временем Гилипп, который с четырьмя кораблями прибыл в Тарент, а оттуда переправился в Гимеру, шел к городу по суше во главе смешанной 3-тысячной армии, состоящей из пелопоннесцев, союзников из Селинунта, Гимеры и Гелы и небольшого числа сикелов. Он взобрался на Эпиполы в Эвриеле, так же как в свое время сделали афиняне, прорвался через незаконченную часть северной афинской стены и соединился с сиракузской армией, сделавшей вылазку ему навстречу. Пропустив в город Гонгила и Гилиппа, афиняне совершили серьезный промах; Никий недооценил их значение.

Гилипп с новой энергией взялся за оборону Сиракуз. Он повел поперечную стену из Теменит в сторону незаконченной части афинской северной стены и одновременно атаковал афинян. В итоге он сумел ввести в бой сиракузскую кавалерию и разбил афинскую армию. На следующую ночь он продлил свою контрстену за линию северной афинской стены и тем самым предотвратил опасность блокады Сиракуз. Кроме того, Гилипп сумел захватить Лабдал, укрепленную базу снабжения к северу от Эпипол. Тогда Никий решил перенести свой основной лагерь к Большой гавани южнее Племмирия. Там он построил три форта для защиты кораблей и складов. Но морякам перемена пришлась не по душе: до пресной воды далеко, а за стенами лагеря на них нападала вражеская конница. Теперь в руках Никия находились круглый форт, двойная стена, ведущая от него к Большой гавани, и сама Большая гавань. Сиракузяне удерживали выход к северу от круглого форта, а их конница господствовала на окрестных равнинах. Гилипп объехал остальную Сицилию в поисках подкреплений, а в Малую гавань прибыло еще 20 кораблей – Никий не сумел их перехватить. Сиракузский флот начал упражняться на виду афинского флота, в котором значительно поубавилось моряков и невозможно было провести кренгование кораблей.

Теперь осада угрожала самому Никию. Он отправил в Афины срочную депешу, которая пришла в город в начале зимы. Никий откровенно писал, что попал в тяжелое положение. Его афинские моряки становились неуправляемыми, большинство иностранных моряков дезертировали, а флот лишался превосходства над врагом. Афинская армия зависела от поставок из италийских полисов, которые в любой момент могли перейти на сторону врага. Весной сиракузяне ожидали подкреплений из Сицилии и с Пелопоннеса, которые позволили бы им стать хозяевами положения. Никий советовал афинянам либо отозвать экспедицию, либо послать еще одну армию, столь же мощную и не испытывающую нужды в деньгах; в любом случае он просил освободить его от командования вследствие болезни. Народное собрание решило отправить еще одну экспедицию, но не освобождать Никия от должности. В помощь ему назначили двух командиров: Эвримедона, который отбыл с 10 кораблями в середине зимы, и Демосфена, который должен был повести главный отряд в 413 г. Таким образом, афиняне еще глубже увязли в Сицилийской кампании, несмотря на то что война приближалась к их дому.

Пока основные силы афинян находились в Сицилии, Афины провели ряд операций со своей базы в Македонии, которой служила Метона, входившая в Афинскую империю, но на привилегированном положении. Зимой 416/15 г. афинские войска начали опустошать Македонию, после чего вынудили Пердикку вступить в союз с Афинами.

В 414 г. Пердикка, большая армия фракийцев и афиняне совместно напали на Амфиполь, но не добились успеха. Еще больше сил Афины тратили на поддержку своего союзника Аргоса, который вел войну со Спартанским союзом. Обе стороны применяли тактику опустошения, и в 414 г. аргивяне убедили афинян выслать флот из 30 кораблей для разграбления побережья Лаконии. Эту агрессивную акцию трудно было оправдать ссылками на оборонительный союз Афин и Аргоса. Отношение Афин к договору о мире и союзе со Спартой стало очевидным, а кроме того, Афины не пожелали выполнять требование Спарты о передаче спорных вопросов в арбитраж. Коринф и его колония Сиракузы уговаривали Спарту начать вторжение в Аттику. Агрессия Афин против Милоса и Сицилии вызывала у союзников Спарты тревогу. В итоге Спарта и ее союз решили возобновить освободительную войну. Теперь они могли прибегнуть к более эффективной стратегии. Идея захвата укрепленного поста в Аттике витала в воздухе в 432–431 и 422–421 гг.; но для удержания такого поста в течение года с одновременным проведением в Аттике регулярных операций пелопоннесцам и беотийцам необходимо было обладать значительным военным превосходством над афинской полевой армией. Подобное превосходство впервые было достигнуто в 422 г., и еще раз теперь, когда Афины отправили крупные силы в Сицилию. В соответствии с рекомендациями Алкивиада Спарта велела своим союзникам готовить железо, инструменты и каменщиков для фортификации Декелеи и собирать войска для отправки в Сицилию. Предстояла война на два фронта.

Агис ранней весной 413 г. повел армию в Аттику. Он опустошил приграничную равнину и укрепил Декелею, которую можно было видеть из Афин, находившуюся почти на полпути между городом и беотийской границей, на главной дороге к Эвбее. Тем временем отряды гоплитов на торговых кораблях направились через открытое море в Сицилию; Спарта послала 600 неодамодейцев и илотов, Беотия – 300 человек, Коринф – 500 и Сикион – 200. Их отбытие прикрывал коринфский флот из 25 трирем, который напал на афинскую эскадру, базировавшуюся в Навпакте. В Афинах снарядили два флота. 30 кораблей должны были взять на борт аргосских гоплитов и опустошить лаконийское побережье, а 65 кораблей под командой Демосфена – перевезти в Сицилию 1200 афинских гоплитов и столько бойцов из подчиненных государств, сколько можно набрать. Оба флота должны были совместно действовать против Лаконии. Демосфен помог выбрать и укрепить перешеек напротив Киферы, а затем отправился в Сицилию. Ресурсы Афин оказались полностью исчерпаны: в море находилось не менее 255 афинских кораблей, а жалованье выплачивалось 45 тысячам воинов.

Но и эта помощь едва не опоздала. Гилипп и Гермократ убедили сиракузян вывести флот в море и напасть на врага. Гилипп ночью вывел свою армию в сторону Племмирия. Сиракузский флот атаковал на рассвете двумя эскадрами – первая из 35 трирем действовала в Большой гавани, а вторая из 45 трирем пришла из Малой гавани. Афиняне поспешно спустили на воду 60 кораблей и схватились с вражескими эскадрами, прежде чем те успели соединиться. Воины афинской базы собрались на берегу, наблюдая за ожесточенной схваткой, когда Гилипп внезапно атаковал 3 форта и захватил их; при этом погибло много афинян. На море сиракузяне сперва побеждали, но их корабли вскоре начали сталкиваться друг с другом, и афиняне взяли верх. В итоге сиракузяне потеряли 11 кораблей, а афиняне – три. Но захват морской базы в Племмирии был намного важнее. В руки сиракузян попала оснастка для 40 трирем, запасы зерна и множество ценностей. Теперь, когда они заняли форты в Племмирии, их корабли могли с обеих сторон угрожать входу в Большую гавань. Чтобы окончательно блокировать афинян, они отправили 12 кораблей в Италию для перехвата поставок продовольствия и леса.

Успехи сиракузян привлекли на их сторону многие сицилийские государства, и Гилипп решил снова напасть на афинян в июле, прежде чем те получат подкрепления. Сиракузяне срезали носы своих кораблей и укрепили их распорными бимсами, чтобы иметь возможность таранить афинские корабли в нос. Афиняне, полагавшиеся на превосходство в скорости маневра, позволявшее им таранить вражеские корабли в борт, строили свои корабли с узкими носами. В открытом море подобная тактика приносила им успех, но в данном случае сражение происходило в тесной Большой гавани. Сиракузская армия сперва подступила к афинской двойной стене – один отряд выступил из города, а второй из Олимпия, а затем их флот из 80 кораблей вышел против 75 кораблей афинян. Ни в тот день, ни на следующий боя не было. Но еще через день афинский флот атаковал, и сиракузяне, тараня вражеские корабли в носовую часть, утопили 7 кораблей и вывели из строя еще больше; кроме того, сиракузяне метали дротики с близкого расстояния и убили многих гребцов. Афинский флот от полного разгрома спасла лишь предусмотрительность Никия: он загородил импровизированную гавань торговыми кораблями, подняв на их реях массивные железные глыбы, которые можно было сбросить на любой неприятельский корабль, попытавшийся проникнуть в гавань. За этими укреплениями потрепанный афинский флот и нашел убежище. Сиракузяне собирались атаковать снова, когда в Большую гавань вошел Демосфен с 73 триремами, 5 тысячами гоплитов и полчищами легких пехотинцев, как греков, так и варваров.

Он решил воспользоваться испугом, в который повергло сиракузян прибытие такой армады. Демосфен собирался захватить Эпиполы и завершить циркумваллационную линию[53]. Однако ему не удалось преодолеть длинную одинарную стену, построенную Гилиппом и ведущую на запад по Эпиполам. Тогда он напал ночью с запада, через узкий подъем на плато в Эвриеле. Авангард его огромной и разноплеменной армии застал врага врасплох, захватил передовой форт и атаковал три укрепленных лагеря на плато. Пока отряды разрозненными группами стремились вперед, беотийцы, а за ними и другие подразделения сиракузской армии построились и контратаковали. Афинские войска, по большей части незнакомые с местностью и будучи не в состоянии отличить в тусклом лунном свете друга от врага, в замешательстве отступили, а затем обратились в паническое бегство. Тем временем остальная часть афинской армии пробиралась по узкому подъему на плато, закрыв дорогу беглецам. Сиракузяне со своей стороны действовали на широком фронте; они сохраняли строй, успешно пользовались паролями и ориентировались на местности. Их боевой клич привел врага в еще большее замешательство, так как для ушей афинян он не отличался от клича сражавшихся на их стороне дорийских отрядов – аргивян, керкирян, родосцев и прочих. В итоге армия Демосфена была сброшена с плато: многие разбились насмерть, падая с утесов, а многие заблудившиеся на равнине погибли на рассвете от сиракузской конницы.

После этой катастрофы Демосфен предложил эвакуировать всю армию морем. Ее военная мощь была подорвана, в лагере свирепствовала зараза. Армия, утверждал он, найдет себе лучшее применение дома, напав на Декелею. Афинский флот по-прежнему был самым сильным в сицилийских водах, и эвакуации ничто не угрожало. Однако Никий не пожелал отступать. Сиракузы, по его мнению, находились на грани краха: их финансы истощились, а горожане проявляли недовольство. Им по-прежнему владела нерешительность, и в таком состоянии он предпочитал рисковать жизнью в Сицилии, чем предстать перед народным судом в Афинах. Тогда Демосфен и третий полководец, Эвримедон, предложили отступить к Фапсу или Катане, где армия сможет запастись продовольствием, флот – действовать в открытых водах; а тем временем, если Никий не желает брать на себя ответственность за принятие решения, можно подождать приказа из Афин. Но Никий упрямо отказывался уходить, и афинские силы стояли в бездействии под Сиракузами. Армия же Гилиппа за август увеличилась, к ней примкнули новые сицилийские отряды и пелопоннесцы, которые прибыли через Африку и Селинунт. Никий, узнав об этом, перестал возражать против отступления при условии, что вопрос не будет вынесен на открытое голосование, и был отдан приказ к эвакуации. Накануне отплытия, 27 августа 413 г., в полнолуние, произошло лунное затмение. Прорицатели объявили, что теперь армия должна ждать «трижды по девять» дней. Большинство афинян в лагере согласились с их вердиктом, и Никий, покончив с колебаниями и выдав нужду за добродетель, наотрез отказался двигаться с места.

Прежде чем двадцать семь дней прошли, сиракузяне перешли в наступление. Они разбили небольшой отряд афинской конницы, а затем во время боя в узком проливе захватили 18 кораблей. Когда сиракузяне начали перекрывать вход в Большую гавань импровизированным молом из торговых кораблей и лодок, афинские полководцы поняли, что могут попасть в ловушку и оказаться без припасов. Поэтому они вывели в море все корабли, какие только могли плавать, – их набралось 110, посадили на них всех, кто влез, заклиная бойцов сражаться ради своей жизни и ради спасения Афин, и корабли устремились к бреши в моле. Сиракузяне разместили часть своих 75 кораблей перед брешью, а другие вдоль берегов гавани, чтобы можно было компенсировать численное превосходство афинян возможностью ударить всеми своими кораблями одновременно во фланги и фронт афинской эскадры. Сперва афинские корабли направились прямо к молу, который моряки тщетно пытались разобрать, но затем их со всех сторон атаковали сиракузские корабли. Судно сталкивалось с судном, рулевые выкрикивали приказы, застрельщики метали свои смертоносные снаряды, гоплиты брали на абордаж столкнувшиеся и изувеченные корабли. На берегу обе армии следили за ходом боя. Афиняне, чья судьба решалась у них на глазах, криками радости или отчаяния отмечали каждый момент действия, разворачивавшегося в Большой гавани. Наконец, афиняне обратились в бегство, преследуемые по пятам сиракузянами, и высадились на берег, где их могла защитить армия. Вечером, когда сиракузяне вернулись в город, Демосфен убедил Никия, что наилучший вариант – возобновить утром морское сражение, так как афиняне по количеству кораблей все еще превосходили врага. Но армию охватила паника. Гребцы отказались садиться на весла, и единственной альтернативой оставалось прорываться с боем по суше.

В Сиракузах победу отметили возлияниями и празднеством в честь Геракла. Поскольку войско на ночь лишилось боеспособности, Гермократ отправил Никию сообщение, заставив его поверить, что сиракузяне уже удерживают проходы и афинянам ночью не вырваться. Когда наступил рассвет, афинские полководцы стали ждать следующего дня, а затем 40-тысячная армия двинулась в путь, оставив своих мертвых без погребения, а раненых – без помощи. Сиракузяне заняли перевалы по пути к Катане, а их конница и легкая пехота непрерывно атаковали афинян, пробивавших себе путь по равнине. За пять дней они не сумели уйти далеко, а их запасы истощились. Тогда ночью афиняне разожгли костры, а сами ушли в другую сторону. Отряд Демосфена отстал и на следующий день был окружен. Демосфен сдался на условиях сохранения жизни его людям. Отряд Никия сиракузяне догнали и окружили на следующий день, но еще через день он прорвался и дошел до реки Ассинар. Там афиняне смешали ряды и устремились к воде, одержимые желанием утолить жажду и переправиться на другой берег, и в этот момент враг окружил их и стал теснить, так что многие оказались затоптанными или натыкались на свои же копья. Противоположный берег также был усеян сиракузянами, которые метали дротики в толпу, скопившуюся в ложе реки, – большинство афинян, забыв обо всем, жадно хлебали воду. «Пелопоннесцы спустились к реке и убивали их, особенно тех, кто был в воде, и та мгновенно потеряла чистоту, но большинство афинян все равно пили эту мутную и окровавленную воду и даже дрались из-за нее». Когда мертвые уже лежали грудами, Никий сдался Гилиппу, умоляя его прекратить побоище. Гилипп приказал брать уцелевших афинян живыми. Он хотел сохранить жизнь Демосфену и Никию, но сиракузяне и коринфяне казнили их. Около 7 тысяч уцелевших афинян загнали в тесный карьер в Сиракузах, где многие умерли от невыносимых условий, голода и болезней. Через семьдесят дней сиракузяне отобрали афинских союзников и продали их в рабство, а афинян и сицилийских и италийских греков бросили на произвол судьбы.

Между тем дома на афинян тоже обрушились бедствия. Регулярный гарнизон Декелеи и грабители из Беотии угоняли из Аттики скот и вьючных животных и расхищали движимое имущество. Лошади афинской конницы на каменистом грунте калечили ноги, а городские стены необходимо было охранять круглосуточно и зимой и летом. Город находился в блокаде, все припасы приходилось доставлять морем, и они стоили втридорога. В попытке восполнить свои истощившиеся ресурсы афиняне решили заменить дань 5-процентным налогом на весь экспорт и импорт в пределах своей империи и таким образом выжать еще больше денег из подчиненных государств. Они все меньше и меньше полагались на своих «союзников» и все больше на наемников-варваров, чьи зверства, например в беотийском Микалессе, где были вырезаны все жители, включая женщин и детей, вызывали ярую ненависть к Афинам. Даже на море афинянам не везло: в Коринфском заливе они потерпели поражение от меньшего по численности коринфского флота, корабли которого имели крепкие носы и годились для лобового тарана. Сиракузская катастрофа сокрушила афинскую мощь и престиж. Всего Афины потеряли более 200 боевых кораблей, в основном афинских, со всеми экипажами общей численностью примерно 40 тысяч человек, большей частью набранных из подчиненных государств; около 4 тысяч афинских кавалеристов, гоплитов и легких пехотинцев и значительно большее число бойцов из подчиненных и союзных государств, а также набранных среди дружественных варваров; и, наконец, колоссальное количество денег, оружия и материалов. Все надежды на экспансию были погублены. Теперь Афинам приходилось сражаться за свое существование и существование империи, из которой они черпали большую часть своих ресурсов. Афиняне обладали храбростью и стойкостью, но им не хватало того единства, благодаря которому они восторжествовали в Персидских войнах.

3. В войну вступает Персия

Зимой 413/12 г. Спарта вела приготовления к кампании, которая, по мнению большинства людей, должна была завершить войну. Агис, действуя из Декелеи, собирал деньги с союзных и нейтральных государств центральной Греции, спартанское правительство приказало построить союзный флот из 100 трирем. Эвбея, Лесбос, Хиос и Эритры готовились к восстанию, а два сатрапа в прибрежных районах Малой Азии – Фарнабаз на севере и Тиссаферн на юге – обещали содействие. Спартанцы решили поддержать Хиос, который обладал флотом из 60 кораблей, и вступить в переговоры с Тиссаферном; но они и их союзники действовали так медленно, что афиняне узнали об их планах и заблокировали первую пелопоннесскую эскадру из 21 триремы, которая не осмелилась отойти от побережья Эпидавра. Тем временем Алкивиад, непрестанно понукавший спартанских эфоров, и спартанский полководец Халкидей с пятью кораблями пересекли море и подняли на восстание Хиос, Эритры, Клазомены, а потом и Милет. После этого Халкидей от имени Спартанского союза заключил договор с Дарием, по которому Спарта признавала «наследственные владения царя царей», и обе стороны обязались сообща вести войну с Афинами. Затем восстание распространилось на Лесбос, а до Хиоса добрались еще четыре триремы с Пелопоннеса. Эти триремы входили в эскадру, которая прорвалась через афинскую блокаду у побережья Эпидавра. С ними прибыл еще один спартанец – Астиох. Он взял в свои руки верховное командование и сообщил, что скоро прибудет основной пелопоннесский флот.

Пока пелопоннесцы неторопливо пытались захватить инициативу, афиняне лихорадочно вели приготовления: строили корабли, сокращали расходы на управление государством и укрепляли Сунион, чтобы обеспечить защиту кораблям снабжения. На период кризиса десять престарелых политиков, включая Гагнона и поэта Софокла, были назначены советниками (probuloi). Весной 412 г. у Афин имелось 27 трирем в Навпакте и 21 трирема в родных водах, в том числе 7 с Хиоса. Основной целью Афин было предотвратить соединение вражеских эскадр; одна из них была успешно заблокирована у побережья Эпидавра, но вторая прорвалась из Сицилии в Коринф. Когда восстал Хиос, Афины воспользовались резервным фондом в тысячу талантов; команды для кораблей они набирали, едва те сходили со стапелей.

В восточной части Эгейского моря наибольшее стратегическое значение имел остров Самос. Он располагался на кратчайшем пути из Греции в Ионию, на линии коммуникаций между Спартой и Хиосом, а после восстания в Милете – между двумя основными районами восстания. Остров охраняла первая афинская эскадра, насчитывавшая всего 8 кораблей. Когда их количество возросло до 30, часть экипажей поддержала кровавую революцию на Самосе, в ходе которой была свергнута власть высших классов и установлена демократия. Афины обещали Самосу полную автономию, надеясь таким образом обеспечить лояльность демократов в других подчиненных государствах. Затем афиняне блокировали Милет, восстановили свою власть в Митилене и Клазоменах и разорили остров Хиос. В конце лета 48 кораблей, включая транспорты, и гоплитское войско из тысячи афинян, 1500 аргивян и тысячи союзников отбыли из Афин и высадились под Милетом. Отряд милетян и пелопоннесцев сделал вылазку, чтобы соединиться с персидским войском из наемной пехоты и туземной конницы под командованием Тиссаферна, но был разбит афинянами, которые приготовились к осаде города.

В этот момент прибыл главный пелопоннесский флот, насчитывавший 33 корабля из Пелопоннеса и 22 из Сиракуз и Селинунта. Афинский командующий Фриних благоразумно отступил от Милета на Самос, где афинские эскадры могли переждать наступающую зиму 412/ 11 г. Аргосское войско, понесшее под Милетом большие потери, недовольное вернулось домой, и Аргос больше не принимал активного участия в войне. За зиму оба флота получили подкрепления. Пелопоннесцы получили от персов деньги на жалованье экипажам и пополнили свои фонды, разграбив Ясус и продав его жителей Тиссаферну. Почувствовав себя несколько сильнее, они заключили с Персией второй договор, в котором персидские требования были отражены более расплывчато и содержалось обязательство Персии оплатить все расходы. Однако этот договор был отвергнут Лихасом, представителем одиннадцати спартанских уполномоченных, который прибыл к Астиоху как советник. В итоге последовал открытый разрыв с Тиссаферном, спартанцы захватили важный остров Родос и перерезали торговый путь из Египта в Афины. Афиняне тем временем прилагали все усилия, чтобы подавить восстание на Хиосе, но безуспешно. Одновременно они прикрывали Геллеспонт, через который шла подавляющая часть афинского импорта продовольствия с Черного моря. Баланс морской силы практически сравнялся, и пелопоннесцы могли улучшить свое положение, лишь снова заключив союз с Персией.

Алкивиад, игравший столь активную роль при начале операций в восточной части Эгейского моря, столкнулся с недоверием спартанцев и ненавистью Агиса, чью жену он соблазнил в Спарте. Поэтому он переметнулся к персам. На встрече с царем царей и Тиссаферном он настаивал на том, что следует дать грекам измотать друг друга войной; пелопоннесский флот нужно финансировать очень экономно, чтобы Спарта не могла к своему военному превосходству добавить еще и морское превосходство. Продемонстрировав свое влияние при персидском дворе, Алкивиад создал у обеих сторон впечатление, что он может управлять их судьбами, так как и афиняне, и Спарта поняли, что войну выиграет тот, кто будет распоряжаться персидскими деньгами и финикийским флотом. Поэтому когда Алкивиад дал знать афинским триерархам и самосским лидерам, что, если в Афинах будет установлена олигархия, он готов вернуться и обратить свою дружбу с Тиссаферном к их пользе, они с готовностью приняли его предложение и отправили к нему представителей, чтобы обсудить с ним планы. После их возвращения возникла группа заговорщиков; с предложением Алкивиада ознакомили моряков, и те не возражали, искушенные перспективой персидских субсидий. Но на секретном совещании полководец Фриних выразил подозрение к Алкивиаду и неверие в его обещания. Однако остальные не отказались от своих планов и отправили в Афины Писандра и еще нескольких человек для подготовки к установлению олигархии и возвращению Алкивиада. В Афинах Писандр столкнулся с сильной оппозицией, но утихомирил ее, заявив, что выживание страны – вопрос более важный, чем ее государственное устройство, и что для победы необходим союз с Персией. Тогда его и еще десятерых послали вести переговоры о союзе с Алкивиадом и Тиссаферном. Народное собрание неохотно приняло их условия: установить в Афинах олигархию и отменить смертный приговор Алкивиаду. Кроме того, Писандр убедил народное собрание сместить Фриниха, чья враждебность к Алкивиаду могла расстроить грядущие переговоры.

Затем Писандр и остальные послы отправились к двору Тиссаферна. Но там их ждало жестокое разочарование. Алкивиад, выступавший как представитель Тиссаферна, подозревал, что Тиссаферн не собирается изменять Спарте ради Афин. Поэтому он выдвинул такие непомерные условия, что афинские послы прервали переговоры. После этого Тиссаферн в апреле 411 г. заключил третий, окончательный пакт со Спартанским союзом. Две державы обязались совместно вести военные действия и мирные переговоры с Афинами. Тиссаферн должен был обеспечивать финансирование пелопоннесского флота до тех пор, пока в действие не вступит финикийский флот; все средства, которые Тиссаферн предоставил бы после этого, подлежали возврату по окончании войны. «Все земли царя в Азии принадлежат царю, и он поступает со своими землями так, как ему заблагорассудится». Пакт оставался в силе до конца войны. Поскольку он основывался исключительно на соображениях выгоды, ни одна из сторон не намеревалась соблюдать его в той мере, в какой это не диктовалось соображениями выгоды. Хоть Спарта и обещала продать свободу греческих государств в Азии (а афинские послы за персидскую помощь готовы были обещать еще больше), но эта продажа была чисто номинальной, лишь до окончания войны, и пелопоннесцы немедленно начали получать от Персии субсидии.

В начале лета 411 г. восстание распространилось на Геллеспонт, где спартанский военачальник Деркиллид при содействии Фарнабаза занял и оккупировал Абид. Хиос все еще держался, несмотря на непрестанные усилия афинян, а территория от Милета до Родоса находилась в основном под спартанским контролем. Однако пелопоннесский флот, которым командовал нерешительный Астиох, не стремился к сражению с афинским флотом. Тем временем заговорщики на Самосе и в Афинах готовились к установлению олигархии, несмотря на то что отпал предлог для этого шага – союз с Персией. Их сторонники в войсках, размещенных на Самосе, были хорошо организованы и контролировали ситуацию. Их вожди лишились надежды на персидские деньги, однако они пожертвовали свои личные состояния на продолжение войны, организовали заговор по установлению олигархии на Самосе и отправили эмиссаров в подчиненные государства, чтобы установить олигархию и там. Писандр и остальные направились в Афины, устанавливая олигархию по пути своего следования.

4. Олигархия в Афинах

Последовательные неудачи демократии, завершившиеся катастрофой в Сиракузах, посеяли во всех слоях народа недоверие к демократическим институтам. Активные противники демократии происходили главным образом из высшего и среднего классов, которые вплоть до сиракузской катастрофы несли на себе все бремя налогов и больше всего страдали от военных потерь и, естественно, не испытывали любви к системе, ограничивавшей их участие в решении вопросов войны и мира. Они разделились на две группы. Первая, более многочисленная, желала, чтобы было умеренное правительство, в котором зажиточные граждане будут разумно управлять государством и энергично вести войну. Эга группа не была организована по политическим клубам. Не имела она и четкой программы по установлению «умеренной олигархии». Вторая группа желала прежде всего захватить власть в роли вождей олигархии; некоторые из них были готовы в крайнем случае насильственным путем установить олигархию и даже пойти на сговор с врагом. Они контролировали политические клубы, которые существовали как нелегальные организации и теперь готовы были выйти из подполья. Сперва обе группы объединяла их неприязнь к демократии и перспектива установления союза с Персией. Тем не менее большая часть народа по-прежнему поддерживала демократические идеи и готова была смириться с реформой государственного управления лишь как с временной уступкой ради заключения союза с Персией.

Когда Писандр уговорил народное собрание пойти на смену государственного строя, он велел политическим клубам согласовать свои планы и сделать предварительные шаги к свержению демократии. Пока он находился в Азии и на Самосе, юные заговорщики убили демократического вождя Андрокла и некоторых его сторонников. Все сессии совета и народного собрания отныне проходили под контролем заговорщиков, которые выставляли ораторов и диктовали им содержание речей. Программой, за которую они выступали, была умеренная олигархия: жалованье платить лишь воинам на действительной службе, а государством управлять лишь тем, кто лучше разбирается в финансах и участвует в военных действиях, – всего таких не должно быть больше 5 тысяч. Всех, кто выступал против этой программы, постигла участь Андрокла, и на правосудие надеяться было бесполезно, так как органы демократической власти были затерроризированы. В таком большом и перенаселенном городе было невозможно оценить число заговорщиков и трудно понять, кто участвует в заговоре. Речи в поддержку олигархии зачастую произносили те, в ком никто не ожидал увидеть участников заговора или сочувствующих; были они заговорщиками или нет, но они способствовали накалению обстановки, вызывая у людей страх друг перед другом и подозрение даже к ближайшим друзьям. Такова была ситуация к концу мая, когда прибыли Писандр и его товарищи с отрядом доверенных гоплитов, испытанных в подчиненных государствах, где они уже установили олигархическое правление.

Писандр и его спутники немедленно созвали народное собрание. Они не сообщили о своей неудаче на переговорах с Персией, но предложили избрать десять человек, которые разработали бы проект нового государственного устройства и в назначенный день огласили его перед народным собранием. В итоге народное собрание избрало двадцать человек, возраст которых превышал 40 лет, и десятерых престарелых политиков, probouloi, назначенных после сицилийской катастрофы. При разработке новых законов им было предложено обратить особое внимание на «наследие законодателя Клисфена». Это предполагало умеренность, чуждую целям Писандра и его товарищей, так как законодателей фактически контролировали десять человек из их числа, обладавших всей полнотой власти. В назначенный день народное собрание провели в Колоне за стенами города, куда не пришли малодушные, опасаясь вражеского нападения. По рекомендации десятерых законодателей, облеченных властью, были формально отменены демократические гарантии; по предложению Писандра смещены все действующие магистраты и назначены члены временного правительства. Назначения оказались в руках заговорщиков: сперва были избраны первые пять председателей, затем они назначили еще сто, каждый из этих ста кооптировал еще троих. Эти «четыреста» получили все полномочия по управлению государством и право созвать по своему желанию Совет пяти тысяч. Пять тысяч еще не были названы, но уже оговаривалось, что до окончания войны они будут представлять собой электорат и высший орган государственной власти. Возражать никто не осмелился, народное собрание было распущено, а заговорщики начали готовиться к перевороту. С тех пор как спартанцы заняли Декелею, афиняне днем караулили на стенах и не расставались с оружием в течение всего дня, а вечером шли домой. Поэтому однажды вечером заговорщики и гоплиты, которых Писандр привез с островов, с оружием в руках собрались около Агоры, а «четыреста», вооруженные кинжалами, в сопровождении 120 юношей, назначенных телохранителями, вошли в зал совета. Сопротивления им никто не оказал. Члены демократического совета разошлись, не получив положенного жалованья.

«Четыреста» сами были послушным орудием в руках организаторов заговора – группы приблизительно из десяти человек, имевших особые полномочия. Самым влиятельным, хотя не самым видным среди них, был блестящий юрист Антифон, который организовал заговор и руководил им. Его главными помощниками были Писандр, глашатай заговорщиков, и экс-полководец Фриних, выказавший себя ревностным приверженцем заговора. В эту группу входил также исключительно способный организатор и оратор Ферамен, сын Гагнона, придерживавшийся менее крайних взглядов, чем члены ближнего круга. Сначала «четыреста» избавились от своих противников, некоторых убив, а других арестовав или изгнав, а затем начали мирные переговоры с Агисом в Декелее. Но они не собирались сдаваться на милость пелопоннесцев. Когда Агис подвел свою армию к стенам Афин, его войскам был нанесен урон. Затем афиняне отправили две группы послов: одну в Спарту, чтобы начать официальные переговоры, а другую на Самос, чтобы в благоприятном свете представить там свои деяния.

Между тем заговор по установлению олигархии на Самосе провалился. Афинские войска, возглавляемые Фрасибулом и Фрасиллом, перешли на сторону самосских демократов, а затем до них дошли преувеличенные вести о зверствах «четырехсот» в Афинах. Тогда они провозгласили собственное демократическое правительство, избрали Фрасибула, Фрасилла и прочих в полководцы и объявили «четырехсот» вне закона. Послы «четырехсот», получив на Делосе известие об этом мятеже, решили отложить свою поездку на Самос. Тем временем демократы на Самосе по предложению Фрасибула вызвали Алкивиада – Фрасибул все еще считал, что он распоряжается казной Тиссаферна. Алкивиад немедленно был назначен полководцем. Он находился на Самосе, когда с Делоса прибыли послы «четырехсот». Они попытались произвести хорошее впечатление, пообещав, что собравшиеся на Самосе бойцы тоже окажутся в числе Совета пяти тысяч, когда придет их черед. Оппоненты уже готовы были схватить их и отплыть в Афины, если бы не вмешался Алкивиад. Своей властью он отправил в Афины ответ: «четыреста» должны быть заменены демократическим Советом пятисот, но он не возражает и против Совета пяти тысяч при условии, что они будут экономно расходовать финансы и пришлют деньги на содержание флота. Афинское государство было расколото: «четыреста» удерживали столицу, а демократы – главный флот. Предотвратив гражданскую войну между ними, Алкивиад оказал величайшую услугу своей родине.

Когда послы «четырехсот» доставили в Афины послание Алкивиада, оно произвело желаемый эффект. Приободрившиеся умеренные, которых возглавляли Ферамен и Аристократ, начали настаивать на назначении Совета пяти тысяч; они не столько вдохновлялись политическими идеалами, сколько понимали, что дни олигархии сочтены и те, кто свергнет власть «четырехсот», в будущем могут стать вождями демократии. Экстремисты же решили впустить спартанцев в столицу на любых условиях. Их первые послы так и не добрались до Спарты: команда государственного корабля «Парал» арестовала их и передала аргосским демократам. Но из Афин отправились новые послы, а вслед за ними и вожди заговора – Антифон, Писандр, Фриних и другие. Пока они отсутствовали, экстремисты спешили с укреплением Ээтионеи – волнолома, с которого небольшие силы могли контролировать вход в Пирей. Фриних по возвращении был убит в афинской Агоре, а в сентябре 411 г., когда пелопоннесский флот появился в Сароническом заливе и разорил Эгину, Аристократ и Ферамен, уверенные в поддержке большинства гоплитов, сумели разрушить форт в Ээтионее, избежав столкновения со сторонниками «четырехсот».

Линию укреплений города теперь занимали две вооруженные группировки: в Афинах – экстремисты и в Пирее – умеренные. Поскольку враг угрожал и с суши, и с моря, были назначены «каталогизаторы» для составления списка Совета пяти тысяч, а обе партии договорились провести народное собрание в театре Диониса и уладить разногласия. Но в назначенный день пришли известия, что пелопоннесский флот движется от Мегары вдоль берега Саламина, и люди поспешили в Пирей, чтобы помешать высадке десанта. Когда пелопоннесцы направились в сторону Суниона, афиняне поспешно вывели в море флот на подмогу патрульным кораблям у Эвбеи. Их эскадры из 42 и 36 кораблей стояли в Оропе и Эретрии примерно в семи милях друг от друга, когда эретрийцы дали пелопоннесцам сигнал к атаке: они знали, что афинские моряки разбрелись в поисках пропитания. Пелопоннесцы застали афинян врасплох, уничтожили 22 афинских корабля и подняли Эвбею на восстание.

В результате этой катастрофы Афины оказались без защиты. Пелопоннесцы могли бы захватить Пирей или вынудить афинский флот на востоке Эгейского моря бросить свои базы и вернуться домой. Но они упустили эту возможность. В Афинах народ сместил «четырехсот» и установил правление Совета пяти тысяч. Вожди экстремистов бежали к Агису в Декелею, а один из них, завладев пограничным городком Эны, передал его Беотии. Совет пяти тысяч управлял столицей с сентября 411-го по июль 410 г. Он предложил вернуться Алкивиаду и другим изгнанникам, сотрудничал с самосской демократией и энергично вел войну. Революционный период, столь губительный для свободы многих государств, благодаря таким политикам, как Фрасибул, Алкивиад и Ферамен, а также вследствие умеренности гоплитского класса в Афинах и моряков на Самосе, прошел в Афинах без серьезного кровопролития и без вражеской интервенции.

Во время правления «четырехсот» было разработано законодательное обоснование их власти, но, по-видимому, оно так и не было воплощено в жизнь. Однако по нему можно судить о программе олигархов-экстремистов. Совет пяти тысяч, существовавший только в теории как обладатель политических прав, должен был отбирать кандидатов в совет из граждан, достигших тридцатилетия, голосуя по филам; из этих кандидатов отбиралось, возможно жребием, по сорок от каждой филы; они составляли Совет четырехсот «в соответствии с обычаями предков» – вероятно, имеется в виду солоновский Совет четырехсот. Совет должен был получить самые широкие полномочия: избирать десять полководцев, назначать магистратов, осуществлять проверки и контролировать законодательство, за исключением вопросов гражданского права. Советников и полководцев можно было назначать неоднократно, других магистратов – нет. Эта программа была разработана в то время, когда революционный Совет четырехсот уже пришел к власти как временный орган, и на нее ссылались во время кризиса в сентябре 411 г. В одном из пунктов программы подразумевалось, что занимавшие тогда свои должности полководцы были избраны Советом пяти тысяч, а два других пункта были связаны с предполагавшейся передачей власти Совету пяти тысяч.

Программа будущего государственного устройства при Совете пяти тысяч была создана, вероятно, в то же самое время, и послы «четырехсот» цитировали ее на Самосе. Возможно, она стала основой для фактически принятого при Совете пяти тысяч законодательства, которое было должным образом ратифицировано после падения «четырехсот». 100 чиновников (по 10 от каждой филы) должны были составлять список из 5 тысяч человек, избранных из числа людей старше 30 лет, принадлежавших к трем высшим классам собственников. Затем эти 5 тысяч человек делились на четыре совета, один из которых действовал как исполнительный с законодательными полномочиями, а три остальных – как совещательный орган; выбор исполнительного совета проводился ежегодно жребием. 5 тысяч проводили предварительный отбор кандидатов, а затем окончательно выбирали из них высших должностных лиц в военной, финансовой и административной сфере – все они выбирались на год из членов исполнительного совета. Второстепенных должностных лиц избирали жребием из членов трех остальных советов. Исполнительный совет должен был собираться через четыре дня на пятый. Им руководили девять архонтов, в обязанности которых входило штрафовать отсутствующих – по драхме за сессию, если только их отсутствие не было санкционировано советом. Процедура работы совета была тщательно расписана. Полководцы имели преимущество при вынесении на обсуждение военных вопросов, а пять председателей принимали решение голосованием. Предусматривалось, что в военное время проведение пленарной сессии трех советов могло оказаться затруднительным; на этот случай члены исполнительного совета имели право кооптировать по одному человеку с совещательным голосом. Исполнительный совет должен был обращать особое внимание на финансовые вопросы; советники за свою службу не получали жалованья[54].

Авторы этой программы, вероятно, вдохновлялись примером четырех советов «равноправной олигархии», которые правили в полисах Беотийской лиги. В военное время они обладали большими достоинствами, которые отмечали Фукидид и Аристотель. Они сберегали финансы, осуществляли централизованное управление государством, доверяли политическое руководство наиболее ответственным элементам общины и берегли живую силу для военных действий. Поскольку 5 тысяч человек составляли немногим больше половины афинян соответствующего возраста, принадлежавших к высшим классам, предполагалось, что остальные, несущие службу за морем, в должный срок примут участие в работе правящего государственного органа. Имея такое государственное устройство, Афины, возможно, предотвратили бы постигшую их в итоге катастрофу. Но в 411–410 гг. демократия на Самосе сохранила свою независимость, низший класс, составлявший персонал флота, со временем заявил претензии на решающий голос в государственных делах и повернул страну в сторону полной демократии.

5. Борьба за морское господство

Пока в Афинах правили олигархические фракции, самосская демократия обороняла империю. В критический период раскола пелопоннесцы не нападали на флот на Самосе. Так случилось вследствие некомпетентности Астиоха, нерешительность которого была характерна для многих спартанских флотоводцев, вследствие двуличия Тиссаферна, который задержал субсидии и не выполнил своего обещания вызвать 147 финикийских кораблей с их базы в Аспенде в Памфилии, и вследствие волнений среди союзников Спарты и жителей Милета, флот которых бездействовал. Наконец, Астиоха сменил Миндар. В сентябре 411 г. он решил отвести свой флот к сопернику Тиссаферна – Фарнабазу. В это время у пелопоннесцев стояло 16 кораблей в Абиде на Геллеспонте; в северной части Эгейского бассейна бунтовал Византий, а Тасос был на грани восстания. Главный флот афинян находился на Самосе (13 кораблей вместе с Алкивиадом отправились с визитом к Тиссаферну), несколько кораблей на Лесбосе и эскадра из 18 кораблей в Сесте на Геллеспонте. Когда Миндар достиг Хиоса, афинский флот перешел с Самоса на Лесбос, но Миндар незаметно проскользнул между материком и Лесбосом, достиг Геллеспонта и захватил 4 корабля из афинской эскадры, плывшие из Сеста в открытое море. Затем Миндар сосредоточил на Геллеспонте пелопоннесский флот из 86 кораблей. Тогда афинские командиры Фрасибул и Фрасилл привели свои основные силы и остатки эскадры из Сеста. Они поставили свои 76 кораблей на якорь у Элея.

Рис. 26. Геллеспонт

Поскольку путь через Геллеспонт находился в руках Миндара, Фрасибул и Фрасилл решили атаковать. Когда их корабли шли цепочкой вдоль побережья Херсонеса в сторону Сеста, пелопоннесский флот, также построившись в цепочку, двигался в противоположную сторону, к Дардану. Как только передовые корабли пелопоннесской колонны под командованием Миндара миновали замыкающие афинские корабли под командованием Фрасибула, вся пелопоннесская колонна развернулась и устремилась через узкий пролив в атаку. Поскольку строй кораблей у Миндара был более длинным, чем у Фрасибула, угрожая отрезать афинян от моря и зайти им во фланг, Фрасибул растянул свой строй за счет центра, что могло привести к неприятным последствиям. Тем временем передовые афинские корабли под командованием Фрасилла, проходя мимо узкого мыса Киноссема, прежде чем встать в строй, потеряли из виду остальную эскадру и ничего не знали о маневре Фрасибула. Тогда центр пелопоннесцев атаковал центр афинян и загнал многие афинские корабли на берег. Фланги обоих флотов выжидали благоприятного момента для атаки, но, когда пелопоннесский центр в пылу победы смешал ряды, Фрасибул неожиданно атаковал, разгромил корабли под командованием Миндара, а затем, развернув свои корабли, разбил и лишившийся порядка пелопоннесский центр. На левом фланге афинян корабли Фрасилла уже теснили противостоявшие им корабли сиракузян, но, когда сиракузяне увидели, что их товарищи разгромлены, они обратились в бегство. Поскольку азиатское побережье удерживали пелопоннесские войска, афиняне не могли довести разгром до конца, зато они доказали свое превосходство в боевой мощи над более крупным флотом. Потери в Киноссемской битве были почти равными – 21 пелопоннесский и 15 афинских кораблей, но теперь афиняне могли свободно плавать по Геллеспонту. Они захватили восставший Кизик и 8 византийских кораблей.

Вести об этой первой победе после сиракузской катастрофы вызвали в Афинах ликование, еще больше усилившееся после того, как пелопоннесская эскадра из 50 кораблей разбилась по пути с Эвбеи в Геллеспонт, спеша на подмогу Миндару. Кроме того, Алкивиад сообщил, что убедил Тиссаферна не призывать финикийский флот в Эгейское море, укрепил Кос как базу на юге и удерживает с 22 кораблями Самос. Зимой Алкивиад присоединился к Фрасибулу с Фрасиллом. Они одержали еще одну победу, захватив 30 вражеских кораблей, и Фрасилл отправился в Афины доложить о победе и просить подкреплений, которые несколько позже отправились в путь под командованием Ферамена. В апреле или мае 410 г. афинский флот, теперь уже численно превосходящий пелопоннесский, одержал решающую победу в бою у Кизика. Алкивиад во время непогоды застал врасплох пелопоннесский флот из 60 кораблей вне гавани, загнал его на берег и захватил. Затем он высадил свои войска, разгромил пелопоннесцев и персов и взял Кизик. Афинское господство на море было восстановлено, а пелопоннесское морское наступление полностью отбито. Все беды, постигшие спартанцев, запечатлены в донесении, отправленном адъютантом Миндара, который погиб в бою: «Корабли потеряны, Миндар мертв, люди умирают с голоду, не знаю, что делать». Прошло три года, прежде чем пелопоннесцы смогли снарядить новый крупный флот.

Афинские победы в Геллеспонте сделали неизбежным восстановление демократии в Афинах. Впрочем, правительство Пяти тысяч решительно вело войну, по совету Ферамена призвало из изгнания Алкивиада и прочих и оказало поддержку Алкивиаду и самосскому флоту. Само оно противостояло Агису в Декелее, пелопоннесскому флоту на Эвбее (пока он не был отозван) и беотийцам и эвбейцам, которые пытались перекрыть пролив дамбой от Халкиды к материку. Один флот под командованием Ферамена действовал в Эгейском море, добывая деньги в набегах на вражескую территорию, смещая экстремистские олигархии, которые «четыреста» установили в подчиненных государствах, и налагая штрафы на олигархических вождей. Другой флот под командованием Конона отбыл на Керкиру в ответ на призыв демократов и вмешался на их стороне в снова вспыхнувшую гражданскую войну. Позже Ферамен поддержал Архелая (наследовавшего в 413 г. престол Македонии), который напал на Пидну, а затем соединился с Фрасибулом, которому вручил верховное командование. В великой битве у Кизика Ферамен и Фрасибул командовали эскадрами, а главнокомандующим являлся Алкивиад. Таким образом, в 410 г. еще до победы при Кизике командующие и рядовой состав флотов афинских Пяти тысяч и самосской демократии действовали сообща: Ферамен в северной части Эгейского моря, а Фрасилл в Афинах. Кроме того, оба правительства нуждались в поступлениях от своих подданных, поддерживали демократию в подчиненных и союзных государствах, вывозили корабельный лес из Македонии и имели общие источники продовольствия. Вожди Совета пяти тысяч давно предвидели восстановление демократии в Афинах и надеялись возглавить ее. В июне 410 г. правительство Пяти тысяч в Афинах и самосская демократия пали. Афины вернулись к демократии, государство восстановило единство. Были проведены военные приготовления, сформирован отборный корпус из тысячи гоплитов и 100 всадников для проведения специальных операций. Фрасилл стал командующим в Афинах, Фрасибула отправили из Афин с отрядом гоплитов и конницы, Алкивиад вместе с Фрасибулом и Фераменом продолжал проводить операции на Геллеспонте.

Сохранялась, однако, враждебность, особенно в низших классах афинян, которые были на год лишены политических прав и государственного жалованья. Первая официальная притания восстановленной демократии сопровождалась тем, что все граждане принесли клятву: «Я убью собственной рукой любого, кто покусится на афинскую демократию, будет занимать должность при недемократическом режиме, попытается установить тиранию или будет сотрудничать с тиранами. Убийца любого подобного человека в моих глазах будет чист перед богами и духами». Убийце Фриниха оказали публичные почести и даровали афинское гражданство. Оставались некоторые подозрения относительно тиранических замашек Алкивиада, и люди помнили торжественное проклятие, наложенное на него за святотатство. Поэтому Алкивиад не вернулся в Афины. Он лишился своего козыря – хороших отношений с Тиссаферном, так как Тиссаферн арестовал его в начале 410 г., и Алкивиаду лишь месяц спустя удалось обмануть стражей и бежать. Но будучи непревзойденным полководцем и дипломатом, он ежегодно избирался на свою должность. Межклассовые разногласия во внешней политике усугублялись военными лишениями. Умеренные были готовы заключить мир на подходящих условиях, а демократы по-прежнему стремились к победе. Их строптивый норов проявился в отказе от мира на основе status quo, который Спарта предложила после битвы при Кизике. Особенно настаивал на отказе Клеофон, демократ-экстремист вроде Клеона, который провел свое предложение через народное собрание до того, как демократический совет вступил в должность в июле 410 г. Он и его сторонники начали судебную атаку на таких представителей «четырехсот», как Критий (который отправился изгнанником в Фессалию), и на многих других, запятнанных гораздо слабее. Враждебность крайних демократов ослабляла государство в тот момент, когда для успешного сопротивления врагу требовались единство и добрая воля.

Действия обеих сторон в Эгейском море сдерживались нехваткой денег. В Афинах на монеты были переплавлены серебряные и золотые предметы из храмов. И Афины, и Спарта назначили в подчиненных и союзных государствах губернаторов, размещали гарнизоны и взимали контрибуцию на ведение войны. Алкивиад ввел 10-процентную пошлину на товары, проходящие через Босфор. Фрасилл, командуя собранным в Афинах флотом из 50 кораблей, в 409 г. грабил азиатское побережье и потерял при этом 400 человек. В 408 г. Алкивиад захватил богатую добычу у Фарнабаза и взял контрибуцию с Халкедона, а в 407 г. добыл 100 талантов, разграбив побережье Карии. Подобные отчаянные методы усилили враждебное отношение при персидском дворе. Тем временем в Афинах была восстановлена система государственного жалованья, а Клеофон ввел выплату двух оболов (diobelia) бедным. Пелопоннесцы получали от Фарнабаза достаточные субсидии, чтобы удерживать плацдармы в Ионии и на Геллеспонте и содержать гарнизон в Византии с 410-го до зимы 408/07 г., когда город в результате измены был взят ночью армией Алкивиада. В материковой Греции Спарта захватила Пилос, а мегаряне зимой 409/08 г. взяли Нисею. Афиняне отплатили, нанеся поражения мегарянской армии, которая была тогда усилена спартанскими отрядами, но продолжать сухопутные действия не стали, чтобы не подвергать риску ограниченные ресурсы государства. Персия продолжила нерешительную войну на истощение, Фарнабаз в 408 г. заключил местное перемирие с Алкивиадом, а к персидскому двору прибыли послы от обеих сторон. В марте 407 г. Дарий отправил вице-царя, своего младшего сына Кира, контролировать ситуацию во всех прибрежных районах и оказывать поддержку Спарте. По пути Кир встретил афинских послов. Чтобы сохранить в тайне свою новую политику, он продержал их в заключении три года и лишь потом освободил.

Весной 407 г. Алкивиад пребывал на вершине успеха. Он начал движение в сторону Афин, захватив добычу на 100 талантов и проведя разведку Гитеона, морской базы Спарты в Лаконии. Приближаясь к родным водам после восьмилетнего отсутствия, он узнал, что в число полководцев, избранных на 407/06 г., попали он сам, Фрасибул, только что покоривший Тасос, и Конон, занимавший эту должность при правлении Совета пяти тысяч. В праздничный день в конце мая Алкивиад вошел в Пирей во главе своей эскадры. Взглянуть на самого великого в тот момент афинянина собрались толпы народа – одни с восхищением и любовью, другие с подозрением и ненавистью. Сперва Алкивиад неподвижно стоял на юте; затем, увидев, что собрались его друзья, сошел с корабля и вместе с ними направился в город. Народное собрание и совет снова не смогли устоять перед его ораторским искусством. Он был освобожден от наложенного на него проклятия и назначен верховным командующим всеми афинскими силами. Триумфальный поход его эскадры от Византия через Эгейское море возродил у граждан мечты о великой империи, и теперь Алкивиаду была оказана честь – он возглавил государственную процессию, которая впервые после оккупации Декелеи направилась по Священной дороге в Элевсин. К осени 407 г. он отбыл, имея под командованием 100 кораблей, 150 человек конницы и 1500 гоплитов, в надежде восстановить полный контроль над империей.

Назначение Кира хранилось в глубоком секрете. Еще до отплытия Алкивиада новый спартанский командующий Лисандр через Родос добрался до Эфеса. Там он собрал 70 кораблей, завоевал доверие Кира и получил от него деньги, чтобы платить больше, чем афиняне, наемникам-морякам. Затем он получил подкрепления с Хиоса, оснастил 90 кораблей и стал ждать подходящего случая. Главный флот афинян находился в Нотии под командованием Антиоха, заместителя Алкивиада. Сам же Алкивиад, не сумев покорить Андрос и теперь желавший объединить афинские эскадры, с отборным корпусом гоплитов направлялся на встречу с Фрасибулом в Фокею. Он приказал Антиоху не нападать на флот Лисандра. Тем не менее Антиох спровоцировал бой. Он плыл с 10 быстроходными кораблями мимо пелопоннесской стоянки, когда его корабль перевернулся и затонул. Лисандр, которому дезертиры сообщили об отсутствии Алкивиада, поспешно бросил весь свой флот в погоню за остальными афинскими кораблями и застал основной афинский флот в тот момент, когда он в беспорядке выходил из Нотия. Афиняне потеряли 22 корабля. Эта битва произошла в начале 406 г. В дальнейшем Лисандр не рисковал сражаться с более многочисленным флотом, собранным Алкивиадом, но он захватил Дельфиний – крепость на Хиосе, которую афиняне удерживали пять лет. В Афины поступали жалобы на Алкивиада от его моряков и от союзников, чьи земли он разорил. Весной состоялось избрание десяти полководцев на 406/05 аттический год. Алкивиад избран не был. Согласно особому указу он должен был немедленно передать командование Конону. Не желая представать перед афинским судом, Алкивиад отправился в добровольное изгнание в свою крепость в Херсонесе.

Конон уменьшил количество своих кораблей до 70, надеясь, что от этого возрастет их эффективность. Вскоре ему уже противостоял новый спартанский флотоводец Калликратид, не пожелавший выклянчивать у Кира субсидии и больше полагавшийся на поддержку греческих государств в Азии. В июне 406 г. Калликратид с флотом из 140 кораблей застиг флот Конона в море, преследовал его до митиленской гавани и захватил 30 кораблей, команды которых спаслись на берегу. Оставшаяся часть эскадры оказалась в блокаде; вести об этом дошли до Афин лишь благодаря тому, что одна трирема прорвалась через вражеский строй. Вскоре после этого новый командующий, Дилмедон, прибывший на смену Конону, в результате неожиданной атаки Калликратида потерял 10 из 12 кораблей. В условиях серьезного кризиса народное собрание решило организовать экстренный выпуск золотой монеты и даровать гражданство значительному числу метеков, иностранцев и рабов; вероятно, именно в этот момент афиняне обратились за помощью к карфагенянам, вторгшимся на Сицилию. В течение месяца город набрал экипажи для 110 кораблей – всего около 22 тысяч человек; нехватку моряков восполнили за счет всадников. Позже 10 кораблей предоставили самосцы; во флот вербовали также людей из подчиненных государств. В августе Калликратид узнал о приближеении более 150 кораблей афинского флота. Он оставил Этеоника с 50 кораблями продолжать блокаду Митилены, а сам со 120 кораблями направился к мысу Малея и там увидел огни афинского флота на Аргинусских островах, приблизительно в 20 милях от себя. Он принял смелое решение отплыть в полночь, чтобы на рассвете застать афинский флот врасплох, но разразилась свирепая буря, и к рассвету флот еще не достиг островов. Афинский флот с отдохнувшими за ночь моряками вышел в море. Так началась величайшая битва греков с греками со времен сражения при Сиботе.

Восемь командиров афинского флота поняли, что в данном случае вражеский флот превосходит их и в морском искусстве, и в тактическом мастерстве. Чтобы предотвратить прорыв сквозь свой строй отдельных кораблей, которые после этого смогут таранить их в борта, афиняне построили фланги в два ряда, а центр, прикрытый одним из Аргинусских островов, в один ряд. Калликратид разделил свой флот на две флотилии, построив каждую в одинарную линию, и напал на оба афинских фланга. Сам он командовал группой из 10 спартанских кораблей на правом фланге. Калликратид погиб в начале сражения, 9 спартанских кораблей утонуло, а весь правый фланг был смят и бежал на юг. Левый фланг сражался под командованием фиванского полководца Фрасонда. Его флотилия в конце концов тоже обратилась в бегство. Афиняне потеряли 13 кораблей потопленными и 12 выведенными из строя, у пелопоннесцев было потоплено 75 кораблей. Афинские командующие отрядили 47 кораблей под командованием двух капитанов Ферамена и Фрасибула подобрать тонущих афинских моряков и трупы, сами же отплыли к Митилене, надеясь захватить Этеоника и его 50 кораблей. Но с севера налетел шторм. Они отступили, и ночью Этеоник бежал на Хиос. Тем временем афинянам не удалось спасти в бурном море тонущих моряков и 12 поврежденных кораблей. По оценкам, с жизнью рассталось около 20 тысяч греков.

Энергия, проявленная Калликратидом на море, побудила к действию и Агиса в Декелее. В начале 406 г. он попытался ворваться в Афины, организовав ночную атаку силами 14 тысяч гоплитов, 14 тысяч легких пехотинцев и 1200 всадников. Передовые посты он захватил врасплох, но на городские стены вовремя поднялись защитники. Затем афинская армия вышла из города, вызывая врага на битву под городскими стенами, где ее прикрывал бы огонь со стен. Агис не пожелал сражаться в таких условиях, но и афиняне не стали наступать. Этот инцидент потрепал горожанам нервы, и на ночь стали выставляться дополнительные дозоры.

Победа афинян при Аргинусских островах была омрачена потерей 5 тысяч человек. Вести об этом вызвали глубокое возмущение, которым воспользовался Архедем, вождь демократов и администратор диобелии. Он обвинил перед народным судом одного из полководцев, действовавших в Геллеспонте, Эрасинида, в растрате и бездарном командовании. Эрасинида посадили в тюрьму, а совет решил арестовать и других полководцев. Двое из них бежали. Остальные пятеро – Аристократ, Диомедон, Лисий, Перикл (сын великого политика) и Фрасилл, возглавлявший в 411 г. демократию на Самосе, – предстали перед народным собранием. Капитаны кораблей, не сумевшие спасти тонущих людей – Ферамен, Фрасибул и другие, – ожесточенно обвиняли полководцев, но те умело защищали себя, да и свидетельские показания были в их пользу, и, возможно, их оправдали бы, если бы голосование успели провести до наступления ночи. Прошло несколько дней, в течение которых афиняне праздновали Апатурии, праздник фратрий, а родственники оплакали своих мертвых. Когда народное собрание продолжило работу, народ был настроен к полководцам более враждебно, и многие явились на собрание в темных одеяниях и с обритой головой в знак траура.

Афинский совет должен был на этом собрании рекомендовать судебную процедуру. Калликсен под влиянием друзей Ферамена предложил немедленно проголосовать «за» или «против» коллективной казни полководцев. На тех, кто указывал, что это предложение незаконно и что по крайней мере один командир тоже был в воде, когда был отдан приказ, кричали и заставили их замолчать; многие заявляли, что мешать народу поступать так, как он желает, чудовищно. Некоторые из пританов – членов совета – отказались проводить это голосование как незаконное; но всех их, за исключением Сократа, настаивавшего, что надо поступать по закону, тоже запугали и вынудили взять свои слова обратно. Контрпредложение – судить полководцев поодиночке – не прошло повторного голосования, и была применена процедура, предложеенная Калликсеном. Шестерых полководцев всех вместе осудили и немедленно казнили.

В данном случае афинское народное собрание под влиянием истерии и демагогии пренебрегло всеми писаными и неписаными законами, которые дали Периклу основание заявить, что демократия является образцом для всего мира. Ужасы войны и возможность поражения подорвали непредвзятость афинских граждан и ожесточили их чувства. Позже они горько сожалели о содеянном и привлекли к суду тех, у кого пошли на поводу. Но непоправимое было уже сделано. Противники демократии получили новый предлог для ее критики. Их поддерживали принципиальные люди, предпочитавшие держаться подальше от столь деградировавшей политики. Афинские суды лишились репутации беспристрастных, ведь богатые часто становились их жертвами, а Анит, полководец, ответственный за потерю Пилоса в 409/08 г., подкупал судей в массовом порядке.

После битвы при Аргинусских островах спартанцы предложили перемирие. Они были согласны освободить Декелею и заключить мир на условиях status quo. Но афиняне, подстрекаемые Клеофоном, отказывались вести переговоры, пока спартанцы не освободят все города Афинской империи. Союзники требовали от продолживших войну спартанцев назначить Лисандра командующим пелопоннесским флотом. Поскольку спартанские законы запрещали дважды вручать одному и тому же человеку верховное командование, спартанцы прибегли к юридической уловке: они назначили адмиралом Арака, а Лисандра – вице-адмиралом с полной властью над всем флотом. Лисандр получил щедрые субсидии от своего друга Кира, снарядил флот примерно в 200 кораблей и повел свои силы морем и сушей к Геллеспонту, где взял штурмом Лампсак и, последовав примеру Калликратида, освободил всех свободнорожденных пленных. Афинский флот из 180 кораблей под командованием Конона и Филокла в августе подошел к Эгоспотамам, открытому пляжу напротив Лампсака, отделенному от него проливом шириной в две мили. Афиняне стремились начать сражение, чтобы открыть дорогу для транспортов с зерном, направлявшихся из Черного моря в Афины. Четыре дня подряд они пересекали на рассвете пролив и вызывали Лисандра на бой у Лампсака, но Лисандр не выходил из гавани. Вечером каждого дня, когда афинский флот отходил к Эгоспотамам и команды добывали на берегу пропитание на ужин, Лисандр посылал свои самые быстрые корабли наблюдать за тем, что происходит, а до их возвращения держал свой флот наготове. На четвертый день из своей крепости явился Алкивиад и посоветовал афинским полководцам переместить флот в Сест, но они не обратили на его слова внимания, и он удалился. На пятый день оба флота действовали, как и прежде; но в этот раз, как только команды афинян сошли на берег и рассеялись, быстроходные корабли Лисандра, находясь посреди пролива, подняли на мачте щит. Это был сигнал. Лисандр на полной скорости направил свой флот через пролив. Афиняне оказались застигнуты врасплох еще в большей мере, чем у Оропа в 411 г. Спаслись лишь 8 кораблей под командой Конона и государственное судно «Парал». Остальные корабли – все 171 – были захвачены пустые или полупустые, а лагерь взяла штурмом пелопоннесская пехота.

Лисандр, собрав несколько десятков тысяч пленных, призвал союзных командиров определить их судьбу. Афинянам припомнили все их зверства. Только недавно две триремы из Коринфа и с Андроса под командой Филокла разбились об утес, и афинское народное собрание приказало отрубить всем пленным морякам правые руки. Лисандр согласился с решением союзников. Он казнил всех пленных афинян – их насчитывалось около 3 тысяч, – за исключением их полководца Адиманта, выступавшего против приказов народного собрания. Остальных пленных отпустили. Начиная с этого момента Лисандр, двигаясь по Эгейскому морю, отсылал всех пленных афинян и клерухов в Афины, чтобы увеличить население осажденного города, и возвращал на Милос, Эгину и в другие государства изгнанных оттуда жителей. К ноябрю 405 г. его флот начал блокаду Пирея, а пелопоннесские армии под командованием спартанских царей Агиса и Павсания стали лагерем под стенами города.

Ксенофонт описывает сцену в Афинах после битвы при Эгоспотамах: «Была ночь, когда прибыл «Парал», привезя вести о катастрофе, и от Пирея вдоль Длинных стен в город понеслись причитания: каждый рассказывал своему соседу о случившемся. В ту ночь никто не спал, оплакивая не только погибших, но и свою судьбу, поскольку все ожидали, что с ними обойдутся так же, как они обошлись с народом Милоса, Гистиеи, Скионы, Тороны, Эгины и многих других мест». На следующий день народное собрание решило готовиться к обороне города. Когда началась блокада, все граждане, лишенные прав, были амнистированы; афинское гражданство было даровано также самосским демократам – единственным, кто не перешел на сторону Спарты.

В декабре запасы продовольствия подошли к концу. Народ просил заключить мир, если при этом позволено будет сохранить стены и стать союзниками Спарты, но эфоры требовали уничтожения части Длинных стен. Тогда Клеофон провел указ, по которому любой предложивший принять эти условия подлежал казни. Народ назначил Ферамена вести переговоры с Лисандром. Он отсутствовал три месяца, в течение которых многие умерли с голоду, а Клеофон был казнен за дезертирство, в чем его обвинили члены олигархического клуба. Когда Ферамен вернулся, его и еще девять человек назначили полномочными представителями на переговорах о капитуляции; и именно они присутствовали на совещании Спартанского союза.

Представители Коринфа, Фив и других государств предложили провести в Афинах andrapodismos, то есть убить всех взрослых мужчин и поработить женщин и детей, что Афины практиковали на Милосе и в других местах. Но Спарта отказалась уничтожать город, столь доблестно сражавшийся за греков во время Персидских войн. Послы вернулись с условиями, которые афинский народ принял с облегчением: уничтожение Длинных стен и пирейских укреплений, сдача всего флота, кроме 20 кораблей, эвакуация империи, возвращение изгнанников и подчинение Спарте во всех вопросах внешней политике. В апреле 404 г. Лисандр вошел в гавань Пирея, и его отряды начали с большим энтузиазмом под музыку флейт разрушать Длинные стены, «веря, что в этот день в Грецию вернулась свобода».

Таким образом, война закончилась полным поражением Афин. По мнению Фукидида, оно произошло вследствие ошибок афинского народа и избранных им вождей – ошибок, вызванных эгоистическими интересами народа, их фракций и вождей. У них было в изобилии силы, храбрости и инициативы, но не хватало солидарности, самоотверженности и дисциплины, которые принесли бы им победу. Спартанский союз восторжествовал не только вследствие афинских ошибок. Его члены, крупные и мелкие, стойко выдерживали лишения и стояли до конца за дело свободы, вдохновляясь не столько материальными интересами, сколько патриотическим идеализмом. Его лидер Спарта зачастую действовала с опозданием и была неизобретательна в стратегии, но она совершила не так много тех ошибок, которые, по мнению Фукидида, столь часто становятся на войне решающими. Прежде всего она сохраняла самообладание, умеренность при успехах и рассудок при несчастьях, что позволило ей возглавить союз своевольных государств и доказать свое военное превосходство. Греческому миру Пелопоннесская война не принесла ничего хорошего. Способности греков противостоять внешним силам был нанесен тяжеелый, возможно смертельный удар. Будущее Греции виделось в мрачном свете из-за ненависти ожесточенных войной государств друг к другу и фракций в этих государствах, предпочитавших вражду патриотизму. И тем не менее, в IV в. греческие государства, и не в последнюю очередь Афины, поразительно быстро сумели дать ответ на политические и культурные проблемы своей эпохи.

Глава 6

Культурный кризис в эпоху пелопоннесской войны

Когда демократическое государство ведет войну, ораторское искусство приобретает большое значение, так как обсуждается больше жизненно важных вопросов и требуется более активное руководство. Для Афин все это было верно вдвойне, так как народ на массовых собраниях не только определял политику, но и подвергал испытанию всех должностных лиц, и политик без ораторского искусства не обладал средствами, чтобы убеждать в своей правоте и избежать осуждения. Великие ораторы Кимон и Перикл обучались в школе семейных традиций, однако в начале войны ораторское искусство стало предлагаться на продажу, чем пользовались многие будущие политики и юристы. Протагор из Абдеры, посетивший Афины около 450 г., за плату обучал искусству риторики, а другие, такие, как Продик с Кеоса и Гиппий из Элиды, следовали его примеру. В демократических государствах Сицилии Коракс начал исследование техники ораторского мастерства, а Тисий и Горгий уже блестяще владели этой техникой, когда посетили Афины в 427 г. как члены посольства из Леонтин. Их красноречие поразило афинян. Тисий учил в Афинах, Исократ был одним из его учеников, а Горгий заслужил репутацию во всей Элладе своими речами при награждениях в Дельфах и Олимпии и высокооплачиваемыми уроками[55].

Коракс, Протагор и Горгий революционизировали греческую прозу. В то время как целью Геродота и его предшественников было плавное повествование, а политический памфлетист, известный как «Старый олигарх», придерживался духа простоты, новаторы заботились о точности и возвышенности, отвечавшей тогдашним вкусам в архитектуре, скульптуре и живописи. Их проза была сознательно артистичной. Она позаимствовала из поэзии приемы, возбуждающие эмоции и потрясающие веру: дикцию, ритм, ассонансы, метафоры и высокий полет мысли. В сочетании с глубиной и искренностью понимания она приобрела огромную силу, например на страницах Фукидида, а иногда в народном собрании и в судах. Пусть у нее и были такие изъяны, как погоня за эффектом и новизной, но этот стиль задал стандарт прозы, существовавший до конца Римской империи.

Но одного лишь величественного стиля было еще недостаточно. Требовалась также точность смысла. Тонкостям грамматики и языка обучал Продик, а семантике речи – Протагор. Тщательно изучались порядок слов, формальное расположение аргументов и принципы рассуждения. Когда в центре внимания оказался смысл, на повестку дня встали проблемы значения смысла. Продик, Антифон и другие чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы справиться с ними: они были не только риторами, но и философами, приверженцами теорий, предложенных Анаксагором, Зеноном, Эмпедоклом, Левкиппом и Демокритом. Таким образом, они стали не только учителями ораторского искусства, но и учителями мудрости, софистами, как их называли. Эта конкретная область знания обязана своим появлением группе, склонявшейся к рационалистическому методу и агностицизму в отношении веры.

Софисты нашли в Афинах военного времени готовый рынок для своих услуг. Поскольку государство не занималось вопросами образования, детей прежде учили дома в их демах или в городских домах, высшего образования, как такового, не существовало. Младшее поколение, вырванное из своих демов и толпившееся в городе, с готовностью обратилось к софистам и с презрением отвернулось от родителей, ничего не смыслящих в риторике и новой мудрости. Многосторонность софистов скрывала опасность их влияния. Многие из них были сведущи в самых разных областях знания, как и философы, которым они подражали. Протагор обучал этике, политике, метафизике и математике; при основании Фурий он создал для города законы, а с Демокритом вел спор о природе знания. Гиппий исследовал древнюю историю, составлял списки олимпийских победителей и рассуждал на темы математики, астрономии, поэзии и музыки. Что касается философов, то и Демокрит писал не только о физике, математике и астрономии, но и о психологии, логике, музыке и поэзии. Все это богатство новых идей хлынуло в город, который всегда привлекала новизна.

Как отмечали философы, «большие знания еще не учат смыслу». Люди склонны помнить неверное, обращаться к деструктивному скептицизму, а не к конструктивному мышлению софистов. Горгий указывал, что если какая-то вещь существует, то она не поддается осознанию и постижению, а Протагор считал, что чувства являются критерием реальности и поэтому «человек – мера всех вещей». Эти истины соответствовали мировоззрению каждого из них. Протагор говорил, что он не может знать, существуют ли боги или нет. От таких аргументов оставался лишь один шаг до позиции гедониста-агностика, но не все софисты сделали этот шаг. Отбросив установленные богами нормы нравственности, Протагор говорил о людских нормах нравственности в форме государственных законов, принятых хорошими законодателями, и утверждал, что государство учит людей добродетели. Однако те, чья вера в божественные постановления пошатнулась, не переносили свою веру саму по себе на законы, установленные людьми. Так, Гиппий и Антифон считали людские законы деспотичными и относились ко всем людям как к сородичам по своей природе и товарищам-согражданам вселенной. Фрасимах утверждал, что «правосудие создано в интересах сильного», и, следовательно, законы демократии защищают интересы большинства, а законы олигархии – интересы меньшинства. Два способных ученика софистов пошли еще дальше: Калликл провозгласил право силы, а Критий – что религия была изобретена хитроумным человеком, решившим поставить веру других на службу собственным интересам.

Софистика подрывала традиционную веру, но и война воздействовала так же. Эвакуация Аттики, ужасы чумы и сиракузская катастрофа ослабили узы религии, а военные жестокости и поражение заставили некоторых людей усомниться в праве государства выступать с такими требованиями. Также и философия, определившись со своей космогонией и не найдя в ней места для богов, обратилась к человеку как к микрокосму и исследовала его психологию. Перемещение интереса с группы на личность подорвало традиционные связи между государством и гражданином. Была необходима новая основа для веры. Такой философ, как Демокрит, мог дать ее своим последователям в Абдере, когда учил, что доброта – это состояние души, зависящее от самоуважения, а не от общественных соглашений; что обидчик более несчастлив, чем обиженный; и что источником счастья является не богатство, а честность. Но афинянам требовалась более практичная демонстрация, и иные из них нашли ее в лице первого афинянина, оставившего след в философии и софистике.

Сократ из Афин (469–399) исследовал макрокосм вселенной, прежде чем обратиться к микрокосму человека, и, прежде чем начать обучать своих соотечественников, разработал искусство диалектики. Он не был софистом в формальном смысле, так как не брал плату за свои уроки и не обучал секретам успеха. Но как мастер перекрестного допроса и иронии он превзошел всех софистов. Однако его философская техника напоминала технику софистов в том смысле, что он подвергал сомнению базовые представления своих слушателей во всех вопросах религии, этики и веры. «Я знаю то, что ничего не знаю», – учил он; но он знал цель своих жизненных поисков – служить Богу и убеждать других служить Богу, ради совершенства души поставив все материальные соображения, даже саму жизнь, на второе место после требований доброты, правды и понимания. Его учение влияло на представления людей, но намного большее влияние оказали его личность и его поведение, настолько явно он жил в соответствии с принципом «не для себя, а для других». Поскольку его вырастили Афины, он храбро служил им в бою и после Аргинусского сражения отстаивал афинские законы в возмущенном народном собрании. Но в конечном счете он подчинялся не Афинам, а глубинам своей души, абсолютной доброте, которую постиг его разум, и голосу Бога, который раздавался в нем, когда его разум молчал. В Сократе верность Богу не конфликтовала с верностью Афинам, которые он любил, – Афинам мирным, а не Афинам военным.

Миссия Сократа в некоторых отношениях напоминает миссию Еврипида Афинского (ок. 485–506 гг.), который пользовался средствами аттической драмы, чтобы поставить под сомнение ортодоксальные общественные и религиозные воззрения. Впервые его пьесы ставились в 455 г. До наших дней дошло 19 драм Еврипида. «Алкестида» (438), «Медея» (431) и «Ипполит» (428) свидетельствуют, что женская психология интересовала его еще до того, как война разгорелась в полную силу.

В греческих государствах свадьба совершалась не после периода ухаживаний, а по сговору глав двух семейств; поскольку невеста приносила с собой приданое, их больше интересовали вопросы собственности, а не любви. После брака, несомненно, иногда между супругами возникала любовь; но акцент ставился скорее на семейных чувствах, чем на страстной привязанности мужчины и женщины. Подобная страсть, будучи противоположностью умеренности (sophrosyne), рассматривалась как безрассудство (aphrosyne), когда Афродита сводит человека с ума. В драме Софокла Антигоной движет семейное чувство, как и ее женихом Гемоном до того, как Креонт высмеял его; хор поет о любви (eros) как о силе, сводящей с ума. В «Трахинянках» Деянира ведет себя вполне разумно, когда узнает, что Геракл завел себе любовницу, так как она видит, что он потерял голову и не контролирует себя. В греческой цивилизации мужчины относились к женщинам не менее уважительно, чем в любых других цивилизациях, и нигде это не проявляется более четко, как в изображении Софоклом таких женщин, как Антигона, Электра, Текмесса и Деянира. Но они получили высокую оценку благодаря своей верности и стойкости, а не вследствие силы своей любви.

«Алкестида» была поставлена взамен сатировской драмы, которую вместе с тремя трагедиями представлял соискатель на фестивале драмы. Поэтому она написана в более простой форме, чем трагедия, но юмор, как во многих других пьесах Еврипида, здесь саркастический. Адмету обещали продлить жизнь, если кто-нибудь умрет взамен него. Он попросил родителей, но те отказались, и жену Алкестиду, которая согласилась. Пьеса начинается в день, на который назначена ее смерть, сценой между Аполлоном и Смертью. Алкестида, самая преданная из всех жен, умирает, и девушка-рабыня рассказывает хору стариков, что Алкестида помолилась за своих детей, выплакалась на брачном ложе и распрощалась со слугами. На сцене появляются Алкестида, Адмет и двое маленьких детей; доверив детей мужу и получив от него обещание не жениться снова, Алкестида умирает. В оставшейся части пьесы становится ясен эгоизм Адмета, когда он жестоко поссорился со своим престарелым отцом над трупом Алкестиды. Оба предстают в своем гневе с самой низменной стороны: отец называет сына убийцей, а Алкестиду – дурой, а сын проклинает родителей и отрекается от них. Когда погребальные обряды завершены, Адмет возвращается; он понимает свою ошибку и оплакивает и Алкестиду, и себя. В конце пьесы Геракл возвращает Алкестиду из царства мертвых. Еврипид представил традиционный миф в новом и реалистическом свете, введя в пьесу детей, рабов, погребальные обряды и отвратительную перебранку, а также благородную жену и эгоистичного мужа; счастливый конец обязан чуду, что вполне в духе религиозной традиции.

В «Медее» мотивом действий героини во всей пьесе является ее страстная любовь к Ясону, из-за которой она убила собственного брата. Когда Ясон бросает ее, чтобы жениться на дочери Креонта, ее любовь превращается в ненависть. Ясон лицемерно защищает себя, а Креонт грубо изгоняет Медею и ее детей. Контраст между их черствостью и страстной натурой Медеи заставляет нас сочувствовать ей, несмотря на совершенные ею в дальнейшем убийства. Трагедия выдержана в строго реалистическом духе, за исключением чудесного бегства Медеи в сверхъестественной колеснице. Рабы боятся Медею, дети появляются на сцене живыми и мертвыми, а посланец в своей речи сообщает жуткие подробности смертей. В «Ипполите» сочувствие зрителей распределяется более равномерно. Благородством отличаются и Федра, и Ипполит. Федра, стыдясь своей страсти к пасынку, хочет умереть. Ипполит же, у которого Федра со своей страстью, а может быть, и все женщины вызывают только отвращение, ничего не говорит своему отцу Тесею, так как связан клятвой. Характеры обоих персонажей переданы мастерски. Врожденное благородство Федры заставляет ее чувствовать глубокое отвращение к себе и ведет ее к самоубийству, но лишь после того, как ее страсть, обратившись в ненависть, вынуждает Федру обвинить Ипполита в покушении на ее честь и тем самым обречь его на смерть. Ипполит также страстен в своей любви к аскетической чистоте, персонифицированной в девственной богине Артемиде; символ этой любви – его мистическая любовь к дикой природе. Ледяная суровость Ипполита по отношению к Федре и упорное соблюдение им своей клятвы выглядят очень убедительными. Эта драма и остальные, поставленные вместе с ней, принесли Еврипиду первую из его пяти побед.

В этих драмах в центре внимания находится не божественное вмешательство, не принципы, которым должен следовать человек, а внутренний мир отдельных людей, показанный на реалистическом фоне повседневной жизни, «как они есть», а не «какими они должны быть». Еврипид, как и Протагор, считал человечество мерой всех вещей и находил зародыши трагедии в душе каждого человека. Когда Федра изнывает от любви, хор поет о «непростом женском характере, в котором стремятся соединиться два источника нестерпимой боли – страсть и материнство». Алкестида, Медея и Федра – юные матери маленьких детей – страдают оттого, что любят своих детей, причем сильнее, чем их отцы, и испытывают страстное влечение к мужчине – мужу или кому-либо иному. Ноша страданий приводит Медею и Федру к распаду личности. В «Медее» трагедия происходит в душе Медеи: глубокая любовь превращается в убийственную и безжалостную ненависть.

Во время войны Еврипид показывал последствия людских страданий – не облагораживающие, как в случае Эдипа, а ведущие к деградации, что происходит с Орестом; ужасы грабежей, насилий и убийств при взятии Трои и порабощении троянок в одноименной трагедии «Троянки»; и отчаяние Гекубы, в прошлом царицы Трои, которая не нашла, подобно Поликсене, освобождения в смерти, а сама стала убийцей. Однако и Орест, и женщины Трои, и даже Гекуба когда-то задавали стандарты человечности. Будь обстоятельства другими, они, возможно, погибли бы героями, подобно Этеоклу, Поликсене или Макарии. Другие мужчины и женщины, жизнь которых сложилась более счастливо, не обладают ни благородством, ни добротой, но эти герои, обладающие более тонкой натурой, отличались большей чувствительностью к чести и к боли. Их гуманизм в своих лучших и худших проявлениях коренится в них, а не зависит от религиозных представлений или социальных условностей конкретной эпохи. Поскольку Еврипид исследовал глубины человеческой психологии, его драмы обладают вневременными достоинствами, которые повлияли на Сенеку, а через Сенеку – на Шекспира и Расина.

По мнению поздних критиков, Еврипид был непревзойденным мастером в изображении «страсти и безумия» на сцене; он был самым трагическим из всех трагиков, потому что его драмы заканчиваются абсолютными катастрофами. Для современников он был противоречивой фигурой, поскольку средой для его искусства служил не светский театр позднейших времен, а религиозные праздники Диониса. Возможно, его реализм придает больше остроты подробностям ужасов жизни, чем в драмах Софокла. Но в этом ли заключается религиозный смысл его произведений? Еврипид относился к религии столь же насмешливо, как и Сократ. В то время как Софокл в своих драмах и Геродот пишут о божественном элементе, в сущности, как об абсолютной силе, обладающей частными проявлениями и названиями, Еврипид вернулся к галактике гомеровских богов и представил их, иногда затевающих перебранки, на сцене человеческой жизни – Аполлона и Таната в «Алкестиде», Афродиту и Артемиду в «Ипполите», Посейдона и Афину в «Троянках», Гермеса и Афину в «Ионе» и т. д. Подобный архаизм – следствие не искренней веры автора, а условности драматической постановки, в которой светская трактовка религиозного сюжета могла быть привязана к религиозной традиции. Иногда светская трактовка сознательно противоречит религиозной традиции, явственно высвечивая авторское неверие.

В «Электре» Еврипид показывает брата и сестру, которые способны убить свою мать по личным, а не по религиозным мотивам. В последний момент Орест, как бы низко он ни пал, не осмеливается выполнить замышленное и восклицает, что Аполлон, приказав ему убить мать, совершает глупость. «Если Аполлон глуп, – возражает Электра, – то кто умен?» Умерщвив мать, они осознают свою вину и ужасаются результату приказа Аполлона. Может быть, людям виднее, чем богам, в которых они верят? Над сценой появляются два бога – Диоскуры, – чтобы предсказать будущее и завершить драму таинственными словами о том, что их повелитель Аполлон мудр, но его приказ, отданный Оресту, не обладал мудростью. В «Оресте», где убийство происходит до начала драмы, Орест знает, что никто, даже Агамемнон, не думает, что человек имеет право убить свою мать; однако Аполлон велит так сделать, и Орест обвиняет Аполлона. Точно такое же осуждение появляется в некоторых других драмах: «Боги должны быть мудрее людей», но, с другой стороны, «Афродита погубила и ее, и меня, и весь этот дом; она, наверно, не бог, а нечто более великое»; «Зевс прислал в Трою призрак Елены, чтобы вызвать войну и кровопролитие между людьми»; «О, если бы людские проклятья могли поражать богов!»

Эти цитаты показывают, что Еврипид был неверующим в смысле ортодоксальной веры. Верил ли он в «нечто более великое» или в какую-то силу, управляющую Случаем, невозможно сказать, так как природные стихии, действующие в «Ипполите» и «Вакханках», не принимают сколько-нибудь отчетливой формы. Но Еврипид, безусловно, верил, что человечество способно обратиться к более прекрасным идеалам, чем ортодоксальная вера в богов. Когда у Еврипида хор на орхестре дионисийского театра пел: «Я не верю в эти сказки… Выдумки, устрашающие людей, укрепляют их веру в богов», приближался день, когда религия и драма оказались разведены, и великая эпоха аттической драмы подошла к концу.

Передовые взгляды софистов, насмешки Сократа и реалистические построения Еврипида подготовили почву для появления величайшего автора аттической комедии, Аристофана Афинского (ок. 450 – ок. 385 гг.). В его пьесах военного времени отражаются огромная жизнестойкость и жизнелюбие афинян, а откровенность его нападок на ведущих политиков демонстрирует, какое значение в Афинах придавали свободе слова. Юмор Аристофана столь же изменчив, как ветер – остроумный, приземленный, каламбурящий, фантастический, заставляющий задуматься, интеллектуальный, непристойный, легкомысленный, – и обращен он был ко всем персонажам афинских улиц и праздников в их бесконечном разнообразии: к ораторам, рабам, полководцам, проституткам, философам, политикам, торговкам рыбой и ворам. Чувство юмора Аристофана коренится в жизнерадостности, которым пронизаны наиболее чарующие из его стихов – песни облаков, птиц и мистиков, – и купается в калейдоскопе жизненных ситуаций. По этим причинам юмор Аристофана и в наши дни не потерял своей свежести, в отличие от юмора всех остальных драматургов, вплоть до Шекспира, а также и многих авторов нового времени.

Аттическая комедия, ставившаяся в честь Диониса, была тесно связана с полисной религией. Аристофан и, без сомнения, другие драматурги, должны были выполнить дидактическую миссию, не только посредством юмора и сатиры, но и посредством нравоучений, когда поэт вкладывает свои слова, обращенные к аудитории, в уста хора. «Деметра, царица священных обрядов, вдохновила меня не только на множество шуток, но и на много серьезных слов, – поет хор в «Лягушках», – и потому мои шутки и насмешки достойны любого праздника и приносят победные ленты». Как глашатай народного разума, Аристофан ядовито обличает все недостойное государства. В «Вавилонянах» (поставленных в 426 г.), от которых до нас дошли отрывки, жестокость Афин к своим подданным сравнивается с жестокостью Дария к вавилонянам; участники хора, представляющие союзные государства, мелют зерно, как рабы, а среди них «заклейменный Самос» (в 440 г. афиняне заклеймили самосских пленных). В этой жестокости Аристофан обвиняет магистратов, и прежде всего Клеона, инициатора резни в Митилене, который в ответ безуспешно пытался привлечь автора к суду по обвинению в измене. В «Ахарнянах» (425) и «Всадниках» (424), завоевавших первые призы, Аристофан обличает племя демагогов, в том числе Перикла и Клеона, как поджигателей войны, прокалывает пузырь самооправдания, представляя мотивы врага, по которым тот начинает войну, и высмеивает народ за то, что тот позволяет таким обманщикам, как «колбасник» (Эвкрат) и «кожевник» (Клеон), обманывать и запугивать себя.

С не меньшей искренностью он обвиняет людей в продажности, сутяжничестве и неблагодарности. В «Облаках» (423) он разоблачает жульничества, практикуемые софистами, выбирая в качестве своей мишени величайшего, хотя и наименее характерного из софистов – Сократа Афинского. Он безжалостно высмеивает Еврипида за его царевичей в лохмотьях, за пустые прологи, распущенных героинь, софизмы-каламбуры и слишком звонкие стихи, но шутливо воздает трагику должное, пародируя его драмы. От него много достается афинским женщинам, но в «Лисистрате» он завербовал их на свою сторону в крестовом походе за мир – мир для Афин, их союзников и всей Греции. Когда война началась снова, он написал «Птиц» (414), в которых главные персонажи в стремлении к миру основывают город птиц, «Воздушный замок», однако в «Лисистрате» (411) Аристофан прямо призывает Афины к миру, пока еще не поздно.

Выявить серьезный смысл, скрывающийся за юмором комического поэта, всегда затруднительно, но в случае Аристофана задача упрощается, потому что этот автор играет традиционную роль поэта в старой комедии – дать народу хороший совет. «Ради вас и ради островов, – восклицает он, – я никогда не прекращал свою борьбу» против Клеона. Той же меркой он судит в «Лягушках» Эсхила и Еврипида как трагиков, чья роль – «учить людей, но учить их добру, а не постыдным вещам». Как художник Аристофан, вероятно, предпочитал Еврипида, но как гражданин ставил на первое место Эсхила, поскольку темы его трагедий были более возвышенными, а советы, которые он давал государству, наилучшими. Таким же было и его отношение к Сократу. Возможно, что Аристофан и Сократ были близкими друзьями, но как поэт Аристофан судил философа по его ценности для государства. Сократ из «Облаков» представляет собой точный портрет реального Сократа, а высмеивание его приемов как учителя не имело своей целью отвлечь внимание от истинных последствий его поучений, которые, по мнению Аристофана, состояли в том, что юные афиняне, включая и юных аристократов, теряли веру в богов города и Греции, а благодаря искусству диалектики обучались жонглировать черным и белым, истинным и ложным. В 405 г., когда Афины боролись за свое существование, Аристократ отдал пальму первенства Эсхилу, прибавив: «Не следует сидеть рядом с Сократом и болтать, принеся в жертву прекраснейшие образцы трагедии и забыв об искусстве муз». Аристократ, искренний доброжелатель Афин, осуждал Еврипида и Сократа не как личностей, а как проповедников индивидуализма, разрушающего единство полиса. К 405 г. Еврипид покинул Афины и умер в Македонии, а Алкивиад и другие ученики Сократа были в изгнании. В 399 г. нападки Аристофана на Сократа были верно поняты, но Аристофан осудил бы суровость, с какой обрушились на Сократа гонители.

Те Афины, которые любил Аристофан, были Афинами военного времени со всеми их добродетелями и изъянами, своей непосредственностью и своим духом. Но порой он мечтал о более прекрасных Афинах, увенчанных фиалками за победу над Персией и властвующих над добровольно склонившейся перед ними Грецией; однако он был практичным человеком, выполняющим практическую миссию в современных ему Афинах. Он призывал афинян придерживаться правильных принципов (to dikaion) в своей политике по отношению к союзникам и всем грекам, по отношению к старым и слабым и по отношению к своим согражданам. Аристофан в комедиях учил тому же, чему Софокл в трагедиях: приверженности неписаным законам, о которых говорил Перикл в своей надгробной речи. В отношении практической политики Аристофан не был пацифистом-теоретиком, однако проповедовал мир в интересах Афин и Греции; он не хотел разрушения империи, но настаивал на либеральном отношении к союзникам; он не был врагом демократии, но требовал, чтобы демократия освободилась от воинственности, несправедливости и жестокости. Когда война близилась к завершению, Аристофан, как и Софокл, не терял веру в Афины и выразил свою любовь к ним в лучшей из своих комедий – «Лягушках», поставленных в 405 г. Он и после этого продолжал сочинять пьесы, но его вера в Афины существенно потускнела.

Софокл представил полис в трагедии, Аристофан – в комедии, а Фукидид Афинский (ок. 460 – ок. 400 гг.) – в истории. Полис находился в центре его жизни, и полис во время войны стал объектом его исследования. Как человек Фукидид любил Афины и служил им, пока его не изгнали в 424 г. за то, что он как полководец не уберег Амфиполь от Брасида. Как историк Фукидид выразил свою любовь к Афинам в надгробной речи, но историю он писал с образцовой бесстрастностью. Искусство и наука сочетались в нем более удачно, чем в любом другом исследователе современной истории. Мир малых государств, представленный им с уникальной проницательностью, вышел – возможно, навсегда – за рамки человеческого опыта. Но рассуждения Фукидида о человеке в политике и на войне столь же верны сегодня, как и в его время.

Как художник Фукидид достиг в своем стиле возвышенности и точности, к которым стремился Горгий. Он использовал ряд фигур Горгия, таких, как аллитерации в рифме и ритме параллельных предложений и конструкции взаимно уравновешивающих друг друга антитез, но пользовался ими для того, чтобы более ярко и сильно выделить смысл. В повествовании он был пионером периодического стиля, когда каждое предложение за один раз охватывает все моменты, относящиеся к ситуации, и устанавливает между ними логические связи. В то же время Фукидид стремительно мчит читателя по тексту, не упуская ни одного значительного момента, и пользуется энергичными глагольными временами, чтобы представить действие в наиболее ярком свете. При размышлениях и при анализе для него характерны жесткость и строгость в стиле и фразе, возникающие вследствие его стремления к четкости и усилению смысла: «Так раздробленность греческого мира привела к появлению всевозможных пороков, насмешки погубили ту прямоту, которая является основой благородства, а раздоры между людьми в политике в большой степени произошли вследствие недоверия».

То же самое присуще и речам Фукидида, особенно когда он старается достичь самых глубинных смыслов. «Возмездие не может свершиться в соответствии с правом именно потому, что в основе его лежит беззаконие, но и право не может стать гарантией лишь потому, что оно уверено в себе, однако не поддающийся определению фактор, как правило, оказывается самым решающим, и в то же время, пусть это и самый коварный фактор, он оказывается самым благотворным, потому что, опасаясь его в одинаковой степени, мы действуем друг против друга с предусмотрительностью». Утонченность его стиля и порядка слов невозможно оценить в переводе. Достаточно отметить, что Фукидид обращал внимание не только на хиатус[56] между отдельными словами, но и на сочетание «плавных» и «жестких» согласных в конце и начале соседних слов. Каждое слово, подобно каждому блоку в Парфеноне, у него искусно подобрано и подогнано ради достижения четкого смысла и звучания.

Кроме таких формальных достоинств стиля Фукидида, как «жесткость, строгость, сжатость, суровость и торжественность», критик Дионисий Галикарнасский подчеркивал «его поразительную напряженность, и прежде всего его умение воздействовать на чувства». Фукидид как художник не только мастерски описывает бравое отплытие сиракузской экспедиции, но и заставляет читателя прочувствовать все страдания выживших, бросившихся к реке Ассинар, или умирающих под конец в сиракузских карьерах. Дионисий описывает мощь Фукидида теми же словами, какими Аристотель определял качества аттической трагедии, прежде всего софокловской. Сходство между двумя этими авторами поразительно, и оно проявляется не в одинаковой литературной технике, а в одинаковом художественном мировоззрении. Софокл судит жестокость Креонта к Антигоне не менее, чем Фукидид судит жестокость демократов Керкиры к своим согражданам. Оба заставляют нас пережить эти события и осудить их. От Фукидида не ускользает весь драматизм внезапных изменений ситуации – поворотов судьбы, как их позже назовет Аристотель, – и он доносит до нас весь этот драматизм, идет ли речь об амбракийской катастрофе, высадке афинян в Пилосе или их поражении в Большой гавани.

Наука точно фиксирует факты, отбирает те, которые необходимы для конкретного исследования, определяет их взаимосвязи и по возможности причины. Фукидид применяет этот научный метод к истории. «Я полагал уместным, – пишет он, – записывать события войны, пользуясь не случайными сведениями и не собственными впечатлениями, но в соответствии с исследованиями, как можно более точными в каждом отдельном случае, не только в отношении тех событий, о которых я слышал от других, но и в отношении тех, при которых я присутствовал сам». В то же время он делает поправку на пристрастность – и себя, и других свидетелей. При исследовании истории Греции он отбирает лишь те факты, которые существенны для его исследования. Выбросив из героических преданий все романтические и рыцарские детали, Фукидид из оставшихся исторических фактов делает вывод, что ни одно греческое государство или группа государств вплоть до эпохи тиранов не могли сравняться силой и предприимчивостью с двумя основными противниками в Пелопоннесской войне. Более того, рассматривая возвышение Афин после Персидских войн, он отмечает каждый шаг на пути к могуществу и каждое проявление предприимчивости в политике вплоть до момента, непосредственно предшествующего войне. Таким образом, в обоих случаях он отобрал те факты, которые важны для исследования природы власти и политики в мире греческих полисов.

Фукидид не только фиксирует события войны, но и приводит ряд речей политиков, дипломатов и военачальников, в которых отражаются психологические аспекты власти и политические мотивы. Поскольку воспроизведение подлинных речей было невозможно, Фукидид предупреждает читателей, что приведенные им речи содержат не только общий смысл того, что было сказано в реальности, но и аргументы, которые он сам считает наиболее уместными в каждом случае и для каждого оратора. Таким образом, эти речи содержат два элемента: аргументы ораторов и аргументы, предложенные Фукидидом. Соотношение между ними в разных речах разное, а в некоторых речах один или другой из этих элементов может отсутствовать. В качестве примера можно привести речь керкирян в Афинах в поддержку союза между Керкирой и Афинами и речь коринфян против этого союза. В каждой речи в защиту того или иного курса приводится анализ преимуществ, обещанных Афинам, и обе эти речи позволяют нам более четко рассмотреть проблемы власти и политики, стоявшие в тот момент на повестке дня. Второй пример – призыв спартанцев к миру после того, как спартанское войско было блокировано на Сфактерии. В речи спартанцев содержится анализ тех выгод, которые принесет Афинам благородный мир в тот момент, когда они имеют временное преимущество. Здесь мы тоже видим проблему во всей ее глубине. Вне зависимости от того, исходят ли эти анализы в конечном счете от самого Фукидида или от керкирских, коринфских или спартанских ораторов, они углубляют наше понимание и к тому же благодаря своему драматизму и артистизму очень убедительны. Кого не тронут, и интеллектуально и эмоционально, поставленные в диалоге милосцев проблемы, возникающие перед маленьким и невиновным государством при нападении жестокого и могущественного агрессора?

Кроме того, Фукидид описывает взаимосвязь событий, а иногда приводит свои соображения об их причинах. Дав обзор событиям и политике в период, непосредственно предшествующий войне, Фукидид приводит речи коринфян, афинян и спартанцев, в которых отражается воздействие этих событий на ведущие государства, и реакцию последних на них. Он изображает национальную психологию каждого государства в решающий момент точно так же, как Софокл и Еврипид изображают психологию каждого персонажа. Тем же способом он показывает взаимосвязь между политиком и афинским народом при произнесении надгробной речи, между разными политическими курсами в речах Архидама и Сфенелаида, Клеона и Диодота, Никия и Алкивиада. В своем повествовании он также показывает взаимосвязь мора, нравственности и власти; фракционности, нравственности и распада общества; неудач или успехов за границей с настроениями на родине. Точно так же психолог может анализировать взаимодействие сил, напряжений и стрессов – физических и нравственных – в человеческом теле, но истинная причина конкретной болезни может ускользнуть от него.

Историки называют самые разные причины войн – экономические, географические факторы, вражду идеологий, религий или народов. Фукидид рассматривает все это как сопутствующие обстоятельства (tychai) или такие же случайные переменные (syntychiai), как время, приливы или погода, неподвластные человеку, но обычно имеющие решающее значение. Некоторые историки объясняют войны волей добрых или злых богов, которая гонит людей на битву. Фукидид возлагает ответственность исключительно на людей. «Истинной причиной, по моему мнению, – утверждает он, – была мощь Афин и боязнь Спарты, которые заставили их начать войну». Сложилась ситуация, в которой две нации с определенными психологическими характеристиками так же неизбежно оказывались в конфликте друг с другом, как Креонт и Антигона или Ясон и Медея. Но эта ситуация была делом рук человеческих. Мудрые политики и народы, желая предотвратить конфликт, не позволили бы, чтобы ситуация дошла до критической точки. Люди, по мнению Фукидида, творят историю путем проявления свободной воли по отношению друг к другу. Следовательно, важнейшее значение имеет понимание человеческой природы. Фукидид полагал, что человеческая природа может и должна быть постоянной в некоторых важнейших отношениях: человек инстинктивно стремится подчинять себе слабого, обороняться от агрессора и сохранять то, что было приобретено силой, из соображений престижа, личного интереса и страха. Мудрые политики и народы учитывают проявление этих инстинктов и в себе, и в противниках, и в своей политике. В частности, они осознают природу и последствия войны. Если бы люди пользовались своим разумом (gnome), они бы поняли, что ни сила, ни право еще не обеспечивают победу; что уверенность в божественном вмешательстве не находит подтверждения при беспристрастном изучении истории; что последствия и опасности войн непредсказуемы; что исход войн определяется скорее ошибками противников, чем их силой; и что ожесточение длительных войн порождает страсти, жестокость и разложение.

«Было бы достаточно, – пишет Фукидид, – если мою историю сочтут полезной те, кто желает ясно понимать не только то, что произошло, но и то, что случится когда-нибудь снова в таких же или подобных обстоятельствах в соответствии с человеческой природой». Он был прав в своем прогнозе. Основные черты человеческой природы остаются неизменными, обстоятельства, сопутствующие войнам, повторяются, и последствия, к которым длительные войны приводят, всякий раз одни и те же. «Лишь исходя из прошлого, можно судить будущее», – сказал Черчилль по завершении очередной войны. Он, как и Фукидид, верил, что человеческий разум может управлять историей и сделать весь мир «безопасным и чистым». Перед нами такое же послание надежды, как и то, что содержится в «Эдипе в Колоне» Софокла. Фукидид видел торжество человека на примере Перикла, когда великий политик, обладающий проницательностью, чистотой и разумом, повел за собой великодушный народ, а также в предвоенную эпоху, когда власть и правосудие обеспечили гармоничный мир. При его жизни триумф обернулся поражением, греческий мир лишился рассудка, Афины оказались повержены. История этого испытания написана Фукидидом с интеллектуальной прозрачностью и эмоциональной силой, какую не в силах воспроизвести ни один другой хронист.

Антифон Афинский (ок. 480–411 гг.) заложил основы аттического ораторского искусства как литературного жанра. Он практиковал и преподавал искусство составления речей, предназначенных для убеждения людей в народном собрании или в судах (однако сам не сумел избежать осуждения и казни как вождь олигархической революции). Вслед за Тисием он исследовал принципы спора, исходя не из четких доказательств, а руководствуясь вероятностями, намерениями и т. д. Для ознакомления учеников с такими принципами спора он пользовался речами-образцами, или моделями, для четверых человек – двух обвинителей и двух защитников в гипотетическом судебном деле. До нас под именем Антифона дошли три такие «Тетралогии», хотя, возможно, они были сочинены не афинянином. Антифон существенно повлиял на ораторскую прозу следующего столетия.

Подобно тому как Демокрит и Фукидид рассматривали физические и политические феномены, не опираясь на религиозные или философские предубеждения, Гиппократ Косский (ок. 460 – ок. 400 гг.) исследовал человеческое тело, заложив основы медицинской теории. Из трактатов гиппократовского корпуса лишь немногие, исходя из их мировоззрения и стиля, могут датироваться его эпохой. В одном из них, трактате об эпилепсии под названием «Священная болезнь», содержится следующий отрывок: «Эта болезнь, по моему мнению, ничуть не более священна, чем другие болезни, и имеет ту же самую природу и причины, что и они; она точно так же излечима… при условии, что еще не перешла ту грань, за которой лекарства уже бесполезны. Коренится она, как и те болезни, в наследственности… а причина ее находится в мозгу, как и в случае всех наиболее серьезных болезней». Такой отказ от религиозных или философских представлений о болезнях в сочетании с точными наблюдениями, практиковавшимися в Книдской медицинской школе, и с прогнозами, на которые особое внимание обращали в Косской школе, сделал возможным существенный прогресс в понимании природы и причин болезней и их лечении.

В этот период быстро развивались также геометрия, математика и астрономия. Пифагор и его последователи заложили основы исследования свойств параллельных прямых, использовали геометрические понятия при объяснении таких арифметических действий, как сложение и вычитание, развивали теории чисел, описали некоторые объемные тела и приблизительно вычислили квадратный корень из двойки. Демокрит, развивший «атомную» теорию, начал исследование объемных тел и вывел формулы объема пирамид и конусов. Его «великий год», вероятно, представляет собой сочетание лунного и солнечного годов, а в области физической географии он утверждал, что плоская земля имеет не круглую, а овальную форму и ее длина в полтора раза больше ширины. Но наибольшее влияние в этой области оказал современник Сократа, Гиппократ Хиосский, который провел большую часть жизни в Афинах. В его «Книге элементов» дается обзор достижений геометрии на тот момент и проводятся дальнейшие исследования, причем особое внимание уделяется геометрии круга. Гиппократ сделал вывод, что площади кругов относятся друг к другу как квадраты их диаметров, и исследовал квадратуру полумесяцев. Софист Гиппий из Элиды разработал метод квадратрисы для трисекции угла, а Теодор Киренский, также современник Сократа, доказал иррациональность квадратного корня из таких чисел, как три, пять, семь и так далее до семнадцати, в геометрическом смысле. Хотя математические теории могли повлиять на мастерство архитекторов и землемеров, математики и геометры в глазах широкой публики казались исследователями сверхъестественного, такими же, как Сократ в «Облаках».

Если не считать преследований Анаксагора за «безбожие» (когда именно это случилось, неизвестно), гений Перикла предотвратил угрозу конфликта между рационализмом и демократией. В 430 г. он справедливо заявлял, что афиняне любят мудрость, уважают взгляды друг друга и соблюдают законы демократии. Такое благоприятное положение сложилось благодаря его позиции как защитника рационализма и вождя демократии и успеху его политики, обеспечивавшей гражданам процветание и уверенность. После его смерти между рационализмом и демократией наметился раскол, углублявшийся с ухудшением внешних условий и в итоге приведший к их противостоянию. Этот антагонизм, столь опасный для здоровья и того и другого, коренился в религиозных представлениях и неразвитости образования в ту эпоху.

Источник разногласий крылся не в вопросе соблюдения государственной религии. Даже такой агностик, как Протагор, одобрил бы оказание знаков почтения Афине. В годы войны государственная религия процветала. На Акрополе в 427–424 гг. был построен прекрасный маленький храм Афины Ники (Победы) в ионическом стиле, а позже в том же столетии к нему пристроили парапет из великолепных рельефных плит. Никий посвятил Дионису небольшой храм у подножия Акрополя, рядом с театром; в храме была установлена статуя бога из золота и слоновой кости. В период Никиева мира Алкамен поставил в Гефестеоне бронзовые статуи Афины и Гефеста. Но главной стройкой военных лет был Эрехтейон на Акрополе. Его строительство было прервано во время Сицилийской экспедиции и завершилось около 406–405 гг. В плане храма учитывались особенности строительной площадки, узкой и имевшей два уровня, и поэтому здание не производит столь грандиозного эффекта, как пропилеи. Однако ему присуще много достоинств в ионической традиции: великолепно украшенные мраморные дверные проемы, очаровательные фигуры девушек-кариатид. На Делосе Никий в 417 г. посвятил Аполлону храм в дорическом стиле. Колоссальные труды и средства, затраченные на сооружений статуй, храмов и их внутреннее убранство (примером последнего служит золотой светильник в Эрехтейоне), – красноречивое свидетельство искренности афинского благочестия в военное время.

В то же время семейная религия находилась в кризисе. Многие столетия религиозные церемонии проводились в демовых святилищах, но в результате эвакуации сельских жителей в город о них надолго забыли. Это имело серьезные последствия, так как источником уверенности для среднего афинянина служила скорее эта сторона личной религии, чем Элевсинские мистерии или орфические ритуалы. Соответственно оказались ослабленными и семейные традиции, такие, как уважение к родителям и брачные узы. Семейная земля, ранее неотчуждаемая, под давлением экономической необходимости пошла на продажу. Нравственные нормы юного поколения были еще сильнее расшатаны мором, революцией и длительной войной. В этот период новое знание влияло деструктивно, так как подвергало сомнению общепринятые нормы поведения. «Не то ли постыдно, что мы сами считаем таковым?» – спрашивает один из героев Еврипида. Подобные идеи, провозглашаемые в городе, где для высшего общества были характерны свободный образ жизни и проституция чужеземных куртизанок, угрожали традиционным стандартам нравственности и возбуждали враждебность, особенно у афинских женщин.

Третий слой религиозных представлений, который мы обычно называем суеверием, был менее осязаем. Внешне он проявлялся в виде веры в оракулы и предзнаменования, такие, как затмения и чудеса, в гадания по звездам и внутренностям. Источником, питавшим его, была боязнь оскорбить невидимые, непостижимые силы тьмы, которая особенно усиливается в дни бедствий. Наиболее заметной была боязнь перед миазмой – осквернением в результате акта святотатства, которое навлекает бедствия на все государство, пока из святотатца не сделают козла отпущения. Подобное осквернение, совершенное Эдипом, было представлено в драматической форме – возможно, в год мора – Софоклом, а о стойкости этого суеверия можно судить по некоторым из «Тетралогий», приписываемых Антифону. В Афины вместе с рабами и метеками приходили и приобретали приверженцев среди граждан столь же примитивные чужеземные верования, такие, как дионисийские ритуалы Македонии (нашедшие отражение в «Вакханках») или безнравственное почитание фракийских богинь Бендис и Котитто. С этим слоем верований рационалисты не могли примириться. Для них солнце было огненной глыбой руды, размером превосходившей Пелопоннес, луна – страной гор и долин, но суеверным эти светила представлялись глазами Бога, и, когда один глаз закрылся, афинская армия на месяц задержалась в Сиракузах и в итоге погибла. Однорогий баран был для рационалистов животным с дефектом в мозгу, а суеверный видел в этом уродстве предсказание падения политика. Рационалисты объясняли болезнь как физический феномен, суеверные считали ее ниспосланной небом карой, точно так же, как бедствие в государстве могло быть последствием осквернения, от которого не успели очиститься.

Пропасть между рационализмом и религией в современных демократиях благодаря всеобщему образованию невелика. В Афинах государственное образование отсутствовало, а семейное обучение за время войны ослабло, особенно в нравственном отношении. Все афинские граждане обучались грамоте дома или в частных школах, но только зажиточные могли позволить себе более углубленное образование, которое получали у софистов. И тем не менее, все граждане испытывали на себе влияние новых идей, которые приходили к ним через драмы Еврипида, через ходатайства Антифона или речи Горгия, в переполненном городе мгновенно подхватывались и становились предметом дискуссий. В ответ на возросшие потребности быстро развивалась книготорговля; в 405 г. Аристофан мог в своей пьесе исходить из того, что зрители знакомы с новейшим модным трактатом. Память афинян также была хорошо развита благодаря тому, что им приходилось с первого раза выносить свои решения по судебным делам, политическим вопросам или представленным на фестивале драмам. Афиняне на Сицилии развлекали своих стражей тем, что читали наизусть длинные отрывки из пьес Еврипида. Однако живость ума не заменяла общее образование, когда вставал вопрос о приспособлении старых религиозных верований к новым светским идеям. Антагонизм между ними усиливался, и ужасы мора, поражения и революции только обостряли его.

Самым опасным было то, что этот антагонизм эксплуатировался политиками. Наиболее примитивные верования были распространены среди беднейших классов граждан, чьи материальные и политические интересы охраняли демократия и демагоги. Проводниками новой мудрости в Афинах по соображениям моды и вследствие финансовых возможностей выступали в основном молодые и богатые люди, гордившиеся превосходством своего происхождения и интеллекта, а политической формой, соответствовавшей их чувству превосходства, являлась не демократия, а олигархия. Второй Перикл, может быть, объединил обе группы на почве верности родине и всеобщего просвещения. Однако Никий, выдающийся представитель класса Перикла, не обладал интеллектуальными способностями, чтобы повести за собой юных аристократов, или духовными качествами, чтобы воодушевить народ в целом. Политические наследники Перикла, такие люди, как Клеон, а потом Клеофон, были иной породы. Их страстные и эмоциональные речи не отличались ни благородством, ни интеллектом, обращаясь к более примитивным страстям и верованиям малоимущих классов, из которых были родом сами эти ораторы.

В насмешливых словах Аристофана о том, что путь Клеона к власти был вымощен оракулами, содержалось много правды. Действительно, спекуляция на оракулах вскоре стала необходимым приемом. Никий демонстрировал свою искреннюю веру в оракулы и знамения, содержал собственных прорицателей и приписывал свои военные успехи счастливой звезде. Алкивиад нанимал прорицателей, чтобы подорвать доверие к государственным предсказателям и для саморекламы. Клеон прибегал к оракулам, стремясь использовать неприятие новых идей для дискредитации своих политических противников. Клеон, по-видимому в 426 г., обвинял Еврипида в «неблагочестии», а демонстрация женщин против Еврипида на Тесмофориях, вероятно, была инспирирована его сторонниками. Еврипид в то время выступал главным афинским проводником подобных идей, так как его друзья – философы-атеисты Диагор и Протагор – были иностранцами. В годы после мора Аристофан высмеивал обе стороны – и таких демагогов, как Клеон и Эвкрат, и новых мыслителей, как Еврипид и Сократ.

Более серьезный кризис разразился во время Сицилийской экспедиции. В то время Алкивиад олицетворял собой все, что ненавидели крайние демократы. Он был молодым аристократом, превратившимся в демагога; более ловко использовал такие демагогические приемы, как речи перед толпами, спекуляция на оракулах и остракизм; как политик, вероятно, был способен сочетать демократию и просвещение. И он имел уязвимое место – был учеником Сократа и, по слухам, пародировал мистерии. Уничтожение герм дало крайним демократам шанс. Это святотатство, заявляли они, служит дурным предзнаменованием для экспедиции, а преступников следует искать среди тех, кто, презирая и религию, и демократию, собирается силой установить олигархию или тиранию. Прозвучало имя Алкивиада, и он был должным образом приговорен к смерти по обвинению в «неблагочестии». «Атеист» Диагор бежал, спасаясь от такого же обвинения. Его книги публично сожгли, а за его голову назначили награду. Многие известные люди были казнены или посажены в тюрьму. Протагор также бежал из Афин, вероятно в то же самое время. Ответом на эту охоту на еретиков стала революция 411 г. Экстремисты из числа олигархов были интеллектуалами, в том числе друзьями Сократа, и они не преминули отомстить демагогам. Когда демократия была восстановлена, Еврипид перебрался в Македонию. Алкивиад в 407 г. первым делом отверг все обвинения в святотатстве и возглавил процессию на Элевсинских мистериях. Но самый день его возвращения в Афины сочли для него дурным предзнаменованием, и политические противники вскоре над ним восторжествовали. Аристофан, произнеся в 405 г. слова об умеренности и советуя афинянам воспользоваться талантами «льва» Алкивиада, остался не услышан.

Так в мрачные дни войны раскол превратился в пропасть. Одни экстремисты, выставлявшие себя в роли интеллектуальных лидеров, захватили власть революционными методами. Другие экстремисты, провозглашавшие себя защитниками демократии, эксплуатировали народные суеверия. И те и другие были самозванцами. Истинный дух просвещения и истинный дух демократии основывался на базовых принципах и умеренности, отринутой в суровых условиях войны и политической борьбы. Пока наступивший мир не позволил перебросить мост через пропасть, просвещение и демократия были обречены идти по разным дорогам, и полис уже никогда не стал снова, как во времена Перикла, точкой пересечения интеллектуального и демократического прогресса.

Книга пятая

Период недолговечных гегемоний

(405–354 гг.)

Глава 1

Спартанская гегемония (404–386)

1. Политические проблемы периода

Одержав в двух войнах победу, Спарта крепко держала инициативу в своих руках. Теоретически она могла обратиться к политике бездействия и изоляционизма, на которую в прошлом ее уже обрекала афинская мощь. В реальности же она руководствовалась принципом, к которому впоследствии прибегали Афины и Фивы, что победитель диктует свою волю побежденному, слабый подчиняется сильному, – принципом, по мнению Фукидида, присущим человеческой природе.

В 404 г. победитель столкнулся с крайне серьезными проблемами. Большинство греческих государств раздирали межпартийная борьба и вражда, и многие из них, как, например, Керкира, были опустошены и духовно, и экономически. Чтобы вернуть греческим государствам уверенность, требовался истинный лидер. Фукидид надеялся, что после поражения Афин таким лидером окажется Спарта. «Впоследствии сама Спарта освободится от страха, и вся Греция признает в ней вождя, который опирается не на силу, а на добрую волю». Возможно, в той же роли многие видели Сиракузы, надеясь, что они обеспечат единство всех сицилийских греков. Однако греческий мир отныне не был самодостаточен и защищен от иностранной агрессии. На греков напирали Персия и Карфаген, а впоследствии Македония и Рим. Лидеру следовало быть всегда начеку и возглавить борьбу греков с их врагами. Спарта же пыталась продать ионийских греков Персии, чтобы получить взамен золото и выиграть войну. Разумеется, отдельные государства охотно шли на сговор с Персией ради собственных нужд, но лидер, который поставил дружбу с Персией превыше свободы ионийских греков, едва ли мог рассчитывать в дальнейшем на добровольную поддержку. Таким образом, Спарта столкнулась с двойной проблемой: как навести порядок в греческом мире, одновременно противостоя Персии.

Легко осуждать Спарту и ее наследников за то, что они не сумели решить эту проблему. В худшем случае они скатывались до сотрудничества с Персией в сочетании с империализмом, заклейменного в их собственном поколении. Но вина лежала не только на них. Когда они вели разумную политику, другие полисы их не поддерживали, так как не желали всерьез экспериментировать с такими идеями, как федеральный союз. Греческий мир полисов страдал от политического малокровия, которое не позволяло полисам не только становиться лидерами, но и следовать за лидерами. В этот период полис как политическая форма проходил решающее испытание. Его граждане приближались к этапу интеллектуальной эмансипации и капиталистического развития, когда традиционный полис уже был не в состоянии удовлетворить их интеллектуальные и материальные запросы и поэтому не столь сильно требовал от них чистосердечной преданности. Теоретические попытки видоизменить полис предпринимались такими мыслителями, как Платон и Аристотель, а в политической практике – Сиракузами, Фивами и Олинфом. Если бы греческие государства жили в изоляции, то они могли бы найти спасение в той или иной форме федерации, и в этой сфере были предприняты важные шаги. Но они испытывали давление внешнего мира. Государства более примитивные по развитию, но обладавшие большей силой, такие, как Македония и Рим, выросли вне зависимости от полиса и доказали свое превосходство над ним в накоплении военной и финансовой мощи.

Период, к изучению которого мы приступаем, иногда называют периодом упадка. В этом определении не содержится и доли правды. Греческая цивилизация развивалась столь же стремительно, как и прежде. Это был век смелых экспериментов в политике, философии, литературе и искусстве. Та цивилизация, которая покорила Македонию и Рим и через них повлияла на современный мир, была преимущественно цивилизацией IV в. Да, традиционное вместилище этой цивилизации, суверенный полис, начал рушиться под влиянием новых внутренних идей и давлением внешних сил. То же самое можно сказать о традиционном вместилище нашей европейской цивилизации – суверенном национальном государстве. В обоих случаях сосуд менее важен, чем содержимое: цивилизация IV в. породила многие из самых плодотворных идей в истории человечества.

2. Проблемы и ресурсы Спарты

Спарта вела Пелопоннесскую войну во имя свободы, и день окончательной победы прославлялся как рассвет свободы в Греции. Свобода – это, безусловно, простой и привлекательный лозунг. Но свобода в политике, как внутри государства, так и в отношениях между государствами, – сложная система, которая на практике редко достижима. Это стало очевидно уже в завершающие годы войны, когда Спарта решилась на продажу свободы малоазиатских греков в обмен на персидские субсидии – лишь они позволили ей уберечь от Афин свою свободу и свободу своих союзников. Когда война триумфально завершилась, перед Спартой встала первая дилемма. Выполнение соглашения с Персией поставило бы под угрозу ее претензии на роль освободителя и уважение, которым она пользовалась в греческом мире; невыполнение соглашения грозило войной с Персией, значит, следовало сохранять свои морские силы в Эгейском море и военные базы в Малой Азии. Сперва Спарту ожидала передышка, так как Кир ничего не предпринимал против греческих государств в Ионии, но она не могла продолжаться долго. Вторая дилемма заключалась в определении характера свободы в государствах Эгейского бассейна, которые оказали бы Спарте наибольшую помощь в войне с Персией. Многие из них уже заслужили благодарность Спарты, помогая свергнуть марионеточные правительства, поставленные Афинами, и их вожди в период военного правления были должным образом наделены властью. Например, в таких государствах, как Тасос, Византий, Хиос и Милет, еще до окончания войны были установлены олигархии крайнего типа, а спартанские губернаторы – гармосты – с помощью войск поддерживали олигархов, ведущих борьбу с демократами. Что должна была делать Спарта после достижения победы? Вывод войск из Эгейского бассейна грозил всеобщей межпартийной борьбой и хаосом. Оставляя там войска, Спарта должна была поддерживать своих сторонников и продолжать взимать денежные подати, необходимые, чтобы сохранить боеспособность флота.

Проблемы, вставшие в 404 г. перед Спартой в Малой Азии и Эгейском бассейне, решил опытный спартанский командир Лисандр. Способный и амбициозный человек, он воспользовался всеми преимуществами победы: к нему был расположен Кир, который обеспечивал его золотом; он заслужил доверие союзных моряков в объединенном флоте и лояльность олигархов Эгейского бассейна, которых организовал в политические клубы. После победы его престиж и власть не знали себе равных. В портике, построенном в Дельфах в память о битве при Эгоспотамах, рядом со статуями богов и других полководцев была установлена статуя Лисандра, коронуемого Посейдоном; ее посвятил сам Лисандр, «увенчавший победой неразграбленную Спарту, цитадель Греции, страну прекрасных танцев, свою родину». На Самосе, откуда в сентябре 404 г. он изгнал демократов, вернувшиеся к власти олигархи в его честь переименовали Герею, праздник Геры, в Лисандрею. В октябре он привез в Спарту плоды победы: носы около 200 военных кораблей, флот, конфискованный у Афин, 470 талантов серебра, большое количество трофеев и короны, которые возложили на него освобожденные государства. Его возвращение в Спарту в конце 404 г. превзошло пышностью даже возвращение Алкивиада в Афины в 407 г. Несмотря на спартанский закон, запрещавший новое назначение на должность, он был назначен главнокомандующим-навархом на 404/03 г. В этот год, когда Лисандр превосходил своим влиянием эфоров, греческим государствам стала ясна политика Спарты: в Эгейском бассейне – поддерживать крайние олигархии (зачастую декархии, при которых вся власть сосредотачивалась в руках десяти человек), насаждать спартанских гармостов, размещать спартанские гарнизоны и взимать ежегодную дань в размере около тысячи талантов; в Сицилии – поддерживать Дионисия, тирана Сиракуз; в Азии – сотрудничать с Киром и при посредстве Фарнабаза убить Алкивиада. Как морской гегемон, Спарта уже вступила на путь, который прошли имперские Афины.

Одновременно Спарте предстояло определиться в своих отношениях с союзниками. Беотия, Коринф, Мегара, Сиракузы и другие государства предоставили основную часть живой силы и кораблей и понесли тяжелые потери. Практически Афины были побеждены Спартанским союзом, а не одной лишь Спартой. Союз скрепляло не только спартанское руководство, но и страх перед Афинами и ненависть к ним. Как только в 404 г. был заключен мир, союз начал разваливаться, как уже произошло в 421 г. Спарта, заключив в 404 г. соглашение с Афинами, возможно, вдохновлялась мыслью, что великодушие к врагу делает мир более прочным. Но в то же время под этим соглашением не подписались ведущие члены Спартанского союза; кроме того, они заметили, что Афины и их бывшие подданные стали зависимыми от Спарты в вопросах внешней политики, платили Спарте дань и управлялись проспартанскими властями. Военные трофеи уходили в Спарту, а не делились между победоносными союзниками. К этим поводам для недовольства прибавлялись еще воспоминания о таких спартанских вождях, как Астиох, и опасения по поводу возможных действий Спарты в будущем. Фивы и Коринф демонстративно приютили людей, изгнанных проспартанскими правительствами, и не подчинились приказу Спарты предоставить в 403 г. войска для вторжения в Аттику. Таким образом, в течение года после победы полностью исчезла одна из опор спартанской гегемонии на материке – добрая воля.

Победа обеспечила Спарте такую же гегемонию на суше и на море, какой она обладала во время Персидских войн и от которой ей около 474 г. советовал отказаться Этемарид, утверждая, что она не соответствует истинным интересам Спарты. Позволяли ли Спарте наличные ресурсы теперь проявлять гегемонию на море и на суше? Престиж Спарты как военной державы в 404 г. был высок. Спартанские гоплиты ни разу не потерпели поражения в регулярном бою; спартанские командиры Брасид, Агис, Гилипп, Клеарх, Калликратид и Лисандр достойно проявили себя на поле боя; за морем спартанские отряды, главным образом периэки и неодамодейцы, выказали отличные боевые качества. Флот Спарты был невелик, но эффективен; он доказал свою доблесть, энергично атакуя во всех морских сражениях. Престиж спартанского государственного строя был высок. Спарта была одним из немногих участников войны, не пострадавшим от межпартийных раздоров. Стабильности и эффективности спартанского правительства завидовали не только олигархи, подражавшие спартанским нравам, но даже те, кого не устраивала политика Спарты. Оратор Лисий едва ли преувеличивал, выступая на Олимпийском празднике: «Спарта справедливо славится как вождь греков благодаря своим неотъемлемым достоинствам и военному искусству. Не зная ни вторжений, ни политической борьбы, ни поражений, она полагается в обороне не на укрепления, а на неизменные государственные институты».

Однако за время долгой войны многое в Спарте изменилось. Гоплитов-спартиатов в 404 г., вероятно, насчитывалось около 3 тысяч, а в 479 г. их было около 5 тысяч; первоначально в лакедемонской армии половина гоплитов была спартиатами, а в 371 г. их доля сократилась до одной трети; саму армию неоднократно усиливали, создавая отдельные бригады неодамодейцев. В течение войны и после нее спартанские военачальники часто злоупотребляли неожиданно доверенной им властью. Гилипп был осужден за растрату; Клеарх сурово правил в Византии; Каллибий нападал на афинских граждан на улице; многие другие гармосты, развращенные лестью своих сторонников, вели себя как маленькие тираны. Возвращаясь домой – зачастую неохотно, – они становились противниками аскетичной и дисциплинированной спартанской жизни. Лисандра подозревали в том, что он планирует свергнуть двойную монархию в Спарте. Когда Спарта оказалась во главе империи, четко проявились некоторые недостатки ее устройства. Вся политическая и финансовая власть была сосредоточена в руках царей, геронтов, которым было более 60 лет, и ежегодно сменяющегося совета из пяти эфоров. Трения между двумя царями или между царями и эфорами порождали нестабильность в политике государства. Контролю со стороны Герусии были присущи некоторые недостатки, обусловленные старостью ее членов; ведь, как заметил Аристотель, старость – это состояние не только тела, но и ума. Медлительность, консерватизм, отсутствие воображения принесли имперскому государству еще больше вреда, чем вождю оборонительного союза.

Но более серьезной, чем все эти недостатки, была прогрессирующая коррупция спартанских государственных институтов. Военный и имперский опыт явились подтверждением слов дельфийского оракула: «Лишь любовь к деньгам, и ничто иное, погубит Спарту». В теории спартанская система основывалась на сельскохозяйственной экономике, отрезанной от внешней торговли железными деньгами и развивающейся за счет труда илотов. Также в теории отдельные спартиаты были более или менее одинаково зажиточны, пока сохраняли за собой первоначальные земельные наделы (kleroi). На практике, несмотря на закон, запрещавший частное владение капиталом, золото и серебро попадало в руки спартанцев. Это быстро подорвало первоначальное равенство спартиатов и привело к лишению прав тех граждан, которые оказались в долгах и не могли вносить свою долю в проведение совместных обедов (syssitia). В конце 398 г. Кинадон из числа низших (hypomeion) – лишенных прав спартиатов – возглавил восстание. Он планировал поднять низших, периэков, неодамодейцев и илотов на борьбу с их хозяевами, равноправными спартиатами (homoioi). В случае успеха он имел бы двадцатикратное численное преимущество, но эфоры раскрыли заговор, арестовав Кинадона и его товарищей-заговорщиков. Однако они не стали отказываться от практики лишения гражданства. Когда многие равноправные пали в бою и две пятых всех наделов перешли по спартанскому закону о наследстве в руки женщин, недостаток спартиатов стал ощущаться особенно остро. В итоге обязательства, взятые на себя Спартой, увеличились, а численность ее полноправного населения уменьшилась. В течение IV в. посылать спартиатов за границу становилось все более и более опасно, так как они требовались, чтобы держать в повиновении неравноправное население на родине. Однако во время чужеземного вторжения все классы государства, за исключением некоторых илотов, встали на защиту Лаконии.

Несмотря на свои недостатки, Спарта почти сорок лет оставалась ведущим государством в Греции. Ее сила оказывала стабилизирующее влияние, хотя бы в том смысле, что другие государства не осмеливались нарушать непрочный мир. Методы Спарты становились все более репрессивными. Она покровительствовала сепаратизму в эпоху, когда наметилось направление в сторону федерации, и поддерживала сельскохозяйственную олигархию в обществе, которое все сильнее склонялось к торговой и денежной экономике. Культура Спарты в век индивидуализма и интеллектуальной утонченности оставалась отсталой, и она никогда не могла заявить о себе, как Перикл заявлял об Афинах, что их подданные могут не краснеть, покоряясь их власти. Когда спартанская империя рухнула, Исократ мог довольно справедливо заметить, что Спарта унаследовала ложные традиции руководства. Однако в 338 г., когда прочие греческие государства склонились перед македонской силой, Спарта единственная защищала свою независимость как цитадель Греции, самый совершенный и самый анахроничный образец дорийского полиса.

3. Олигархия и гражданская война в Аттике

Сразу после победы Спарта отменила все акты своего врага. Эгина, Милос, Скиона и прочие жертвы афинской жестокости восстановили свою независимость, территории, отобранные Афинами, были возвращены их первоначальным владельцам, а изгнанники из проафинских демократий вернулись домой. Священный остров Аполлона – Делос – был освобожден из-под власти афинян, его храмы переданы под управление делосцев. Были изгнаны мессенийцы, поселенные Афинами в Навпакте и на Кефаллении; они бежали на Сицилию и в Кирену. Освобожденные государства, конечно, склонялись к олигархической форме правления, чему отчасти способствовала ненависть к проафински настроенным демократам, а отчасти покровительство Лисандра олигархиям. Но эту тенденцию вскоре остановили жестокости, творившиеся крайними олигархами – декархами, – при поддержке спартанских губернаторов и гарнизонов. Например, в Милете при попустительстве Лисандра было убито около 800 демократов. Спартанских губернаторов ненавидели, так как они вели себя сурово, а зачастую и тиранически по отношению к тем, кого якобы освободили. В Византии спартанский гармост Клеарх, присланный в подмогу олигархам, собрал отряд наемников и захватил власть как тиран; он отказывался выполнять приказы из Спарты и, когда спартанское войско изгнало его из города, стал организатором и командиром наемников Кира. Не прошло и года после победы Спарты, как ее политические методы стали вызывать открытое неприятие. Первый открытый вызов спартанской политике бросили Афины.

Афины сперва также качнулись к олигархической форме правления. Самый влиятельный афинский политик Ферамен, заключивший мир со Спартой, был умеренным олигархом со сложившейся репутацией. Вернувшиеся изгнанники во главе с Критием, другом Ферамена, находились в хороших отношениях со Спартой, особенно с Лисандром. Потерпевший поражение народ с готовностью принял олигархическое правительство как средство выживания при победителях и не сделал ни шага в защиту демократических вождей, которые были арестованы по наущению ведущих олигархов – клики из пяти самозваных эфоров. Летом 404 г., вероятно в начале аттического года, в июле, было формально создано временное правительство. Народное собрание, перед которым выступил Лисандр, приняло предложение Драконтида о том, чтобы назначить тридцать человек, которые разработали бы постоянное законодательство на основе «законов предков», одновременно осуществляя текущее управление государством. Из этих тридцати человек десять были названы Фераменом, десять – эфорами, а еще десять – теми, кто присутствовал в народном собрании. Они, в свою очередь, выбрали 500 человек на роль советников и некоторых других в магистраты (в частности, были избраны десять губернаторов Пирея и одиннадцать надзирателей за государственной тюрьмой), в каждом случае отбирая их из списка кандидатов из числа Тысячи, вероятно, также назначаемых. Сохраняя видимость законной процедуры, Совет тридцати отменил законы Эфиальта, по которым Ареопаг лишался власти, ликвидировали народные суды и начали пересмотр свода законов. Сам Совет тридцати, обладая полной властью и осуществляя свою волю с помощью 300 «биченосцев», держал в своих руках все управление Афинами и был справедливо назван тридцатью тиранами.

Как и в 411 г., в 404 г. олигархи происходили из двух лагерей. Экстремистов – либо вернувшихся изгнанников, либо тайных членов политических клубов – возглавлял Критий, получивший известность как один из «четырехсот» и в изгнании занимавшийся демократической агитацией в Фессалии. Их взгляды и методы иллюстрируются двумя изречениями Крития: «Государственное устройство Спарты – лучшее в мире» и «Все перемены в государстве сопровождаются кровопролитием». Безусловно, они ставили интересы своей партии превыше интересов государства. Умеренных, служивших и при Совете пяти тысяч, и при восстановленной демократии, возглавлял Ферамен, который в 411 г. изгнал экстремистов и привел Совет пяти тысяч к власти. Но в данном случае верховодили экстремисты, опираясь на поддержку Лисандра. Они расправились с демократическими вождями, призвав их на суд перед Советом пятисот и потребовав от советников открытого голосования. Их правление становилось все суровее, оппозиция усиливалась, и тогда Совет тридцати, получив от Спарты гармоста Каллибия и гарнизон, стал убивать своих противников без всяких судебных формальностей. Под нажимом Ферамена он составил списки трех тысяч полноправных граждан, не считая всаднического сословия. Затем он разоружил всех прочих граждан и лишил их какого-либо права апелляции.

В октябре 404 г., когда Ферамен выступил против возрастающего количества казней, Критий обвинил его перед Советом пятисот, заранее приведя в здание совета вооруженный отряд молодых убийц и разместив во дворе спартанский гарнизон. На обвинения в том, что его справедливо называют котурном – башмаком, подходящим к каждой ноге, и что он уже во второй раз предает олигархов, Ферамен ответил с таким достоинством, что советники в открытую одобрили его слова. Тогда Критий призвал своих убийц, вычеркнул Ферамена из списка трех тысяч и от имени Совета тридцати приговорил его к смерти. На глазах запуганного совета Сатир, вождь полицейских комиссаров, оттащил Ферамена от алтаря, проволок его через всю Агору и заставил выпить чашу смертоносной цикуты. Выплеснув опивки на землю, Ферамен произнес с усмешкой: «За здоровье Крития!» Своей смертью Ферамен продемонстрировал, что он был не просто политиком-приспособленцем.

Ведь известно, что в эпоху революций первыми гибнут умеренные и патриотичные граждане, а потому он неизбежно стал одной из жертв.

В течение следующих восьми месяцев Совет тридцати казнил 1500 и изгнал 5 тысяч своих соотечественников. Но эти зверства и привели к его бесславному концу. Изгнанники и беженцы нашли приют в Фивах, Мегаре, Элиде и Аргосе. Они начали готовить свое возвращение при активной поддержке фиванских вождей Исмения и Андроклида. Зимой, вероятно в январе 403 г., Фрасибул из Стирии, который в 411 г. возглавлял афинских демократов на Самосе, выступил из Фив с 70 изгнанниками и захватил крепость Филы, расположенную на голых склонах горы Парнес, с аттической стороны от беотийской границы. Там он держался, пока число его сторонников не возросло до 700 человек. Тогда он спустился на равнину и внезапной предрассветной атакой разгромил афинско-спартанский патруль. Вероятно, в мае 403 г. он проник ночью в Пирей, где уже собралось много изгнанников. Критий немедленно повел спартанский гарнизон, афинскую конницу и гоплитов, числившихся среди трех тысяч, в атаку на демократов, закрепившихся на холме Мунихия. Безрассудно атаковав холм на узкой дороге в тесном строю, Критий и первые ряды его войска оказались осыпаны камнями и дротиками. Победившие демократы почтили тела погибших соотечественников, после чего их глашатай громко зачитал торжественную прокламацию, призывавшую всех афинян объединиться и положить конец братоубийству.

Олигархи, ожидавшие поддержки от Спарты, отвергли этот призыв. Но они раскололись на два лагеря. Экстремисты отступили в Элевсин и на Саламин. Их непримиримый дух выражен в эпитафии Критию и его людям: «Здесь лежат храбрецы, сумевшие на время обуздать надменность проклятой афинской демократии». Умеренные сосредоточили свои силы в городе, где спартанским гарнизоном был занят Акрополь. Они избрали своих вождей – Совет десяти, который вместе с командованием конницы руководил обороной города. Тем временем Фрасибул и демократы укреплялись в Пирее.

С наступлением лета 403 г., когда стало ясно, что спартанцы не собираются вмешиваться, Фрасибул и его люди подвели к городским стенам осадные машины. Их доброжелатели из других государств даже помогли им собрать отряд наемников. Совет тридцати в Элевсине и Совет десяти в Афинах удвоили свои призывы к Спарте. Но звезда Лисандра уже закатывалась. Его политика поддержки крайних олигархий подвергалась критике, ближайшие помощники Клеарх и Торакс были осуждены за измену и растрату, а на него самого непрерывно жаловались и греки, и персы. В течение нескольких месяцев спартанцы ограничивались тем, что давали взаймы деньги Совету десяти, который по крайней мере защищал спартанский гарнизон на Акрополе. Наконец, приблизительно в августе 403 г., Лисандр взял верх. Совет тридцати и Совет десяти получили заем в 100 талантов. Лисандр был назначен командиром на суше, а его брат Либис, новый наварх, вошел в Саронический залив. Собрав в Элевсине отряд пелопоннесских наемников, Лисандр блокировал демократов в Пирее. Казалось, что отчаянное предприятие, на которое Фрасибул выступил из Фил, окончится катастрофой.

Рис. 27. Пирей и Длинные стены

Но в отсутствие Лисандра два спартанских царя, Агис и Павсаний, объединились против него. Они переубедили большинство недавно избранных эфоров и объявили сбор союзного войска. Павсаний лично возглавил армию, а два сопровождавших его эфора поддерживали его. Вступив в Аттику, он сместил Лисандра и с помощью афинской конницы нанес незначительное поражение демократическим силам, после чего втайне отправил послание Фрасибулу и его товарищам в Пирее, предлагая начать переговоры, и одновременно посоветовал афинским гражданам примириться с демократами в Пирее. Его план блестяще удался. Он отправил в Спарту посольство, состоявшее из пирейских демократов и двух умеренных из афинской партии, а сам последовал за ними с сообщением, что второй Совет десяти, сместивший первый совет, передает город в руки спартанцев и призывает демократов сдать свои укрепления в Пирее. Удовлетворившись этими знаками умеренности, спартанское народное собрание отправило в Афины комиссию из пятнадцати спартиатов, наказав им содействовать Павсанию в завершении войны. В Аттике были созданы два отдельных государства: одно в Элевсине, где к Совету тридцати могли присоединиться любые их сторонники, и второе в Афинах, где Павсаний изо всех сил старался примирить умеренных и демократов. Когда оба государства поклялись соблюдать взаимный мир, выплатить свои долги Спарте и следовать за ней в вопросах внешней политики, Павсаний распустил войско Спартанского союза. Он победил Лисандра во внешнеполитической сфере, предотвратил возвращение к власти тиранической олигархии, которая уже покрыла имя Спарты позором, и заслужил благодарность афинских умеренных.

Когда Павсаний в конце сентября 403 г. отступил, демократы с оружием в руках направились из Пирея на Акрополь. Там они принесли жертвы Афине в благодарность за спасение города и свое возвращение домой[57]. Трехсторонняя гражданская война, усугубленная вмешательством Спарты, расколола семьи и государство, раздувая ненависть, которая во многих случаях зародилась еще в мрачную пору Декелейской войны. Линии раскола соответствовали границам между классами: опорой крайним олигархам служили в основном всадники, умеренным – зажиточный «гоплитский» класс трех тысяч, а демократическим лидерам – массы неимущих или лишившихся собственности. В сентябре 403 г. Афины стояли на краю пропасти, в которую свалились Керкира и многие другие государства. Но от катастрофы их спасло сильное руководство умеренных и демократических политиков и прежде всего самообладание народа, который мог бы воспользоваться революционными методами для перераспределения собственности.

Умеренные и демократы с самого начала объявили о соблюдении принципов соглашения, которое навязал им Павсаний: уважение к праву собственности, соблюдение юридических процедур при судебных процессах по уголовным делам, например убийствам, и полная амнистия всем прочим участникам гражданской войны. Каждый гражданин Афинского государства давал клятву соблюдать амнистию. Фрасибул призвал своих сторонников уважать законы, а Архин, вождь умеренных, добился казни первого же человека, попытавшегося нарушить амнистию. На совместном собрании умеренных и демократов в Афинах была избрана комиссия из двадцати человек, чтобы выработать новое законодательство, а до его принятия осуществлять управление государством в соответствии с законами Солона и юридическим кодексом Дракона – двух великих законодателей, на своем опыте познавших ужасы гражданской войны.

Во время архонтства Эвклида (403/02 г.) были восстановлены основы демократии Эфиальта и Перикла. Все прошлые вердикты демократических судов по вопросам собственности и долгов были объявлены действительными. Был восстановлен закон Перикла, требующий для получения гражданства наличия гражданства у обоих родителей, а Архин остановил Фрасибула, пытавшегося наделить правами метеков и рабов, поддерживавших его в гражданской войне. С другой стороны, безуспешной была и попытка Формисия лишить прав примерно 5 тысяч граждан, не имевших земельной собственности – вероятно, по большей части обезземеленных клерухов, – и, таким образом, были подтверждены права класса фетов. Ринон, вождь второго афинского Совета десяти, был избран одним из военачальников на 403 /02 г., а демократы содействовали в выплате Спарте долга, полученного от нее первым Советом десяти. После недолгого периода, в течение которого выпускались луженые монеты, в Афинах начался экономический подъем, и к городу начали возвращаться силы.

Элевсинское государство, свобода которого охранялась условиями соглашения Павсания, столкнулось с еще большими трудностями. Его вожди были демонстративно вычеркнуты из амнистии, о которой договорились умеренные и демократы. Совет тридцати, одиннадцать надзирателей и десять губернаторов Пирея и первый афинский Совет десяти не имели никакой возможности вернуться в Афины, так как их могли привлечь к ответственности за былые деяния, если только они не согласятся пройти проверку и очиститься от обвинений. Сначала было объявлено, что любой человек в течение двадцати дней может переехать в Элевсин или зарегистрироваться как желающий это сделать, однако Архин своей волей сократил этот период, тем самым не позволив многим присоединиться к олигархам. Два государства были отрезаны друг от друга полным запретом на передвижение, за исключением празднования Элевсинских мистерий, на которые допускались граждане Афин. Элевсинское государство должно было выплачивать свой долг Спарте; оно полагалось на богатство своих граждан, но надежды на его сохранение были очень невелики. Когда в 401 г. оно начало перевооружаться, демократы постарались этому помешать. Эливсинские командиры были приглашены на встречу и предательски убиты. Их сторонники согласились упразднить свое государство и присоединиться к Афинам. Им даровали амнистию, которая не нарушалась. Афины снова стали единым государством.

Ужасные испытания этих лет оставили свой след. Политическое согласие не положило конца личной вражде. Ненависть к олигархии и страх перед ней в восстановленной демократии были так велики, что само слово «олигарх» в устах оратора или адвоката стало оскорблением. Суды были завалены делами, в которых истцы ссылались на неблаговидные поступки ответчиков во время гражданской войны, а подозрительность низших классов подрывала умеренность восстановленной демократии. Предубеждение против крайних олигархов распространилось и на социальные и интеллектуальные круги, к которым те принадлежали, – на аристократов, свободомыслящих и недовольных. Их интеллектуальные связи с софистами, и не в последнюю очередь с Сократом, были хорошо известны простым гражданам, но плохо поняты ими, так как тонкости философских дискуссий интересовали их куда меньше, чем обряды традиционной религии.

В 399 г. Сократа обвинили в неблагочестии: «Непочитание богов, которых почитает город, введение религиозных новшеств и совращение молодежи». Обвинителя Метета поддерживал умеренный демократ Анит. Он предложил вынести смертный приговор. Суд, состоявший, вероятно, из 501 присяжного, большинством в 60 голосов признал Сократа виновным. Затем Сократу предложили назвать другое наказание. Заявив, что он заслуживает пожизненного бесплатного питания в пританее, Сократ с иронией предложил небольшой штраф. Суду предстояло выбрать между двумя этими предложениями. На этот раз гораздо больше судей проголосовали за смертную казнь. Месяц спустя, презирая физическую смерть и с уверенностью, что его душа бессмертна, Сократ выпил чашу цикуты в тот момент, когда последние лучи заходящего солнца осветили гору Гиметт. Как человек он превосходил всех людей справедливостью, искренностью мысли и поведения. Как гражданин он соблюдал законы, но не склонялся перед диктатом власти, исходила ли она от народа во время суда над полководцами после Аргинусского сражения, или от тридцати тиранов, приказавших ему арестовать соотечественника. Если судить здраво, Сократ был невиновен. По аттическим законам его признали виновным по предъявленному ему обвинению, и он упорно отказывался просить о смягчении приговора, на что имел законное право. Он умер мучеником за свою веру – веру в то, что в каждой сфере жизни человек должен руководствоваться собственным интеллектом. Его мученичество стало источником вдохновения для величайших философов Античности. В их глазах оно дискредитировало восстановленную афинскую демократию. Однако Сократа погубили скорее общие недостатки людского правосудия, чем какиелибо конкретные политические институты.

4. Война Спарты с Персией

В сентябре 403 г. Спарта внесла изменения в политику Лисандра. Теперь она объявила о поддержке «законов предков», под которыми имела в виду не демократию, а умеренное государственное устройство.

Изменения не носили принципиального характера – Спарта не отзывала своих губернаторов и гарнизоны из всех бывших подчиненных государств Афинской империи. Цель Спарты не изменилась – поддерживать раскол Аттики и держать в подчинении государства Эгейского бассейна. Элевсин и Афины должны были вернуть спартанские займы, а эгейские государства – платить Спарте дань; будучи зависимыми от Спарты, они не допускались к участию в Спартанском союзе, но во всех вопросах внешней политики были привязаны к Спарте. Их положение ничем не отличалось от положения афинских союзников во второй половине V в. Фактически они были подчиненными государствами Спартанской империи.

Члены Спартанского союза теоретически сохраняли суверенитет. Их союз со Спартой являлся добровольным, оборонительным и взаимным. Каждый союзник обладал одним голосом на общесоюзном совещании, которое имело право отвергать предложения спартанского народного собрания и выдвигать собственные предложения. Ранее Спарта тщательно взвешивала свои шаги, даже когда она не только имела большинство голосов в союзном совещании, но и пользовалась поддержкой ведущих членов союза. Однако, заключив в 404 г. мир с Афинами, она пошла против воли Фив, Коринфа и других. Павсаний в 403 г. вторгся в Аттику, также невзирая на оппозицию Фив и Коринфа, отказавшихся присылать войска. В обоих случаях Спарта, вероятно, обладала большинством голосов в союзном совещании в поддержку своей политики, но, поступив так, она оттолкнула от себя сильнейших членов союза. Во время правления Совета тридцати в Афинах Спарта запрещала греческим государствам принимать изгнанников из Афин; возможно, за этот указ высказалось большинство членов Спартанского союза, но Фивы, Коринф и Мегара воспротивились ему и открыто его нарушали. Даже если действия Спарты в данных случаях не нарушали букву устава союза, они, безусловно, противоречили цели союза – защите союзных интересов; ведь Спарта просто-напросто укрепляла свою власть над подчиненными государствами своей зарождающейся империи, а Фивы, Коринф и Мегара не желали поощрять этот процесс.

Когда Спарта хотела получить большинство голосов союзников, не согласовывая свою политику с реальными силами союза, то она, как правило, вымогала их у слабых государств лестью и угрозами. Чем более имперской становилась ее политика, тем охотнее она шла на то, чтобы раскалывать крупные государства на множество мелких, пусть это и ослабляло союз в целом. В начале 400 г., уже усилившись благодаря власти над Афинами и другими покоренными государствами, Спарта решила начать с Элиды. По собственной инициативе Спарта потребовала, чтобы Элида вернула свободу ряду малых государств, которые она низвела до статуса периэков, и выплатила свою долю затрат на ведение Пелопоннесской войны. Когда Элида отказалась, Спарта объявила войну, и Агис выступил в поход на ее земли. Но произошло землетрясение, которое впоследствии стали считать неблагоприятным знамением. Из-за него Агис отступил. Однако Элида привлекла на свою сторону государства, неприязненно относящиеся к Спарте, и в 399 г. Спарта снова объявила войну. На этот раз ей удалось заручиться поддержкой союзного совещания, хотя Беотия и Коринф отказались присылать войска. С армией, набранной в других государствах союза, и с отрядом из Афин Спарта опустошила и разграбила богатые земли Элиды, не став, впрочем, нападать на незащищенный город. Богатая олигархическая партия, на которую рассчитывала Спарта, безуспешно попыталась захватить власть. В начале лета 398 г. демократические вожди Элиды приняли условия Спарты: сдать свой флот, разрушить две крепости, дать свободу примерно восьми малым государствам и возобновить союз со Спартой. Эта война имела много общего с войной Афин против Тасоса в 465–463 гг. Пелопоннесские члены союза были напуганы, а более отдаленные встревожены.

В центральной Греции Беотия последовательно сопротивлялась имперской политике Спарты, а Этолия в 399 г. отправила тысячу отборных гоплитов на помощь Элиде. Спарта здесь рассчитывала на поддержку Афин, Фокиды и на собственную укрепленную базу в трахидской Гераклее. В 399 г. она послала на север войско, которое казнило 500 граждан Гераклеи и изгнало племена, обитавшие у горы Эта. Дальше к северу союзником Спарты была сильная Халкидийская лига. Эти земли лежали на сухопутном пути в Малую Азию, который стал очень важен для Спарты.

Когда в 405/04 г. умер Дарий, трон наследовал Артаксеркс Мнемон, оставив своего брата Кира вице-царем в Малой Азии. Однако Кир имел виды на престол. Желая воспользоваться помощью греков, он не требовал от Спарты выполнения соглашения 412 г., по которому Спарта признавала власть Персии над греческими городами в Малой Азии; весной 401 г., выступив на юг с армией, Кир сообщил спартанскому правительству, что намеревается напасть на Артаксеркса, и потребовал от Спарты содействия. Смысл этого требования был совершенно ясен. Если Спарта собиралась выполнять соглашение 412 г. и уступить греческие города Персии, то ей не стоило поддерживать Кира. Если же она собиралась оборонять Ионию от персов, то ничего не теряла, поддерживая Кира. Эфоры решили поддержать Кира, и летом 401 г. спартанский наварх с эскадрой из 35 кораблей появился у побережья Киликии, дав Киру возможность захватить прибрежные проходы и войти в Сирию. Неофициально Спарта вступила в войну с Персией.

Кир имел под своим началом армию из коренных народов и отряд из 13 тысяч греческих наемников, набранных главным образом на Пелопоннесе; ими командовал спартанец Клеарх. Решающий бой произошел под Кунаксой, где Евфрат подходит близко к Тигру. Греки, не потеряв ни одного человека, разбили левый фланг персидской армии, но Кир погиб, и его армия обратилась в бегство. На этом восстание закончилось; греки оказались одни посреди враждебной империи. В открытом бою они доказали свое превосходство над азиатскими армиями, так как, несмотря на вероломное пленение их командиров, они с боем прошли через Джеезиру, Курдистан и Армению до Эрзурумского плато, где из-за глубокого снега им пришлось повернуть к Черному морю. Обманутые местным проводником, они блуждали по диким горам Армении, отбиваясь от враждебных племен, пока не достигли священной горы над греческим городом Трапезунт. Когда отряд вышел на перевал, Ксенофонт, командовавший арьергардом, услышал впереди громкие крики и поскакал вперед, решив, что снова напал враг, но это его воины кричали: «Таласса, таласса!» – «Море, море!» На этом месте греки воздвигли высокую пирамиду из камней, а неделю спустя отметили свое спасение жертвоприношениями и играми в Трапезунте. Весной 399 г. они перешли на спартанскую службу, так как Спарта официально вела войну с Персией.

Подвиги «десяти тысяч», столь блестяще описанные Ксенофонтом, усилили презрение греков к варварскому оружию и создали ложное впечатление о слабости Персидской империи. Греческие гоплиты, безусловно, не знали поражений в схватке с тяжелой пехотой, и Артаксеркс не забыл атаку греческой бригады под Кунаксой; но сила Персии заключалась в ее коннице, богатстве и флоте. Спарта тоже была обманута. Когда Артаксеркс приказал своему сатрапу Тиссаферну захватить греческие города, Спарта приняла вызов и отправила экспедиционные силы на защиту Ионии. Их командир Фиброн в 400 г. привел в Малую Азию 4 тысячи пехотинцев Спартанского союза, тысячу неодамодейцев из Лаконии и 300 афинских всадников, которых с удовольствием предоставили вожди демократических Афин; к этим силам прибавились новобранцы из греческих городов, а в 399 г. в его распоряжении оказалось 6 тысяч опытных бойцов – остатки «десяти тысяч». На море Спарта имела большой флот, являясь бесспорным хозяином Эгейского моря. В 397 г. она вступила в союз с восставшим против Персии Египтом, который обещал прислать зерно и оснастку для флота. Ничего столь крупномасштабного греки не предпринимали со времен Афинской экспедиции в Египет; и в размахе задуманного крылась его слабость, поскольку Персия не могла рассматривать действия Спарты как очередной пограничный инцидент.

Общей стратегией экспедиции руководили из Спарты эфоры. Они приказали Фиброну и сменившему его Деркиллиду вторгнуться в Карию; в случае успешного вторжения Спарта могла привлечь на свою сторону карийцев и занять те гавани, которыми мог бы воспользоваться персидский флот при наступлении в Эгейском море. Такая стратегия была очевидна для всех, кто изучал кампании ионийцев, Кимона и Кира. Но эфоры, возможно завидуя влиянию Фиброна и Деркиллида, лишили их возможности осуществить ее. Чтобы флот мог транспортировать и снабжать армию при ее наступлении вдоль карийского побережьья, было необходимо единое командование; но эфоры поставили во главе армии и флота не подчиняющихся друг другу командиров. Не имея никакого контроля над флотом, полководцы повели армию на север и разорили сатрапию Фарнабаза. Поскольку они не могли ни вызвать на бой персидскую конницу, ни захватить какой-либо крупный город, так как у них не было осадных орудий, то ничего не приобрели, кроме добычи и враждебности реальных или потенциальных союзников. Деркиллид в 399–398 гг. оказал большую услугу эллинскому делу, покорив вифинийцев и укрепив Херсонесский перешеек, но его операции не могли серьезно повлиять на ход войны.

В 397 г. эфоры приказали Деркиллиду и наварху Фараксу совместно напасть на Карию. Фарнабаз и Тиссаферн, глава южной сатрапии, немедленно объединили свои сухопутные силы, чтобы защитить небольшой персидский флот из 40 кораблей, который стоял в карийском Кавне под командованием афинского эмигранта Конона. Однако Деркиллид и Фаракс так и не провели совместную операцию. Как только Деркиллид вошел в Карию, Тиссаферн и Фарнабаз направились в сторону Ионии, выманив его из Карии. Две армии наконец встретились, но Деркиллид так же боялся персидской конницы, как персы – греческой пехоты. Было заключено перемирие на время переговоров на более высоком уровне. Тем временем Фаракс со 120 кораблями запер Конона в Кавне, но у него было недостаточно войск, чтобы сразиться с персидской армией, поддерживавшей Конона. Фараксу пришлось отступать на Родос.

Приближалась зима 397/96 г. Спарта надеялась заключить с Персией соглашение на условиях, предложенных Деркиллидом и Тиссаферном: Персия признает независимость греческих городов в Азии, а Спарта отзовет из них своих гармостов и гарнизоны. Морская мощь Спарты оставалась в неприкосновенности, а персидский флот был гораздо малочисленнее. Трахидская Гераклея была укреплена, Элида на Пелопоннесе наказана, заговор Кинадона в Лаконии раскрыт. На западе Спарта вступила в союз с Дионисием, могущественным тираном Сиракуз. Ее сила казалась еще внушительнее, чем прежде. Но в реальности спартанские позиции подрывало всеобщее недовольство. Беотия и Коринф не желали подчиняться. В 397 г. были перехвачены и казнены послы из Афин в Персию. Островитяне Эгейского моря и азиатские греки воевали настолько неохотно, что многие из них дезертировали от Деркиллида во время его наступления на Карию. В самой Спарте после смерти Агиса (лето 398 г.) разразился династический кризис. Его сын Леотихид был лишен права на престол по обвинению в том, что в реальности он – незаконный сын Алкивиада, и под пагубным влиянием Лисандра, надеявшегося вернуться к власти, царем был избран хромой Агесилай, брат Агиса.

Зимой 397/96 г. сиракузский мореплаватель, зайдя в финикийский порт, увидел, что там собралось множество военных кораблей и еще больше строится. Он на первом же судне вернулся в Грецию и рассказал в Спарте обо всем, что видел. Спартанцы не сомневались, что Персия собирается направить этот флот в Эгейское море и изгнать их из Азии, так как царь царей прервал переговоры, которые начал Тиссаферн, и назначил греческого капитана Конона адмиралом флота. Поэтому Спарта и ее союз решили удвоить усилия и разгромить Персию в Азии до того, как будет готов ее новый флот. Это решение было принято главным образом под влиянием Лисандра, обладавшего непревзойденным опытом смелых операций в Геллеспонте и Ионии. Он был уверен, что греческий флот докажет свое колоссальное преимущество, тем более что Персия теперь не распоряжалась ресурсами Египта, и греческая армия превзойдет подвиги «десяти тысяч». Если бы Спарта прибегла к стратегии Кимона и направила свои крупные военные и морские силы в Карию и Киликию, она могла бы разгромить персидский флот или запереть его в финикийских водах. Но слабым звеном в расчетах Лисандра была не уязвимость Персии, а солидарность греков: в течение последних семи лет Спарта вела себя так, что ее притязания на роль защитницы свободы азиатских греков хоть и соответствовали истине, но не находили никакого отклика у государств Эгейского бассейна.

Какое значение придавалось экспедиции, видно из того, что командующим сухопутными войсками был назначен один из спартанских царей, Агесилай. Ему был придан штаб из тридцати спартиатов, который возглавлял Лисандр, и материковая армия, состоявшая из 2 тысяч лаконских неодамодейцев и 6 тысяч гоплитов из государств – членов Спартанского союза. В придачу к ним имелись армия Деркиллида из более чем 10 тысяч закаленных пехотинцев и резервы греческих государств Азии, так что спартанская армия по численности пехоты мало уступала тому войску, которое впоследствии повел в Персию Александр Македонский. Однако у Агесилая было очень мало конницы, в то время как превосходство Александру обеспечивала именно конница; но, имея не менее 100 трирем в море и крупные резервы флота в эгейских государствах, Агесилай обладал морским превосходством, которое позволяло ему взять любую прибрежную позицию, высадившись в тылу врага. Например, хотя конница Тиссаферна удерживала долину Меандра между базой Агесилая в Эфесе и Карией, это не помешало Агесилаю морем переправиться в Карию – страну, неудобную для действий конницы.

Весной 396 г., когда экспедиционные силы собирались в Гересте на Эвбее, Агесилай по примеру Агамемнона совершал жертвоприношения в Авлиде. В этот момент появились несколько беотийских всадников и от имени беотархов велели ему убираться. Когда он отплыл, его подношения выбросили в море. Тот факт, что Фивы, Коринф и Афины не прислали Спарте никаких войск, доказывает, что Агесилай отнюдь не пользовался широкой поддержкой греков. В Азии Агесилай заключил перемирие с Тиссаферном, который управлял Карией, снял Лисандра с поста начальника штаба и отправил его на Геллеспонт, где Лисандр доказал свою полезность, переманив на свою сторону знатного перса Спифридата, а затем завоевав большую часть сатрапии Фарнабаза, пока недостаток конницы не вынудил его отступить. Зимой 396/95 г. Агесилай набрал конницу в греческих государствах Азии и настолько вымуштровал свою армию гоплитов, пелтастов, лучников и метателей дротиков, что в начале 395 г. одержал значительную победу над персидской конницей у реки Пактол и захватил в ее лагере добычи на 70 талантов. Эта победа стоила Тиссаферну головы; но занявший его место Тифрауст, еще более способный дипломат, заплатил Агесилаю 30 талантов за то, чтобы он напал не на Карию, а на сатрапию Фарнабаза. Когда Агесилай, направившись на север, подошел к Киме, он получил новые инструкции от спартанского правительства. Ему предписывалось принять наряду с сухопутным морское командование и назначить собственного наварха, чтобы можно было проводить смелые операции предположительно в стратегически важных Карии и Киликии. Агесилай назначил навархом своего родственника Писандра и велел островным и прибрежным государствам прислать дополнительные корабли. Вскоре к тем триремам, которые уже находились в его распоряжении, прибавилось еще 120 новых. В оставшуюся часть кампании и в течение зимы Агесилай совершал непрерывные набеги на сатрапию Фарнабаза и захватил огромную добычу. Но ему не удалось разгромить Фарнабаза, и вдобавок он лишился союзника в лице Спифридата, поссорившись с ним из-за раздела добычи.

Стратегия Агесилая в 396-м и 395 гг. завоевала ему популярность среди бойцов, но в итоге оказалась гибельной: пока он не тревожил Карию и Киликию, персидский флот набирался сил. По-видимому, в 396 г. персидский флот раздирали разногласия между составлявшими его эскадрами – греческой, киликийской, киприотской и финикийской; последняя была особенно уязвлена назначением Конона на должность главнокомандующего. Летом 395 г. Конон добился значительного успеха. Он перенес свою базу на малоазийское побережье к юго-востоку от Родоса и инспирировал восстание демократов на Родосе. Они убили проспартанских олигархов и открыли гавань флоту Конона. Закрепившись там, Конон перехватил конвой с припасами из Египта и привел дополнительные эскадры из Финикии и Киликии. Однако ему было нечем платить своим командам, и в отсутствие Конона, который отправился к Тифраусту, а может быть, и в Вавилон в поисках денег, киприотская эскадра восстала и создала в Кавне параллельное командование. Когда Конон вернулся, в Кавне и на Родосе начались столкновения. К концу 395 г. Конон восстановил свою власть, казнив примерно сотню зачинщиков и выплатив своим людям просроченное жалованье. Весной 394 г., когда Агесилай планировал большой набег на внутренние области, флот Конона был готов возобновить наступление в Эгейском море[58].

Тем временем в Греции антиспартанские вожди Фив Исмений и Андроклид, организовав сильные партии в Фивах и некоторых городах Беотийской лиги, летом 395 г. развязали войну между Фокидой и Локридой, а затем убедили Беотийскую лигу откликнуться на просьбу Локриды о помощи. Когда фокийцы обратились к Спарте, эфоры велели Беотии не вторгаться в Фокиду и передать вопрос в арбитраж Спартанского союза. По наущению Исмения Беотийская лига отказалась подчиняться, вторглась в Фокиду и в конце лета 395 г. опустошила ее. Тогда Спарта и ее союзники объявили войну и начали собирать силы для вторжения в Беотию. Вероятно, именно во время переговоров между Беотийской лигой и Спартой персидский агент, родосец Тимократ, преподнес щедрые дары антиспартанским вождям в Фивах, Коринфе и Аргосе и сообщил антиспартанским лидерам в Афинах (которые не приняли от него деньги), что персидский флот готов начать наступление. Его визит вселил надежду в фиванцев и афинян, и в конце лета или осенью 395 г. Афины заключили «вечный» оборонительный союз с Беотийской лигой и отдельно с Локридой.

Едва были оформлены эти союзы, как Спарта начала наступление. Планировалось одновременное вторжение. Лисандр должен был действовать из Фокиды, а Павсаний – выступить из Пелопоннеса. Однако Лисандр прибыл первым во главе армии, которую собрал в Гераклее и соседних городах Трахиды, а также в Фокиде и Орхомене (Орхомен отложился от Беотийской лиги). Не дожидаясь Павсания, он напал на Галиарт, попал в ловушку между защитниками города и фиванской армией и вместе со многими своими людьми погиб под стенами города. Основная часть его войска заняла сильную позицию и отбила фиванскую атаку. Но ночью многие союзники Спарты дезертировали. Павсаний, придя из Платеи со своей армией, обнаружил, что на помощь беотийцам уже прибыла афинская армия и что враг имеет огромное преимущество в коннице. Он собрал на совещание своих старших офицеров. Те больше стремились к тому, чтобы выручить тела Лисандра и его людей, чем к решающему сражению. Когда беотийцы отказались выдавать мертвых, если Павсаний не пообещает отступить, он дал свое согласие, и спартанская армия отошла.

Вернувшись в Спарту, Павсаний предстал перед судом за ведение кампании. Его приговорили к смерти, но он бежал в Тегею, где жил в изгнании. Он без боя погубил престиж Спарты в центральной Греции, и последствия его оплошности вскоре стали очевидны. За зиму к повстанцам присоединились Коринф (отказавшийся присылать подкрепление Павсанию), Аргос, Акарнания, Левкас, Амбракия, Эвбея и Халкидийская лига. Был разгромлен спартанский гарнизон в фессалийском Фарсале, а трахидская Гераклея выдана предателями беотийцам, которые умертвили пленных спартанцев и отдали город соседним племенам. Затем с их помощью беотийцы вторглись в Фокиду и разбили спартанскую и фокийскую армии. Спарта, ожидая, что силы конфедератов войдут на Пелопоннес, в начале 394 г. решила отозвать Агесилая и основную часть его армии. Таким образом, война за свободу греческих государств в Азии была забыта. Основными причинами ее неудачного исхода были отсутствие единого командования на суше и на море, некомпетентность Фиброна, Деркиллида и Агесилая, политическая агрессивность Спарты, щедрая раздача Персией золота и готовность Фив, Коринфа, Афин и Аргоса пойти на соглашение с Персией.

Те, кто осуждал проперсидский коллаборационизм, в данном случае имели полное право осудить Фивы, Коринф, Афины и Аргос. Конечно, Спарта и Афины с равной готовностью пошли бы на сговор с Персией, схватившись не на жизнь, а на смерть в Пелопоннесской войне, но в 395 г. Спарта воевала за независимость Ионии, когда государства-коллаборационисты нанесли ей удар в спину. Они покрыли себя бесчестьем, не последовав примеру Спарты, которая около 459 г. отвергла предложения Мегабаза.

5. Коринфская война и «царский мир»

В начале лета 394 г. конфедераты начали Коринфскую войну. Они получили уникальную возможность нанести удар по Спарте, пока армия Агесилая еще не вернулась из Азии. Но, собравшись в Коринфе, они потеряли драгоценное время, ведя споры по несущественным мелочам. Тем временем спартанцы уже выступили. Они вызвали подкрепления из Мантинеи и Тегеи и скапливали свои силы в Сикионе, пока конфедераты все еще мешкали в Коринфии, дискутируя по поводу старшинства командования и планов битвы. Спартанские силы насчитывали около 20 тысяч гоплитов, набранных со всего Пелопоннеса, за исключением Флия, который попросил о перемирии на время праздника;

6 тысяч из них были спартанцами под командованием Аристодема, который осуществлял верховное командование всей армией. Кроме того, у него было 600 спартанских всадников, 300 критских лучниковнаемников и многочисленная легкая пехота. Конфедераты набрали около 24 тысяч гоплитов (Аргос выставил 7 тысяч, Афины – 6, Беотия – 5, Коринф – 3 и Эвбея – 3 тысячи); у них было около 1500 человек конницы и больше легких пехотинцев, чем у противников. В предварительных столкновениях спартанцы оттеснили конфедератов на оборонительную позицию у реки Немея, где местность была неудобной для действий конницы, а сами удерживали равнину, на которой произошло решающее сражение между гоплитами. Конфедераты не имели одного главнокомандующего: командование и почетную позицию на правом фланге ежедневно получал очередной союзник. В июне или в июле, когда беотийцы занимали правый фланг, а афиняне на левом фланге стояли лицом к лицу с ужасными спартанцами, беотийцы отдали приказ к атаке.

Любой гоплитский строй, наступая, смещался вправо, так как каждый боец своим правым боком, не прикрытым щитом, старался держаться как можно ближе к соседу. В данном случае эта тенденция усугубилась действиями беотийцев. Построив своих людей необычайно глубоким строем – более шестнадцати человек, – они уклонялись вправо и тянули за собой весь строй. Афиняне на левом фланге, опасаясь разрыва в строю, были вынуждены следовать за общим движением. Спартанцы, быстро увидев свой шанс, отклонились вправо, так что их войско на крайнем правом фланге обхватило афинян и немедленно развернулось, чтобы ударить им по флангу и в тыл. Остальная часть спартанского строя, за исключением бригады из ахейской Пеллены, не выдержала натиска врага, обладавшего численным превосходством, и бежала, преследуемая по пятам противником. Однако сами спартанцы, нанеся большой урон шести афинским полкам, окруженным ими, развернулись, сохраняя строй, и по очереди атаковали с фланга все отряды конфедератов, возвращавшихся из погони, – сперва аргивян, потом коринфян и, наконец, беотийцев. В начальной фазе битвы союзники Спарты потеряли около тысячи человек, в то время как потери конфедератов в итоге составили почти 3 тысячи. Сами спартанцы утверждали, что они потеряли всего восьмерых. Итог битвы снова доказал колоссальное превосходство спартанских гоплитов во главе со способным командующим.

Конфедераты перешли к обороне (они прочно удерживали Коринфию) и приготовились атаковать Агесилая на марше через центральную Грецию. Оставив 4 тысячи человек для защиты греческих государств в Азии, Агесилай тем временем пересек Геллеспонт и устроил смотр своим войскам, прежде чем вести их через Фракию и Македонию. В Амфиполе он узнал о победе Спарты под Немеей; в Фессалии разбил конницу фессалийцев – союзников беотийцев. В Трахиде и Фокиде Агесилай получил подкрепления от своих союзников и усилил своих неодамодейцев половиной спартанской бригады, составлявшей гарнизон в Орхомене, и полной спартанской бригадой, присланной морем из Сикиона.

14 августа 394 г., когда Агесилай готовился к вторжению в Беотию, произошло частичное солнечное затмение. В этот день Агесилай получил известие, что флот Писандра разбит в Книде, а Писандр погиб. Агесилай сообщил своему войску, что флот Писандра одержал великую победу, и повел своих людей в Беотию. Там, на равнине у Коронеи, они оттеснили и разгромили силы Беотии, Аргоса, Афин, Коринфа, Эвбеи, Локриды и Эниании. Отличились лишь фиванцы. В начальной фазе боя они разбили орхоменцев и оттеснили их к лагерю. Когда фиванцы возвращались, Агесилай не стал, подобно Аристодему в битве при Немее, ждать момента, чтобы атаковать их фланг, а сомкнул свои ряды и встретил их лицом к лицу. Сцепившись друг с другом щитами, гоплиты «напирали, бились, убивали и умирали сами». Благодаря своей массе, отличному владению копьем и стойкости глубокий строй фиванцев не только устоял, но и прорвался через спартанские ряды и присоединился к конфедератам, занявшим оборонительную позицию на горе Геликон. Не считая этого важного эпизода, битва при Коронее снова доказала превосходство спартанского оружия. Прошло еще двадцать три года, прежде чем кто-либо снова осмелился встретиться с регулярной спартанской армией в решающем сражении.

В последовавшей длительной войне Агесилай проявил себя выдающимся полководцем. Он пользовался огромной популярностью как среди граждан Спарты, так и среди наемников. Под Коронеей он вел свои войска в бой и был ранен. Он превосходно владел искусством отвлекающих маневров, засад и стремительных рейдов, а из последней кампании в Азии вернулся с добычей на тысячу талантов. Поскольку второй царь – Эгесиполис, сын Павсания, – был молод и не столь популярен, Агесилай командовал спартанскими армиями много лет и приобрел такой опыт и престиж, какой редко выпадал на долю ежегодно назначавшихся полководцев в других государствах. Приведя свою армию из центральной Греции на родину, он взял на себя задачу прорваться через Истм. У греков искусство обороны намного превосходило искусство нападения. Массивные стены Коринфа и Акрокоринфа были неприступными. Две параллельные стены, идущие из Коринфа к Лехею в Коринфском заливе, перекрывали путь к Истму, но некие коринфяне – сторонники олигархии, по-видимому, в 392 г. открыли в них проход, в который вошли спартанцы. Они отразили контратаку, пробили в стенах бреши и поставили гарнизоны в Сиде и Кроммионе в северной Коринфии. Стены были снова заняты и восстановлены афинской армией, но Агесилай в 391 г. вновь прорвался сквозь них, покорил в 390 г. северо-западную Коринфию, захватив значительную добычу и поставив гарнизон в Энах. Однако Коринф и Аргос по-прежнему угрожали его линиям коммуникаций, а в самый момент его успеха в северо-западной Коринфии спартанская бригада (mora) была почти полностью уничтожена под Лехеем. Тогда Агесилай отступил. Его гарнизоны в Энах, Сиде и Кроммионе вскоре пали, и, хотя Лехей держался, Агесилай отказался от попытки прорваться через Истм. В 389 г. он пересек залив и разграбил Акарнанию, которая в 388 г., не желая нового вторжения, заключила мир и союз со Спартой. На этом сухопутная война зашла в тупик.

В этих операциях Спарта широко использовала наемников, отчасти потому, что желала сберечь жизни своих граждан, но главным образом потому, что наемники приносили больше пользы. Тяжеловооруженный гоплит в открытом бою был медленным и неуклюжим. Пелтаст-наемник с легким щитом, дротиком и кинжалом превосходил гоплита проворством. Его вооружение было усовершенствовано в IV в. афинским командиром наемников Ификратом, который удлинил дротик и переделал кинжал в короткий меч, пригодный для рукопашной схватки. В прошлом гоплиты, не имея поддержки легкой пехоты, несли от пелтастов и застрельщиков огромные потери, что мы видим на примере Этолии, Сфактерии и Аттики. Теперь же отряд пелтастов Ификрата доказал свое значение в бою под Лехеем. Бригада спартанских гоплитов возвращалась в Лехей во главе кавалерийского отряда, когда на них со всех сторон набросились пелтасты, нанося удары по флангам, отступая перед атаками и дротиками поражая гоплитов, которые потеряли погибшими 250 человек. В Акарнании отряд во главе с Агесилаем также жестоко пострадал от акарнян, вооруженных как пелтасты. Впоследствии Спарта использовала своих граждан-гоплитов главным образом в решающих кампаниях. Они проявили себя с наилучшей стороны, опустошив Арголиду под командованием Агесилая в 391 г. и под командованием Агесиполиса в 388 г.

Со стороны конфедератов основную тяжесть боев и потерь несли Коринф и Аргос. Беотийцы после битв при Немее и Коронее почти не участвовали в сражениях. Афиняне, чьи гоплиты понесли столь тяжелые потери в битве при Немее, выставляли только наемников-пелтастов под командованием Ификрата. Кроме победы над спартанской бригадой, эти пелтасты совершали набеги на Аркадию и успешно нападали на Сикион и Флий; но после 390 г. (когда Афины восстановили свои Длинные стены) они были отозваны для службы за морем. Напряжение войны вскоре раскололо Коринф на две партии. В 392 г., подстрекаемые Аргосом, Афинами и Беотией, демократы во время священного праздника напали на своих противников и убили 120 человек у алтарей и в храмах. Это святотатство вызвало всеобщее негодование, которое спасло уцелевших сторонников олигархии от аналогичной расправы. Затем демократические вожди Коринфа объединили свое государство с Аргосом, вероятно, по принципу изополитии, состоявшему в том, что граждане Коринфа получили гражданство Аргоса и наоборот, но Аргос вследствие своих размеров стал лидером союза. Тогда олигархические вожди Коринфа сдали Длинные стены Спарте, бежали из Коринфа и вместе со спартанцами составили гарнизон Лехея. Вероятно, в 389 г. Аргос предпринял дальнейшие шаги по аннексии Коринфа, который прекратил существование как независимое государство. Сам Аргос также нес тяжелые потери. Он потерпел несколько поражений в боях, и его земли были опустошены. Но его демократическое правительство держалось стойко, а вековечное соперничество со Спартой способствовало единству государства. Беотийская лига, защищенная с суши Аргосом и Коринфом, а с моря – Афинами, могла беспрепятственно усилить свои позиции в центральной Греции. Не сумев вернуть Орхомен в лигу, беотийцы в 487 г. были менее склонны к миру, чем прочие конфедераты.

В морской войне решающее значение играли персидские деньги. Щедрое финансирование позволило Конону собрать большую эскадру, в которой служили греки-эмигранты и греческие моряки-наемники. В решающей битве под Книдом в августе 394 г. эта греческая эскадра повела персидский флот в бой и разгромила спартанский флот. Когда Писандр погиб, сражаясь на своем флагмане, корабли его союзников бежали в Книд. Из 85 трирем флота были захвачены или утоплены 50. Персия снова, как заметил Калликратид во время Декелейской войны, помогала грекам уничтожать друг друга. Персидский флот впервые после битвы при Микале смог без опаски войти в Эгейское море. Фарнабаз и Конон обошли островные и приморские государства в восточной части Эгейского моря, изгоняя спартанских гармостов и гарнизоны, но по совету Конона обещая уважать автономию греческих полисов. Подобными средствами политической пропаганды и щедрым использованием золота Персия надеялась контролировать греческие государства и предотвратить возвышение какой-либо державы, которая могла бы объединить Грецию и напасть на Персию. Персия вполне удовлетворялась этой негативной целью, не намереваясь покорять неуправляемые государства самой Греции.

Возвращаясь в Грецию, Агесилай отправил Деркиллида из Амфиполя на Геллеспонт защищать интересы Спарты. Деркиллид сосредоточил все спартанские и союзные войска в Сесте и Абиде, которые господствовали над кратчайшими переправами через Геллеспонт, благодаря обороне пролива обеспечил себе поддержку горожан и выдержал атаку, предпринятую Кононом с 40 кораблями и армией Фарнабаза, которая проделала сухопутный марш из Эфеса и вторглась на территорию Абида. Поскольку целью Фарнабаза было не переправить армию вторжения через пролив, а нанести максимальный урон спартанским силам, весной 393 г. он переключился на действия в западной части Эгейского моря. Собрав значительный флот с греческими моряками-наемниками, он вместе с Кононом прошел через Киклады к Милосу и занял его как передовую базу. Опустошив побережье Лаконии и Мессении, Фарнабаз захватил Киферу, оставил на острове афинского губернатора и отплыл к Истму, где призвал конфедератов проявить свою верность царю царей и вручил их вождям солидную взятку. С разрешения Фарнабаза, который вернулся домой, Конон под персидским флагом вошел в Пирей. Щедро расходуя персидское золото и используя команды своих 80 трирем как рабочую силу, он приступил к восстановлению укреплений Пирея и Длинных стен (рис. 27). Эти великие предприятия, начавшиеся в 394 г. еще до битвы при Книде, были завершены около 391 г. с помощью Беотии и других союзников.

К 392 г. начал сказываться эффект персидских субсидий. Фивы выпустили монету из электрона с младенцем-Гераклом, душащим змею, и беотийским щитом на обороте – символами войны за освобождение и принципов федерализма. Их позаимствовали Родос, Книд, Ясус, Самос, Эфес и Византий, которые образовали коалицию и выпускали единую монету, а позже – Лампсак, Кизик, Закинф и Кротон (фото Х11д). Беотийская лига под руководством Фив добилась высокого престижа, а принцип федерализма, вероятно, вдохновил ряд эгейских государств на сопротивление Афинам, возобновившим имперскую политику. Коринф благодаря персидскому золоту смог построить флот и оспаривать у Спарты контроль над Коринфским заливом. Но у Спарты тоже имелись финансовые ресурсы, основу которых составляла дань и добыча Агесилая. Спарта содержала флот в западных водах и захватила Рион в самом узком месте залива. Способный спартанский флотоводец Телевтий, брат Агесилая, изгнал коринфян из залива, вероятно, в начале 391 г., и его успехи позволили Агесилаю перейти в наступление в Коринфии и Акарнании. Однако больше всего от персидской помощи выиграли Афины. Конон, призывая афинских моряков на службу под персидским флагом, по сути, восстанавливал афинский флот и содействовал интересам Афин в Эгейском море. Афины попытались упрочить свои заморские позиции дипломатией. В 393 г. они воздали почести Дионисию, тирану Сиракуз, Эвагору, царю кипрского Саламина, и острову Карпатос в юго-восточной части Эгейского моря, а также заключили равноправный союз с Эретрией в 394/93 г. В 392 г. на Лемнос, Имброс и Скирос вернулись афинские клерухи и, по-видимому, было восстановлено влияние Афин на Делосе.

В конце 392 г. Спарта отправила посла Анталкида на переговоры с Тирибазом, сменившим Тифрауста, о мире с Персией. Предложенные Анталкидом условия включали уступку греческих государств в Азии царю царей и гарантию автономии для всех прочих греческих государств. Афины тоже отправили послов, и по их просьбе это же сделали Беотия, Коринф и Аргос. Тирибаз собрал совещание разъяренных делегатов; все, кроме спартанцев, воспротивились принципу автономии, означавшему, что Афины лишатся трех своих клерухий, Фивы должны будут распустить Беотийскую лигу, а Аргос потеряет власть над Коринфом. Тирибаз благоволил к Спарте и снабжал Анталкида деньгами, благодаря чему Спарта на море могла противостоять Афинам, но его политику не одобрял царь царей, который отправил проафински настроенного вице-царя Струфаса наблюдать за военными действиями на море. Однако Конона, арестованного Тирибазом, царь царей бросил в тюрьму, и он впоследствии умер на Кипре. Персия была сыта по горло его двойной игрой и с тревогой взирала на его возвышение вслед за Алкивиадом и Лисандром за счет благодеяний и денег царя царей. Статуи Конона были поставлены, например, в Эритрах, Самосе, Эфесе и Афинах, и он помогал заменять в освобожденных государствах правящие олигархии демократиями.

Не сумев добиться поддержки Персии, Спарта зимой 392/91 г. попыталась договориться о всеобщем мире без ее участия. Она предложила, чтобы все государства стали автономными, но с оговоркой, что Афины сохранят за собой Лемнос, Имброс и Скирос, Беотийская лига будет признана, а Орхомен останется независимым. Это была хитрая попытка расколоть союз врагов Спарты; если бы Фивы и Афины согласились на такие условия, то Аргосу пришлось бы либо расстаться с Коринфом, либо воевать в одиночку. Однако Афины отказались вести переговоры на таких условиях теперь, когда у них появилась надежда восстановить свое господство на морях.

После восстановления демократии в 403 г. умеренные лидеры обладали большим влиянием в народном собрании. Например, Анит и другие около 397 г. успешно противодействовали несвоевременному жееланию демократических вождей впутать Афины в войну со Спартой. Смелую политику союза с Беотийской лигой в 395 г. проводил Фрасибул Стирийский, друг Фив и вождь демократов в 403 г., и он же, вероятно, по крайней мере до конца 392 г., пользовался поддержкой всех партий в войне за освобождение от Спарты. В Эгейском море политика Афин носила умеренный характер: союз с Эретрией был равноправным, а на Лемнос, Имброс и Скирос ни у одного государства не было больше прав, чем у Афин. Когда Спарта в 392/91 г. предложила мир, классы собственников в целом поддержали умеренных вождей в их стремлении принять спартанские условия. Но бедные граждане, составлявшие большинство в государстве, поддерживали политику демократических вождей Фрасибула, Кефала и Эпикрата, желавших вернуть Херсонес, клерухии и заморские владения, потерянные в Пелопоннесской войне. Ситуация в Эгейском море в тот момент была многообещающая. Ни Спарта, ни Персия не имели в этом море флота. Персия проявляла к Афинам дружелюбие, и Эвагор, Струфас и Фарнабаз желали помогать им. Демократии, пришедшие к власти на Родосе, Самосе, в Эфесе, Митилене и других государствах, были настроены проафински. Афины, пообещав этим государствам защиту с моря, вероятно, заручились бы их активным содействием. Но для строительства флота Афинам требовался по крайней мере год, и прежде всего деньги, которые попытались собрать, установив для состоятельного класса налог на капитал.

Спарта, понимая, какая опасность ей грозит, постаралась в 391 г. не терять времени даром. Пока Деркиллид держался на Геллеспонте, она возобновила стратегию ударов по Персии в Ионии, тем самым обеспечив себе поддержку многих греческих государств на востоке. Спартанские военачальники Фиброн и Дифридас восстановили оперативную базу в Эфесе, а свои финансовые потребности удовлетворяли посредством набегов на внутренние области; спартанский флотоводец Телевтий покорил Самос, изолировал демократов на Родосе и захватил 10 афинских кораблей, направлявшихся к Эвагору на Кипр.

Весной 390 г. Афины начали наступление на море, выставив 40 кораблей под командованием Фрасибула. Он добился крупных успехов в северной части Эгейского моря, где практически не встретил сопротивления. Поскольку Эвбея, Беотия и Фессалия были настроены дружеественно, его линиям коммуникаций ничто не угрожало, и он заключил союзы с Тасосом, двумя царями во Фракии (Амадоком и Севтом) и Самофракией, что вместе с клерухиями на Лемносе, Имбросе и Скиросе позволяло ему контролировать северо-восточный путь к Геллеспонту. Не связываясь с Деркиллидом в Абиде, Фрасибул вошел в Византий, который ему сдала демократическая партия, и установил дружественные отношения с Халкедоном. После этого он стал хозяином Босфора и Пропонтиды, так как фракийские цари на европейском побережье и Фарнабаз на азиатской стороне были его союзниками. Но он не сумел изгнать Деркиллида с его баз в Геллеспонте, Сесте и Абиде.

Однако Афины не могли и не хотели финансировать флот Фрасибула из собственных ресурсов. Поэтому он установил 10-процентный налог на все грузы из Черного моря и существовавший в последние годы Афинской империи 5-процентный налог на экспорт и импорт. Тем временем в Афинах доходы государства стали использоваться для выплаты государственного жалованья. В некоторых союзных государствах Фрасибул разместил гарнизоны и в целом поддерживал демократические правительства. Эти шаги послужили для Персии и эгейских государств ясным признаком, что Афины намереваются создать вторую Афинскую империю. В конце 390-го или в начале 389 г. Фрасибул направился на юг от Геллеспонта. На Лесбосе, где все города, кроме Митилены, удерживались Спартой, он захватил ряд городов, а с остальных собрал достаточно дани, чтобы заплатить своим войскам. Получив подкрепления из Митилены и с Хиоса, он стал собирать деньги угрозами и набегами, доходя до Аспендоса на реке Эвримедон. Однако там его убили, когда он наказывал грабителей (389). Афины добились в эти годы крупнейших успехов благодаря его энергии, но его методы оттолкнули многих потенциальных союзников, а неудача в борьбе с Деркиллидом была серьезной промашкой в стратегии.

В течение 389-го и 388 гг. небольшие афинский и спартанский флоты вели нерешительные сражения в Геллеспонте, у Родоса и в Сароническом заливе, где спартанцы, базируясь на Эгине, нанесли большой ущерб афинскому судоходству. Обе стороны использовали наемников как морских пехотинцев и, отчаянно нуждаясь в деньгах, добывали их поборами и набегами. Афиняне не сумели восстановить свое былое превосходство на морях и распыляли свои ресурсы, послав корабли в акарнанские Эниады. Спартанцы действовали более смело: например, Горгопас и Телевтий совершили удачные ночной и дневной набеги на Пирей.

Поскольку война на море и на суше зашла в тупик, Спарта еще раз попыталась склонить Персию на свою сторону. Зимой 388/87 г. она отправила на переговоры своего наварха Анталкида. Артаксеркс имел все основания пересмотреть свою политику. В 391 г. Эвагор, покорив почти весь Кипр, восстал и в союзе с Египтом установил блокаду азиатского побережья. В том же году Афины, которых поддерживала Персия, отправили эскадру из 10 кораблей на помощь Эвагору, а Спарта, которой Персия противостояла, перехватила их. В 388 г. Афины разрешили Эвагору нанять на службу командира афинских наемников Хабрия и некоторое число пелтастов, а кроме того, передали под его начало отряд афинских гоплитов и несколько трирем, которые весьма отличились в войне с Персией. Артаксеркс явно поддерживал не ту сторону. Договорившись о мире в Греции, он мог бы положить конец афинской интервенции на Кипре и нападениям Спарты на Азию, получить доступ на рынок греческих наемных солдат и моряков и сосредоточить силы для борьбы с Эвагором.

Весной 387 г. Анталкид доложил, что добился союза с Персией, который будет оставаться в силе, пока Афины и их союзники не согласятся принять условия Артаксеркса и заключить мир. Получив поддержку и субсидии от Тирибаза, Анталкид прошел по суше к Абиду, перехитрил афинских командиров на Геллеспонте и собрал флот из 80 кораблей, 20 из которых прислали из Сицилии и Италии Дионисий и прочие правители; команды для них набрали благодаря содействию персидских сатрапов. Теперь Анталкид контролировал Геллеспонт, подобно Лисандру в 405 г., а второй спартанский флот с Эгины блокировал Афины. Осенью 387 г. Тирибаз вызвал послов из греческих государств и огласил им условия, предложенные Артаксерксом для урегулирования конфликта в Греции: все государства Азии, включая два острова – Клазомены и Кипр, – должны стать подданными Персии, а все государства Греции, и большие и маленькие, должны получить автономию, за исключением Лемноса, Имброса и Скироса, остающихся во владении Афин. Затем Тирибаз зачитал ультиматум Артаксеркса, гласивший, что Персия при помощи любых государств, согласных на эти условия, будет воевать с любым несогласным государством «на суше и на море, кораблями и деньгами».

Послы вернулись в Грецию и сообщили об этих условиях в своих государствах. Условия приняли все, за исключением Фив, которые предложили подписать договор от имени Беотийской лиги. Агесилай отказался удовлетворить их просьбу. Весной 386 г. он объявил набор войск Спартанского союза. Тогда Фивы уступили. После этого все государства Греции, включая Коринф и все беотийские государства по отдельности, поклялись соблюдать «Царский мир». В Коринф вернулись из ссылки олигархи, и он снова вошел в Спартанский союз. Так закончилась третья великая война. В то время как Афины дважды постигла неудача, Спарта преуспела. Ее власть распространилась над государствами полуостровной Греции и островов, истощенными войной, тянувшейся несколько поколений, и раздираемыми внутренними разногласиями. Своим успехом Спарта была обязана не превосходству в силе, а персидской помощи. Истинным победителем в войне был царь царей.

Глава 2

Самодержавная политика Дионисия и Спарты (386–368)

1. Расцвет Спартанской империи

Когда греческие государства заключили мир, многие наемные солдаты и моряки поступили на службу к Артаксерксу и Эвагору. Персия была уже практически вытеснена из вод Юго-Восточного Средиземноморья. В греческих государствах Кипра Эвагор набрал экипажи для 70 трирем, а его армия состояла из 6 тысяч граждан и множества наемников; из Тира и других финикийских городов он получил 20 трирем, из Египта – деньги, зерно и войска, а недовольные правители Персидской империи, такие, как Гекатомн, правитель Карии, также посылали ему солдат. Персидские командиры Оронт и Тирибаз избрали своей базой Ионию. Там они собрали армию и флот (экипаж которого, вероятно, в большой степени состоял из греческих моряков), перебрались в Киликию, а оттуда на Кипр. В течение двух лет войны Эвагор увеличил свой флот примерно до 200 кораблей, в том числе 50 египетских. Он почти одолел силы вторжения, перерезав им линию снабжения, но в великой морской битве около Китиона Эвагор потерпел поражение от персидского флотоводца Глоса, а его столица Саламин была осаждена. Во время осады Эвагор получил новую помощь из Египта и отправил послов в Спарту, пытаясь заключить союз против Персии. Вскоре после этого, вероятно в 382 г., он заключил соглашение с Оронтом, персидским главнокомандующим. Но тогда персидский адмирал Глос пошел против своего начальника. Имея в своем распоряжении большой флот и персидскую казну, он заключил союз с Египтом и Спартой и недолгое время был хозяином морей, пока его не убили. Принявший после него командование Тахос основал город на побережье между Кимой и Клазоменами, но его преждевременная смерть положила конец этому начинанию. Сменившие Глоса и Тахоса командиры были из Ионии, Писидии, Карии и других приморских областей, где в неспокойные времена часто орудовали наемники и пираты. Сила Персии на море и в Греции имела одну общую черту: она основывалась на готовности греческих солдат, моряков и политиков получать от Персии жалованье и сражаться друг с другом.

Во время Коринфской войны на сговор с Персией пошли все ведущие государства материковой Греции. С помощью Персии конфедераты вынудили Спарту прекратить освободительную войну в Ионии, а Спарта с помощью Персии заставила конфедератов покориться своей воле, пожертвовав ионийцами, которых она больше не могла защищать. Такие политические теоретики, как Исократ, и простые люди были недовольны разобщенностью Греции и предательством ведущих государств, особенно Спарты, из-за чего греки сражались с греками, а Персия стала арбитром в греческих делах. Практичные политики, имеющие дело с повседневными потребностями и амбициями своих государств, не видели в сотрудничестве с Персией опасности: деньги царя царей, считали они, точно такие же, как у всех, только их намного больше, а их курс устойчивее. Две эти точки зрения отражены в одном из анекдотов Плутарха. Когда некий грек заметил по поводу Анталкидова мира: «Горе Греции, раз спартанцы подружились с персами», Агесилай ответил: «Это скорее мидяне подружились с лаконийцами». Тот факт, что Спарта претендовала на роль защитника автономии и вождя греческих государств, одновременно уступив Ионию Персии, разумеется, был одной из причин ее непопулярности. Но главной причиной был агрессивный империализм, который она проявляла к греческим государствам в целом.

«Царский мир» дал Спарте возможность изменить свою политику. Агесиполис советовал придерживаться умеренной и справедливой трактовки условий мира, что позволяло надеяться на долговечный мир и восстановить престиж Спарты. Однако Агесилай намеревался установить господство над Грецией. Он проводил откровенно империалистическую политику, вдохновляясь ненавистью к Фивам и недоверием к демократии. Амбициозный, как Клеомен, и безжалостный, как Лисандр, он еще больше усилил свое влияние среди спартанского народа. За десять лет войны он проявил себя ревностным патриотом, отважным солдатом и популярным командиром. Теперь же его воинственность и резкость отвечали милитаристской струнке в спартанской душе, и он вел за собой народ в русле политики, которой тщетно сопротивлялись Агесиполис и его юный наследник Клеомброт.

Для установления господства над Грецией Спарта полагалась на военную силу и политическое вмешательство. Когда ее военные обязательства расширились, вероятно в 382 г., она приготовилась использовать свое военное оружие для репрессивных целей. Она убедила союзное совещание вместо солдат выдавать деньги (из расчета одна эгинская драхма в день за всадника и полдрахмы за гоплита); если же кто-то из союзников предпочтет выставлять людей, то штрафовать его за все случаи дезертирства. На эти деньги Спарта брала на службу наемников, которые находились под ее непосредственным контролем и не имели никаких политических принципов. Возможностей для политического вмешательства представлялось много. Во имя «Царского мира» Спарта вернула изгнанных олигархов в Коринф и другие государства, где те немедленно захватили власть и избавились от своих противников. После этого от имени своих государств олигархи голосовали на союзном совещании в полном соответствии с волей Спарты. Подобные методы, однако, были не всегда применимы. Некоторые государства отказывались подчиняться, и Спарта решила наказать их одно за другим, пока они не успели объединиться против нее.

Мантинея и Флий на Пелопоннесе упорно придерживались демократии. В 385 г. Спарта потребовала от Мантинеи снести стены под предлогом, что та не проявляла рвения в Коринфской войне. Мантинея отказалась повиноваться. Но ее призывы о помощи к демократическим Афинам и Аргосу остались без ответа. После долгой осады, которая закончилась в 384 г., когда спартанцы отвели реку и ее воды смыли часть стен из необожженного кирпича, Мантинея приняла условия, предложенные Спартой: уничтожение всех укреплений, разделение Мантинеи на пять автономных деревень-общин, из которых она образовалась, и участие этих деревень в качестве отдельных государств в Спартанском союзе. Благодаря заступничеству изгнанного спартанского царя Павсания, чей сын Агесиполис осуществлял командование, демократическим вождям было позволено уехать. Затем в деревнях власть перешла к олигархическим правительствам. От Флия Спарта потребовала вернуть изгнанных олигархов. Это требование было выполнено, олигархи получили назад свою собственность, а все спорные вопросы переданы в арбитраж Но в 381 г. олигархи прибыли в Спарту, и некоторые их сторонники стали жаловаться на дурное обращение. Агесилай, имевший среди них друзей, отверг все предложения демократов Флия и потребовал сдачи акрополя. Получив отказ, он осадил город, вооружив олигархов и их сторонников против сограждан.

Голод вынудил защитников в 379 г. сдаться, Агесилай потребовал неограниченных полномочий, чтобы урегулировать конфликт. Он разместил в городе на шесть месяцев гарнизон, назначил 50 олигархов и их сторонников судьями и дал им полномочия судить и казнить любых граждан Флия. В полураздавленном государстве власть перешла к крайней олигархии.

В центральной Греции самыми опасными соперниками Спарты были Фивы и Афины. В Фивах демократические вожди Исмений и Андроклид все еще держались против вернувшихся олигархов, которых возглавляли Архий и Леонтиад. В Афинах свое влияние восстановила умеренная партия. Оба государства старались не давать Спарте предлога для вмешательства. Но Спарта стремилась ослабить государства, которые поддерживали Фивы и Афины в Коринфской войне, и в 382 г. ей предоставилась возможность напасть на одно из них – Халкидийскую лигу. Лига, основанная в начале Пелопоннесской войны и закаленная в борьбе с Афинами и Македонией, в начале IV в. расширилась и по инициативе Олинфа приняла прогрессивное государственное устройство. Олинф, как и Мантинея, представлял собой симполитию, то есть группу первоначально независимых поселений, которые образовали единое государство с общим гражданством. Кроме того, Олинф являлся административным центром более крупной симполитии, образованной большинством государств Халкидики, имевшей общее гражданство и известной как государство халкидян (to koinon ton Khalkideon). Она имела федеральное суверенное правительство и выпускала федеральную монету, хотя входившие в нее государства сохраняли свое гражданство и автономию во внутренних делах. В 382 г. Олинф и, возможно, другие члены симполитии были демократическими. Они предложили укрепить симполитию, даровав друг другу хотя бы некоторые элементы изополитии – право заключать взаимные браки без потери гражданства и право иметь собственность в другом государстве. Если бы это предложение было принято, Халкидийская лига продвинулась бы к образованию полностью федеративного государства дальше, чем лиги центральной Греции, в частности Беотийская, которая, возможно, послужила вдохновляющим примером при образовании Халкидийской лиги.

Во внешней политике Халкидийская лига заключила оборонительный союз с Аминтом, царем Македонии. Когда царство Аминта захватили иллирийцы, он передал некоторые свои города лиге. Они и ряд других, включая Пеллу, стали членами лиги, которая затем отказалась возвращать их Аминту. Тогда он обратился к Спарте за помощью. В тот самый момент лига пыталась заставить присоединиться к себе два греческих города, Аканф и Аполлонию. Они также воззвали к Спарте. Лига поддерживала дружественные отношения с Фивами и Афинами и обладала большим количеством корабельного леса, имевшего огромное значение для Афин. Когда послы Аканфа и Аполлонии прибыли в Спарту и сообщили, что Халкидийская лига надеется заключить союз с Фивами и Афинами, эфоры забеспокоились. Они разрешили послам выступить перед спартанским народным собранием и совещанием союзников Спарты, и оба этих органа проголосовали за войну с Олинфом, самым влиятельным государством лиги. Когда был объявлен набор войск, Фивы запретили своим гражданам участвовать в войне против Олинфа. Первые экспедиционные силы, насчитывавшие 10 тысяч человек, потерпели жестокое поражение от конницы, гоплитов и пелтастов Олинфа. Второй, более крупный отряд был послан в 381 г. под командованием Агесиполиса, которого сопровождал штаб из 30 спартиатов. С помощью фессалийской и македонской конниц Агесиполис изолировал и осадил Олинф. Во время осады Агесиполис умер от лихорадки, но потом Олинф из-за голода сдался. В 379 г. лига была распущена. Отдельные государства заключили со Спартой договоры, по которым обязывались, как Афины в 404 г., участвовать в любой войне, какую будет вести Спарта.

В 382 г., когда главная часть первых экспедиционных сил встала лагерем у Фив по пути на север, их командующий Фебид встретился с Леонтиадом, вождем олигархической партии, который обещал сдать спартанцам акрополь. Фебид согласился, поставил в Кадмее гарнизон и арестовал Исмения. Проспартанские олигархи захватили в Фивах власть. Триста сторонников Исмения бежали в Афины. Эфоры и народное собрание Спарты не одобрили иницитативу Фебида, но Агесилай оправдывал нападение Фебида на союзное государство в мирное время целесообразностью этой акции. Фебид был оштрафован спартанским судом, но не уволен. Исмений предстал перед судом Спартанского союза, был обвинен в сотрудничестве с персами и приговорен к смерти.

В 379 г. Спартанская империя выглядела еще сильнее, чем в 395 г., перед началом Коринфской войны. Союзное совещание, полностью покорное воле Спарты, созывалось редко. Большинство государств управлялись проспартанскими олигархиями. Элида, Мантинея и Флий были ослаблены, а Беотийская и Халкидийская лиги ликвидированы. На Пелопоннесе Аргос оказался в изоляции. В центральной Греции спартанские гарнизоны стояли в Платее, Фивах, Феспиях и Гераклее, а еще дальше к северу в союзе со Спартой находились Фессалия, Македония и эпирская Молосса, которой Спарта помогла отразить иллирийское вторжение. На море Спарта и ее союзники не имели соперников. На западе другом Спарты был Дионисий Сиракузский, а на востоке ее поддерживала, по крайней мере номинально, Персия. Но власть Спарты основывалась исключительно на страхе. Циничная политика Спарты, ставившая целесообразность превыше всех иных соображений, лишила ее всякого уважения. О том, как Спарта понимала «автономию греческих государств», которую она поклялась уважать по «Царскому миру», свидетельствует старое изречение Лисандра: «Детей мы обманываем бляшками, а взрослых – клятвами». Структура Спартанской империи покоилась на ненадежном основании. Олигархические правительства, которые она поддерживала, представляли собой правительства меньшинства. Армии союзников Спарты больше не заслуживали доверия. Использование наемников было палкой о двух концах: они могли служить любому, кто будет платить. В конечном счете сила Спарты теперь сводилась не к силе Спартанского союза, а к силе одного лишь Спартанского государства, и ту постепенно ослабляли военные потери и упадок спартанских государственных институтов.

2. Карьера Дионисия I

Поражение Афинской экспедиции в 413 г. повысило престиж Сиракуз и упрочило их влияние в Сицилии. Тем не менее военные лишения истощили материальные ресурсы Сиракуз и подорвали их политическое единство. Сразу после победы в сиракузском народном собрании обсуждался вопрос об обращении с афинскими пленными, точно так же, как вопрос о митиленских пленных обсуждался в афинском народном собрании. Автор победы Гермократ призывал к умеренности по принципу «в великодушном распоряжении плодами победы больше величия, чем в самой победе»; но вождь крайних демократов Диокл провел свое предложение о том, чтобы отправить пленных в карьеры. В тот момент умеренные демократы еще находились у власти. Они соблюдали союз со Спартой и отправили эскадру во главе со своим вождем Гермократом продолжать войну в Эгейском море. В отсутствие Гермократа его противники захватили власть. Они установили крайнюю демократию по афинскому образцу: должностные лица выбирались жребием; число ежегодно назначавшихся полководцев повысили с трех до десяти; был разработан новый свод законов, названный именем Диокла; этот свод законов был позаимствован многими другими государствами Сицилии. То, что политические институты Сиракуз развивались в том же духе, что и в Афинах, неудивительно. Сиракузы тоже были крупным и процветающим государством, обладавшим военно-морскими силами и черпавшим доходы из своей империи, а его народ был инициативным, упорным и агрессивным. Однако у сиракузян отсутствовал важный компонент, обеспечивший величие внутренней политики Афин, – умеренность. Одним из первых шагов крайней демократии стало изгнание Гермократа и его главных офицеров. Вторым – война с халкидянскими соседями Сиракуз.

По приглашению Сегесты, воевавшей с Селинунтом, союзником Сиракуз, Карфаген прислал на защиту города наемников. Когда эти наемники нанесли поражение Селинунту, в войну вмешались Сиракузы, решив при необходимости бросить вызов Карфагену. Вероятно, в 409 г. Карфаген начал собирать армию из своих граждан, коренных ливийцев и европейских наемников под командованием суффета Ганнибала, внука того Гамилькара, который погиб в битве при Гимере в 480 г. Весной 408 г. Ганнибал высадился в Лилибее, соединился с силами союзных греков и коренных сицилийцев, штурмом взял Селинунт и вырезал его население. Затем он перехитрил Диокла, командующего сиракузскими и союзными силами, и захватил Гимеру, где отомстил за смерть Гамилькара, подвергнув пыткам и казнив 3 тысячи пленных. Осенью 408 г. он с триумфом вернулся в Карфаген, оставив наемников охранять расширившиеся карфагенские владения в Сицилии. Зимой 408 /07 г. Гермократ прибыл на Сицилию с пятью триремами и тысячей наемников и набрал в свое войско уцелевших жителей Селинунта и Гимеры. Разграбив и опустошив карфагенские земли, он приобрел и добычу, и славу; под стенами Гимеры он обнаружил останки убитых сиракузян, брошенные Диоклом, и отправил их в Сиракузы, надеясь, что ему разрешат вернуться из изгнания. Сиракузяне изгнали Диокла, но не стали возвращать Гермократа, и он попытался силой войти в город. В стычке с демократами Гермократ погиб. Его сторонники были убиты или изгнаны, за исключением некоторых, притворившихся или считавшихся погибшими. Среди последних был молодой 23-летний офицер Дионисий.

Тем временем Карфаген, вдохновленный своими успехами в Селинунте и Гимере, решил покорить всю Сицилию. Карфагенские военачальники Ганнибал и Гимилькон начали переговоры с Афинами в надежде, что те не позволят Спарте и Коринфу прийти на помощь Сиракузам. В Испании, на Балеарских островах и в Кампании было набрано много наемников для укрепления карфагенских и африканских войск. Рядом с заброшенной Гимерой был основан новый город Термы как база для будущих операций. В 406 г. армия приблизительно в 120 тысяч человек высадилась в Сицилии и начала наступление на Акрагант, второй по размеру и богатству город после Сиракуз. Акрагантцы при поддержке греческих наемников под командованием спартанца Дексиппа и спартанских наемников отбили карфагенский штурм, а затем им на помощь пришли союзные силы – 30 тысяч пехоты, 5 тысяч всадников и 30 кораблей. Это войско было набрано в Сиракузах, Геле, Камарине, Мессане и южной Италии, а командовал им сиракузский полководец Дафней. Гамилькар умер от чумы, армия Гимилькона попала в осаду. Но благодаря беспечности греческих командиров Гимилькон перехватил конвой кораблей с зерном, одолел кампанских наемников и блокировал Акрагант. Недовольные войска из южной Италии вернулись домой. В декабре 406 г. Дафней и его коллеги неожиданно приказали провести ночную эвакуацию Акраганта. На рассвете карфагеняне вошли в город, убили всех, кого там нашли, и спокойно провели в Акраганте зиму. Весной 405 г. Гимилькон сжег Акрагант дотла и повел наступление на Гелу.

На руинах Леонтин и на окраинах Сиракуз и других городов скопилось множество беженцев, распространявших слухи о предательстве и зверствах карфагенян. В этой атмосфере отчаяния и недоверия Дионисий, отличившийся в Акраганте благодаря храбрости и умелому руководству, разглядел открывающиеся возможности. Появляясь в обличье демократического агитатора, он разжигал негодование народа против полководцев, добился их смещения и стал одним из избранных им на смену. Но он был слишком хитроумным, чтобы полагаться на народное расположение. Он устроил возвращение своих бывших товарищей, сторонников Гермократа, и вместе с ними и отрядом отборных наемников отправился в Гелу, охваченную ужасом и раздорами. Там он опять выступил в роли демагога, конфисковал собственность богачей и из добытых денег заплатил наемникам, которые сохраняли ему верность как платежеспособному хозяину.

Вернувшись в Сиракузы, он обвинил своих коллег в предательстве, противопоставляя собственную энергичность их бездействию. Тогда народ назначил Дионисия единственным командиром с абсолютной властью (strategos autokrator). Карфагеняне были опасным врагом, а люди помнили, как самодержец Гелон спас Сицилию под Гимерой. Дионисий немедленно удвоил жалованье наемникам, набрал из изгнанников тысячу личных телохранителей и поставил на командные должности своих сторонников, сместив спартанца Дексиппа и отправив его домой. Затем он женился на дочери Гермократа, которая, как и он сам, принадлежала к знатному семейству, и убедил народ казнить Дафнея и других вождей. К апрелю 405 г., когда Гимилькон осадил Гелу, Дионисий стал хозяином Сиракуз.

Первая кампания Дионисия окончилась катастрофой. Отказавшись от своего плана блокировать карфагенян под стенами Гелы, он предпринял согласованное нападение на их укрепленный лагерь, но не сумел скоординировать передвижение своих войск. Отряды союзников из южной Италии, сиракузяне и геланцы пошли в бой, а Дионисий и его наемники вообще в нем не участвовали. Потрепанная армия укрылась за стенами города, и Дионисий приказал своим людям ночью эвакуировать Гелу. Гражданское население бежало из города, италийские греки отступили по суше к Мессанскому проливу, а сиракузская конница решила убить Дионисия во время его отступления к Сиракузам. Но, увидев, что его защищают отряды наемников, они поспешили в Сиракузы, заняли там позиции, захватили его жену и подняли граждан на восстание. Тем временем Дионисий готовил эвакуацию Камарины. Получив из Сиракуз известия, он вместе с 700 отборными наемниками форсированным маршем преодолел около 45 миль, в полночь сжег Ахрадинские ворота и убил большинство своих противников в городе. На рассвете прибыли большая часть его наемников и армия сицилийских греков. Дионисий к этому времени был хозяином ситуации. Его противники из Сиракуз бежали в Этну. Греки из Гелы и Камарины отправились в Леонтины и порвали с Дионисием. Он и Сиракузы остались в одиночестве перед армией Гимилькона. Но в этот момент удача улыбнулась Дионисию. Во вражеской армии свирепствовала чума, вдвое сократив численность ее бойцов. В Сиракузы явился карфагенский глашатай, предложив условия, на которые Дионисий с радостью согласился. Западная Сицилия, включая коренных элимов и сиканцев, отходила Карфагену; Селинунт, Гимера, Акрагант, Гела и Камарина не имели права строить укрепления и должны были платить Карфагену дань; Леонтины, Мессана и все общины сикелов получали автономию. Таким образом, в 405 г. Карфаген покорил большую часть Сицилии, а оставшейся части диктовал условия. Но право на власть ему давала лишь сила, и именно сила была тем орудием, которое Дионисий ковал против врага.

Дионисий правил Сиракузами тридцать восемь лет. В военное время он обладал неограниченной властью как командир войска (strategos autokrator). Он, его братья Лептин и Феарид, родственник Поликсен, а позже он с сыновьями возглавляли государство, и с ними вели переговоры другие державы. Дипломатические договоры сопровождались клятвами должностных лиц, совета и командующих сиракузской армией, но не более как исполнителей воли тирана. Власть Дионисия над Сиракузами держалась на наемниках, стоявших гарнизоном в укрепленной цитадели Ортигии; там он хранил оружие и держал 60 боевых кораблей в запертой гавани. Он нанимал множество солдат и моряков, греков и варваров и щедро награждал их добычей. Ветеранов он селил на землях таких греческих городов, как обезлюдевшая из-за него Катана. Поскольку самыми опасными его врагами были карфагенские наемники, он пытался переманить их к себе высоким жалованьем и казнил всех плененных греческих наемников на карфагенской службе. Населению Сиракуз он мог доверять, лишь когда перед теми стоял выбор между его тиранией и тиранией Карфагена. В 404 г., когда народ восстал при поддержке Мессаны и Регия и запер Дионисия в Ортигии, он согласился уйти, но, покинув пределы города, нанял отряд кампанской конницы и подавил мятеж. После этого он не позволял народу вооружаться и не спускал с него глаз. Он попытался создать партию своих сторонников, перераспределив большую часть земельной собственности в Сиракузах и материально помогая беднейшим гражданам и освобожденным рабам; но эти «новые граждане», как именовали их противники, вероятно, составляли меньшинство в государстве. Таким образом, власть Дионисия держалась исключительно на наемниках. Чтобы платить им жалованье, ему требовалось больше денег, чем могли дать Сиракузы.

Поэтому одной из важнейших целей его внешней политики было получение доходов и добычи.

Условия договора с Карфагеном были нацелены на то, чтобы изолировать Сиракузы, так как Карфаген гарантировал автономию сикелов, беженцев в Леонтинах, и Мессаны, контролировавшей пролив. Но когда Африку охватила эпидемия чумы, у Дионисия оказались развязаны руки. Он напал на города сикелов Гербесс и Гербиту, благодаря предательству захватил халкидянские города Наксий и Катану, которые состояли в союзе против него, и угрозами вынудил Леонтины сдаться. С покоренными народами он обращался по-разному. Сикелы обычно становились его подданными – плательщиками дани или союзниками, так как из них получались хорошие бойцы. Халкидян продали в рабство. Смешанное население Леонтин было переселено в Сиракузы и получило гражданские права. Благодаря использованию труда 60 тысяч горожан стены переполненного города были расширены и укреплены; Эпиполы оказались под защитой стен, а в Эвриеле была построена сильная крепость, в результате чего Сиракузы своими размерами вдвое превзошли Афины, будучи при этом гораздо неприступнее (рис. 25). Чтобы еще дальше отогнать от города изгнанных сиракузян и упрочить контроль над проливом, Дионисий добился союза с Мессаной, пожертвовав ей некоторые земли, и заручился расположением италийских Локр, женившись на дочери вождя локрийцев. Однако соседствовавший с Локрами Регий отверг его матримониальные предложения и стал его злейшим врагом. В Греции Дионисий поддерживал дружбу со Спартой. В начале его правления спартанский эмиссар Арист помог ему схватить некоторых противников, и благодаря его услугам Дионисий имел возможность набирать пелопоннесских наемников.

За годы мира с Карфагеном Дионисий усиленно вооружался. Ядро его полевой армии состояло из наемников – греков и варваров, которых насчитывалось от 10 до 20 тысяч в зависимости от ситуации; Дионисий создал также специальные отряды конницы, гоплитов, пелтастов, инженеров и техников. В военное время он набирал войска в греческих и сикелских городах восточной Сицилии. Его оружейники производили экипировку, пригодную для всех родов войск и народностей, находившихся у него на службе, а в Ортигии был накоплен запас оружия. Техники изобрели катапульту (katapeltes), или большой лук с механически натягивающейся тетивой, стрелы из которого могли пробить легкий щит (peltes) или кожаные доспехи с расстояния 200 м. Также изобретались и принимались на вооружение всевозможные осадные орудия. Армию возглавляли не ежегодно сменявшиеся полководцы, а Дионисий и его штаб из командиров наемников. Понимая значение десантных операций в войне с Карфагеном, Дионисий приказал своим корабелам строить флот из леса, рубившегося на горе Этна или ввозившегося из Италии, откуда его переправляли на сиракузские верфи, связав в плоты. Боевой флот Дионисия насчитывал 200 кораблей, и еще 100 находилось в резерве; крупнейшими кораблями были квинкверемы (названные так потому, что каждое весло приводили в действие пять человек), изобретенные корабелами Дионисия; имелись также квадриремы, триремы и менее крупные суда. Экипажи кораблей наполовину состояли из моряков-наемников, наполовину из граждан города; флотом командовал Лептин, брат Дионисия. Таким образом, силы Дионисия были внушительнее и многочисленнее в коннице, осадных орудиях и боевых кораблях, чем те, что развернула Спарта против Персии. Однако им не хватало опыта, дисциплины и сплоченности.

Карфаген, даже ослабленный чумой, оставался грозной силой. Лучшими его войсками были пехота и конница из Карфагена и его африканских владений плюс отряды, выставленные подданными Карфагена в Испании и Сардинии, и большое число наемников, главным образом из Западного Средиземноморья. Карфагенский флот имел давние традиции; развернутый полностью, он превышал численностью флот Дионисия. Финансы Карфагена, складывавшиеся из налогов и доходов от торговли, позволяли ему содержать большие армию и флот, не подрывая национальную экономику. Великие победы Ганнибала и Гимилькона усилили боевой дух карфагенян, а граждане Карфагена проявляли больше стойкости, чем подданные Дионисия.

В 398 г. Дионисий предъявил Карфагену ультиматум, заявив, что Сиракузы объявят ему войну, если не будут освобождены все греческие города на Сицилии. Карфаген отверг ультиматум и начал вооружаться. Дионисий рассчитывал на неготовность противника; в его распоряжении имелся по крайней мере год, чтобы освободить Сицилию и занять ее западные порты. Пропаганду Дионисия с энтузиазмом восприняли греки, находившиеся под властью Карфагена; они восстали против своих хозяев и ответили на резню резней. Во время своего похода на запад Дионисий вооружил греков и сикелов; к Мотии он привел 80 тысяч пехотинцев, 3 тысячи всадников и почти 200 боевых кораблей. Мотия представляла собой хорошо укрепленный город на маленьком острове, отделенном мелким проливом от западного побережья Сицилии. Дионисий разместил свой флот и корабли снабжения в бухте Мотии и начал строить дамбу к острову, одновременно напав на пять городов, сохранивших верность Карфагену, но не сумев взять штурмом ни одного. Прежде чем дамбу к Мотии успели достроить, Гимилькон нанес с моря два удара. Его целью было уничтожить торговые корабли, так как с их помощью Дионисий снабжал свою огромную армию, удалившуюся более чем на 200 миль от базы. Ночью в сиракузскую гавань проникла эскадра из 10 быстроходных трирем и потопила почти все торговые корабли, находившиеся на плаву. Сам Гимилькон на рассвете внезапно атаковал гавань Мотии; он утопил и сжег несколько торговых кораблей, но его атака на греческие боевые корабли, вытащенные на берег, была расстроена огнем катапульт, лучников и пращников Дионисия. После этого греки перетащили свои корабли на катках через полуостров к открытому морю, и Гимилькон вернулся в Карфаген. Мотия лишилась надежды на спасение.

Дамба была быстро закончена. Дионисий подвел тараны – снабженные бронзовыми наконечниками длинные деревянные брусья, которые люди несли на плечах, – и, пока тараны крушили укрепления города, защитников сгонял со стен огонь катапульт, лучников и пращников, которые стреляли из бойниц в деревянных шестиэтажных башнях, передвигавшихся на колесах. Защитники в ответ установили над парапетом длинные балки, подвешивая на них людей, которые осыпали башни горящей просмоленной паклей. Стена была, наконец, пробита, но оказалось, что это лишь первая линия обороны. Ведя огонь с крыш своих высоких домов и из-за баррикад на узких улицах, карфагеняне отбивали непрерывные атаки греков, действовавших со сходней передвижных башен. В ходе ночной атаки отборных войск, которые установили штурмовые лестницы на обломках рухнувших домов, греки наконец ворвались во внутренний город и благодаря численному преимуществу взяли верх над карфагенянами. Дионисий тщетно пытался остановить всеобщую резню, уменьшавшую размеры выкупа, на который он мог рассчитывать. Город был разграблен, уцелевшие проданы в рабство. Однако героическая оборона Мотии была не напрасна. Она надолго затянулась, а Дионисий после потери торгового флота больше не мог снабжать свою огромную полевую армию. Он оставил в Мотии гарнизон, главным образом из сикелов, приказал лептинцам осадить Сегесту и Энтеллу, а остальную армию распустил. Взятие Мотии было выдающимся успехом. Сильно укрепленный город пал не в результате традиционной осады и блокады, к которым Афины прибегали под Потидеей, а Спарта собиралась применить в Мантинее и Флии, а благодаря решительному штурму с применением артиллерии. Однако Дионисий не сумел уничтожить плацдарм карфагенян в Сицилии.

В 397 г. тщательно спланированная контратака превосходящими силами на суше и на море лишила Дионисия плодов его доставшейся с трудом победы. Гимилькон вернул Эрикс и Мотию, переманив сиканцев на свою сторону. Затем он начал наступление вдоль северного побережья, а свой могучий флот отправил вперед, чтобы захватить Мессану. Тем временем Дионисий вследствие угрозы линиям снабжения отступил со своей передовой позиции у Сегесты. Когда он отходил к Сиракузам, сикелы покинули его и перешли к карфагенянам. Вынужденный полагаться только на местные ресурсы, Дионисий набрал лишь 30 тысяч пехотинцев, 3 тысячи всадников и 180 кораблей, треть которых имела экипаж из освобожденных рабов, после чего со всем войском отправился из Сиракуз к Катане. Извержение Этны вынудило Гимилькона отойти, и греческий флот навязал сражение оставшемуся без поддержки карфагенскому флоту, которым командовал Магон; армия Дионисия выстроилась на берегу. Флотоводец Лептин безрассудно вводил греческие эскадры в бой по частям. Его эскадра была быстро окружена. Карфагеняне применяли абордажную тактику, которой благоприятствовало их численное превосходство. Более 100 греческих кораблей было потеряно, погибло более 20 тысяч человек. Вскоре после этого Гимилькон начал наступление на Сиракузы. Его корабли – 250 военных, а также торговых – заняли все пространство Большой гавани, и армия захватила незащищенное предместье у Ахрадины. Из сиракузских укреплений не мог вырваться ни человек, ни корабль. Гимилькон встал на зиму лагерем, выбрав место в низине около Большой гавани. Его торговые корабли были отправлены на Сардинию и в Ливию за припасами, а солдаты Гимилькона построили три форта – в Полихне, Дасконе и Племмирии (см. рис. 25).

В 396 г. на призыв Дионисия о помощи откликнулась Спарта. Ее флотоводец Фаракид прибыл под Сиракузы с 30 триремами, набранными на Пелопоннесе и в южной Италии. В Сиракузах росло недовольство. Граждане замышляли восстание, но наемники поддерживали тирана. Фаракид отчасти восстановил единство, объявив, что ему приказано помочь Дионисию против Карфагена, а не Сиракузам против Дионисия. В этот момент карфагенский лагерь опустошила смертоносная чума: люди умирали в мучениях, обычно на шестой день болезни, и никакие лекарства не помогали. Греки, решив, что чуму наслали боги, чьи храмы разорил Гимилькон, воспрянули духом. На рассвете они атаковали с суши и с моря. Атака, спланированная Дионисием, увенчалась полным успехом. Основная часть карфагенского флота была уничтожена, захвачены форты в Дасконе и Полихне. Однако лагерь Гимилькона был хорошо укреплен, и он по-прежнему удерживал форт в Племмирии, контролировавший выход из Большой гавани. Прошло несколько дней, в течение которых греки не пытались штурмовать лагерь, а затем Гимилькон ночью ускользнул на 40 триремах, посадив на них граждан Карфагена. Служившие у него сикелы бежали в горы. Остальные сдались или были захвачены Дионисием, некоторых иберийских наемников он взял к себе на службу, а остальных продал в рабство.

Враги Дионисия утверждали, что Гимилькон заплатил Дионисию 300 талантов, чтобы тот позволил карфагенянам спастись. Почти наверняка это обвинение не соответствует действительности: Гимилькон, в чьих руках находился выход из Большой гавани, мог бежать под покровом ночи в любой момент, и у него не было никаких оснований доверять коварному Дионисию, тем более открывать ему план своего бегства. Мотив, который враги приписывали Дионисию, якобы состоял в том, что жители Сиракуз смирились с его тиранией лишь из-за страха перед Карфагеном, и он поэтому не собирался изгонять карфагенян с Сицилии. Это совершенно ложное предположение. Карфагенская угроза в 405, 404 и 396 гг. не помешала сиракузянам восставать или замышлять восстание против Дионисия. Более того, сам Дионисий в 398 г. предпринял все возможное, чтобы изгнать карфагенян с острова, а бегство Гимилькона он не мог рассматривать как окончание войны.

Карфаген временно прекратил боевые действия из-за потерь под Сиракузами и грандиозного восстания ливийцев – те, разъяренные предательским бегством Гимилькона, захватили Тунис и осадили Карфаген. Однако восставшие не получили от греков поддержки и вскоре были разбиты. Силы Дионисия также были серьезно подорваны в непрерывных кампаниях. Потеря кораблей, экипировки и людей была тем более серьезной, что он истратил всю казну и не имел финансовых резервов. Его наемники проявляли недовольство, и Дионисий многих из них заменил обходившимися более дешево освобожденными и вооруженными рабами. То, что он не сумел защитить греков, восставших по его наущению, лишило его их поддержки. Сикелы изменили баланс военной мощи, перейдя на сторону Карфагена: они были отличными бойцами, а их горные города контролировали пути через Сицилию. В течение последних кампаний обе стороны пытались создать на своих линиях коммуникаций укрепленные базы. Карфаген основал Лилибей около Мотии, Термы около Гимеры и Тавромений около Наксия, который был центром сопротивления сикелов грекам. Дионисий основал поселения в Энтелле, Адране и Этне, поселил 10 тысяч наемников в Леонтинах, отправил в Мессану локрийцев, а поблизости от нее основал Тиндарис для греков, бежавших из Мессаны. После этого он провел несколько кампаний против сикелов, покорив одних, а с другими, в том числе с Агирисом, тираном Агирия, вступив в союз, но не сумел взять Тавромений, напав на него посреди зимы. В 393 г. в Сицилии высадился Магон, имея достаточно денег, чтобы набрать большую армию и вернуть сикелов на сторону Карфагена. Он начал наступление на Мессану, но был разбит и отступил. В 392 г. его наступление с 80-тысячной армией по внутренним областям Сицилии быстро закончилось из-за нехватки припасов, когда он оказался перед объединенными силами Дионисия и Агириса, и Магон заключил мир, по которому государства сикелов, в частности Тавромений, отходили к Дионисию. Прибрежные греческие государства центральной Сицилии, вероятно, были признаны обеими сторонами автономными и независимыми.

Теперь Дионисий мог обрушиться на своего злейшего врага Регия, который принимал сиракузских изгнанников и оспаривал контроль над проливом. В 393 г. Дионисий уже безуспешно воевал с Регием, после чего италийские города объединились в коалицию для защиты своей свободы. В 390 г. Дионисий возобновил войну, но италийцы отразили его нападение. Тогда он заключил союз с жителями внутренних областей, луканцами, и отправил им на помощь флот. Оказавшись между двух огней, италийцы потеряли 10 тысяч человек в бою с луканцами и в 389 г. были побеждены Дионисием, который предложил им великодушные условия мира и в знак своей доброй воли отпустил 10 тысяч пленных. Государства на крайней оконечности Италии оказались в изоляции. Дионисий собирался присоединить их к своим владениям. Он заключил мир с регийцами, которые заплатили ему 300 талантов и сдали свой флот из 70 кораблей, затем разрушил Кавлонию и Гиппоний, их население депортировал в Сиракузы, а их земли отдал Локрам. В 388 г. он сознательно затеял ссору с Регием и осадил город. Десять месяцев спустя, в 387 г., голод вынудил оставшихся 6 тысяч регийцев сдаться. Всех, кто не смог откупиться миной серебра, продали в рабство. Регийского командира Питона подвергли бичеванию до тех пор, пока не запротестовали войска самого Дионисия; тогда Питона и его семью утопили. Амбиции Дионисия были наконец удовлетворены. Он начал строить стену через перешеек, чтобы защитить свои завоевания.

Теперь Дионисий контролировал оба берега пролива, а его флот не имел соперников в Ионическом море. По наущению царя молоссов Алкета, который жил изгнанником при его дворе, Дионисий отправил оружие и 2-тысячное войско иллирийцам, которые ворвались в Эпир и убили 15 тысяч молоссов. Вмешавшаяся Спарта изгнала иллирийцев, но Алкет вернулся на престол и открыл порты Эпира флоту Дионисия. Дальше к северу, где жили союзные иллирийцы, Дионисий основал колонию в Лиссе на материке, совместно с паросцами колонизировал острова Фарос и Исса и отправил поселенцев в Адрию, которую, вероятно, следует идентифицировать с городом в устье реки По. Сиракузские изгнанники, не желавшие примириться с тираном, создали колонию в Анконе – прекрасной гавани на итальянском побережье. Целью Дионисия было взять под свой контроль торговые пути из Греции в Италию и из Средиземного моря в Адриатику, которые в прошлом контролировали коринфские колонии, в первую очередь Керкиру. Как ни малы были его поселения, Дионисий, вероятно, получал доходы от поборов, мало чем отличавшихся от пиратства, и в то же время обеспечивал защиту сицилийских купцов в Адриатическом море. На другом берегу итальянского полуострова он воспользовался своей морской мощью для получения доходов в 384 г., напав на Агиллу в Этрурии, где ограбил храм и захватил пленников и добычу на сумму 1500 талантов.

В 383 г., улучшив свое финансовое положение, Дионисий попытался поднять на восстание государства западной Сицилии и спровоцировал Карфаген на объявление войны. Карфагенянин Магон начал наступление и в Сицилии, и в Италии, где италийские государства вступили с ним в союз. Дионисий одержал крупную победу при Кабале – местонахождение этого пункта в Сицилии не выяснено – и потребовал от Карфагена полной эвакуации с Сицилии и возмещения расходов на войну. Карфагеняне возобновили наступление и одержали решающую победу над сикелами, у которых было убито более 14 тысяч человек, включая Лептина. В данном случае карфагеняне не брали пленных. Мир был заключен, по-видимому, в 378 г. Дионисий уплатил контрибуцию в тысячу талантов, а Карфаген расширил свои владения до реки Галик, так что Термы и часть земель Акраганта перешли под его власть. Тем временем на втором фронте в Италии Дионисий заключил союз с галлами; они бесчинствовали в центральной и южной Италии и поставляли ему храбрых наемников. По-видимому, уже после заключения мира с Карфагеном Дионисий захватил Кротон, но не сумел взять Фурии. За этими масштабными войнами последовал долгий период накопления сил. Наконец, в 368 г. Дионисий начал свою последнюю кампанию против карфагенян с 300 триремами, 30 тысячами пехотинцев и 3 тысячами всадников. Как и в 398 г., Карфаген снова был ослаблен последствиями чумы и восстаниями в Ливии и на Сардинии. Сперва не встречая сопротивления, Дионисий захватил Селинунт, Энтеллу и Эрикс и осадил Лилибей. Однако сильный карфагенский гарнизон не сдавался, а Дионисий, введенный в заблуждение ложным сообщением об огромном пожаре на сиракузских верфях, отправил назад в Сиракузы большую часть своего флота. После этого вражеский флот неожиданно напал на Дрепан – морскую базу Дионисия – и захватил большинство из 130 трирем, оставшихся у Дионисия на западе. Зимой было заключено перемирие, а в 367 г. Дионисий умер своей смертью. Наследовавший ему Дионисий II в итоге заключил с Карфагеном мир на предыдущих условиях, и река Галик осталась границей между греческой и карфагенской Сицилией.

Карьера Дионисия впервые продемонстрировала, чего может достичь самодержеец в эпоху развитого капитализма. Путем неприкрытых конфискаций или больших налогов на богатые города восточной Сицилии он накопил достаточно средств, чтобы за шесть лет вооружить исключительно грозную армию; израсходовав эти ресурсы, он аналогичным образом обобрал южную Италию. В кризисные моменты он не останавливался перед конфискацией храмовых сокровищ, вводил огромные налоги на капитал (eisphorai) и, возможно, прибегал к порче монеты, но, когда его власть окрепла, поощрял коммерческие предприятия, и в итоге Сиракузы как торговый город не знали себе равных в Сицилии и южной Италии. В конце правления Дионисия, когда Сиракузы достигли вершины материального процветания, их лидирующее положение на греческом западе напоминало положение Афин в Эгейском бассейне в V в., хотя и в меньших масштабах. Сиракузы были столицей империи, включавшей в себя две трети Сицилии и оконечность Италии и расположенной на торговых путях в Западное Средиземноморье. Они являлись центром торгового обмена между Грецией, Италией и Карфагеном; сиракузская монета, чеканившаяся из серебра, а после 387 г. из электрона, была самой твердой валютой на западе. Сиракузы стали крупнейшим укрепленным городом в греческих землях, их население превышало полмиллиона человек, и они обладали флотом из 300–400 кораблей, контролировавшим сицилийские воды и защищавшим сиракузских купцов в Ионическом и Адриатическом морях.

Однако процветание Сиракуз не меняло того факта, что Дионисий захватил власть и сохранял ее как военный самодержец, командир наемного войска, а не вождь политической партии или единого государства. Наемники, столь легкодоступные в IV в., использовались тираном не только как ударные войска и экипажи флота, но и как полиция и телохранители. Для режима Дионисия они были незаменимы. Чтобы гарантировать их службу, Дионисий около 406 г. начал выпускать золотые, а позже отличные серебряные декадрахмы; будучи соперником Карфагена, он позаимствовал популярные пунические эмблемы – пальму и гарцующую лошадь, Карфаген же, в свою очередь, стал копировать его серебряные декадрахмы. Своих наемников Дионисий умело использовал на войне. Он лично водил их в атаки, отличался храбростью и несколько раз был ранен в бою. Он был упорным и изобретательным, но не выдающимся полководцем, блестящим организатором десантных операций и пионером среди греков в осадном деле, кораблестроении и координации действий специальных подразделений. Дионисий остался величайшим греческим командиром наемников в этом столетии непрерывных войн.

Хотя Дионисий создал великий город, мощную армию и флот и крупную империю, сплоченного государства ему построить не удалось. Заполнив Сиракузы смешанным населением, он лишил город единства, необходимого для полиса, и заменил кровные узы общими узами политического рабства. Как он ни старался узаконить свою власть, объявляя себя освободителем, сохранив некоторые конституционные нормы и чеканя на своих монетах название Сиракуз или символ Сицилии, triskeles[59] (фото ХПж), греки из Сиракуз и подчиненных государств не примирились с потерей политической свободы. Империю Дионисия связывали лишь стальные кандалы, которые он выковал, манипулируя людьми и деньгами. Успехи Дионисия были его личными успехами. У него почти не было советников и друзей, он жил в страхе перед предательством, сместил своего брата Лептина и изгнал своего сторонника, историка Филиста. Опору своему режиму он искал за морем – в Спарте, греческом государстве-тиране, и в Афинах, когда возродилась их морская мощь. В Греции Дионисий пытался воплотить свои амбиции, над которыми насмехались его враги, – стать признанным трагиком. На Олимпийском празднике 384 г. его стихи были публично осмеяны, но поэт, гостивший при его дворе, назвал их трагическими.

Возможно, ради компенсации этой неосуществленной мечты Дионисий воздвигал себе статуи в образе Диониса, бога трагедии. Но в итоге афинский народ удовлетворил его амбиции, даровав ему афинское гражданство и присудив первое место на Дионисийском празднике в 367 г.

Какими бы ни были достоинства его трагедий, политические достижения Дионисия вызывали в Греции большой интерес. Сиракузы посещали Платон и Аристипп, чтобы изучить этот пример единоличного правления, и оба жестоко пострадали от Дионисия. Лисий, выступая на Олимпийском празднике в 384 г., призывал греков объединиться и освободить Сицилию. Исократ, не питавший иллюзий о характере правления Дионисия, провозглашал его спасителем эллинизма и призывал его объединить Грецию против персов.

Великой заслугой Дионисия было, без сомнения, то, что он сумел спасти греческую Сицилию от карфагенского завоевания, – не всякому на его месте это удалось бы. Однако его ни в коем случае нельзя считать идейным защитником эллинизма. Он без колебаний прибегал к услугам сикелов, луканцев и иллирийцев для разрушения греческих государств и охранял свои владения с помощью кампанских, иберийских и галльских наемников. Антипатия между греками и карфагенянами была лишь одним из конфликтов, которым он воспользовался для завоевания власти. Он настраивал бедных против богатых, рабов против хозяев, наемников против граждан, вплоть до того, что вынуждал вдов своих жертв выходить замуж за своих фаворитов, и эксплуатировал вражду дорийцев и халкидян, греков и сикелов, а также отдельных государств друг к другу. Способствуя революциям и переселяя целые города, он подрывал не только материальную основу многочисленных полисов, но и их мораль. Наделяя правами рабов и создавая поселения наемников, он строил национально неоднородное государство, явно снижавшее стандарты эллинизма. Личный пример Дионисия был сугубо отрицательным: он отличался вероломством, мстительностью и жестокостью и не признавал ни светских, ни религиозных ограничений. Если его армии спасли греческую Сицилию от завоевания, то своими политическими методами он причинил ей больше вреда, чем какой-либо иной сицилиец.

3. Война за освобождение, 379–374 гг

Однажды поздно вечером в декабре 379 г. семеро фиванских изгнанников, смешавшись с группой работников, незаметно вошли через ворота в Фивы. Их вождь Мелон замышлял заговор совместно с Филлидом, секретарем трех фиванских полемархов. В тот вечер полемархи отмечали окончание своей годичной службы вином и пиршеством; под конец пирушки Филлид впустил семерых изгнанников, переодетых женщинами. Мелон и его товарищи убили полемархов. В ту же ночь они застали врасплох и убили Леонтиада и других проспартанских вождей, а к рассвету их сторонники в городе вооружились. Одновременно группа изгнанников во главе с Эпаминондом и Горгидом прибыла с аттической границы; вслед за ними пришел афинский отряд под командованием двух афинских полководцев, посвященных в заговор. Во время столкновений первой ночи командир спартанского гарнизона в Кадмее, насчитывавшего 1500 человек, отправил в Спарту донесение. Теперь же он принял решение (за которое впоследствии был казнен) покинуть Фивы на условиях свободного прохода. В Мегаре он встретил спешивших на выручку спартанцев. Командовавший ими юный царь Клеомброт прошел по северной Мегариде, обогнув границу Аттики, где отряд афинян во главе с Хабрием занимал Элевтеры, и по перевалу над Платеей вышел в Беотию. Соединившись со спартанским гарнизоном в Феспиях, он вступил на территорию Фив, но, попытавшись атаковать город, вскоре отступил, преодолев тяжелый путь вдоль побережья из Кревсиса в Эгосфену (см. рис. 19). Однако треть армии осталась в Феспиях под командованием спартанского офицера Сфодрия, получившего недвусмысленный приказ изолировать Фивы: похоже, Клеомброт надеялся, что фиванцы вскоре образумятся, а Афины серьезно задумаются, прежде чем вмешиваться.

Спартанская демонстрация силы переполошила Афины. Когда Клеомброт обошел стороной отряд Хабрия в Элевтерах, афиняне выказали свой нейтралитет, приговорив к смерти двух полководцев, поддержавших изгнанников. Несомненно, Афины предоставили бы фиванцев своей судьбе, если бы Сфодрий и его армия неожиданно не появились на рассвете на Фриасийской равнине между Элевсином и Афинами; она разграбила дома и вернулась в Феспии. Сфодрий наверняка собирался захватить Пирей и угрожать Афинам. В то время считалось, что Сфодрий либо действовал по приказу Клеомброта, либо его подкупили фиванские вожди, но вполне вероятно, что Сфодрия на повторение подвига Фебида, в мирное время захватившего Кадмею, подвигли личные амбиции. Спартанские послы, которые в то время находились в Афинах, заверили афинян, что он действовал самовольно и будет казнен. Но хотя Сфодрий ослушался приказа из Спарты и не явился на суд, он был оправдан благодаря влиянию Агесилая. Такое вопиющее попрание международных норм привело к заключению афинско-фиванского союза. Афины решили отправить армию в 5 тысяч пехотинцев и 200 всадников под командованием Хабрия на помощь защитникам Фив.

Спартанцы доверили ведение войны Агесилаю. Он решил обрушить массированный удар на Фивы. Одним из его мотивов была личная ненависть к этому городу; но в то же время он понимал, как важно помешать Фивам восстановить Беотийскую лигу, которая в начале века обладала сильной армией в 11 тысяч гоплитов и 1100 всадников, и надеялся захватом Фив изолировать Афины, после чего разгромить их. Ради этой решающей кампании он реорганизовал систему военной разверстки, которой были обложены сухопутные государства Спартанского союза. За каждую из десяти армейских групп отвечал один из регионов: два региона составляли Аркадию, по одному – Лакедемонию, Элиду, Ахею, Коринф и Мегару, малые государства северо-восточного Пелопоннеса, Акарнанию, Фокиду и Локриду и, наконец, государства Халкидики. Каждый регион мог по желанию давать деньги вместо солдат, и эти деньги Спарта могла платить наемникам, которые были особенно ценны для круглогодичной службы в качестве гарнизонных войск. В конце 378 г. Агесилай вторгся в Беотию с полуторатысячным отрядом конницы и более чем 18 тысячами гоплитов – если считать одного всадника за четырех гоплитов, эти силы были эквивалентны примерно 25-тысячной армии и, вероятно, представляли собой пять шестых полного призыва, так как Спарта отправила на войну пять из своих шести регулярных бригад (morai). Собираясь дать решающее сражение на равнине, Агесилай был уверен в успехе, но оказалось, что фиванцы и афиняне заняли сильные оборонительные позиции, подготовленные ими на кряже около Фив. Агесилай был не готов к штурму этой позиции, так как спартанцы славились неумением атаковать подобные оборонительные рубежи, к тому же на него произвела впечатление отличная дисциплина наемников Хабрия. Кроме того, он был встревожен недовольством среди собственных союзных войск. Поэтому он опустошил фиванские земли и отступил, оставив гарнизоны в некоторых беотийских городах, чтобы не давать покоя Фивам. В 377 г. он снова вторгся в Беотию с той же самой армией, опустошил страну еще больше, но не сумел навязать решающее сражение. В 376 г., когда Агесилай был болен, Клеомброт не смог преодолеть перевалы на горе Киферон. Беотии больше не угрожало вторжение, и Фивы могли справиться со спартанскими гарнизонами поодиночке.

Фиванские силы, избегая решающего сражения с огромными армиями захватчиков, постепенно уничтожали спартанские гарнизоны в Беотии. Например, зимой 378/77 г. они одолели гарнизон в Феспиях, убив Фебида и разгромив его наемников. В 375 г. Священный отряд, состоявший из 300 отборных гоплитов, одержал выдающуюся победу под Тегирой. Встретившись с двумя спартанскими бригадами, возвращавшимися на свою базу в Орхомен, Священный отряд, не испугавшись колоссального численного преимущества противника, сплоченным строем прорвался сквозь ряды врагов и обратил их в бегство. Впервые в истории греческих войн спартанские гоплиты потерпели поражение от гоплитов, имевших численное меньшинство. Престиж фиванского командира Пелопида и фиванских гоплитов укрепился. В 374 г. у Спарты в Беотии остался единственный союзник Орхомен. В годы войны со Спартой фиванская демократия полагалась на поддержку демократических партий в государствах Беотии, боровшихся с узкими олигархиями, навязанными им Спартой. При освобождении государств власть в них переходила к профиванским демократиям. Таким образом постепенно готовилась почва для воссоздания Беотийской лиги на демократической основе, причем ключевую позицию в структуре лиги получали Фивы как освободитель.

Федерализм всегда был источником силы беотийцев. Во время Пелопоннесской войны федеральное правительство Беотии состояло из четырех советов делегатов беотийских государств. В начале столетия федеральная система окрепла, и федеральное правительство представляло собой ужее единый совет из 660 членов, заседавший в фиванской Кадмее. Советники выбирались на год одиннадцатью номами лиги, по 60 советников от каждого нома. Таким образом, это правительство обладало пропорциональным представительством, так как все номы имели равные избирательные права и одинаковую военную мощь. Фивы и их владения составляли четыре нома, то есть четыре одиннадцатых беотийского электората, так как некоторые государства, например Платея, являлись подданными Фив. Правление совета придавало лиге олигархический характер. Государства – члены лиги также в то время были олигархиями, так как полноправные граждане определялись имущественным цензом. Между 376-м и 374 гг. лига была воссоздана на демократической основе из уважения к демократическому развитию составлявших ее государств. Правами были наделены все беотийцы без различия классов, и они проводили в Фивах всеобщее собрание беотийцев (koine synodos или damos ton Boioton). Собрание согласно государственному устройству лиги было полноправным органом. Оно решало все политические вопросы. Федеральные чиновники – советники, военачальники, судьи и должностные лица, отвечающие за выпуск федеральной монеты, – избирались беотийцами на номовой основе и отчитывались перед всеобщим собранием. Количество номов уменьшилось до семи. Орхомен, вместе с Гисиями составлявший два нома, не был в лиге; Платея снова стала владением Фив, которые подчинили также Феспии и Танагру, воевавшие за спартанцев. Обладая большим количеством владений, Фивы теперь представляли три седьмых всего электората, а кроме того, их гражданам было проще присутствовать на всеобщем собрании, чем, скажем, гражданам Херонеи. Престиж Фив также добавлял веса их мнениям, особенно в совете федеральных полководцев – семерых беотархов, которые принимали решения большинством голосов; здесь часто брал верх авторитет великих фиванских командиров Пелопида и Эпаминонда. Поскольку Фивы обладали наибольшим влиянием в лиге, сила национального федерального беотийского государства зачастую определялась силой Фив. Лига не перешла к следующей стадии федерализма, к которой продвигалась Халкидийская лига, – взаимному обмену прав между государствами-членами, известному как изополития, и содержала нездоровый элемент – стремительное расширение фиванских владений. Но, несмотря на эти слабости, демократическая Беотийская лига явилась воплощением нового принципа государственного устройства, способствовавшего расцвету Беотии к величию и вдохновлявшего другие государства следовать ее примеру.

Зимой 378/77 г., когда фиванцы находились под присмотром спартанских гарнизонов в Беотии, Афины в интересах общей борьбы приступили к созданию Второго Афинского союза. Политика восстановления империи была дискредитирована Анталкидовым миром. В 386–380 гг. Афины обратились к новой политике, отраженной в «Панегирике» – памфлете, сочиненном тогда же Исократом. Фундаментальным принципом этой политики было обращение с союзниками как с равными, а не как с подданными. Ситуация в Эгейском море благоприятствовала этому начинанию: Спарта и Персия придерживались имперских принципов, и никто из них не занимался обузданием пиратства и защитой морской торговли. В 384 г. в рамках «Царского мира» и на условиях равноправия был заключен союз между Афинами и Хиосом; стороны обязались взаимно уважать «свободу и независимость и не нарушать мирный договор, который поклялись соблюдать Персия, Афины, Спарта и другие греческие государства». Аналогичные союзы были заключены с Византием и Метимной на Лесбосе; в дружественные отношения с Афинами вступили также лесбосская Митилена, а на севере царь одрисийцев Гебрицельмис. В 378 г. равноправным союзником Афин стали Фивы.

В марте 377 г. Афины огласили греческим государствам устав Второго Афинского союза, дошедший до нас в важной надписи. Он начинался с приглашения: «Любое греческое или негреческое государство, если оно только не подчинено Персии, может стать союзником Афин и их союзников на условиях свободы и независимости, сохранив избранную им форму государственности, не получая ни гарнизона, ни губернатора, не платя дань и пользуясь теми же правами, что Хиос, Византий и другие союзники». Подчеркнутое внимание к свободе и независимости составляло резкий контраст с политикой Спарты. Цель союза была сформулирована в отчетливо антиспартанском духе: «Да оставит Спарта греческие государства в мире, да будут они пользоваться свободой, независимостью и не опасаться покушений на свои земли». Поскольку Афины намеревались не затевать ссоры с Персией, а скорее вбивать клин между Персией и Спартой, задачи союза получали дальнейшее определение: «…чтобы мир и дружба, о которых договорились греческие государства и Персия, были крепкими и долговечными». Афины со своей стороны отказались от любых притязаний на владение землями государств, вошедших в союз, уничтожали все записи о дискриминационных мерах против каких-либо из этих государств и брали обязательство не приобретать никакой собственности на территории какого-либо из этих государств ни публичным, ни частным образом. Договор между государствами представлял собой оборонительный союз на суше и на море, и всякий предложивший отменить договор либо его условия подлежал наказанию.

Союз получил название «Афиняне и союзники». Его устройство напоминает устройство предшествовавшего союза, основанного столетием раньше. Политика союза определялась соглашением двух независимых органов – Афинского государства и Совета союзников (to koinon или to synedrion ton symmakhon). Каждый из них заседал независимо от другого, а своими решениями они обменивались через Афинский совет. Афинское государство принимало решения в народном собрании, за исключением случаев, когда то передавало свои полномочия Афинскому совету. На Совете союзников, заседавшем в Афинах, присутствовали делегаты от всех союзных государств, которые между собой выбирали председателя, вероятно, в начале каждой сессии. Каждое союзное государство вне зависимости от размеров имело один голос. Решения принимались большинством голосов и были обязательны для всех членов союза. Если решение Афинского государства и решение Совета союзников по конкретному вопросу противоречили друг другу, союз в целом оставался в бездействии, так как оба этих органа были равноправны и не существовало механизма по урегулированию разногласий между ними. Если же решения совпадали, вопрос считался решенным для союза в целом. То решение, которое фиксировалось в записях, формулировалось от имени Совета союзников, или афинского народного собрания, или Афинского совета – это был вопрос не принципа, а удобства.

После того как решение принималось, его воплощала в жизнь исполнительная власть в лице Афин, которым союзные государства при формировании союза доверили гегемонию. Полномочия исполнительной власти, несомненно, были четко определены: это были верховное командование, набор кораблей, людей и денег и проведение предварительных переговоров в поле. В одном случае, возможно представлявшем собой уникальное исключение из общего правила, верховное командование на суше получили не Афины: в 377–375 гг. операции в Беотии, очевидно, возглавлялись Фивами. В официальных посольствах, направленных союзом, делегатов от Совета союзников сопровождали афинские делегаты. Доверенная Афинам исполнительная власть обычно осуществлялась их собственными полководцами, действия которых ограничивались союзным уставом (например, они не могли разместить гарнизон на территории союзного государства, если на это не дал формального одобрения Совет союзников) и возможностью союзников получать возмещение через Совет союзников.

Финансы союза черпались из двух отдельных источников. Афинское государство выделяло деньги и корабли из собственных ресурсов и само распоряжалось ими, тратя при этом значительно больше средств, чем какое-либо из союзных государств. Совет союзных государств оценивал ресурсы каждого из них и, вероятно после совещания с Афинским государством, устанавливал денежную сумму, а иногда и количество кораблей, которые должно было предоставить каждое союзное государство в соответствии с требованиями момента. Денежные выплаты назывались вкладами (syntaxeis) – это название было выбрано Каллистратом взамен печально знаменитого термина «дань» (phoros), которым пользовалась в прошлом Афинская империя, а в данное время – Спартанская империя. Вклады вносились в союзную казну, из которой Совет союзников производил выплаты по своему усмотрению. Корабли, предоставленные союзными государствами, имели собственных капитанов, но находились под командованием Афин как гегемона.

Союз осуществлял также судебные функции. Присяжные, делегируемые Афинами и Советом союзников, должны были судить тех, кто предлагал отменить договор о союзе или изменить его условия. Этот совместный суд имел право приговорить нарушителя к смерти или выслать его за пределы территории союза. Совет союзников в одиночку судил тех афинян, которые приобретали собственность на территории союзных государств; наказанием в таких случаях служила конфискация собственности советом.

В своих отношениях с внешними державами союз действовал как единый орган. Если какое-либо государство желало не только сотрудничать с ним, но и вступить в него, было необходимо одобрение и Афин, и Совета союзников; кандидат должен был принести клятву соблюдать решения, принятые большинством Совета союзников по вопросам войны, мира и так далее, и отказаться от права объявлять войну и заключать мир, если это противоречило решениям Афин и Совета союзников. Если государство желало заключить мир или стать союзником союза, не входя в него, также требовалось согласие и Афин, и совета. В итоге государство – член союза, и Афины, и любое другое, вероятно, не имело право заключать отдельный союз с другими державами, так как при этом возникала опасность, что в результате такого шага участник союза мог вовлечь союз в оборонительную войну, заставив взять союз на себя обязательства, которые он не мог бы выполнить.

Второй Афинский союз не являлся федеральным органом. Он не предусматривал федерального гражданства и федерального правительства. Это был военный союз, созданный, чтобы разгромить Спарту и обеспечить свободу и независимость на принципах коллективных действий и коллективной безопасности. Подобно военному союзу в Коринфской войне 395–387 гг., ему требовался план организации, который вследствие продолжительного существования союза можно назвать конституцией. В марте 377 г., когда Афины и их союзники огласили свою программу, эта конституция была всеобъемлющей и прогрессивной. Она определяла совещательные, исполнительные, финансовые, судебные и дипломатические функции. В глазах политического теоретика такая конституция могла выглядеть первым шагом на пути к постоянной федеративной системе. Однако союз с начала и до конца носил только военный характер и назначение, и условия, на которых он заключался, были исключительно реалистичными. Чтобы победить Спарту, Афины нуждались в союзниках и привлекали их либеральными условиями. Союзникам со своей стороны было не на что рассчитывать без афинской силы и руководства, поэтому они согласились оставить за Афинами право вето при определении политики и полную исполнительную власть при ее проведении. Обе стороны союза шли на риск: Афины рисковали потому, что вклад союзников в общее дело мог оказаться недостаточным, а союзники потому, что Афины могли злоупотребить своей ролью гегемона, – тем не менее союз был создан в атмосфере согласия, безотлагательности и оптимизма.

В 377–374 гг. союз стремительно расширялся. Его религиозным центром стал Делос – совет афинян контролировал храмы острова, но уважал автономию делосской общины. Первые участники союза – несколько государств Эвбеи, Пепаретос, Скиатос, фракийская Маронея и Перинф в Пропонтиде – находились на торговом пути в Черное море, который имел чрезвычайное значение для Афин, а в то время и для Фив, так как по нему поставлялось зерно. В 376 г. Спарта, не сумев вторгнуться в Беотию, переключила наступление на Афины. Флот из 60 кораблей, базировавшийся на Эгине, блокировал подходы к Сароническому заливу, но в сентябре 376 г. ему нанес решительное поражение у Наксоса более крупный афинский флот. После этого к союзу присоединилось большинство Киклад. В 375 г. союз не стал сосредотачивать все свои силы против спартанской базы на Эгине, а разделил их на два флота: один под командованием Хабрия вербовал в союз новых членов на фракийском побережье; второй под командованием Тимофея отправился в Ионическое море, чтобы привлечь на свою сторону Керкиру, Кефаллению, Акарнанию и Алкета, царя Молоссии. Продолжая набеги с Эгины, Спарта одновременно оснастила флот из 55 кораблей на западе, который сразился с Тимофеем под Ализией в Акарнании, но потерпел неудачу (ок. июня 375 г.); впоследствии, когда Тимофей получил подкрепления с Керкиры, Спарта утратила инициативу. К лету 374 г. Афины и их союзники стали ведущей морской державой в Эгейском и Ионическом морях.

Стремительным успехом Второй Афинский союз обязан сочетанию ряда обстоятельств. Военная доблесть восстановленной Беотийской лиги прикрыла Аттику от спартанского вторжения и позволила Афинам отдать все силы морской войне. Тиранические методы Спарты посеяли столь сильный страх и ненависть в малых государствах, что лишь немногие, например Гистиея и Эвбея, сохраняли ей верность. Как только Фивы и Афины бросили вызов Спарте, демократические партии в других государствах усилили активность и обратили свои взоры к Афинскому союзу, который мог быстрее обеспечить защиту, чем Беотийская лига. Сами Афины прикладывали чрезвычайные усилия, оправдывавшие ее положение гегемона. Они помогли Фивам как непосредственно в Беотии, так и косвенно операциями на Эвбее и тем, что внимание Спарты было отвлечено к западу. Афины соблюдали свои обязательства по союзному уставу, в частности на Керкире, куда Тимофей прибыл по приглашению демократической партии, но не стал вмешиваться во внутренние дела острова. У Афин имелись способные полководцы – Каллистрат, политик, разрабатывавший союзный устав, Хабрий и Ификрат, набравшиеся опыта как командиры наемников, и молодой, подающий надежды Тимофей, сын Конона, – и афинский флот разбил силы спартанцев у Наксоса и Ализии. В 377/76 г. был учрежден новый совет из десяти морских комиссаров, избиравшихся ежегодно, который заведовал всей подготовкой флота. Но в первую очередь Афины изыскивали средства, неоднократно облагая налогом капитал, скопившийся в частном владении за годы мира. Предложение набрать 20 тысяч гоплитов и 500 всадников и оснастить 200 кораблей было выполнено не полностью; но тот факт, что количество кораблей, числившихся за Афинами, выросло приблизительно со 100 в 377/76 г. до 283 в 357/56 г., демонстрирует рвение Афин в эти годы, полные событий.

Лидерство в союзе обернулось для Афин крайним напряжением сил. Чтобы быстрее собирать налоги на капитал в 378/77 г., государство провело оценку всей частной собственности поверх уровня, который, вероятно, соответствовал нижнему слою класса гоплитов. Общий капитал, подлежащий налогообложению, по этой процедуре был оценен примерно в 6 тысяч талантов, а сами владельцы капиталов были разделены на 100 групп – симморий, каждая обладала 60 талантами. Когда государство требовало уплаты процентов от налогооблагаемого капитала (eisphora), на каждую симморию возлагалась ответственность внести отдельный взнос. Вероятно, в 374 г. процедура выплаты была ускорена: трое богатейших людей в каждой симмории выплачивали взнос своей симмории в качестве предоплаты (proeisphora), после чего собирали налоги со своих коллег-налогоплательщиков. Сколько средств было собрано благодаря налогу на капитал в 377–374 гг., неизвестно. Судя по тому, что в 428 г. выплаты по налогу составили 200 талантов, и судя по размеру афинских вооруженных сил в эти годы, общая сумма достигала скорее сотен, чем десятков талантов. Введение налога вызвало недовольство в классе собственников, так как богатейшие граждане несли также бремя триерархий и других литургий. Но и этих средств было недостаточно, чтобы покрыть стоимость кампаний Тимофея и Хабрия.

В конце 375 г. Фивы готовились перейти в наступление. Все беотийские города, за исключением Орхомена, вошли в Беотийскую лигу или были подчинены Фивам, а фиванские гоплиты разгромили спартанцев под Тегирой. Момент для фиванской экспансии в центральной Греции казался благоприятным. Руки Афин, традиционного соперника Фив, были связаны их союзом и войной со Спартой. На севере возникла новая сила – Ясон, тиран Фер, обладал большими кавалерийскими силами и армией в 6 тысяч отборных наемников. Как союзник Фив, он вел со Спартой борьбу за обладание Гистиеей на Эвбее и во время спартанских вторжений в Беотию посылал Фивам зерно. В конце 375 г. полностью объединить Фессалию ему мешал только Полидам из Фарсала, близкий друг Спарты, полагавшийся на поддержку спартанского гарнизона в трахидской Гераклее. Весной 374 г., несомненно скоординировав свои действия, Фивы вторглись в Фокиду, а Ясон предъявил Полидаму ультиматум. Фокида и Полидам воззвали к Спарте, которая сражалась уже на слишком много фронтов, чтобы считать Ясона одним из своих активных врагов; поэтому она переправила через Коринфский залив армию под командованием Клеомброта на защиту Фокиды, но с сожалением отказала Полидаму в помощи. Появление Клеомброта заставило Фивы перейти к обороне, но Ясон добился подчинения Полидама, расчистив себе путь, чтобы стать выборным правителем (tagos) всей Фессалии.

Эти события в центральной Греции встревожили не только Спарту, но и Афины. Их отношения с Фивами и без того были напряженными, потому что Фивы прекратили выплаты Совету союзников, а создание Беотийской лиги, покорение Платеи и нападение на Фокиду шли вразрез с традиционной политикой Афин. В тот момент Фивы, безусловно, были их союзником, но Афины не желали, чтобы их сосед становился доминирующим партнером по союзу. Афины уже достигли своих целей в войне – их морской мощи ничто не угрожало, но требовалась пауза для восстановления финансовых ресурсов. Поэтому Афины начали мирные переговоры со Спартой на условиях status quo, по которым Спарта должна была признать Второй Афинский союз, а действие мирного договора распространялось бы и на Фивы как члена этого союза. В июле 374 г. мир на этих условиях был заключен. Афины торжествовали. Тимофею была поставлена статуя, впоследствии в годовщину заключения мира проводились жертвоприношения. Казалось, что восстановился старый баланс сил в Греции – Афины господствовали на морях, Спарта контролировала Пелопоннес.

4. Крушение Спарты

Мир продолжался недолго. Движение в сторону демократии набирало силу, искушая Афины и вызывая у Спарты тревогу. Когда Тимофею сообщили о мире и отозвали его домой, он высадил на Закинфе эмигрантов-демократов, которые построили на берегу крепость и начали борьбу с олигархами. Спарта заявила Афинам протест, но афинское народное собрание решило поддержать закинфских демократов. Это решение оказалось фатальным для только что установившегося баланса сил. Афины сознательно выбрали агрессивный курс в надежде достичь главенства в Греции, и у Спарты не было выбора, кроме продолжения войны.

Зимой и весной 374/73 г. Спарта отправила флоты на Закинф и Керкиру. Не имея денег, чтобы снарядить флот на подмогу этим островам, Афины сушей отправили 600 наемников-пелтастов в Эпир, откуда ночью они переправились на Керкиру, а Тимофею было приказано искать в Эгейском бассейне новых рекрутов и источники финансирования для союза. Тимофей заручился расположением Ясона из Фер, ставшего правителем всей Фессалии и имевшего влияние в Эпире; он заявлял, что имеет 8 тысяч всадников, 20 тысяч гоплитов и бесчисленное число пелтастов, но в действительности, возможно, располагал вдвое меньшими силами. Союзником Афин стал также Аминт Македонский, а многие государства присоединились к Афинскому союзу. Однако это не решило финансовой проблемы. Осенью 373 г. флот Тимофея стоял в бездействии у входа в Саронический залив; его сундуки были пусты, а союзные моряки выражали недовольство. Калликрат и Ификрат привлекли его к суду, но благодаря поддержке Ясона и Алкета Тимофей был оправдан; его пост занял Ификрат. Тем не менее денег по-прежнему не было, пока Калликрат, Ификрат и Хабрий не ввели новые налоги на капитал и особые налоги. Когда Ификрат прибыл в 372 г. с 70 кораблями на Керкиру, спартанский флот отступил. Чтобы накормить своих людей, Ификрату пришлось сдавать своих моряков на Керкире внаем как рабочих. В то же время на Кефаллении были размещены афинские чиновники с гарнизонами, чтобы удерживать под контролем этот остров, прилегающие острова и побережье материка.

Ошибка Афин стала очевидна. Финансовое положение государства не соответствовало его претензиям на верховенство, а политическое вмешательство в дела союзных государств и дурное распоряжение финансами поставили под сомнение лояльность афинских союзников. Особенно ухудшились отношения Афин с Фивами. Хотя в 373/72 г. Фивы направили несколько кораблей во флот Тимофея, а председателем Совета союзников был избран фиванец, Фивы разрушили Платею и лишили политической независимости Феспии. Беженцев из Платеи радушно приняли в Афинах и предоставили им равные права по указу об изополитии. Этот шаг вызвал еще большее раздражение в Фивах, которые и без того были возмущены захватом Оропа, осуществленным Афинами несколькими годами ранее. Действия Ясона также вызывали тревогу в Афинах: он вышел из Афинского союза, но остался в союзе с Фивами. Ведущий афинский политик Каллистрат убедил народ начать мирные переговоры со Спартой и заранее сообщить Фивам об этом намерении. В этот момент на дипломатическое поле вернулся царь царей. Он никак не мог подавить восстание в Египте и нуждался в греческих командирах и наемных войсках. Его послы присутствовали на мирной конференции, проводившейся в Спарте летом 371 г., на которую враждующие стороны прислали делегатов. Спарта предложила следующие условия, которые были поддержаны Персией и Афинами: греческие государства получали независимость, все гарнизоны подлежали отзыву, следовало провести всеобщее разоружение; если какое-либо государство нарушит предложенные условия, остальные подписавшиеся под мирным договором не были обязаны вмешиваться, но любое государство по своему желанию могло оказать помощь жертве агрессии. После одобрения этих условий были назначены командующие для надзора за выводом гарнизонов. Спарта поклялась соблюдать мирный договор от имени себя и своего союза; Афины и члены ее союза, включая Фивы, приносили клятву отдельно и независимо друг от друга; затем клятву принесли и остальные государства по очереди. Эта процедура подразумевала признание Персией Спартанского и Афинского союзов как главных гарантов мира. Кроме того, была удовлетворена просьба Афин считать некоторые территории их владениями; среди них были Херсонес и Амфиполь – последний попал в этот список с согласия присутствовавшего на конференции Аминта, царя Македонии.

На следующий день после принесения клятвы фиванские делегаты попросили заменить в мирном договоре «фиванцев» на «беотийцев», чтобы таким образом была признана Беотийская лига. Предлагая употреблять в мирном договоре слово «фиванцы», Спарта, вероятно, действовала с одобрения Афин, так как оба государства сочувствовали Платее, Феспиям и Фокиде и оба опасались усиления Беотийской лиги. Поэтому Агесилай, говоривший от имени Спарты, отказал фиванцам в их просьбе. «Фивы, – заявил он, – должны соблюдать принесенную клятву, иначе их имя будет вычеркнуто из договора». Фиванские делегаты во главе с Эпаминондом предпочли быть вычеркнутыми. Тем самым Фивы порывали с Афинским союзом и шли на риск войны с Персией, Спартой и Афинами и любым другим государством, пожелавшим участвовать в интервенции.

После этого конференция была распущена. Афины выполнили условия договора, отозвав Ификрата и вернув в Спартанский союз все государства, которые они откололи от него после принесения клятвы. Затем Афины и Спарта отозвали все свои гарнизоны и вооруженные силы, и только в Фокиде остался Клеомброт, командовавший спартанской армией. Спартанское народное собрание обсудило вопрос, что следует делать Клеомброту. Протой предложил распустить армию и в честь заключения мира преподнести дар Аполлону Дельфийскому, а впоследстии, если какое-либо государство откажется признавать независимость других государств, принять меры. Однако народное собрание предпочло немедленные действия. Клеомброту было приказано напасть на Фивы, если только те не согласятся распустить Беотийскую лигу.

Для Фив «Царский мир» 371 г. стал повторением «Царского мира» 386 г. Игнорировать его было тем более опасно, поскольку Спартанский союз мог совместно с Афинским союзом применить силу, чтобы добиться роспуска Беотийской лиги. Но опасность такой комбинации была в тот момент предотвращена опрометчивым решением спартанского народного собрания, поспешившего воспользоваться тактическими выгодами ситуации: армия Клеомброта в Фокиде могла начать боевые действия, прежде чем успел бы вмешаться Ясон или Беотийская лига выставила бы все свое войско. Через три недели после заключения мира Клеомброт, пройдя через Кревсис на Коринфском заливе, оказался на Левктрийской равнине примерно в 10 милях от Фив. Дальнейший путь ему преградили беотийцы. Его армия примерно из тысячи всадников и 10 тысяч гоплитов численно превосходила беотийское войско, насчитывавшее, вероятно, 600 всадников и 6 тысяч гоплитов. Став лагерем на удобной позиции, Клеомброт в полдень вышел с армией на равнину и, подбодрив своих людей глотком вина, построил их в обычный боевой порядок. Он сам, его штаб и более 2 тысяч спартанцев занимали правый фланг, союзники стояли в центре и на левом фланге, а конница служила заслоном вдоль всего строя. В 377 г. фиванцы предпочитали удерживать подготовленные позиции и избегали регулярного сражения, но в данном случае Эпаминонд убедил своих коллег-беотархов направить опытную фиванскую армию в атаку. Разрешив малодушным феспийцам отступить, он разместил свои лучшие войска во главе со Священным отрядом под командой Пелопида на левом фланге плотным строем глубиной в 50 человек, а центру и правому флангу приказал не спешить с наступлением, чтобы эшелонировать свой строй в момент атаки.

Битва началась с того, что беотийская конница, имевшая подавляющее численное превосходство, оттеснила спартанскую конницу и привела ее в полное замешательство. За конницей ускоренным шагом наступала фиванская пехота; Пелопид вел острие пехотного клина на Клеомброта и его штаб, которые в этот момент растягивали свой строй вправо, чтобы обхватить врага с фланга. Сам Клеомброт был смертельно ранен, однако, отбив в рукопашной схватке первый натиск фиванцев, спартанцы спасли его тело; но затем и они, и весь спартанский правый фланг не выдержали натиска гоплитов под личным командованием Эпаминонда. Когда половина спартанцев, включая 400 спартиатов, пала, остальные бросились в бегство к лагерю, а за ними устремились союзные отряды из центра и левого фланга, хотя вовсе не участвовали в сражении. Уцелевшие спартанцы пытались возобновить бой, не желая признавать поражение. Но их союзники пали духом и поэтому заключили перемирие, чтобы подобрать погибших. Беотийцы установили трофей на поле боя. Таким образом, Эпаминонд доказал свою теорию, что, если отрубить змее голову, ее тело окажется беспомощным, а беотийцы под его руководством зарекомендовали себя лучшими гоплитами Греции.

Вести о катастрофе пришли в Спарту в последний день праздника Гимнопедий. Эфоры приказали продолжать праздник как обычно, сообщив о потерях лишь ближайшим родственникам погибших и запретив им какой-либо траур. На следующий день все боеспособные мужчины в возрасте до 60 лет были призваны под знамена, и Архидам, сын больного Агесилая, повел армию на север, присоединяя к ней отряды из союзных государств – Тегеи, Мантинеи, Коринфа, Сикиона, Ахеи и прочих. В Эгосфене он встретил уцелевших в битве при Левктре. Тем временем украшенный венком посол из Фив принес вести о победе Афинскому совету и попросил содействия Афин. Советники не скрывали своей досады, и фиванский посол удалился, не получив ответа. Фивы обратились также к своему союзнику Ясону. Он поспешно пересек враждебную территорию Фокиды со своей конницей и наемниками, но отказался совместно с беотийцами атаковать лагерь спартанской армии в Левктре, не желая чрезмерного усиления Беотии. Вместо этого он договорился о перемирии, чтобы дать возможность спартанской армии отступить. Она прошла ночным форсированным маршем в Кревсис, а оттуда по прибрежной дороге в Эгосфену. Увидев деморализованные остатки войска и потрясенный огромными потерями спартиатов, Архидам вернулся в Коринф и распустил свою армию. Беотийская лига с триумфом отстояла свою независимость.

Зимой 371/70 г. греческие государства начали приспосабливаться к изменившейся ситуации. Афины, надеясь нажить политический капитал на поражении Спарты, созвали совещание всех государств, желавших соблюдать «Царский мир» 371 г. Афины предложили Афинский союз на роль главного гаранта мира и пригласили все государства, подписавшие мирный договор, заключить оборонительный союз с Афинским союзом и в случае войны руководствоваться решениями Афинского союза. Это предложение не предусматривало членство материковых государств в Афинском союзе. Целью Афин было сделать Афинский союз при содействии Персии проводником всеобщего мира среди греческих государств. При наилучшем исходе Афины могли таким образом привлечь к себе членов Спартанского союза и не допускать Фивы на дипломатическое поле, а при наихудшем – Афинскому союзу пришлось бы оборонять государства, имеющие мало общих интересов с приморскими государствами Эгейского бассейна. Но в итоге все государства Пелопоннеса, за исключением Спарты и Элиды, и, возможно, некоторые государства вне Пелопоннеса, приняли приглашение и заключили оборонительный союз с Афинским союзом, который сам насчитывал около 70 государств. Это был большой триумф, но лишь дипломатический, в то время как решающее значение имели военные действия.

Спарта познала всю горечь поражения. В Тегее и Мантинее, и, вероятно, в Коринфе, Мегаре, Сикионе, Флии и Фигалии демократы подняли восстания против проспартанских олигархов. Некоторые восстания были подавлены, но весной 370 г. Мантинея снова стала единым городом во главе с демократическим правительством и помогла демократам в Тегее захватить власть и создать Аркадскую лигу, которая вскоре заключила союз с Элидой и Аргосом. Так Пелопоннес раскололся на два лагеря. В Спарте народ избрал вождем престарелого Агесилая и доверил ему реформировать государство. Однако Агесилай не провел никаких реформ. Он отменил для уцелевших при Левктре действие закона, по которому спартиаты, пережившие военное поражение, низводились до статуса низших, но ничего не предпринял, чтобы в будушем число спартиатов увеличилось. Его храбрый, но неизобретательный консерватизм привел к тому, что Спарте пришлось бороться за существование, имея в своем распоряжении около 800 спартиатов и зависимых от них лиц.

К северу от Истма союз Беотийской лиги и Ясона Фессалийского трещал по швам: разобравшись с Левктрой, Ясон напал на город в Фокиде, устроил демонстрацию силы в Локриде и захватил спартанскую колонию Гераклею, территорию которой он отдал малийцам и этеанцам. Держава Ясона простиралась от Македонии и Эпира, где он силой принудил к союзу Аминта и Алкета, до врат Греции в Фермопилах. Он заявил о своем намерении летом 370 г. председательствовать на Пифийских играх в Дельфах и начал мобилизацию своих армий, чтобы никто не оспаривал его претензий на председательство. Одних отборных наемников у него насчитывалось 6 тысяч, в придачу к ним 3-тысячная фессалийская конница, и, кроме того, в Фессалии и у своих союзников он мог набрать многочисленную пехоту. Но в 370 г. тиран был убит, и единая Фессалия в некомпетентных руках его наследников вскоре развалилась. Ясон обладал такими же ненасытными амбициями и был не менее беспринципным и способным, чем Дионисий I. Останься он в живых, ему бы, возможно, удалось выступить в роли освободителя Греции, так как он вел речи о войне с Персией. Так или иначе, он подал пример амбициозным индивидуалистам своим возвышением, использованием наемников и планами воспользоваться авторитетом дельфийских жрецов в светских целях.

Беотийская лига еще до смерти Ясона закрепила свой успех. По совету Эпаминонда Фивы не стали разрушать Орхомен, а даровали ему членство в лиге. Были заключены союзы с Фокидой, Озолийской Локридой и Этолией. После смерти Ясона к Беотийской коалиции, которую возглавляла Беотийская лига, присоединились Опунтийская Локрида, Малида, Гераклея, Эвбея и Акарнания. За исключением Афин, энергичные, хотя и отсталые, государства центральной Греции сплотились вокруг Фив, которые в конце 370 г. получили приглашение вторгнуться на Пелопоннес.

Пелопоннес в 370 г. представлял собой сцену ожесточенных схваток. Аргос был ослаблен внутренней революцией, в ходе которой демократическая толпа забила 1200 противников до смерти, а затем совместно с Элидой и Аркадской лигой выступила против Спарты. При образовании этой лиги из Тегеи были изгнаны вожди другой партии, и они обратились к Спарте, которая отправила им на подмогу Агесилая с армией. В то же время лига силой пыталась присоединить два непокорных аркадских города, Орхомен и Герею, которые получали помощь от Флия и Коринфа. Афины и ее союзники, уважая оборонительный союз, заключенный зимой 371/70 г., не вмешивались в эту борьбу, отличавшуюся множеством грубых посягательств на «независимость», хотя аркадские союзники обращались к Афинам с такими просьбами. Тогда аркадцы пригласили беотийцев защитить их от Спарты, и для этой цели между двумя лигами был заключен союз.

Для беотийцев и их союзников пелопоннесская зима не казалась суровой, и вразрез всем традициям они вторглись на Пелопоннес зимой 370/69 г. По просьбе Аркадии, Аргоса и Элиды они не стали уходить после покорения Орхомена и Гереи, а направились на юг, где аркадский отряд захватил перевал, ведущий в Лаконию. Огромная армия, возглавляемая беотархами Эпаминондом и Пелопидом и насчитывавшая около 40 тысяч гоплитов и почти столько же застрельщиков и мародеров, спустилась в Лакедемонскую долину и по левому берегу разлившегося Эврота подошла к Спарте, лежавшей на другом берегу реки. Город не имел стен, а спартанцев насчитывалось всего лишь около 800, но Агесилай освободил и вооружил 6 тысяч илотов. Видя столбы дыма над горящими деревнями, спартанцы, как и афиняне в 431 г., порывались атаковать, однако Агесилай удержал их.

Тогда Эпаминонд повел свою армию на юг, переправился через Эврот в Амиклах и в неудачном кавалерийском рейде прощупал оборону города с юга. Затем он отошел южнее, разграбив и опустошив страну до самого Гитеона – спартанской военно-морской базы, которую не удалось взять штурмом. Вторжение продолжалось около трех месяцев, в течение которых Спарта получала помощь от Коринфа, Флия, Сикиона, Эпидавра, Трезены, Гермионы, Галиса и Пеллены в Ахее, а армия вторжения сократилась в размерах, когда ее покинули пелопоннесцы с добычей. Эпаминонд ушел в апреле 369 г., с легкостью ускользнув от армии нового союзника Спарты, Афин, которые совместно с коринфянами пытались удержать Истм. В начале лета 368 г. Эпаминонд вернулся с армией в 600 всадников и 7 тысяч пехотинцев. Внезапной предрассветной атакой его фиванцы прорвали западный край укреплений Истма, которые обороняли примерно 20 тысяч бойцов из Спарты, Афин, Коринфа и Пеллены, и соединились со своими союзниками на Пелопоннесе. Затем они вынудили Сикион и Пеллену присоединиться к Беотийской коалиции и разорили земли Эпидавра и Коринфа, после чего отступили через Истм.

В течение двух этих кампаний Эпаминонд довершил сокрушение Спарты как великой державы. Поражение под Левктрой пошатнуло репутацию спартанских гоплитов, считавшихся непобедимыми в регулярной битве, а теперь Эпаминонд разрушил и экономическую основу Спартанского государства, освободив Мессению и расположив ее столицу в хорошо укрепленной Мессене. Вторжение в Лаконию позволило также бежать многим илотам и периэкам, но из-за разорения, которому подвергли страну пелопоннесские союзники Эпаминонда, прошлая жизнь была для илотов привлекательнее нынешней свободы. Кроме того, эти вторжения позволили Аркадской лиге консолидироваться и построить в 368 г. в южной Аркадии федеральную столицу Мегалополис – хорошо укрепленный город у истоков Алфея. До конца существования Спарты ее пределы были ограничены Мессеной, Мегалополисом, Тегеей и Аргосом, а союз, который она возглавляла два столетия, распался навсегда.

Просвещенный империализм имеет много достоинств, которые, однако, отсутствовали у спартанского империализма в IV в. Исократ справедливо говорил, что традиционное притязание Спарты на лидерство в Греции отдавало фальшью в ушах современников. Пусть она и установила Pax Peloponnesiaca[60], но это был мир, который держался не на согласии, а на репрессиях, предательстве и жестокости. Спарта изгнала из своих владений те прогрессивные тенденции демократии и федерализма, которые могли бы обеспечить процветание и силу всем греческим государствам, и дискредитировала принципы автономии и независимости, поощряя межпартийную борьбу и поддерживая меньшинства, чьи политические методы больше напоминали деспотизм, чем ответственное правление. Спартанские политики и полководцы прибегали к предательству и на войне, и в мирное время. Спартанские губернаторы отличались алчностью, жестокостью и вероломством, а их власть в подчиненных государствах держалась на политических авантюристах и солдатах-наемниках. Рухнувшая Спартанская империя оставила в наследство ненависть и раздоры, которые могло притушить лишь либеральное и умеренное руководство.

Глава 3

Крах ведущих держав

1. Беотия на вершине могущества

С крушением Спарты объявленная цель Афинского союза была достигнута. Если бы Афины удовлетворились тем, что обеспечивали свободу морей и предоставили сухопутным государствам Пелопоннеса самим заботиться о спасении, то они бы завоевали поддержку приморских государств Эгейского бассейна и обеспечили процветание и себе и им, так как устав союза соответствовал чаяниям малых государств, и первоначальные успехи союза были обусловлены не только непопулярностью Спарты, но и этим фактом. Однако Афины стремились к большему, чем контроль за Эгейским морем. Зависть и страх перед ближайшим соседом – Фивами – конечно, обострил стремление Афин властвовать над греческим миром, и эти амбиции уже были продемонстрированы политическим вмешательством на Закинфе в 374 г. и попыткой Афин в 371 г. опутать все греческие государства сетью союзов. Во время фиванского вторжения в Лаконию Афины вступили в союз со Спартой, не столько из благородства по отношению к падшему противнику, сколько из желания укрепить собственную власть. В то же время Афины поддерживали друзей Спарты – тирана Дионисия, Персию, Флий, Эпидавр – и проспартанских олигархов Коринфа, и эти союзы было трудно увязать с претензией Афин на борьбу «ради свободы греков».

Отряды Афин, Спарты и их союзников, в том числе 2 тысячи иберийских и кельтских наемников, присланных Дионисием, в 368 г. не могли сравниться с армией Эпаминонда. После того как он покинул Пелопоннес, Аркадская лига во главе с Ликомедом предложила своими силами обеспечить власть над Пелопоннесом, и оказалось, что Афины воюют скорее с Аркадией, чем с Беотией. Зимой 368 г. персидский представитель Филиск пригласил основные враждующие стороны в Дельфы на переговоры о всеобщем мире. Афины поддерживали это предложение (они даже даровали Филиску афинское гражданство), но союзная Спарта отказывалась признать независимость Мессении. Тогда Филиск отправил отряд в 2 тысячи наемников на помощь Спарте, а Дионисий весной 367 г. прислал вторую наемную армию. Эти войска не принесли никакой пользы Афинам, но позволили Спарте победить аркадцев в «бесслезной» битве, в которой она не понесла никаких потерь, и ее победа была отмечена слезами радости. Таким образом, участие Афин в пелопоннесских делах не принесло им никаких преимуществ, а только подвергло испытанию лояльность и доверие их союзников.

Материковые государства как своего освободителя больше славили Беотию, чем Афины. Беотийская демократия также больше соответствовала их стандарту, ведь демократия, подобно хамелеону, перекрашивается под цвет фона, которым в материковых государствах служила сельскохозяйственная, а не торговая экономика. Но, что самое важное, Беотия ратовала за новую и мощную форму политической организации – крепкую федеративную систему на демократической основе. Вдохновенное руководство Эпаминонда отметило Беотийскую лигу печатью успеха, а даровав равные права Орхомену, лига продемонстрировала свою умеренность.

Пример Беотийской лиги и, возможно, понукания Эпаминонда способствовали созданию крепкой Этолийской лиги (to koinon ton Aitolon), характерными чертами которой были суверенное демократическое народное собрание, обладающий административными функциями совет, номовая избирательная и военная системы. Вероятно, в это же время была создана и Лига западных локрийцев. Еще дальше к западу Акарнянская лига (to koinon ton Akarnanon), существовавшая с V в. как рыхлая племенная федерация, для сопротивления нападениям Агесилая перешла к более сплоченной организации. После победы при Левктре Акарнянская лига сменила ориентацию с Афин на Беотию и участвовала во вторжении на Пелопоннес. Там под руководством Эпаминонда консолидировалась Аркадская лига. Ее федеральное собрание (koine synodos), носившее название «Десять тысяч», обладало всей полнотой власти. Совет лиги носил административный характер и собирался в Тегее, а также, возможно, по очереди в Мантинее и Мегалополисе. Должностные лица, например damiorgoi, избирались на номовой основе. Государства – члены лиги приняли демократическое устройство, и Аркадская лига носила демократический характер, даже если название ее федерального собрания свидетельствует о некотором ограничении демократических прав в соответствии с имущественным цензом.

За несколько лет после битвы при Левктре Беотия на основе оборонительного союза создала коалицию государств – Этолии, Акарнании, Фокиды, восточной и западной Локриды, Эвбеи, Гераклеи, Малиды и ненадолго Аркадии. Административный центр коалиции, вероятно, находился в Дельфах. Детали ее организации неизвестны, но делегаты от союзников обладали правом изгнания неугодных лиц с союзных территорий. Когда коалиция принимала решение начать войну, гегемония или верховное командование доверялось Беотии, а союзные войска обязаны были подчиняться беотархам. Ясон Фессалийский номинально числился союзником Беотии, а после его смерти фессалийская конница и пелтасты участвовали под командованием Эпаминонда в первом вторжении на Пелопоннес. В 368 г., когда Эпаминонд вернулся на Пелопоннес, на север во главе армии отправился Пелопид. В ответ на призыв фессалийских городов он освободил Ларису от войск Александра Македонского[61], сына и наследника Аминта, и захватил Александра из Фер, который убил брата Ясона, Полифрона. Свои успехи он закрепил, разрешив спор между Александром Македонским и Птолемеем, претендентом на престол, и заключил союз с первым.

Вероятно, именно в это время Пелопид организовал Фессалийскую лигу (to koinon ton Thessalon) по беотийскому образцу со всеобщим народным собранием, номовым разделением на четыре тетрархии и рядом федеральных магистратур, включая делегатов (hieromnemones), представлявших Фессалию на Совете амфиктионии. Во главе лиги стоял председатель (archon) с широкими полномочиями, ранее, по традиции, принадлежавшими правителю Фессалии (tagos). Фессалийская лига, которая вскоре обзавелась сильным конным и пешим войском, стала членом Беотийской коалиции. Но Александр из Фер, вероятно, не участвовал ни в той ни в другой организации.

В 367 г. Беотия снова воевала на севере. Александр Македонский был убит Птолемеем, а Александр из Фер напал на Фессалийскую лигу. На этот раз Пелопида и Исмения отправили в качестве послов, но Пелопид узнал, что Ификрат, афинский командующий в северной части Эгейского моря, выступил на стороне Птолемея. Пелопид привлек Птолемея на свою сторону, и тот, заключив оборонительный и наступательный союзы с Беотией, отправил в Фивы заложников, включая и Филиппа, сына Аминта. Однако Александр из Фер предательски захватил Пелопида и Исмения во время перемирия, посадил их в тюрьму и вступил в союз с Афинами. Беотия немедленно отреагировала, отправив армию в 600 всадников и 8 тысяч пехотинцев, которая прибыла раньше, чем до Александра добрались силы в тысячу пехотинцев и 30 кораблей, посланные Афинами. Беотийцам не удалось навязать битву на фессалийских равнинах. Конница Александра трепала беотийцев до тех пор, пока Эпаминонд, служивший рядовым, не получил командование и не вывел войска из-под удара. К концу 367 г. Эпаминонд возобновил наступление, заставил Александра освободить Пелопида и Исмения, но не стал лишать его власти.

Продолжающееся возвышение Беотии вынудило Спарту и Афины послать в 367 г. послов в Персию в надежде заручиться ее активной поддержкой. Спарта истратила средства, предоставленные Филиском, и не надеялась победить Аркадию без дальнейших субсидий. Афины были встревожены не только неудачными попытками сдержать Беотию на Пелопоннесе и на севере, но и растущим недовольством среди членов Афинского союза. Попытки захватить Амфиполь напоминали об имперской политике Афин в V в., а Халкидийская лига отделилась от Афинского союза. Афины добавили к списку союзников на материке Александра из Фер, подлого и кровожадного тирана, и даже поставили ему статую как благодетелю; а в 367 г. они заключили союз с «Дионисием и его наследниками до конца времен», доверившись тираническим правителям Сиракуз. Для прибрежных и островных государств Эгейского моря эти союзы вслед за союзами со Спартой и ее сторонниками могли стать лишь поводом для новых тревог, так как их целью было не укрепить независимость и свободу, а усилить Афины в борьбе за господство. В случае неповиновения эгейских союзников Афины могли удержать их под контролем лишь с помощью Персии.

Вскоре после спартанских послов прибыли послы из Афин, Беотии, Аркадии, Элиды и Аргоса. На встрече в Сузах послы шести государств выказали свое почтение царю царей, который не скрывал своей благосклонности к Пелопиду, послу Беотии. Затем царь царей приказал огласить собравшимся свой рескрипт: он требовал заключить мир на принципах независимости и свободы, в частности Спарта должна была признать независимость Мессены, а Афины – независимость Амфиполя; более того, Афины должны были распустить свой флот. Инициатива Спарты обернулась бумерангом. Спартанский посол Анталкид совершил самоубийство, а афинский посол Тимагор по возвращении был казнен. Намечавшийся мир должен был получить название Пелопидова мира.

Весной 366 г. Фивы пригласили греческие государства на совещание, на котором эмиссар царя царей огласил его приказ. Враги Фив, к которым присоединился Ликомед Аркадский, отвергли предложенные условия. Спарта послала Агесилая за субсидиями к Ариобарзану, сатрапу, поднявшему знамя восстания в Малой Азии. Афины, встревоженные приказом распустить свой флот, отправили в Коринфию наемников на борьбу с беотийцами. В начале лета 366 г. раздражение Афин еще больше усилилось из-за потери Оропа, города на беотийской границе, захваченного ими в 374 г.; сейчас изгнанники из Оропа завладели городом и передали его Фивам, и никто из афинских союзников не желал помочь в его возвращении. Неудача в Сузах, отсутствие успехов на Пелопоннесе и потеря Оропа привели к нападкам на Каллистрата и Хабрия, обвиненных в измене, но оправданных; тем не менее эти нападки означали изменение политического курса. Летом 366 г. Афины заключили оборонительный союз с Аркадией; но, торопясь извлечь максимальную выгоду до того, как об этом союзе было публично объявлено, афинское народное собрание велело Харету оккупировать союзный Афинам Коринф и установить там демократическое правление. Однако заговор провалился. Тогда Коринф, Флий и Эпидавр заключили мир с Беотией (лето 366 г.). Спарта, получая помощь только от Дионисия II из Сиракуз, продолжала войну с Аркадией, отныне союзником Афин.

Напряжение войны, продолжавшейся без перерывов с 378 г., сказывалось и на Афинах. Афинский народ терял доверие к своим вождям и наказывал их за осуществление политики, одобренной самим же народным собранием, а зажиточные классы возмущались непрерывными поборами (eisphorai), которые шли, в частности, на помощь Спарте и Аркадии. Ультиматум царя царей посеял еще большую тревогу, поскольку Персия и Фивы могли воспользоваться недовольством среди эгейских членов Афинского союза.

В 366 г. афиняне восстановили Тимофея в должности, дав ему под командование силы в 30 кораблей и 8 тысяч наемников-пелтастов и приказав поддерживать мятежного сатрапа Ариобарзана, которому было даровано афинское гражданство, но Тимофей ограничился тем, что напал на Самос, на котором обосновался Кипрофем, поддерживаемый Персией. После десятимесячной блокады, во время которой Тимофей изыскивал средства на ведение войны грабежами, Самос был взят, и его лучшие земли передали клерухам. Затем Тимофей захватил Сест и Крифоты на Херсонесе, куда из Афин также были посланы клерухи. В 364 г. с помощью Пердикки, царя Македонии, Тимофей завоевал Потидею, Торону и другие города на Халкидике, а потом и принадлежавшие Пердикке Пидну и Метону на побережье Македонии. В Потидею, вероятно в 364 г., отправили клерухов. Эти операции Тимофея, осуществлявшиеся за счет вкладов (syntaxeis) фракийских союзников, полностью противоречили духу союзного устава. Обещая освободить греческие государства и уважать автономию союзников, Афины брали на себя четкие и торжественные обязательства. Однако в утверждении о том, что Афины имели право покорить вышедшие из Афинского союза Самос, Потидею, Сест, Крифоты и конфисковать их земли для своих граждан-клерухов, не содержалось ничего, кроме лицемерия. Греческий мир убедился, что Афины осуществляют имперскую политику, причем дипломатические и военные методы афинян мало чем отличались от пиратства.

Беотия также с 378 г. находилась в состоянии войны. Поскольку основу ее войск составляло гражданское ополчение, а флот был небольшим, она не испытывала такого финансового напряжения, как Афины, но терпение ее граждан также было не безграничным. Их усталость выразилась в переменчивом отношении беотийского народного собрания к своим вождям. В 369 г. Эпаминонда и Пелопида обвинили в превышении срока их полномочий как беотархов во время первого вторжения на Пелопоннес, но затем оправдали, а после второго вторжения Эпаминонда не избрали беотархом на 367 г. Вероятной причиной разочарования в Эпаминонде был его либерализм: он не захватывал земель и не размещал гарнизоны, не стал вмешиваться во внутренние дела Сикиона, оставив там у власти олигархов, и придерживался политики примирения с Орхоменом и беотийскими эмигрантами, попадавшими ему в руки. Тем не менее, когда греческие государства отвергли условия мира, предложенные Беотией и Персией, беотийское народное собрание одобрило политику, предложенную Эпаминондом, – навязать мирный договор войной на суше и на море.

Пока шли приготовления к строительству флота, Эпаминонд как беотарх в начале 366 г. вторгся на Пелопоннес. В совместной с Аргосом операции он прорвал оборону к югу от Истма, которую держали спартанские и афинские силы, и соединился со своими пелопоннесскими союзниками – Аргосом, Аркадией, Мессеной, Сикионом и Элидой. Затем он направился в Ахею и заставил ахейские города присоединиться к Беотийской коалиции. Благодаря этому Беотия получила контроль над обоими берегами Коринфского залива и обеспечила себе морской путь на Пелопоннес.

Ахейцы в это время обладали четкой федеральной организацией. В начале столетия они благодаря своей федеративной системе присоединили земли этолийского Калидона, даровав калидонянам ахейское гражданство. Впоследствии они отобрали у Этолии Навпакт, а у Элиды – Диму. В данное время в трех этих городах стояли ахейские гарнизоны. Эпаминонд вернул эти города своим союзникам – Этолии и Элиде. Ахейская лига имела олигархическую основу, и в прошлом олигархи самой лиги и составлявших ее городов хранили верность Спарте. В 366 г. Эпаминонд не пытался изменить государственное устройство лиги; он приказал не изгонять олигархов и не проводить никаких революционных перемен в городах лиги. Это был разумный шаг, так как поощрял заинтересованные общины сохранять федеративное устройство, не способствуя межпартийной борьбе демократов и олигархов. Однако союзники Беотии, особенно Аркадия, и противники Эпаминонда подвергли нападкам такое урегулирование в Ахее, утверждая, что олигархи обратятся к проспартанской политике. Они взяли верх в Фивах, и политика Эпаминонда была дезавуирована. Посланные в ахейские города беотийские губернаторы и гарнизоны насадили там демократические правительства, изгнав олигархических вожддей. Но ахейцы не смирились с навязанной им демократией. Изгнанники вернулись, Ахейская лига разорвала союз с Беотией и возобновила союз со Спартой. Аркадия оказалась между двух огней.

В Сикионе мероприятия Эпаминонда также пошли прахом из-за попустительства его союзников – Аркадии и Аргоса. Эпаминонд оставил сикионских олигархов у власти, но амбициозный олигарх Эвфрон, пригласив аркадские и аргосские войска, ввел в Сикионе демократию. Затем его самого избрали как одного из полководцев, а его сын был назначен командиром наемников в городе. Захватив сокровища храмов и частную собственность, Эвфрон нанял на службу еще больше наемников, убил или изгнал коллег-полководцев и стал тираном. Беотия смирилась с его самоуправством как со свершившимся фактом, однако Беотийская лига разместила в Сикионе свой гарнизон.

Сперва Эвфрон сотрудничал с командиром гарнизона, совместно с ним предприняв неудачное нападение на Флий, но аркадцы не доверяли ему и пытались изгнать из Сикиона. Однако Эвфрон со своими наемниками занял гавань Сикиона и присоединился к союзникам Спарты. Афины прислали ему еще наемников, и он захватил город, за исключением акрополя, который удерживал беотийский гарнизон. Тогда Эвфрон решил отправиться в Фивы и постараться вернуться в Беотийскую коалицию, но, пока он вел в Кадмее переговоры с советом Беотийской лиги, его убили два политических противника, следовавшие за ним по пятам. Совет простил убийц; беотийцы вернули себе сикионскую гавань. Однако методы, к которым они вопреки советам Эпаминонда прибегали в Ахее и Сикионе, посеяли к ним недоверие – слишком сильно действия беотийцев напоминали политику спартанцев и афинян.

В 365 г. ни Афины, ни Беотия не посылали на Пелопоннес войска, но в 364 г. Беотия откликнулась на призыв фессалийцев о помощи против Александра из Фер, союзника Афин. Пелопид собирался выступить в поход с 7-тысячным гражданским ополчением, когда 13 июля произошло солнечное затмение, которое сочли за дурное предзнаменование. Поэтому ополчение было распущено, однако Пелопид набрал 300 всадников-добровольцев и присоединился к армии фессалийцев, которая была сильна своей конницей. Решающий бой произошел при Киноскефалах. Александр разместил свою тяжелую пехоту, имевшую подавляющее численное преимущество, на предгорной возвышенности. Пелопид повел в наступление свою пехоту, одновременно возглавив атаку конницы, которая разгромила вражескую кавалерию на равнине. Затем Пелопид развернул победоносную конницу, готовясь ударить по вражеской пехоте с фланга и с тыла. Но его собственная пехота не выдерживала натиска, и создалась опасность, что пехота Александра успеет перестроиться и встретить атаку конницы лицом к лицу. Тогда Пелопид собрал свою пехоту и направил ее атаку на правый фланг, где находился Александр с отборными наемниками. Обогнав своих людей, Пелопид в одиночку сразился с врагом. Он получил смертельную рану в момент своего триумфа, когда его конница прорвала вражеский строй и во время длительного преследования убила 3 тысячи врагов.

Беотия потеряла в лице Пелопида самого популярного из своих вождей – способного дипломата, преданного помощника Эпаминонда, блестящего полководца, умевшего координировать действия конницы и пехоты, одинаково превосходного и во главе Священного отряда, и во главе фессалийской конницы. После его смерти фессалийские всадники остригли гривы своих лошадей в знак траура по освободителю, а Фессалийская лига установила его статую в Дельфах. Он был отмщен осенью 364 г., когда беотийская армия в 700 всадников и 7 тысяч пехотинцев загнала Александра в Феры, заставила подчиниться приказам Беотийской лиги и отдать в ее распоряжение свои войска. В итоге Фивы стали доминирующей силой в центральной Греции, что было признано в Дельфах, которые в 363/62 г. даровали Фивам право внеочередного обращения к оракулу.

Летом 363 г. Эпаминонд начал морское наступление против Афин. Небольшой флот Беотии приобрел 100 новых трирем, построенных из леса, полученного, вероятно, из Македонии и Фессалии. Были заранее проведены переговоры с Византием, Хиосом и Родосом, сильнейшими морскими державами из числа союзников Афин. После этого Эпаминонд отплыл к Босфору, важнейшему пункту на торговом пути из Черного моря в Афины. Афинский флот избегал сражений, и отряд Эпаминонда из 100 трирем достиг Византия. По-видимому, в этот момент против Афин взбунтовался Халкедон, а возможно, и другие государства на Пропонтиде и Геллеспонте. Совместно с Византием они стали нападать на корабли, везущие в Афины зерно. Восстал также Кеос, объединившись с эвбейской Гистиеей по принципу изополитии. Эпаминонд вернулся без потерь, нанеся удар по престижу Афин.

Во время его отсутствия благодаря предательству был раскрыт заговор нескольких фиванских изгнанников и вождей Орхомена, намеревавшихся свергнуть фиванскую демократию. Собрание Беотийской лиги решило вынести самый суровый приговор за измену, и на Орхомен обрушилась ужасная кара – andrapodismos: все мужчины были казнены, женщины и дети проданы в рабство, а город сожжен. Вернувшись, Эпаминонд осудил жестокость соотечественников.

Пелопоннес же представлял собой бурлящий котел. В 365 г. Элида и Аркадия начали войну за обладание Трифилией. Олигархические вожди Элиды получали помощь от Ахеи и Спарты, Аркадии же помогали демократические государства – Мессена, Аргос, Фивы и даже Афины. В июле 364 г. вооруженные силы Аркадии при поддержке Аргоса и Афин заняли Олимпию и дали писатийцам возможность провести Олимпийские игры, несмотря на героические усилия войск Элиды и Ахеи, рвавшихся к священной земле. Аркадские вожди отметили победу присвоением части храмовых денег, которые были выплачены 5 тысячам эпаритов, составлявших регулярную армию Аркадской лиги. Это святотатство раскололо Аркадскую лигу на два лагеря: один во главе с Тегеей, к которому принадлежали многие виновные вожди, и другой во главе с Мантинеей, осуждавшей их действия. Простые граждане также рассматривали вопрос платежей как политическое противостояние: демократы требовали оплаты, чтобы обеспечить себе равные возможности, а олигархи по этой же самой причине выступали против. Раздор усугублялся тем фактом, что вожди Тегеи как демократические федералисты сочувствовали Беотии, а вожди Мантинеи как олигархические сепаратисты склонялись на сторону Спарты.

В 363 г. всеобщее собрание Аркадской лиги осудило присвоение храмовых денег. Оно отменило жалованье эпаритам, велело Фивам не присылать войска в Аркадию, пока их не пригласят, и заключило с Элидой перемирие как предварительный этап к подписанию мира. Аркадская лига оказалась под контролем мантинейской партии. Все заинтересованные стороны сразу же торжественно поклялись соблюдать перемирие, в их числе был и фиванский военачальник, командовавший 300 беотийскими гоплитами в Тегее. В тот же вечер с его попустительства тегейские вожди арестовали всех своих противников, каких нашли, но на следующий день фиванский военачальник опомнился и освободил их. Затем он удалился в Фивы, а за ним вдогонку летели жалобы из Аркадии. Эпаминонд ответил, что Аркадская лига нарушила договор с Беотийской лигой, начав с Элидой переговоры о сепаратном мире, и заявил о своем намерении занять Аркадию, чтобы защитить беотийские интересы. Его предупреждение окончательно раскололо Аркадскую лигу. Тегея, Мегалополис и другие города встали на сторону Эпаминонда. Мантинея и ее сторонники запросили помощи у Элиды, Ахеи, Афин и Спарты. Пока члены Мантинейской коалиции обсуждали вопрос о том, чтобы каждое государство обладало верховным командованием на своей территории, Эпаминонд вел свою армию, набранную в Беотии, Локриде, Эвбее, Малиде, Эниании и Фессалии, через Истм на Пелопоннес, где его ожидали союзники из Аргоса и Сикиона.

В 362 г. впервые в полевой кампании Эпаминонд от начала и до конца владел инициативой. Пока его враги еще не соединились, он решил разбить их по очереди. В Немее он устроил засаду на афинян на случай, если они пойдут сушей; но они отправились морем. В Тегее, где его ждали аркадские и мессенийские отряды, он оставил свои припасы, рассматривая укрепленный город как базу для мобильной войны. Потом он встал между Мантинеей и Спартой. Враги, успевшие прийти в Мантинею, занимали сильную оборонительную позицию. Тогда, узнав, что основная часть спартанской армии под командованием Агесилая находится в Пеллене на пути в Мантинею, Эпаминонд решил ударить по неукрепленной Спарте, оставшейся без защитников. Пройдя за ночь около 35 миль по горам к востоку от Пеллены, его мобильная колонна вскоре после рассвета обрушилась на Спарту, но оказалось, что Агесилай, информированный перебежчиком, успел вернуть в город несколько отрядов. Ожесточенные сражения на улицах продолжались до тех пор, пока основной корпус армии Агесилая не вошел в город. Эпаминонд около полудня отступил. Полагая, что спартанский авангард в Мантинее и находившиеся там союзники Спарты в данный момент идут через Асею и Пеллену на выручку Спарте, Эпаминонд в ту ночь, не гася лагерных костров, отступил через горы назад в Тегею. Там он послал вперед свою конницу взять беззащитную Мантинею. Но удача, нередко имеющая на войне решающее значение, ускользнула от него. Полная бригада афинской конницы, только что прибывшая с севера и не успевшая расседлать коней, вступила в бой с фиванской и фессалийской кавалерией и отбила их атаку.

Войска Мантинеи, Спарты, Афин, Элиды и Ахеи сумели собраться в Мантинее. В том месте, где ширина равнины составляет всего одну милю, их армия из 20 тысяч гоплитов встала строем глубиной около 12 человек, так что ее фланги оказались защищены крутыми склонами (рис. 28). Мантинейцы, осуществлявшие верховное командование, занимали правый фланг, а рядом с ними стояли спартанцы; их отряды прикрывали дорогу к Мантинее, бывшую наилучшим путем для отступления. На левом фланге были афиняне, у них за спиной находилась котловина между холмов, откуда не было выхода. Бойцы могли спастись в тени от июньского солнца, выходя из строя и прячась в рощице у себя в тылу. 2-тысячную конницу разместили на флангах, перед пехотой. Позиция была удачно выбрана, так как блокировала Эпаминонду путь на север; ее невозможно было обойти с флангов, а во фронтальной атаке нельзя было использовать численное превосходство армии Эпаминонда, состоявшей из 30 тысяч гоплитов и 3-тысячной конницы.

Эпаминонд запланировал концентрированную атаку на наиболее сильный правый фланг врага одновременно с медленным наступлением на вражеский левый фланг. Если бы его план удался, он мог бы перерезать дорогу в Мантинею, расстроить вражеские ряды и оттеснить их в котловину за спиной у афинян. Главной проблемой при исполнении этого плана было скрыть от врага свои намерения, чтобы он не смог усилить свой правый фланг. Все утро Эпаминонд маневрировал на равнине на виду у врага – шлемы всадников и полированные щиты пехоты блестели на солнце. Строй, левый фланг которого занимали фиванцы, а правый – аргивяне, образовал колонну и направился на запад к подножию холмов, где ведущие роты сложили оружие на землю, а следующие роты начали формировать плотный строй. Был уже полдень, и тучи пыли, поднятой конницей, которая маневрировала перед строем, скрывали сосредоточение пехоты Эпаминонда. Мантинейцы и спартанцы, не ожидая в этот день атаки, отступили в тень, чтобы пообедать. Тогда Эпаминонд протрубил наступление. Его левый фланг, выстроившийся наподобие носа корабля, обрушился на поспешно вернувшийся на место правый фланг врага. 1600 всадников Эпаминонда в сопровождении легковооруженных пращников и метателей дротиков клином врезались во вражескую кавалерию, выстроенную в шесть колонн и не имевшую поддержки пехоты. Вслед за конницей плечом к плечу наступали отборные беотийские гоплиты с Эпаминондом во главе.

На своем правом фланге беотийцы наступали эшелонированно, находясь еще вдали от противника, когда с другой стороны равнины битва уже началась. Эпаминонд отправил вперед в бой с афинской конницей бригаду фиванской конницы, усиленную легкой пехотой, а также отряд тяжелой и легкой пехоты, чтобы занять подножие холмов и оттуда окружить с фланга афинскую пехоту, если та попытается наступать. Фиванская конница рассеяла афинскую, а затем стала беспокоить афинскую пехоту, не давая ей сдвинуться с места. Эти операции лишили противника возможности усилить свой правый фланг. Более того, фиванская конница действовала так успешно, что на помощь афинянам был послан эскадрон элейской конницы.

Рис. 28. Битва при Мантинее, 362 г.

Тем временем конница, а затем пехота мантинейцев и спартанцев не выдержала массированной атаки, смешала ряды и обратилась в бегство. Передовые беотийские отряды – и конница, и пехота – прорвались сквозь вражеский строй и развернулись направо, чтобы окружить остаток вражеских сил. Но Эпаминонд получил смертельную рану. Весть о его смерти парализовала армию, и та застыла на месте. Противник воспользовался моментом для отхода. Передовые беотийские отряды, которые наступали, не зная о смерти полководца, зашли в тыл левому флангу врага, но были порублены отступающими афинянами.

Таким образом было упущено мгновение для победы, которая вполне могла оказаться решающей и для войны, и для политики. Коалиция развалилась, отдельные государства договорились бы с победоносной Беотией, и вряд ли Афины удержали бы в повиновении свою недовольную империю. В минуты перед смертью Эпаминонда превосходство Беотии казалось бесспорным, но вместе с ним погибли и блестящие перспективы для его страны. После битвы был заключен мир, который отметил период «еще больших беспорядков и неустроенности в греческом мире». Такими словами Ксенофонт завершает свою историю.

Военный гений Эпаминонда полностью проявился в его последней кампании. Он сплотил силы нескольких государств и командовал ими так умело, что они проявили выдающуюся стойкость и точное взаимодействие. В мастерстве и скорости маневра, в тактическом планировании, в согласованном применении конницы, пехоты и легковооруженных войск Эпаминонд намного превзошел своих предшественников. Соперниками ему были лишь великие македонские полководцы, которые по его примеру били в самое сердце врага, чтобы не только завоевать славу воинского престижа, но и добиться полного разгрома противника. При своей жизни Эпаминонд превратил беотийскую равнину в «танцевальный зал Ареса», а беотийцев – в самую грозную силу войны на суше и на море. За революцией, которую совершили Эпаминонд и Пелопид в военном деле, в Фивах внимательно наблюдал юный заложник по имени Филипп, который вскоре стал царем Македонии.

Гениальность Эпаминонда в политике более спорна. Его иногда обвиняли в разрушении Спартанского союза и сотрясении основ Афинского союза, но ни один политик в IV в. не мог надеяться изменить международную ситуацию, не ведя борьбу с двумя этими орудиями империализма. Если бы Эпаминонд пожал плоды военной победы, он мог бы, подобно Филиппу Македонскому после битвы при Херонее, перекроить греческий мир по своим планам. Лишь они могли бы доказать величие Эпаминонда, но они погибли вместе с ним. Об Эпаминонде приходится судить по его незаконченным деяниям. До нас дошла часть его эпитафии: «…благодаря нашим советам Спарта лишилась своего величия, в священную Мессену наконец вернулись ее дети, фиванская доблесть увенчала Мегалополь стенами, и вся Греция стала свободной и независимой», но это скорее перечень его достижений, а не идей. Истинному федерализму, по его мнению, присущи либерализм и великодушие. Поэтому он осуждал применение силы против Орхомена, оставил у власти олигархов в Ахее и щадил тех беотийских изгнанников, которые попадали ему в руки. Его принципом было не «разделяй и властвуй» на манер Спарты и Афин, а «объединяй и веди». Беотийская лига, Аркадская лига, Этолийская лига, Лига западных локрийцев, Фессалийская лига и Ахейская лига рассматривались им как самоуправляющиеся органы. Они могли отвергать его руководство, но, подчиняясь ему, оказывались сильнее, чем множество разобщенных государств, входивших в их состав. Идея Эпаминонда о коалиции самоуправляющихся лиг, возможно, была утопической, но вполне вероятно, что она вдохновляла Тимолеонта на Сицилии и Филиппа в Греции.

Характер Эпаминонда привлекал к себе пристальное внимание его биографов, которые изображали этого приверженца пифагорейской философии как преданного, великодушного и бескорыстного человека. Тем не менее с точки зрения истории его следует изучать как политика. Возможно, в международной политике он был более проницательным, чем Перикл, но он не имел демократической власти Перикла, чтобы вести за собой народ. Прежде всего ему не хватало исполнителей: пусть беотийцы были отличными солдатами, но они не могли постигнуть сущность его политики. Вопреки его советам они разрушили Орхомен, настроили против себя Ахейскую лигу и постоянно проявляли жестокость, причиной чему было отсутствие образования и культуры. Возможно, Эпаминонд осознавал эти недостатки, когда призывал фиванцев «оснастить вход на Кадмею афинскими пропилеями», но ничем не мог их возместить. Упадок Беотии после его гибели продемонстрировал в сфере политики и войны справедливость заявления, что он один представлял большую ценность, чем все государство, в котором он жил: unum hominem pluris quam civitatem fuisse.

2. Распад Беотийской лиги и Афинского союза

Немедленным последствием противостояния в Мантинее было то, что, хотя исход борьбы остался нерешенным, тысячи людей, глядевшие в лицо смерти, не расстались с жизнью. Возможно, именно из-за усталости от войны зимой 362 г. была создана Полисная лига. Все материковые государства, за исключением Спарты, отказывавшейся признавать независимость Мессении, связали себя клятвой соблюдать «всеобщий мир и союз», обязавшись решать спорные вопросы переговорами и защищать друг друга против агрессии. Целью лиги было покончить с войнами между ее членами, дать каждому ее члену возможность стать сильным и процветающим и действовать единогласно в сношениях с внешними державами. Для осуществления этих целей лиге требовалось эффективное устройство. К сожалению, его подробности нам неизвестны. По-видимому, в определенное время собиралось совещание делегатов лиги: каждое государство имело один голос; похоже, первоначально рекомендации совещания не были обязательными для членов лиги.

Разумеется, был создан федеральный суд, а возможно, и федеральная казна. Таким образом, впервые после 481 г. большинство греческих государств добровольно вошли в состав федерации, какой бы неустойчивой она ни была, и в ее рамках назывались «греками» и предпринимали совместные действия. В прошлый раз федерация создавалась в военное время для отражения персидского вторжения. Теперь она была создана во время мира ради сохранения мира.

До нас дошло лишь одно решение этой лиги. Оно касается приглашения сатрапов, поднявших антиперсидское восстание и призывавших греков присоединяться к ним. В ответе лиги подчеркивалась ее сплоченность и провозглашался нейтралитет, а также содержалось предупреждение, что лига выступит единым фронтом против любого агрессора, будь то сам царь царей или кто-либо иной. Этот ответ демонстрирует ограниченность лиги: ей не хватало инициативы и энергичности для нападения на Персию, освобождения ионийских греков и приобретения новых сфер экспансии. Напротив, лига стремилась к сохранению status quo. Поэтому она оставалась статичной, а не динамичной, и ее члены были заинтересованы в удержании своих владений, а не в помощи обездоленным.

Но даже и такая Полисная лига со своим уставом могла быть эффективной, если бы ее сильнейшие члены обеспечили уверенное руководство. С другой стороны, если бы они занимались созданием коалиций в рамках лиги, ее дни были бы сочтены. В 361 г. лишь Афины могли повести лигу против Персии. Однако в течение этого года они заключили два союза: один с Аркадией, Ахеей, Элидой и Флием, а второй с Фессалийской лигой, с целью добиться возвышения за счет Фив. Тогда Беотия направила свою армию в Аркадию, чтобы не лишиться Мегалополиса. В отношении практической политики Полисная лига оказалась мертворожденной. Однако для истории политических идей само ее рождение имеет величайшее значение.

Крушение лиги означало, что исход борьбы между Беотией и Афинами, в которую были вовлечены многие другие государства, остался нерешенным. Беотия была слишком истощена, чтобы предпринять наступление где-либо, кроме Пелопоннеса, там она удерживала в своих руках Мегалополис, да и в центральной Греции она уже теряла свои позиции. Афины раскололи Фессалию, единство которой было навязано Беотией, и оставили Беотии самую ненадежную часть страны – владения Александра из Фер. На Эвбее, где в городах преобладали профиванские правительства, с начала 357 г. происходили восстания. И Фивы, и Афины отправили на остров войска, и после месяца сражений фиванцев вытеснили с острова, который оказался полностью под контролем Афин. Эта неудача усилила опасения фиванцев, что Фокида также выйдет из Беотийской коалиции.

В 362 г. Фокида отказалась посылать войска в Мантинею на том основании, что ее союз с Беотией носит чисто оборонительный характер, а в 357 г. Филомел и другие фокийцы, участвовавшие в межпартийной борьбе, стали оглядываться на Афины. Однако летом 357 г. Афины оказались вовлечены в Союзническую войну. Фивы ухватились за возможность вернуть Фессалию и запугать Фокиду, проведя в апреле 356 г. через Совет амфиктионии резолюцию, требовавшую выплаты штрафов, наложенных ранее на Спарту за захват Кадмеи и на Филомела и прочих за распашку священных земель. Это использование религиозного органа в политических целях привело в ярость фокийцев, и те вследствие чрезвычайной ситуации избрали Филомела единовластным военачальником (strategos autokrator). В июне 356 г. после консультаций с Архидамом, царем Спарты, Филомел захватил Дельфы, отверг требования Совета амфиктионии и воспользовался авторитетом Гомера, чтобы доказать, что «скалистая Пифо» принадлежит Фокиде по наследственному праву.

Сперва Беотия относилась к Филомелу как к частному лицу. Но за все лето ее войска не сумели одолеть Филомела, который оборонял Дельфы с 5 тысячами наемников, а за зиму он не только добился одобрения своих действий фокийским народным собранием, но и заручился союзом Спарты, Афин и, вероятно, Ахеи. Как только Афины признали поражение в Союзнической войне, Фивы стали считать Филомела представителем Фокийского государства. Теперь они были уверены, что получат поддержку фессалийских племен, которым принадлежало большинство голосов в Совете амфиктионии. По инициативе Фив в октябре 355 г. Совет амфиктионии формально объявил Священную войну Фокиде, так сказать, войну в пользу дельфийского бога, в которой не брали пленных, а побежденных не миловали. Подобные условия означали войну насмерть. Тогда Филомел присвоил деньги дельфийских храмов, набрал более 10 тысяч солдат и разбил весной 354 г. сперва армии Беотии и Локриды, а затем 6-тысячную фессалийскую армию. После этого Фессалия перестала помогать Беотии. Беотийская коалиция окончательно распалась. Лучшее гражданское ополчение Греции было разбито в войне на истощение против наемников.

В 362 г. афинское народное собрание стояло перед выбором, имевшим ключевое значение для Афин и греческих государств. Хотя Эпаминонд не повторял своего морского наступления, он выявил недостаточную морскую мощь Афин и недовольство их союзников. Тем не менее Афины не пытались вести более умеренную политику. В начале 362 г. они заставили Кеос присоединиться к союзу на более худших условиях, чем предусматривалось уставом союза: в Ивлиде была установлена проафинская демократия; антиафинская партия оказалась под запретом; афинские комиссары получили полномочия взимать недоимки по контрибуциям «любыми методами, которые сочтут уместными»; иски на суммы более 100 драхм, в которых фигурировали афинские граждане, должны были разбираться в афинских судах. Этими условиями вслед за насаждением клерухий Афины дали понять своим союзникам, что намереваются преобразовать свой союз в империю; методы, применявшиеся в 454-м и 390 гг., не были забыты. С другой стороны, спасение афинской армии под Мантинеей и «всеобщий мир и союз», заключенный летом 362 г., оставляли возможность вернуться к политике, которой Афины придерживались в 371 г., – объединить греческие государства вокруг Афинского союза. Даже сейчас, если бы Афины проявили дух либерализма, они бы возвратили своему союзу привлекательность (еще в 364 г. Гераклея Понтийская просила Афины о помощи), получили бы возможность вместе со своими союзниками реализовать потенциал Полисной лиги и повести ее против Персии, к чему после «Царского мира» 386 г. призывал Исократ. Афинам еще не поздно было выбирать, и от их решения зависела судьба греческих государств.

В 362–361 гг. Каллистрат, либеральный основатель Афинского союза, был заочно приговорен к смерти; Аристофон, позже выступавший за примирение с Фивами, предстал перед судом и избежал осуждения благодаря большинству в два голоса; были укреплены клерухии на Самосе и в Потидее; в рамках Полисной лиги был заключен союз между Афинским союзом и антифиванской группировкой на Пелопоннесе. Жребий был брошен. Главной проблемой оставались деньги. В 454/53 г., когда Афины проводили аналогичную политику, в их распоряжении находились колоссальные резервы делосской казны. Теперь у Афин не было практически ни гроша. По словам командира флота в 362/61 г., его команда превратилась в сборище дезертиров, когда поняла, что «его кошелек пуст, казна истощена, союзники – банкроты, а полководцы – взяточники». При таких обстоятельствах суверенный народ напоминал игроков, которых описывал Каллистрат: «Один раз выиграв, они удваивают ставки и в большинстве случаев полностью разоряются».

В 362–358 гг. обстоятельства благоприятствовали Афинам. Беотия была обессилена, а Афины приобрели союзников на Пелопоннесе и в Фессалийской лиге. Александр из Фер нанес афинянам несколько болезненных ударов, опустошив Тенос и Пепаретос и даже ограбив денежный рынок в Пирее. Посланный против него полководец Леосфен потерпел неудачу и, не дожидаясь осуждения, бежал, как и Каллистрат, в Македонию. Сменивший его Харет, вождь демократов, «избегал врага и обижал союзников». В 358 г. Александра из Фер убила жена. Тем временем Харет отплыл на Керкиру, где вмешался в межпартийную борьбу и во время резни поддерживал олигархов. Это привело к отделению Керкиры и краху афинского влияния на Западе. Более существенное значение для афинской торговли имела северная часть Эгейского моря. Здесь Тимофей не сумел захватить Амфиполь, который обороняли Халкидийская лига и Пердикка Македонский; сменивший его Каллисфен также не добился успеха и был казнен в Афинах; Тимофей предпринял новую попытку и был вынужден в 360 г. сжечь свой флот на реке Стримон, чтобы тот не попал в руки врагу. Однако в 359 г. Пердикка был убит, а Македонию захватили иллирийцы. Афины уже вели интриги во внутренних областях материка с пелагонийцем Менелаем, а теперь они поддержали Аргея, претендента на македонский престол; когда он потерпел поражение, Афины пришли к соглашению с победившим его Филиппом, и тот в 358 г. вывел из Амфиполя македонский гарнизон.

Однако наибольшее внимание по-прежнему привлекала ситуация на Босфоре и Геллеспонте. В 362 г. Византий, Халкедон и Кизик напали на корабли, везущие в Афины из Черного моря зерно, а в 360 г. Котис, царь Фракии, захватил Сест и стал угрожать Крифоте и Элею, последним оплотам Афин на Херсонесе. Впрочем, в 359 г. Котис был убит. Афины поддержали претендента на престол, выступившего против Керсеблепта, сына Котиса, в результате Фракийское царство раскололось на три части, во главе которых стояли Берисад, Амадок и Керсеблепт, который позже согласился вернуть Афинам Сест, но так и не исполнил обещания. К концу 358 г. Афины в союзе с Берисадом и Амадоком снова вели войну с Керсеблептом. За эти годы на Херсонесе потерпели неудачу шесть афинских полководцев. Недостаток средств вынуждал их прибегать к таким разбойным действиям, как разграбление Стримы; такие же методы практиковали и командиры наемников Ификрат, Афинодор и Харидем, служившие фракийским князьям.

На азиатской стороне Геллеспонта Афины пользовались расположением Ариобарзана, вождя восстания сатрапов, который получил афинское гражданство. Вскоре после разгрома восстания сатрапов Артаксеркс Мнемон умер (зима 359/58 г.), и сатрапы Ионии и геллеспонтийской Фригии – Оронт и Артабаз – восстали против его наследника, Артаксеркса Оха. Мавсол, сатрап более южной Карии, сохранил Артаксерксу Оху верность. Столица Карии Галикарнасс поддерживал тесные связи с Родосом и другими членами Афинского союза.

В итоге за 362–358 гг. Афины истощили все свои силы в попытках не допустить появления новой сильной державы на берегах Эгейского моря – в центральной Греции, Македонии, Фракии и Малой Азии – и получить под свой контроль стратегические базы Амфиполь и Херсонес. Смерть таких властителей, как Александр, Пердикка, Котис и Артаксеркс, казалось, помогала Афинам в их игре, однако в конце 358 г. они по-прежнему, подобно Сизифу, толкали камень, оказавшийся для них неподъемным.

В 357 г. произошло несколько кризисов. Эвбея, восстав против беотийской власти, обратилась к Афинам за помощью и получила ее, после чего эвбейские города вошли в Афинский союз – каждый город присылал своего представителя на союзное совещание. К весне только война на Эвбее закончилась, как прибыли послы из Амфиполя и Македонии. Амфиполитанцы предлагали сдать свой город Афинам, чтобы те защитили их от нападений Филиппа. Послы из Македонии привезли письмо от Филиппа, в котором он предлагал Афинам свою дружбу и обещал уступить им Амфиполь. Поскольку Афины собирались послать войска на Херсонес, они заключили с Филиппом секретный пакт, по которому он получал союзную Афинам Пидну в обмен на Амфиполь. Афинские наемники под командованием Харета отправились прямо с Эвбеи на Херсонес, где было заключено соглашение с командирами наемников фракийских царей. По этому соглашению греческие города на Херсонесе, за исключением Кардии, должны были войти в Афинский союз, но платить дань фракийским царям наряду с вкладами в союзную казну. Затем в начале лета пришли известия, что Хиос, Родос и Кос при поддержке Византия и Мавсола Карийского избавились от своих демократических правительств и восстали против Афин.

Так называемая Союзническая война (357–355) началась с быстрых действий афинского флота под командованием Харета. Он перехватил помощь, отправленную хиосским конфедератам, а затем блокировал город Хиос с суши и с моря. В середине лета афинский флот был разгромлен, а Хабрий, осуществлявший командование, погиб. Харет отошел к Геллеспонту, где начал операции против Византия, к которому присоединились Перинф и Селимбрия. Осенью Филипп захватил Амфиполь, даровал ему независимость и разрешил, а может быть, приказал его властям изгнать ряд сторонников Афин. Зимой он захватил и удержал Пидну, заключил с Халкидийской лигой союз против Афин и расколол союз Афин с Фессалийской лигой, в то время как Керсеблепт не выполнил свое обещание уступить Херсонес.

В 356 г., пока Харет с 60 кораблями держался на Херсонесе, восставшие со 100 кораблями опустошили афинские города Лемнос и Имброс. В своей ненависти к демократии они безрассудно напали на ряд островов, которые в ином случае могли бы присоединиться к восстанию, а затем осадили Самос, защищавшийся клерухами. Афины разместили гарнизоны и губернаторов на некоторых островах из числа Киклад, но действовали слишком медленно. Корабли у Афин были (в 357/56 г. в морском реестре числилось 283 корабля), но не было ни денег, чтобы нанять команды, ни добровольцев. В 357 г. для ускорения оснащения флотов в триерархии была введена система советов (symmories), но все равно еще 60 кораблей удалось оснастить лишь к лету. Великий флот в 120 кораблей под командованием Харета, Тимофея и Ификрата встретился с мятежниками у Эмбаты, в проливе между Хиосом и материком. Начался шторм, Тимофей и Ификрат отказались давать бой. Харет, атаковав в одиночку, потерпел поражение (осень 356 г.). В итоге война на море была окончательно проиграна.

В течение того же года Фивы напали на фокийцев в Дельфах, а Филипп захватил Потидею, изгнал оттуда клерухов и передал ее Халкидийской лиге. Посланный на выручку афинский отряд достиг Потидеи слишком поздно, а коалиция местных племен, сколоченная Афинами против Филиппа, летом 356 г. была разбита.

Не желая признавать поражение, Афины сделали последнюю попытку. Они собирались присоединиться к Артабазу, восставшему сатрапу, получить от него деньги на содержание наемников, а затем предложить царю царей купить афинский нейтралитет, отозвав Мавсола из Эгейского моря. Первая часть этого хитроумного плана удалась. Наемные армии Харета, сражаясь за Артабаза, одержали великую победу. Артабаз выплатил крупную субсидию, и Харет сообщил в Афины, что он выиграл новую Марафонскую битву. Но вторая часть плана провалилась. Артаксеркс Ох потребовал вывода афинских войск из Азии; в случае отказа Афин он угрожал отправить в Эгейское море финикийский флот на помощь Мавсолу и его союзникам. Афины немедленно удалились из Азии, и, хотя некоторые ораторы призывали продолжить войну, народное собрание прислушалось к более разумным советам таких политиков, как Эвбул. Летом 355 г. Афины заключили мир с восставшими и признали их независимость.

Таким образом, вторая попытка Афин создать обширную империю и властвовать над греческим миром закончилась неудачей. В Афинском союзе остались Эвбея, Киклады и несколько островов и материковых портов в северной части Эгейского моря, которые платили в качестве вкладов около 45 талантов в год. Афинская казна была пуста, и даже суды Гелиеи были закрыты. Имя Афин, как заявил один из ораторов, отныне связывалось не со славными страницами греческой истории, а с Мионнесосом, пиратским гнездом. Единственными афинскими союзниками на материке остались Фокида, которой осенью 355 г. была объявлена Священная война, и Спарта, увязшая в бесконечной войне с мессенийцами и аркадцами.

3. Анархические тенденции в Сицилии

Распад Беотийской коалиции и Афинского союза имел менее катастрофические последствия, чем крушение империи Дионисия на западе. По сравнению с этим железным человеком его сын был человеком из соломы. Добродушный, непрактичный любитель философии, Дионисий II дожил почти до 30 лет, мечтая о мирной жизни и популярности, несовместимыми с военным самодержавием. Придя к власти, он открыл тюрьмы и снизил налоги. Вскоре он заключил мир с Карфагеном и луканцами и восстановил два города, разрушенные его отцом, – Регий и Наксий. В Апулии он основал два морских поста, чтобы обезопасить от пиратов вход в Адриатическое море, а в 366 г. ненадолго продолжил политику отца, отправив войска на помощь Спарте и Афинам.

Предоставленный самому себе и получая разумные советы, Дионисий II мог бы сохранить в империи мир и процветание, но добродушие и неопытность сделали его жертвой семейных интриг, осложнявшихся множеством браков его отца. У Дионисия было два младших единокровных брата, Гиппарин и Нисей, и дядя по мачехе Дион, который также приходился Дионисию зятем, став вторым мужем первой из трех сестер Дионисия – Добродетели, Справедливости и Благоразумия. Пока его племянники не набрались опыта, Дион при их отце обладал административной и военной властью, и он полагал себя достаточно компетентным, чтобы руководить юным Дионисием, к которому относился с изрядным презрением. Желая благотворно повлиять на молодого правителя или хотя бы сделать его более восприимчивым к заветам отца, Дион уговорил Дионисия пригласить к своему двору Платона.

Во время своего предыдущего визита в Сиракузы в 389 г. Платон подружился с Дионом, высоко ценя его ум, характер и опыт. Принимая приглашение Дионисия в 366 г., он, возможно, в какой-то степени хотел угодить Диону, но его главным побуждением было желание осуществить свои философские идеи на практике, превратив юного тирана в царя-философа. Для руководителя академии это было смелое решение; Платон знал, что весь греческий мир будет наблюдать, как «разум преобразует великую державу», и что его влияние на Дионисия может не понравиться многочисленным подданным последнего. Поначалу все шло хорошо. Дионисий смиренно признал за Платоном роль своего политического и философского советника, так как великий мыслитель не проводил различия между философией и политикой. Но придворные Дионисия встревожились. Они добились возвращения Филиста, решительного сторонника тирании, чтобы ослабить влияние Платона и Диона и не допустить крушения военного самодержавия. Они не сомневались, что Дион за спиной Платона собирается захватить власть, добиваясь от Дионисия либо отречения, либо подчинения своей воле. Чтобы дискредитировать Диона, они показали Дионисию письмо, в котором Дион просил карфагенское правительство не вести переговоров с Сиракузами, в которых бы он не принимал участия. Эта просьба была сочтена изменой, – возможно, справедливо, как показали последующие события, – и Дионисий отправил Диона в почетную ссылку, оставив ему в пользование всю его обширную собственность.

После удаления Диона никто серьезно не возражал против присутствия Платона, который удалился от повседневной политики, все свои усилия направив на воспитание мышления Дионисия и пытаясь примирить его с Дионом. Не добившись особых успехов, он вернулся в Афины, зато приобрел симпатию Дионисия. Пять лет Дионисий шел собственным путем, учась править твердой рукой и полный решимости обуздать непокорную оппозицию. В 361 г. Платон вернулся в Сиракузы: Дион и другие уговорили его принять многократные приглашения Дионисия. Однако оказалось, что тиран стал менее податлив на философском поприще после того, как Аристипп и другие софисты изложили ему свои доктрины, и более подозрительным по отношению к Платону, так как тот пытался добиться возвращения Диона. После нескольких стычек Платон вернулся в Афины. Все его усилия привели лишь к тому, что Дионисий конфисковал собственность Диона на Сицилии, выдал его жену Добродетель замуж за своего фаворита Тимократа и ясно дал понять, что никогда не вернет Диона ко двору.

Во время этого визита компаньоном и собеседником Платона был близкий друг Диона, философ Спевсипп, который воспользовался гостеприимством тирана, чтобы разведать, насколько сильна оппозиция. Вернувшись к Диону, Спевсипп уговорил его применить силу, раз философия не помогла. Платон, посвященный в эти планы, не стал ни оповещать Дионисия, ни одобрять намерения Диона. В августе 357 г. Дион отплыл на Сицилию с 1500 наемниками; следом за ним с подкреплениями должен был прибыть изгнанный демократический вождь Гераклид. Дион высадился на карфагенской территории в Гераклее-Миное, комендант которой был его близким другом. В тот момент Дионисий был в Италии, а Филист крейсировал у италийского побережья, чтобы перехватывать любые корабли, идущие прибрежным путем. Дион выступил в поход на Сиракузы, набирая сторонников в Акраганте, Геле и Камарине и велев своим агентам в городе распространять слухи о своей силе. Губернатор Тимократ в панике бежал, а наемники, сохранившие верность тирану, укрылись в цитадели Ортигия. Освободители, увенчанные цветами, вошли в город, не встретив сопротивления, и объявили Диона и его брата Мегакла полновластными полководцами новой республики. Народ неделю праздновал свободу, выслеживая лизоблюдов тирана.

Однако борьба на этом не кончилась. Дионисий вернулся в Ортигию и обеспечил верность наемников, повысив им плату; они грабили город во время вылазок и перехватывали снабжение, осуществлявшееся морем. Гераклид, прибыв в Сиракузы с флотом, одержал на море победу и запер Дионисия в Ортигии (лето 356 г.). Тем временем Дион, который, подобно большинству интеллектуалов, выступал за олигархическое правительство, лишился популярности у сиракузян, среди которых усиливалось влияние крайних демократов. Гераклид, завидуя Диону, присоединился к демократам и изгнал Диона из Сиракуз. В этот момент Дионисий, выскользнув из Ортигии, отправил в город отряд кампанских наемников. Те грабили и убивали два дня и две ночи, пока не вернулся Дион и не навел порядок. На этот раз он был назначен единственным полководцем с неограниченной властью (strategos autokrator). После новых стычек с Гераклидом и спартанским авантюристом Фараксом, который пытался нажить капитал на сицилийской смуте, Дион в итоге занял в 355 г. Ортигию, оставленную наемниками, которые согласно договору отправились к Дионисию в Локры.

Освобожденные наконец Сиракузы были ослаблены двухлетней анархией, межпартийной борьбой и действиями наемников. Теперь уже самого Диона подозревали в намерении стать тираном. Он положил конец интригам Гераклида, убив его. Но когда Дион попытался в 354 г. установить аристократическое правление, его убили агенты Каллиппа, философа-платоника, который стал самодержцем и напал на Катану. В 352 г. власть в Сиракузах захватил Гиппарин, племянник Диона и единокровный брат Дионисия, а когда он умер, ему наследовал брат Нисей. В 347 г. Нисея из Сиракуз изгнал сам Дионисий. Озлобленный тиран правил с такой жестокостью, что горожане призвали на помощь сиракузянина Гикета, пользовавшегося влиянием в Леонтинах. В 344 г. Гикет, заключив союз с карфагенянами, разбил Дионисия и загнал его в Ортигию. В 343 г. карфагенский флот вошел в Большую гавань. Казалось, что дни независимости сицилийских греков подходят к концу.

Испытания Сиракуз после прибытия Диона повторялись в большинстве городов по всей империи Дионисия: освобождение означало конец организованного правления, наступили времена межпартийной борьбы, тирании и анархии. Многие крупные города захватили авантюристы, которые с помощью наемников-варваров нападали на соседние города, чтобы расширить свои владения. Бедствия, обрушившиеся на Сицилию, описаны в одном из платоновских писем как порочный круг, ведущий к катастрофе: «Ничто никогда не кончается; то, что кажется концом, на деле лишь звено, ведущее к новому началу, и в итоге порочный круг вражды приведет к полной гибели обеих партий – и партии тирана, и демократической партии; греческий язык покинет Сицилию, когда та станет провинцией Карфагена или Италии». В 344 г., когда Тимолеонт прибыл спасти Сицилию от грозившей ей участи, на улицах Сиракуз росла трава, а из других греческих городов некоторые были покинуты в результате войны, иные же оказались в руках наемников-варваров, оставшихся без нанимателя.

В Италии, где власть Дионисия объединяла греческие города, защищая их от варваров, крушение империи привело к аналогичным последствиям. Энергичные италийские народы, поставлявшие столько наемников на службу сицилийским авантюристам, усилили свой натиск на богатые прибрежные земли, занятые греческими колониями. В 356 г. город Терина был взят и разрушен луканским племенем бруттиев, суровым пастушеским народом, который на время войны объединился в лигу. Позже от рук бруттиев пали поодиночке и перестали существовать Сибарис, Гиппоний и другие города.

В конечном счете причиной этих бедствий являлось пятидесятилетнее самодержавие, извратившее политическую жизнь: оно уничтожило политическую ответственность, привело к переселению городов, разоружению греков и появлению на Сицилии множества наемников-варваров. Закономерным итогом стали анархия, междоусобицы и деморализация в ужасающих масштабах. Толчком, который привел к падению самодержавия, стали действия Диона, публично одобрявшиеся если не самим Платоном, то ведущими членами академии. Однако Дион не обладал такими качествами политика, которые могли бы спасти Сицилию от анархии, – пусть его побудительные мотивы с философской точки зрения были достойны восхищения, он был жестким сторонником интеллектуальной и политической аристократии, безжалостно и презрительно относился к пролетариату, а в своих отношениях с Гераклидом проявил себя слабым и коварным человеком.

Поведение Платона в связи с сицилийской катастрофой также небезупречно. В первую очередь он виноват в том, что ошибся в Дионе как в человеке и неверно оценил его как политика. Занятия Платона с Дионисием не имели особых практических последствий, и правление Дионисия в первые десять лет под влиянием Платона и его идеалов могло бы быть более гуманным. Однако отношение Платона к Диону, пусть и достойное восхищения в смысле личной преданности, привело к пагубным политическим последствиям. Когда Платон понял, к чему идет дело, – а именно к революции и насилию, которые он не одобрял по интеллектуальным соображениям, – он не стал публично осуждать Диона и даже пытался помирить Диона с Дионисием, хотя надежды на примирение были ничтожными. Платона защищает открытое письмо, сочиненное, по-видимому, вскоре после его смерти, когда сицилийские дела все еще вызывали живой интерес. В этом письме практические вопросы отходят в тень философских отступлений, а Дион идеализируется до самого конца[62]. Но сам Платон наверняка гораздо острее переживал деградацию Диона и свое разочарование результатами его действий, за которые в несовершенном мире практической политики он должен нести часть ответственности.

Глава 4

Социально-экономическое положение Греции в смутную эпоху

Жизнь Ксенофонта (ок. 430–354 гг.) совпала с периодом политического разочарования. Ни одно государство не было в состоянии надолго стать общегреческим лидером, а без такого лидера греческие государства почти непрерывно сражались друг с другом. Мир наступал лишь благодаря верховенству одной или двух держав – Афин и Спарты во время Никиева мира, а затем одной Спарты. Неудачная попытка обеспечить своими силами мир в 362/61 г., создав Полисную лигу, стала тому наглядным подтверждением. В 355 г., когда Ксенофонт писал «О доходах», а Исократ – «Мир», они оба советовали Афинам договориться со всеми греческими государствами и возглавить движение за мир. Ксенофонт советовал Афинам принять на себя роль посредника не только между государствами, но и между партиями в отдельных государствах. Подобная политика была разумной, но тогда пришлось бы пожертвовать непосредственными интересами Афин в пользу Фив. После 355 г. эта задача оказалась Афинам не под силу. Неудача греческих государств в целом обеспечить свое политическое спасение требует углубленного изучения.

Как отмечал Фукидид, имперскому государству требуется значительное превосходство в военной силе и финансовых ресурсах над противниками. В IV в. у Спарты, Афин и Фив этого превосходства не наблюдалось. Спартанским гоплитам приходилось сражаться с наемными войсками, а затем с превосходно обученными фиванскими гоплитами. У Афин даже на море находились соперники в лице Беотии, Фессалии и Карии, а на суше Фивам бросали вызов Фессалия, Аркадия и даже Фокида. Причина была не в том, что Спарта, Афины и Фивы ослабели по сравнению с V в. Спарта и Фивы, безусловно, стали богаче, а Афины строили столько же боевых кораблей, сколько и раньше. Скорее дело в том, что усилились другие государства Греции. В V в. демократическое устройство и процветание Афин и Сиракуз почти не имело аналогов. В IV в. социально-экономическая революция произошла в большинстве государств Греции и Сицилии, и они присоединились к компании Афин и Сиракуз. «Военные корабли, бойцы, финансовые источники, изобилие припасов и все остальное, из чего полис черпает свою силу, – в обладании всем этим нынешние греки и количественно, и качественно намного превосходят греков прошлого», – говорил в 341 г. Демосфен, сравнивая свое поколение с поколением Персидских войн.

Процветание, основанное на торговле и капитализме, распространялось через греческие колонии до таких отдаленных земель, как средиземноморское побережье Испании, внутренние области Сицилии, берега Адриатического моря, Балканы и южная Россия. Богатства Массилии и ее колоний, Сицилии при Дионисии, крымского Пантикапея при Спартоке, Карии при Мавсоле и Кипра при Эвагоре вносили свой вклад в процветание всего Средиземноморья. Ведущие государства материковой Греции поддерживали дипломатические отношения с далекими державами. Например, Фивы дружили с Карфагеном и с Персией. В первой половине IV в. появляются многие признаки национальной и международной торговли и капитализма: торговые договоры, торговые представительства, монетарные пакты, торговые привилегии, банки, арбитраж, морское страхование, ипотека и т. д. Потоки товаров, рабов и наемников достигали Испании и Ирана, России и Кирены, пересекая полуостровную Грецию, служившую важнейшим перевалочным пунктом. Заинтересованность Персии в греческих делах вызывалась отнюдь не альтруизмом. Мир в Греции ускорял потоки межконтинентальной торговли, особенно это касалось греческих солдатнаемников, около 50 тысяч которых служили в Персии в 336–330 гг. Купцы наживали огромные состояния. Коммерческая прибыль в торговле с Крымом достигала 30 процентов, а обычный процент по займам составлял 12 процентов. Греки, зарабатывавшие за границей деньги как наемники или купцы, возвращаясь, обогащали свою родину. Это и вправду была эпоха изобилия (aphthonia). Такое маленькое государство, как Мегара, пользовавшееся выгодами своего положения для сухопутной и морской торговли, стало баснословно богатым, потому что сохраняло нейтралитет.

Культура также получила широкое распространение. Драмы Еврипида пользовались спросом на Сицилии; в Македонии он поставил «Вакханок», а после смерти его творения стали популярны в любой греческой общине. В прошлом философы и софисты ездили главным образом в Афины, где обменивались прогрессивными идеями. В IV в. они изъездили весь греческий мир, их можно было найти в любом городе Пелопоннеса. Благодаря тому, что софисты и книготорговцы распространяли новые идеи, стабильно развивалась единообразная культура. Капитализм нес с собой аттическое торговое право, аттический алфавит из 24 букв (позаимствованный Афинами из Милета в 403 г.) и аттический литературный диалект. В сочинениях афинского эмигранта Ксенофонта и командира аркадских наемников Энея Тактика мы встречаем разновидность аттического литературного диалекта, которая позже превратится в общий язык (koine) грекоговорящего мира. Центром этого стремительного роста процветания и культуры были Афины. В 380 г. Исократ утверждал, что благодаря афинскому влиянию «имя «грек» отныне обозначает не народ, а мировоззрение, и применимо к тем, кто имеет одну с нами культуру, а не одну кровь».

Одновременно и внешний облик греческих городов подстраивался под общий стандарт. Когда Эней писал свой труд «Об обороне укрепленных позиций» (ок. 357–356 гг.), в каждом городе среднего размера имелись театр, общественный центр и открытые площадки для стадиона, или гимнасия. Города были защищены аккуратными массивными стенами и имели тщательную планировку. Например, Мавсол в Галикарнассе повторил полукруглую планировку Родоса, центром которой являлись гавань и рынок. В Олинфе новая часть города была построена по прямоугольному плану, который Гипподам применял в V в. при планировке Милета, Фурий и Пирея. В середине IV в. это был «современный стиль». Сердцем греческого города являлся общественный центр: (agora). Здесь находились храмы, алтари, фонтаны и сады, могли быть лавки и киоски, работающие в особые рыночные дни, здесь можно было увидеть и услышать процессии, праздники и выступления ораторов. Афинская агора служила образцом. После Персидских войн ее постепенно перестроили. Приблизительно около 350 г. с Гефестеона открывалась следующая панорама (см. рис. 14): Стратегион, где совещались полководцы, Толос – место проведения пританий, Булевтерион, где собирался совет, и старый Булевтерион, используемый как архив; за ними возвышались статуи героев-эпонимов на постаменте, служившем доской объявлений. Левее – храм Афродиты Небесной и святилище дема и граций; далее храм Аполлона Патроя, покровителя аттических фратрий, перед статуей Зевса на круглом постаменте длинная Стоя, где заседали архонт-басилевс и Совет Ареопага, а позади нее Алтарь двенадцати богов и Эсхара, или жертвенный очаг. Севернее – стоя Герм и Поикильская стоя, где под настенными росписями Полигнота и других художников прогуливались философы и прочая публика. Через Панафинейскую дорогу – храм дочерей Леоса. На южной стороне располагались юго-западный фонтанный дом и длинное святилище Тесея, где около 475 г. были перезахоронены кости героя; за ним девятиструйный фонтан, Эннеакрунос, построенный Писистратом, и монетный двор Афинского государства.

Строительство укреплений, общественных центров и целых городов, таких, как Мессена и Мегалополис, могло осуществляться лишь в эпоху исключительного процветания. В частных руках также находились значительные богатства. Тимофей и Мидий построили себе дома, которые в шутку называли «башни» или «затмевающие свет», а в Олинфе, например, зажиточные люди построили новый квартал удобных домов. «Богачи» владели «красивым оружием, прекрасными лошадьми, величественными домами и хозяйством, а богатые женщины – дорогими одеждами и золотыми украшениями». У Мидия в Афинах было «множество служанок», а Платон около 375 г. заметил, что в любом государстве у богатого человека есть не меньше 50 рабов. И это новое богатство скапливалось не в одном-двух городах, а повсюду. Знатный фессалиец Полидам мог покрыть государственный дефицит из собственного кармана; Дион Сиракузский, находясь в ссылке, на свои средства организовал экспедицию; некий фокиец перед Священной войной владел более чем тысячей рабов, а один метек построил в Эгине рынок за свой счет.

Эта волна процветания, конечно, привела к увеличению числа рабов в греческих землях. Вплоть до XIX в. н. э. рабы во многих государствах были обычным атрибутом богатства, а их число зависело главным образом от конкретной местности и развитости работорговли. Рабство являлось характерной чертой Греции. Спарта, Аргос и другие дорийские государства низвели коренное население до положения сервов, но в остальных государствах большинство рабов ввозили из-за границы, и они являлись движимым имуществом. У зажиточных граждан недорийских государств рабы в небольшом количестве имелись, вероятно, с древнейших времен. Например, в Беотии мелкий землевладелец (autourgos) во времена Гесиода содержал раба, который сопровождал его во время пахоты, и других – для работы в поле. Греческие колонисты нередко приобретали множество рабов. В Сиракузах, Керкире и Византии рабский труд применялся в земледелии. В богатом Хиосе, совершавшем набеги на азиатское побережье, отношение числа рабов к числу граждан было выше, чем во всех других государствах, кроме Спарты, где оно составляло, вероятно, примерно десять к одному. В Афинах в конце V в. труд рабов, находившихся в частном владении, применялся во всевозможных областях; в пьесах Еврипида и Аристофана он предстает как характерная черта повседневной жизни. Некоторые рабы были заняты неквалифицированным трудом, таким, как работа в рудниках, например, занималась тысяча рабов Никия, но большинство рабов, по-видимому, являлись квалифицированными ремесленниками (cheirotechnai); именно они составляли большинство тех 20 тысяч рабов, которые, согласно Фукидиду, сбежали во время Декелейской войны. Афины, а также Керкира со Спартой иногда заставляли рабов служить во флоте и, возможно, прислуживать гоплитам. В IV в. в большинстве областей материка рабов было больше, чем когда-либо раньше, и обращение с ними стало вопросом, вызывавшим большой интерес.

В IV в. считалось, что источники поступления рабов неисчерпаемы. Как замечал Еврипид, рабство – естественное состояние варвара, а не грека, и рабы почти всегда были варварами. Платон в своих «Законах» предполагал, чтобы его государство имело рабов в достаточном количестве и достаточного качества для помощи в любых видах работ. Аристотель отмечал, что «государства должны иметь в больших количествах рабов, а также постоянно проживающих чужаков и иностранцев», предполагая, что в его идеальном государстве все сельскохозяйственные работы будут выполнять рабы, находящиеся как в государственном, так и в частном владении (по примеру современных ему Лаконии и Крита). Ксенофонт в 355 г. предлагал, чтобы Афины со временем приобрели по три раба на каждого взрослого гражданина и использовали их при разработке месторождений. Эти предложения являлись не утопическими, а чисто практическими. В государствах, безусловно, велся учет рабов, как и прочих лиц, ведь владение и приобретение рабов облагались налогами, а рабы учитывались как один из видов капитала при определении суммы налога на капитал (eisphora); Афины и Фивы имели законодательство, относившееся к беглым рабам, и, несомненно, замечание Фукидида о беглых рабах во время Декелейской войны основано именно на соответствующих записях. Гиперид сообщает, что в 338 г. во всей Аттике, в том числе в серебряных рудниках, насчитывалось 150 тысяч взрослых рабов мужского пола. Возможно, эта цифра преувеличена, но едва ли слишком сильно. В то время Афины в течение семнадцати лет практически не вели войн, а все рудники эксплуатировались так интенсивно, что некоторые граждане только на их разработке сколачивали состояния в 300 талантов, в то время как капитал Никия, который обогащался и другими способами, достигал всего лишь 100 талантов.

Однако процветание в IV в. не принесло мира; оно всего лишь позволяло государствам с ошеломляющей скоростью оправиться от одной войны и начать новую. «Из всех государств, – говорит Ксенофонт, – Афины естественным образом приспособлены для увеличения своего богатства в мирное время». Многие государства поступали аналогично. С 431-го по 351 г. войны шли почти непрерывно как между государствами, так и между партиями в отдельных государствах. В итоге Греция в целом была ослаблена. Иония оказалась в руках Персии, некоторые острова Эгейского моря – у Мавсола, Херсонес – у Керсеблепта, ряд фракийских городов – у Филиппа, отдельные области южной Италии – у бруттиев, а большая часть греческой Сицилии – у Карфагена. В самой Греции каждый город был укреплен так же основательно, как и в Микенскую эпоху, и коалиции создавались и распадались с точно такой же легкостью. В этой переменчивой обстановке союзов и контрсоюзов Афины пытались добиться стабильности, заключая пакты не с государствами, а с господствующими в них политическими партиями проафинской направленности; но ни сами Афины, ни эти партии не хранили верность договорам. В межгосударственной политике царили целесообразность и вероломство. Эней Тактик полагал, что любому воюющему городу грозит неминуемая опасность переворота, совершенного оппозиционной партией. Партии, нередко спонтанно возникающие, получали поддержку от враждебных держав. Ужасы революции на Керкире стали известны, как выразился Фукидид о своей эпохе, «почти всему греческому миру», а колесо революций в IV в. продолжало крутиться одновременно с взлетами и падениями имперских держав.

Бедствия, постигшие греческий мир, были результатом неспособности полиса как политической формы удовлетворить духовные, социальные и экономические запросы граждан. К концу Пелопоннесской войны политическая демократия и интеллектуальное просвещение в Афинах уже находились в конфронтации. Суд над Сократом и его смерть в 399 г. усугубили раскол. Философы IV в. со всей серьезностью относились к ужасному обвинению, брошенному Сократом, когда он выступал в свою защиту: «Человек, действительно борющийся за права, должен вести частную, а не общественную жизнь, если он хочет хотя бы ненадолго остаться в живых». Платон стал советником не в Афинах, а у Дионисия, интеллектуалы играли роль не вождей, а критиков афинской демократии. В IV в. возникли литература и искусство нового типа, черпающие свое вдохновение не в государстве, а в личности.

Философия интересовалась главным образом душой; трагедия, берущая пример с психологической драмы Еврипида, но лишенная духовной силы, быстро захирела; комедия, потеряв интерес к политике, превратилась в социальную комедию нравов. Лирика, прежде вдохновлявшаяся по-перикловски интенсивной эмоциональной и религиозной верой в просвещенную демократию, исчезла из трагедии и комедии. Ее место заняла риторика – риторика адвоката перед судом, риторика политика перед присяжными, риторика народного вождя перед публикой. Эти тенденции в философии и литературе присутствуют и в искусстве этого периода, почти лишившемся изобразительности.

Поскольку государство утратило свою притягательность для граждан, они все больше внимания уделяли личным интересам. «Вы покидаете народное собрание, – говорил Эсхин афинянам, – не обсудив вопросы, а поделив доходы, подобно пайщикам предприятия». В греческих государствах между интересами собственников и интересами неимущих существовало четкое разделение, и столкновения между ними вели к революциям. Причинами гражданских конфликтов были, согласно Демокриту, зависть, а по мнению Фукидида, стяжательство и амбиции, и оба они на первое место ставили личную ответственность, в то время как взгляд экономиста был выражен Платоном в середине IV в.: «Ни в одной части гражданского тела не должно быть ни глубокой нищеты, ни богатства, ибо и то и другое порождает раздоры, которые правильнее было бы назвать подрывом». Причины войн между государствами в целом были теми же: стяжательство и амбиции граждан и экономические потребности государства или одного из классов в государстве. В 425 г. афиняне «нацелились на большее», и с того времени мотив стяжательства возникает вновь и вновь. В 355 г. Ксенофонт поставил политический диагноз в экономических терминах: «Нищета большинства вынуждает нас проявлять не уважение, а агрессивность в отношениях с другими государствами».

Когда класс трудящихся или наемных работников в основном состоит из рабов, социальная пропасть между владельцами собственности и неимущими расширяется. Богатство (euporia) и бедность (aporia) в IV в. означали наличие или отсутствие капитала (ousia), а не получение высоких или низких заработков. Владелец даже самого малого капитала смотрел свысока на гражданина, зарабатывавшего себе на жизнь каким-либо плебейским занятием (banausia). Ибо капитал обеспечивает досуг, а досуг, по словам Аристотеля, «необходим для самосовершенствования и участия в политике». У кого нет капитала, у того нет и досуга. Такие люди вынуждены трудиться, чтобы прожить, подобно квалифицированному рабу, и составляют рабочий класс (chernetikon). Платон и Аристотель в своих идеальных государствах поднимали всех граждан выше этого уровня, наделяя их двумя разновидностями капитала – землей и рабами. Афиняне пытались наделять землями в виде клерухий тех, кто на родине не имел достаточного капитала. После неудачи с клерухиями демократические вожди стали выплачивать бедным гражданам государственное жалованье. Аристотель осуждал этот метод, потому что государственного жалованья недостаточно, чтобы поднять бедняков выше уровня пролетариата. Вместо этого «избыточные доходы следует раздавать бедным (aporoi) крупными суммами, чтобы те могли приобрести земельный участок или получить капитал (aphorme) для торговли или земледелия… и таким образом они могут достичь длительного процветания (euporia)». «Так, – писал Аристотель, – по моему мнению, делится государство: на богатых (euporoi) и бедных (aporoi)», или, как сказали бы мы, на капиталистов и некапиталистов. Таким образом, Аристотель не видел смысла в пособиях по бедности, которые являются лишь разновидностью жалованья. Он полагал, что все граждане (или как можно большее их число) должны обладать капиталом.

Рабы в большинстве государств трудились наравне со свободными гражданами, будучи и художниками, и конторскими служащими, и гребцами, и сборщиками урожая. Крупных фабрик не было, но в иных мастерских, изготовлявших, например, ножи или кровати, число рабочих достигало 50–60. Обычно владелец рабов заставлял их трудиться на себя, но мог и давать их внаем другим предпринимателям и присваивать часть их заработков (apophora). В результате заработки свободных граждан, которым приходилось конкурировать с рабским трудом, оставались низкими и едва поспевали за ростом цен на хлеб. В то же время спрос на рабочие руки уменьшался, так как все больше предпринимателей заводило собственных рабов. Кроме того, среди граждан возрастало презрение к физическому труду (banauson ergon). В V в. оно еще не слишком заметно, но во второй половине IV в. Аристотель писал, что «наилучшее государство не должно принуждать граждан к физическому труду, потому что в наши дни труд – удел рабов и иностранцев». Именно это происходило в Фивах. В политическом плане никто не мог лишить бедного гражданина политических прав, если государство было демократическим и платило ему за выполнение политических обязанностей. Поэтому беднейшие афинские граждане рьяно боролись за демократию, а нередко и за агрессивную внешнюю политику.

На малозаселенном материке подобное состояние дел не имело бы столь серьезных последствий. Но греческие полисы были населены намного плотнее, чем национальные европейские государства. Полуостров страдал от избытка населения, возникавшего отчасти из-за естественного прироста, отчасти из-за ввоза рабов. Ярким примером может служить Флий: в IV в. в нем было впятеро больше гоплитов, чем в 479 г. Хотя земледелие в IV в. велось намного интенсивнее и квалифицированнее, чем когда-либо раньше, сельская местность не могла принять избыточное население, и оно сосредотачивалось в городах с их накалом политических страстей. Старые города увеличивались (например, в Афинах около 330 г. почти половину населения составляли их граждане, хотя около 430 г. их было чуть больше трети), а в Аркадии, Мессении, Фессалии и Сицилии возникали новые. Тем не менее избыток граждан, не имевших регулярных доходов, имел следствием массовое обнищание: многие семьи бродяжничали в поисках пропитания. Исократ в 356 г. говорил, не слишком преувеличивая, что «из перемещающегося населения проще, чем из гражданского, набрать армию, которая к тому же будет больше и сильнее». В большинстве греческих государств перенаселенность увеличивала потребность в импорте продовольствия, особенно зерновых, которые поставлялись в основном из Сицилии, Фессалии, южной России и Египта. Государства оказывались в большей зависимости от торговых договоров с другими государствами, а в случае невыполнения договоров – от применения военной силы. Второй Афинский союз быстро вырос как раз благодаря тому, что он обеспечивал как охрану торговли, так и свободу от политических преследований.

В итоге полис как политическая форма терял свою самодостаточность. Он лишался духовной приверженности наиболее просвещенных граждан; ему не удавалось объединить классы, он не гарантировал экономическую безопасность. Его недостатки становились причиной внутренних раздоров и внешних войн. Дионисий пытался решить проблему, объединив несколько полисов в одну космополитическую державу, Ясон – воссоздав институт тагов, Мегара – сохраняя нейтралитет, а другие полисы шли проторенной тропой империализма, маскирующегося под коалиции. Но ни одно государство или группа государств не могло обеспечить длительной стабильности греческому миру, и к 354 г. рухнули и империя Дионисия, и Афинский союз, и Беотийская коалиция в центральной Греции.

Афины по-прежнему задавали тон в греческом мире своей культурой и стабильностью. Положение Афин было более благоприятным, чем у любого другого государства, потому что в мирное время они являлись центром греческой и почти наверняка мировой торговли. В течение всего столетия объем товаров, проходивших через Пирей, служивший перевалочным пунктом, непрерывно возрастал. Численность гражданского населения Афин можно оценить лишь приблизительно. В период процветания 370–365 гг. богатейший класс насчитывал 1200 граждан, класс гоплитов – около 15 тысяч, а класс фетов – вероятно, около 20 тысяч; в итоге численность взрослых граждан мужского пола приближалась к 40 тысячам. В 394 г. их было более 30 тысяч, а в 322 г. – около 31 тысячи; более низкие цифры объясняются военными потерями и эмиграцией. Классовая структура изменялась в соответствии с экономическими условиями. В 365–357 гг., когда насаждались клерухии, зажиточные классы, возможно, превышали численностью класс фетов; в другие времена наоборот. Число постоянно проживавших иностранцев также очень сильно зависело от состояния экономики. Можно предположить, что в 360 г. в Афинах находилось 8 тысяч метеков. Они были обязаны платить налоги, включая и налог на жительство, и служить в армии. Обычно они были зажиточными людьми; некоторые накапливали большие богатства и имели рабов. Данные о числе рабов около 360 г. крайне противоречивы. Вероятно, их насчитывалось не менее 200 тысяч, то есть один раб приходился примерно на одного свободного. По весьма приблизительной оценке общая численность граждан – мужчин, женщин и детей – составляла 160 тысяч, численность метеков – 24 тысячи, а временно находящихся в городе иностранцев – несколько тысяч. В итоге население Афин можно оценить в 400 тысяч человек, что вполне сопоставимо с сообщением Диодора, что в 406 г. население Акраганта составляло 200 тысяч человек[63].

В мирное время источником афинских доходов служили торговля и смежные занятия. Афины взимали 2-процентный налог со стоимости товаров, проходящих через Пирей, 2-процентный налог на продажи в Аттике, портовые сборы, пошлины и налоги на метеков, рабов и проституток. Кроме того, доходы приносила государственная собственность, включая 4 процента серебра, добытого в Лаврионе, а также штрафы и имущество, конфискованное по решению афинских судов. В мирную эпоху этих доходов более чем хватало, и с афинских граждан вообще не взималось никаких прямых налогов. В 355 г. Ксенофонт для улучшения финансового положения города советовал все те же средства: привлекать больше метеков, иностранцев и капитанов кораблей, строить больше доходных домов, более активно разрабатывать рудники, для чего купить по три раба на каждого гражданина, то есть около 120 тысяч рабов, и отправить их работать в шахты. Он полагал, что Афины могут существенно облегчить положение обедневших граждан, восстановить свои верфи, укрепления и храмы, накопить финансовые резервы, если не будут начинать новых войн. В военное время положение радикально менялось. Три верхних класса должны были платить налог на капитал (eisphora) и служить в армии; самые богатые также выплачивали крупные суммы как триерархи, всадники, в качестве предоплаты налогов и т. д. В то же время торговля оказывалась нарушенной, метеки покидали город, и доходы резко падали. В 355 г. Исократ говорил: «Афины покинуты купцами, иностранцами и метеками, которыми кишат в мирное время». Поскольку во время войны Афины жгли финансовую свечу с обоих концов, деньги кончались так же быстро, как накапливались во время мира[64].

Так как в военное время феты ничего не платили, а, наоборот, получали плату как гребцы на флоте, война не приносила им никаких убытков; в случае же воссоздания империи они могли оказаться в классе гоплитов, став клерухами. И поскольку феты обычно составляли большинство при демократии, неудивительно, что они столь часто выступали за войну и старались превратить Афинский союз в империю. В 415 г. «огромная толпа и солдаты рассчитывали получать жалованье сейчас и приобрести власть, которая обеспечила бы их доходами навсегда». В 393 г. Аристофан так описывал атмосферу в Афинах накануне новой авантюры: «Построим флот!» (воскликнул оратор); бедные проголосовали «за», богачи и земледельцы – «нет». В 355 г. Ксенофонт свидетельствовал, что народ рассматривал второй союз как орудие агрессии, причиной чему была бедность большинства граждан.

Раскол между интересами зажиточных и бедных граждан сказался на духе и эффективности Афинского государства. Уважение к закону, особенно к «неписаным законам», было ослаблено решимостью народа навязывать свою волю и править посредством указов, а не законов. Обвинение в беззаконии (graphe paranomon), первоначально служившее для защиты существующих законов, обесценилось вследствие чрезмерного использования; сообщается, что против Аристофона его безуспешно выдвигали не менее 75 раз. Обвинение в измене (eisangelia), призванное защищать государство в случае, когда юридические процедуры неприменимы, стало выдвигаться по совершенно смехотворным поводам: например, в измене обвиняли людей, которые платили флейтисткам выше общепринятых расценок. Оба обвинения рассматривались непосредственно народным собранием. Где-то до 355 г. была введена новая процедура для защиты прецедентного принципа в законодательстве: по решению народного собрания из числа Гелиеи назначалась коллегия судей (nomothetae) числом до 1001 человека, которая должна была рассматривать все прошлые и действующие законы и вносить в них изменения в соответствии со своими изысканиями. Здесь народ снова выступает как источник и арбитр законов.

Исполнительная власть постепенно теряла свои полномочия. Совет лишился права казни, права рассмотрения дел об измене и права отказывать кандидатам на должность после их проверки. В этих вопросах последнее слово принадлежало Гелиее или народному собранию. Полномочия совета по проведению дипломатических переговоров и управлению финансами были урезаны в пользу народного собрания. Народ с подозрением смотрел на высших должностных лиц, и многие из них были казнены, изгнаны или оштрафованы Гелиеей. Народ не знал к ним милости. Каллистрат, обвиненный в измене за то, что «не дал народу наилучший совет», в 361 г. бежал, спасаясь от смерти. Около 355 г. он вернулся как проситель к Алтарю двенадцати богов, но его казнили. В 356 г. Ификрат на суде по обвинению в измене пригрозил вызвать своих наемников и был оправдан, Тимофея же приговорили к огромному штрафу в 100 талантов. Заниматься политикой становилось крайне опасно любому высокому должностному лицу и даже советнику. Негласный принцип «народ никогда не ошибается» означал, что его политика не может быть ошибочной и за любую неудачу ответственна исполнительная власть.

«Народ, – писал Аристотель, – по собственной воле стал распоряжаться всем; все управление государством осуществляется по указам народного собрания и решениям судов, находящихся в полной власти народа». При таком непосредственном народовластии чрезвычайное значение приобретала личность политического лидера. Перикл был полководцем, финансистом и оратором, но его наследники редко отличались такой же многосторонностью. Полководцы обычно становились профессионалами своего дела и служили за границей как командиры наемников, если лишались популярности либо должности на родине. Финансисты также специализировались в своей области, которая приобретала важнейшее значение в жизни государства, а некоторые из них знали толк в риторике. Ораторы занимались тем, что убеждали народное собрание или суд принять их точку зрения. Самыми беззастенчивыми среди них были софисты от политики, способные доказать, что черное – это белое, и продававшие свои таланты любому покровителю; их услугами нередко пользовались полководцы наемников, иностранные державы, подрядчики, командиры конницы и т. д. Даже те, кто претендовал на звание ответственного государственного деятеля, с самого начала должны были потакать всем желаниям народа, чтобы приобрести хоть какое-то влияние. Ораторов, если только они не занимали официальной должности, нелегко было привлечь к суду, какую бы преступную политику они ни проповедовали. Вина за катастрофу падала на тех, кто эту политику исполнял.

«Будь уверено, – говорит герой Аристофана, обращаясь к Богатству, – ты одно ответственно и за провалы, и за удачи; даже на войне побеждают лишь те, на чьей ты стороне». За деньги можно было купить наемников, и все государства, даже Спарта, использовали их, чтобы не подвергать опасности гражданское ополчение или обеспечить ему подкрепление в бою. Афины широко прибегали к услугам наемников: им служили 7или 8-тысячные наемные армии; во время Союзнической войны на одних наемников была потрачена тысяча талантов. Афинские гоплиты, с охотой служившие лишь на родине, опытом и дисциплиной уступали наемникам. Конница, хотя и состоявшая из афинян, содержавших коней за свой счет, обходилась государству в 40 талантов в год. Значительную часть доходов поглощали укрепления, корабли, верфи, арсеналы и оружейные мастерские. Новые корабли строились, вероятно, ежегодно. Кроме того, государственное жалованье также повысилось. Присутствовавшие на народном собрании получали один обол в начале столетия и шесть оболов во второй половине века за обыкновенные заседания и девять оболов за важнейшие заседания. Дикасты, также получавшие от государства жалованье, были заняты больше, чем раньше; скромное жалованье получало и каждое должностное лицо. Закрытие Гелиеи в 355 г. и 348 г. было признаком истощения финансов.

В государственное законодательство образца 403 г. были внесены и другие изменения. Вероятно, с 378/77 г. стали избираться жребием девять председателей (proedroi) – по одному из каждой филы, за исключением филы, представленной в притании, – которые вели заседания народного собрания и совета; и, вероятно, с 366/65 г. жребием на целый год избирался секретарь (grammateus) притании вдобавок к секретарю совета, избиравшемуся ежемесячно. Все это делалось, чтобы повысить эффективность администрации. Самые важные нововведения касались финансов. Речь идет и о симмориях, занимавшихся сбором налога на капитал, а позже имевших отношение к триерархии, и о Совете морских комиссаров. Координацию в области финансов до 354 г. осуществлял Афинский совет, а позже – комиссары Праздничного фонда (to theorikon), уполномоченные наблюдать за расходами других ведомств. Выплаты денег беднейшим гражданам, позволявшие им участвовать в государственных праздниках и исполнять государственные обязанности, являлись разновидностью благотворительности в V в. и приобрели большое значение в тяжелые годы IV в. Вероятно, в 358 г. для регулярного осуществления таких выплат был основан Праздничный фонд и назначены его комиссары. Они избирались народом на четырехлетний срок, от одного Панафинейского праздника до следующего, и в этом отношении представляли исключение из обычного правила, по которому должностные лица демократического государства назначались жребием не более чем на год. Широкие полномочия комиссаров вскоре позволили им «контролировать почти все управление государством».

В 354 г. верховным комиссаром Праздничного фонда стал Эвбул, способный политик, предложивший в 355 г. заключить мир. Он и его преемники проводили дальновидную финансовую политику. В ее основе лежал закон, принятый, вероятно, во время пребывания Эвбула на этой должности (354–350), по которому все избыточные поступления перечислялись в Праздничный фонд. Благодаря этому закону беднейшие граждане были финансово заинтересованы в сохранении мира, поскольку в случае войны все поступления направлялись бы не в Праздничный, а в Военный фонд (stratiotikon). Это было во многих отношениях замечательное решение. Оно сгладило разногласия между богатыми и бедными, интересы которых в отношении войны и мира ранее были прямо противоположными. Появилась возможность проводить во всех ведомствах экономию средств. Приготовления к войне велись на средства, которые народное собрание при составлении бюджета направляло в Военный фонд. Закон практически стал тормозом на пути к войне, причем тормозом, убрать который было нелегко, так как согласно процедуре кто-либо сперва должен был предложить, чтобы народное собрание назначило номофетов для пересмотра этого, как и любого другого, закона. Однако была в этом и опасность. Всякий раз, как возникала необходимость в военных действиях, заинтересованность в мире могла оказаться слишком сильной.

Афинская демократия этого периода подвергалась суровой критике, как пример «крайней демократии» со стороны тех, кто предпочитал более умеренный и даже недемократический тип правления. Наследники Фукидида и Аристофана – Платон, Исократ, Ксенофонт, Теопомп и Аристотель – осуждали безрассудные решения народного собрания и суда Гелиеи, принятые под воздействием риторики или имперских амбиций. Однако город богини Афины обладал многими выдающимися чертами. Его граждане пользовались свободой в политике, речах, образовании, суде и бизнесе. Город кормил бедных, позволяя им не терять самоуважеение. Духом гуманности (philanthropia) были пронизаны повседневные отношения с метеками и рабами, которым разрешали отправлять многие семейные и государственные культы, и они находились под защитой закона. Афины являлись мировым лидером в культуре, торговле и предпринимательстве. Особенности государственного устройства Афин способствовали его умеренности. Советниками и дикастами становились только мужчины, достигшие 30-летнего возраста. В обычные времена большинство из них были выходцами из гоплитского класса, потому что жалованья за исполнение должностных обязанностей было недостаточно, чтобы привлечь многих представителей класса фетов, и на народном собрании присутствовали главным образом те, кто имел досуг, а следовательно, обладал средствами. Лишь во времена финансовых кризисов большинство дикастов были бедняками, а в критические моменты беднейший класс составлял большинство в народном собрании и контролировал принятие его решений. Благодаря передававшемуся по наследству опыту поколений в сочетании с четкими процедурными правилами управление Афинским государством и в IV в. оставалось образцом для других государств.

Книга шестая

Расцвет и экспансия македонии

Глава 1

Македония завоевывает место среди греческих держав (359–346)

1. Воссоздание крупного Македонского государства

В географическом отношении Македонию можно разделить на две части. Нижняя Македония находится на прибрежной равнине, по которой две крупные реки – Аксий и Альякмон – текут в залив Термаикос. Со всех сторон, кроме восточной, равнину окружают холмы. За холмами лежит обширное плато Верхней Македонии, которое, в свою очередь, окружено высокими горными хребтами, их нет только на востоке. Через горные хребты ведут лишь несколько проходов: Темпейская долина между горами Олимп и Осса и перевал Олооссон между горой Олимп и хребтом Пинд; два перевала из Орестиды и Линка через главный Балканский хребет в Иллирию; проход между Балканским хребтом и горой Пайкон и еще один между горой Пайкон и горой Керкина, ведущие в Пеонию. Таким образом, повсюду, за исключением востока, где первым серьезным препятствием является река Стримон, Верхняя Македония хорошо защищена стеной гор. Равнинная Нижняя Македония обладает плодородными сельскохозяйственными землями и низменным побережьем. Верхняя Македония – преимущественно скотоводческая область с отдельными полосами обрабатываемых земель. Климат обеих частей Македонии не средиземноморский, а континентальный, и их общая площадь намного превышает размеры любой греческой области, даже Фессалии. Современное население Македонии, за исключением Халкидики (78 тысяч) составляет 1 миллион 140 тысяч человек, а население Беотии – всего 106 тысяч[65].

Нижняя Македония является центром, из которого расходятся четыре сухопутных пути. Южный проходит через Темпейскую долину и является основной дорогой к Истму и на Пелопоннес. На север по долине Аксия ведет путь к Средне-Дунайской низменности. На западе по перевалу через Балканский хребет в Линке можно попасть в Иллирию и на адриатическое побережье, где находились две греческие колонии, Эпидамн и Аполлония. На востоке впадина между Халкидийским полуостровом и горой Керкина выводит к реке Стримон; далее этот путь ведет через Фракию в Византий на Босфоре. По трем последним путям обычно приходили окрестные обитатели Пеонии, Иллирии и Фракии во время вторжений в Нижнюю Македонию. Греков, непривычных к континентальному климату, в основном привлекал Халкидийский полуостров и в меньшей степени прибрежная равнина. Таким образом, Македонию можно описать как географическую единицу континентального характера, окруженную горами и занимающую стратегически важное положение в Балканском регионе.

Население Македонии смешанное. Македонский язык, отличающийся от соседних, возник в то время, когда македоняне были отдельным народом, но теперь практически вышел из употребления. Физически македоняне отличаются более крепким телосложением, чем южные греки; вследствие суровой жизни для крестьян и горцев более характерна угрюмость, чем жизнерадостность.

В горах Македонии еще сохранились остатки девственных лесов, намного более обширных в древности, когда важными продуктами экспорта были деготь и древесина всевозможных сортов. На равнинах с их болотами и озерами паслись огромные стада лошадей, коров и овец, аллювиальные почвы позволяли выращивать зерно на экспорт. Благодаря садам, виноградникам и розариям первую македонскую столицу Эдессу называли «сад Мидаса». В реке Лидий и в наши дни моют в небольших количествах золото, а на севере и западе Македонии раньше добывали серебро. В древности наилучшие порты размещались на Халкидийском полуострове. В Пидне имелась гавань, в Метоне и Терме корабли выгружались на рейде, а в Пеллу, расположенную в 15 милях от побережья, можно было попасть по реке и озеру, ныне заиленным.

В древности Македонию населяли народы различного происхождения. В конце бронзового века по южной Македонии проходила граница расселения греческих племен. Вероятно, в VII в. некоторые из них, «македоняне», заняли Эги и расширили свои владения до прибрежной равнины Нижней Македонии, которые стали называться Македонским царством; наследниками этих «македонян» были настоящие македоняне классической эпохи, поклонявшиеся греческим богам, в первую очередь Зевсу и Гераклу. Другие греческие племена перемешались в Верхней Македонии с иллирийцами, пеонийцами и фракийцами; последние отличались своими оргиастическими культами, наподобие тех, что изображены в «Вакханках». Южные греки основали полисы на Халкидийском полуострове, а также на побережье Македонии. В начале V в. председатели на Олимпийских играх признавали правящую македонскую династию Аргеадов как греческую. Хотя заявления Аргеадов о происхождении из Аргоса, вероятно, основаны не более чем на отголосках далеких преданий, македонские цари считали себя потомками Геракла, сына Зевса. Правящая династия области Линк в Верхней Македонии возводила свою родословную к Бакхиадам, бежавшим из Коринфа около 657 г.; о богатстве князей этой области свидетельствуют золотые маски и мебель, найденные в гробницах конца VI в. в Требениште около озера Лихнид. Представители этих династий, безусловно, знали греческий язык. Говорили они и на языке своего народа, македонском, который содержал древнейшие греческие слова, но был непонятен для современных ему греков. Соседи македонян не признавали их за греков, и сами они в целом себя таковыми не считали.

Правящая династия Македонии, по традиции, претендовала на власть над номами Верхней Македонии, так же как спартанские цари претендовали на Лакедемонию. В V в. эта власть носила гомеровский характер – числившиеся в номинальном подчинении отдельные племена имели собственные династии и служили македонским царям на войне. Но благодаря этому Фукидид считал области Верхней и Нижней Македонии единым царством – Македонией. Власть в нем принадлежала «наследственным царям с четко обозначенными прерогативами», аналогичными тем, что существовали в век героев в микенской Греции. Традиционно царь, происходивший из дома Аргеадов, избирался на престол македонским народом и становился олицетворением государства. Его имя вместо названия государства ставилось на дипломатических документах и чеканилось на монетах, выпуск которых начался после Персидских войн (фото ХI м). Он владел всеми землями, осуществлял верховное командование на войне, был судьей, жрецом и казначеем и во время поездок за границу мог передавать свою власть заместителям. Обвинения царя в измене передавались на суд македонскому народу, который мог проголосовать за смещение царя. Македоняне сами служили царю на войне и во время мира, платили налоги как арендаторы его земель и исполняли другие обязанности. Так как они делились на племена, знать каждого племени имела особые «родственные связи» с царем и особый статус. Из них царь выбирал себе товарищей (hetairoi). В мирное время они заседали в царском суде, а на войне сражались бок о бок с царем, точно так же храня ему верность, как мирмидоняне были верны Ахиллу во время Троянской войны. Из гетайров (товарищей) царь набирал свой совет. В социальном отношении македоняне мало чем отличались от своего царя. Они одевались так же, как он, и могли говорить с ним без всяких церемоний.

В IV в. государственные институты Македонии имели больше сходства с институтами эпирской Молоссии, Иллирии, Пеонии и Фракии, чем с устройством греческих полисов. Македонские цари привечали при своих дворах греческую культуру и способствовали экономическому развитию страны, ведя торговлю с греческими государствами, но в политической сфере греческое влияние почти не ощущалось. С появлением среднего класса из его числа образовалась новая группа – рядовые товарищи (pezetairoi); они прислуживали царю и получали почести, уступавшие лишь почестям, которые оказывались гетайрам. Когда деревни стали превращаться в города, а Пелла выросла в крупнейший город Македонии, городские центры остались административными единицами, подчиненными престолу, не получив политической независимости. Сами македоняне не питали большой любви ни к грекам, селившимся в полисах на македонском побережье и в Халкидике, ни к имперским державам Спарте, Фивам и Афинам, которые обращались с Македонией как с пешкой в большой политической игре. Подвергаясь давлению со стороны греков и со стороны соседей-варваров, македоняне превратились в сплоченный народ.

Военная организация Македонии в значительной степени была создана при последнем из нескольких деятельных царей, Архелае (413–399), который строил по всей стране дороги и укреплял опорные пункты. Главным родом войск была тяжелая конница, возглавлявшаяся царем и гетайрами. Кавалеристы носили кирасы, ездили на более сильных лошадях, чем те, что разводились в Греции, и в бою продемонстрировали свое превосходство над фракийскими войсками. Архелай начал создавать и тяжелую пехоту, но, судя по всему, в династических распрях после его смерти пехота лишилась какого-либо значения. Слабость Македонии сравнительно с ее соседями проявилась во время правления Аминта (393–370). Вскоре после его воцарения страну захватили иллирийцы. Аминт уступил ряд земель могущественной Халкидийской лиге в обмен на ее нейтралитет, а затем при помощи Фессалии вновь взошел на трон. После этого он заключил оборонительный союз с Халкидийской лигой, который обязывал обе стороны вести единую политику по отношению к некоторым соседним государствам. Когда Халкидийская лига около 382 г. расширяла свои владения, иллирийцы снова вторглись в Верхнюю Македонию, и халкидийцы, воспользовавшись моментом, аннексировали большую часть Нижней Македонии. Вмешавшиеся спартанцы распустили Халкидийскую лигу. Когда она была воссоздана, Аминт около 373 г. заключил союз с Афинами и участвовал в неудачных переговорах о мире в Греции в 371 г.

Вероятно, именно старший сын Аминта Александр (369–368) создал корпус пезетайров. Появление регулярной гоплитской армии в Македонии стало признаком экономического и социального прогресса страны. Когда Александр был убит Птолемеем (368–365), Фивы и Афины вступили в борьбу за влияние в Македонии. Птолемея изгнал старший из оставшихся в живых сыновей Аминта, Пердикка (365–359), после чего афинянин Тимофей захватил Метону и Пидну на македонском побережье и вынудил Пердикку вступить в союз против Халкидийской лиги и Амфиполя. В этой кампании Тимофей отвоевал у Халкидийской лиги Торону и Потидею, но взять Амфиполь ему не удалось ни тогда, ни позже. В 362 г. Пердикка изменил афинянам и послал войско на помощь Амфиполю. В 359 г. он напал на иллирийцев и был наголову разбит; вместе с ним погибло 4 тысячи македонян. Подобными резкими поворотами в политике македонские цари с переменным успехом старались обеспечить безопасность своего государства.

В начале лета 359 г. македонский народ избрал царем малолетнего сына Пердикки – Аминта, а регентом – Филиппа, 22-летнего брата Пердикки. Филипп, который в 367–364 гг. находился заложником в Фивах, познакомился там с Эпаминондом и Пелопидом и с новейшими методами дипломатии и войны. Государству, ответственность за которое он ныне нес, грозило расчленение. Линк отошел к Иллирии. Соседняя с Линком Пелагония незадолго до того заключила сепаратный союз с Афинами, а ее князь Менелай, изгнанный около 362 г., получил в Афинах убежище и гражданство. Записи theorodokoi (чиновников, которые встречали и провожали делегации в святилище Эпидавра) свидетельствуют, что в правление Пердикки независимостью обладали следующие территории Македонии: Пидна, Метона и Энея на побережье; Калиндея в Мигдонии (ее представителем был Павсаний) и Аполлония с Аргилом в окрестностях Амфиполя. Павсаний из Калиндеи, вероятно, был одним из нескольких претендентов на престол в 359 г. Он пользовался поддержкой Берисада, царя западной Фракии. Трое братьев Филиппа – Архелай, Арридей и Менелай – вероятно, надеялись на свою популярность у македонян. Аргей, одно время сменявший на престоле Аминта, отца Филиппа, получал помощь от Афин. Кроме того, пеонийцы по примеру иллирийцев готовились к вторжению в Македонию. Союзниками Филиппа были только Халкидийская лига, всегда готовая поживиться за счет Македонии, и Амфиполь, которому войска Пердикки помогали обороняться от афинян.

Филипп начал действовать сразу же, пока его враги были разделены. Он подкупил Берисада, и тот убил Павсания. Затем Филипп организовал убийство Архелая, чьи братья позже нашли убежище у Халкидийской лиги. От пеонийцев он откупился. Отозвав свои войска из Амфиполя, он начал тренировать македонскую пехоту по фиванскому образцу. В конце лета, когда Аргей с 3 тысячами наемных гоплитов из Афин выступил по суше из афинской базы в Метоне, а в залив Термаикос пришел крупный флот под командой афинского полководца, Филипп, не вступая с Аргеем в сражение, подпустил его к Эгам; он знал, что население сохранит ему верность, и хотел продемонстрировать это афинянам. Когда Аргей начал отступать, Филипп атаковал, разбил его войско и окружил уцелевших на холме. При условии, что Аргей и все македоняне в его армии сдадутся, Филипп позволил прочим уйти без выкупа, а затем отправил в Афины послов, отказался от каких-либо притязаний на Амфиполь и предложил заключить мир. В это время Афины были самым опасным его врагом. К счастью для Филиппа, их интересы касались больше Амфиполя и Херсонеса, чем Македонии. Поэтому Афины заключили, вероятно зимой, мир с Филиппом, несомненно надеясь привлечь его на свою сторону в войне с Халкидийской лигой и Амфиполем.

Не опасаясь нападения с моря, Филипп летом 358 г. вторгся в Пеонию, одержал крупную победу и заставил пеонийцев признать свою власть. Далее он занялся иллирийцами, общим врагом всех македонских и пеонийских земель, и привел в Линк 600 всадников и 10-тысячную пехоту. Иллирийский царь Бардилис, помня о своей победе в прошлом году, предложил мир на условиях status quo, так как не жеелал уступать завоеванные македонские земли. Филипп решил дать сражение иллирийской армии в 500 всадников и 10 тысяч отборных пехотинцев, вставшей на открытой равнине. Бардилис, уступая противнику в коннице, построил свою пехоту в каре. Применив тактику великих фиванских полководцев, Филипп лично повел свою лучшую пехоту вперед, обгоняя центр и левый фланг, а кавалерии на правом фланге приказал атаковать фланг и тыл противника, как только появится просвет в его рядах. Его передовой пехотный отряд ударил в левый угол иллирийского каре и вонзился в него, повергнув в панику иллирийские фланг и тыл, которых атаковала тяжелая македонская конница. Это массированное наступление привело к разгрому левой половины иллирийского каре. Армия иллирийцев пустилась в бегство по широкой равнине, преследуемая по пятам конницей; 7 тысяч человек были убиты, уцелевшие укрылись среди холмов. Бардилис попросил мира. Филипп потребовал уступить все земли вплоть до озера Лихнид; позже он женился на иллирийской царевне Авдате. Этой победой пехота и конница Филиппа доказали свое превосходство над армиями балканских царей.

Поражение Иллирии избавило Эпир от давления; благодарная царствующая династия молоссян выдала замуж за Филиппа Олимпиаду, дочь Неоптолема, которая стала царицей Македонии, так как, вероятно, после побед Филиппа македоняне избрали его царем под именем Филиппа II, низложив малолетнего Аминта. Весной 357 г. Филипп осадил Амфиполь. Он знал, что Афины увязли в войне на Эвбее и Херсонес для них более важен, чем Амфиполь; поэтому, когда жители Амфиполя пообещали сдать город афинянам, если те пришлют сильный гарнизон, Филипп предложил Афинам отдать им Амфиполь в обмен на союзную Афинам прибрежную Пидну. Афины приняли предложение, и два государства заключили секретный пакт. Благодаря тому, что Филипп сумел договориться с Афинами, Халкидийская лига воздержалась от нападения на него, опасаясь, что ее собственные берега подвергнутся атакам с афинских баз в Потидее и Тороне. Афины, проиграв битву при Хиосе, все свои силы направили на борьбу с повстанцами в районе Геллеспонта, а Филипп тем временем решительно вел осаду города, под которым потерпели неудачу многие афинские полководцы. В конце лета Халкидийская лига, понимая, что он может добиться успеха, попросила у афинян мира и предложила заключить союз против Филиппа. Но в этот момент в восточной части Эгейского моря сложилась слишком критическая ситуация, чтобы Афины могли распылять свои силы. Предложение халкидийцев было отвергнуто, и осенью тараны Филиппа пробили стены Амфиполя. К удивлению и радости Халкидийской лиги, победитель провозгласил независимость Амфиполя, демократы которого изгнали ведущих сторонников Афин. Филипп сразу же напал на Пидну; промакедонская партия открыла ему ворота и сдала город. Итак, секретный пакт был нарушен, а Афинам уже не из-за чего было торговаться. Они объявили войну Филиппу. Но руки афинян были связаны Союзнической войной, и Филипп повел переговоры о союзе с Халкидийской лигой, которая стала сильнейшей державой на северо-западе Эгейского бассейна.

Зимой 357/56 г. во время переговоров с Халкидийской лигой Алевады из Ларисы попросили у Филиппа помощи против сыновей Александра, которые правили Ферами. Филипп воспользовался возможностью предстать в роли защитника свободы от тирании. Он отправил в Ларису помощь, достаточную, чтобы заслужить благодарность жителей города; Филипп получил в жены фессалийку Филинну и стал близким другом ларисского оратора Кинея. Своими действиями он заставил потесниться Афины, доселе состоявшие в союзе с Фессалийской лигой, однако весной 356 г. Фивы перехватили инициативу и вся Фессалия вместе с ними на Совете амфиктионии проголосовала за войну с Фокидой.

Халкидийская лига, разрушенная Спартой в 379 г., восстановила свою силу. Когда Афины пребывали на вершине могущества, лига отстояла независимость Амфиполя, потеряв лишь Потидею и Торону. Города лиги, через которые во время многочисленных нападений Афин на Амфиполь шел основной поток экспорта Македонии, Пеонии и западной Фракии, достигли высокого уровня процветания. Вооруженные силы лиги (тысяча всадников и 10 тысяч гоплитов) имели репутацию не хуже македонских, а ее корабли при поддержке Афин могли блокировать залив Термаикос. Лига могла поднять против Филиппа своих союзников во внутренних областях, нанести стремительный удар по его столице и перерезать его коммуникации с Амфиполем через Анфем. Зимой 357 г. и Афины, и Филипп склоняли лигу к союзу. Поскольку на карту было поставлено будущее Македонии, Филипп обещал отдать Халкидийской лиге богатую область Анфема и помочь ей в освобождении Потидеи от Афин. На этих условиях между Македонией и лигой был заключен оборонительный союз с благословения Аполлона, жрецы которого провозгласили, что этот союз отвечает интересам обеих сторон; копии этого пророчества хранились в Дельфах, в храме Артемиды в Олинфе и в храме Зевса Олимпийского в Дионе. Македония и лига формально вступили в войну с Афинами. Союзный договор содержал обязательство не вести с ними сепаратных переговоров. Под защитой этого союза Филипп весной 356 г. захватил Потидею, позволил афинянам уйти без выкупа и передал город лиге. Афины отправили на выручку Потидее армию, но та опоздала. Тогда Афины начали сколачивать коалицию держав во внутренних областях, чтобы напасть на Македонию.

Благожелательная позиция Халкидийской лиги дала Филиппу возможность направиться из Амфиполя в Кренид, который просил помощи против фракийцев. Филипп укрепил этот город, усилил его гарнизон поселенцами, переименовал в Филиппы – под этим названием город продолжал чеканить монету – и взял под свой контроль золотые и серебряные рудники на горе Пангей. Экспансия Филиппа вызвала враждебность Кетрипориса, царя западной Фракии, который вместе с Липпеем, царем Пеонии, и Грабом, царем Иллирии, в июле 356 г. заключил с Афинами союз с целью разбить Филиппа и изгнать его из Кренида и других земель. Однако Афины копили силы, готовясь к морскому сражению при Эмбате, которое окончилось катастрофой. Не получив помощи ни от Афин, ни от Халкидийской лиги, три царя были разбиты поодиночке. В августе 356 г. Филипп в один и тот же день получил три хороших известия: его полководец Парменион разгромил иллирийцев, у Олимпиады родился мальчик Александр, а его конь победил в скачках на Олимпийских играх. Кетрипорис также не выдержал македонского натиска, а в начале лета 355 г. была блокирована афинская база Неаполь. До конца 355 г. Филипп захватил территорию Абдеры и Маронеи на побережье Фракии. Афины были ослаблены поражением в Союзнической войне, и в середине зимы 355 г. Филипп решился напасть на Метону – последний афинский оплот на македонском побережье. Эта операция была крайне рискованна, так как Афины и Халкидийская лига, объединившись, могли покорить Нижнюю Македонию. Но лига не стала нарушать союз. Афинская спасательная экспедиция прибыла летом 354 г., когда город уже был взят отчаянным штурмом.

За 359–354 гг. Филипп добился преданности македонской армии. Он успешно руководил войском на поле боя во время осад, лично вел своих людей в атаку на Бардилиса и возглавлял осаду Метоны, во время которой ему выбили стрелой правый глаз. Так в Македонии в то время, когда греческие государства полагались в основном на наемников, было создано сильное гражданское ополчение. В области дипломатии Филипп превосходил своих противников. Благодаря быстрым и смелым решениям он настроил Афины против Халкидийской лиги, а лигу – против Афин, благодаря чему его политические противники оставались разобщенными, в то время как он преследовал свои интересы. Предоставив Амфиполю и Филиппам автономию и проявив великодушие к их жителям, он расположил к себе возможных сторонников в других городах. Он встал на защиту свободы Фессалии против тиранов из Фер и поддерживал дружественные отношения с властями Дельф до тех пор, пока святилище не было захвачено Филомелом. Даже воюя с Афинами, он старался избежать ожесточения: в 359 г. отпустил наемников, позволил афинским сторонникам беспрепятственно покинуть Амфиполь, а афинским колонистам – Потидею и не стал порабощать жителей Метоны, разрешив им уйти из города.

Хотя Филипп освободил Македонию и до 354 г. сохранял союз с Халкидийской лигой, он не имел прочной опоры в подвластных ему областях. Номы Верхней Македонии обладали долгими традициями независимости и отставали от Нижней Македонии в развитии. Целью Филиппа было объединить всю Македонию. Чтобы заручиться преданностью царского дома Элимии, он женился на его представительнице Филе, а в целом проводил политику вовлечения номовой аристократии в ряды гетайров. Для этого он также приглашал знатных юношей к своему двору и делал их пажами. Вероятно, он вслед за Архелаем строил военные дороги, основал несколько городов – например, Гераклею Линкийскую в память о своей победе над Бардилисом – и укреплял другие, в том числе Филиппы. Военные дороги позволили ему не только воспользоваться стратегическим положением в центре Балкан и быстро маневрировать; они наряду с выросшими на них городами способствовали развитию торговли. Пелла стала процветающим портом. Возможно, именно здесь бежавший из Афин Каллистрат около 360 г. продал портовые сборы за 40 талантов. С падением Пидны и Метоны македонское побережье окончательно освободилось от посредников. Союз Македонии и Халкидийской лиги принес огромные экономические выгоды обеим сторонам и ускорил развитие Верхней Македонии. Что самое важное, рудники на горе Пангей вскоре начали выдавать на тысячу талантов золота и серебра в год. Отказавшись от старинного персидского денежного стандарта, Филипп ввел в Македонии фракийский серебряный стандарт и аттический золотой стандарт, благодаря чему Македония могла свободно торговать в зоне влияния Фракии и Афин, особенно с Халкидийской лигой, где использовались те же самые стандарты. Монеты Филиппа вскоре получили широкое распространение. На этих монетах изображались головы Геракла и Зевса Олимпийского, всадник (возможно, сам Филипп) на лошади и скачки на Олимпийских играх с мальчиком-жокеем (фото ХПз).

В прошлом предшественники Филиппа завоевывали земли и теряли их, но Филипп строил долговечное государство. С расширением своих владений он включил некоторые из них в состав Македонии как царские земли, покоренные силой оружия; их он раздавал новым гражданам Македонии, в том числе коренным жителям и грекам, которых желал видеть в своем окружении. Например, таким образом была разделена территория Метоны, однако сам город со своими традициями автономии был разрушен. Таким образом Филипп развивал национальное территориальное государство, способное, в отличие от греческих полисов, расширять свои владения и включать в свой состав новых граждан. Те политические системы, которые еще не созрели для присоединения к Македонии, Филипп оставлял в неприкосновенности: Амфиполь и Филиппы сохранили автономию, а Липпей в Пеонии и Кетрипорис в западной Фракии получили статус вассальных царей. В 354 г., когда в жизни Верхней Македонии произошли эти великие перемены, еще сохранялись разногласия, которыми могли воспользоваться внешние силы. Успехи Филиппа во внешней политике не успели превратить Македонию в централизованное и единое государство, когда, соблазнившись сложившейся в Греции ситуацией, он решил поучаствовать в Священной войне.

2. Филипп в Фессалии и Фракии

В 354 г. Филомел решил воспользоваться стратегическими преимуществами своего положения на главном пути между его основными врагами – Фессалией и Беотией. Разбив весной фессалийскую армию, он не только не дал своим противникам объединить силы, но и вывел на год Фессалию из войны. Беотия оказалась в окружении врагов: Афины, Эвбея и отделенная заливом Ахея состояли в союзе с Фокидой, а силы Локриды были истощены после двух поражений, нанесенных ей Филомелом. В течение лета Беотии не удалось достичь никаких успехов. Тем временем в Фессалии тираны Фер начали войну с городами Фессалийской лиги. Поскольку ни одна сторона не могла рассчитывать на помощь беотийцев, они искали союзников в других местах: лига обратилась к Филиппу, а тираны – к Афинам. Поздним летом, после падения Метоны, Филипп осадил Пагасы – порт Фер. Афиняне прислали им на выручку флот, но Филипп снова опередил Афины. Осенью 354 г. он захватил Пагасы; под его контролем также находились проходы через Темпейскую долину и в Олооссоне. Феры оказались в изоляции.

Поздней осенью 354 г. Филомел был разгромлен и убит беотийцами у Неона в Фокиде. Большая часть фокийцев и их наемников бежала в предгорья Парнаса, Фокийское государство снова оказалось расколото межпартийной борьбой. Беотия решила отправить своего полководца Паммена с 5 тысячами человек на помощь мятежному сатрапу Артабазу, чтобы восполнить финансы государства. Паммен отбыл в начале 353 г.; по расчетам беотийцев, остатка их сил должно было хватить, чтобы добить фокийцев, когда стает снег в горах. Весной 353 г. Паммен встретил Филиппа во фракийской Маронее, где царь Керсеблепт, царь восточной Фракии, отбивался не только от Филиппа, но и от афинян. Тогда Паммен добился заключения пакта о ненападении между Филиппом и Керсеблептом, благодаря чему была подтверждена дружба между Филиппом и Фивами, а Паммен получил проход через Фракию в Азию. Вскоре после этого Афины заключили союз с Амадоком, царем центральной Фракии.

Весной 353 г. все надежды Беотии оказались обмануты. Казнь всех пленных, взятых в ходе Священной войны, ожесточила фокийцев. Они объединились под руководством талантливого вождя Ономарха, который набрал новых наемников, щедро одаривал друзей за границей и пригласил все дружественные государства прислать в Дельфы представителей для охраны храмовых сооружений (naopoioi). Афины, Локрида, Мегара, Эпидавр, Спарта, Коринф и Фокида собрали средства для восстановления храма, разрушенного в 373–372 гг. Участие других государств имело больше политическое, чем практическое значение, однако Ономарх сумел подчинить себе восточную и западную Локриду, захватив Троний и угрожая Амфиссе, восстановил Орхомен и объединил поредевшие беотийские силы. Ономарх прибегал к подкупу и в Фессалии, так как, если бы фессалийские государства перешли на его сторону, он имел бы превосходство над Беотией и в Совете амфиктионии, и на поле битвы. Однако фессалийские города призвали на помощь Филиппа против тиранов Фер и Краннона, и летом 353 г. Филипп разбил объединенные силы тиранов и Фаилла, брата Ономарха, который привел им на подмогу 7 тысяч фокийских наемников. Тем не менее осенью Ономарх отправился на север со всей своей армией и нанес поражение Филиппу и его фессалийским союзникам. Македонская армия Филиппа понесла тяжелые потери, и ему пришлось покинуть Фессалию. Возвращаясь в Фокиду, Ономарх разбил беотийскую армию и захватил Коронею.

Власть Ономарха, фокийского стратега-автократа, держащаяся на дельфийском золоте, наемных войсках и доброжелательном отношении союзников, простиралась от горы Олимп до Коринфского залива, угрожая сокрушить Беотию – единственное непокоренное государство из числа тех, что подписались под указом амфиктионии, объявлявшим Священную войну. Союзники Ономарха в 353 г. также преуспели. Спарта разбила аргивян в Орнеях и предложила все земли в Греции вернуть их прежним владельцам: Дельфы останутся у Фокиды, Спарта вернет себе Мессению, Афины – Ороп, а Фивы лишатся контроля над Орхоменом, Феспиями и Платеей. Афины наконец сумели закрепиться на Херсонесе, где Харес захватил Сест, вырезав всех взрослых мужчин в городе, а остальное население продав в рабство, и вынудил Керсеблепта заключить союз и уступить все города Херсонеса, кроме Кардии.

Однако Филипп отступил «как таран, чтобы ударить еще сильнее». В начале 352 г. он осадил Феры. Когда тираны Фер обратились к Ономарху и Афинам с просьбой о помощи, Филипп убедил Фессалийскую лигу передать все ее силы под его начало. Весной Ономарх направился на север с 500 всадниками и 20 тысячами пехотинцев, а ему на поддержкку отплыл афинский флот под командованием Хареса. Ономарх и Харес, очевидно, направлялись к предгорьям к востоку от фтиотийских Фив; там афиняне могли высадиться на берег, после чего войска, пройдя по холмистой стране, объединились бы в Ферах с сильной конницей и наемниками, а потом сразились с врагом. Филипп тем временем собрал македонскую и фессалийскую армию в 3 тысячи всадников и более 20 тысяч пехотинцев под Ферами, намереваясь дать бой, прежде чем Ономарх соединится с союзниками и усилит свою конницу. Получив вести о приближении Ономарха, Филипп ночью покинул Феры, вероятно обманув защитников города, ожидавших атаки на рассвете, и поспешил на равнину к югу от фтиотийских Фив, где застиг армию Ономарха недалеко от побережья. Прежде чем афиняне успели высадиться, Филипп атаковал Ономарха. Как только пехота вступила в сражение, фессалийская и македонская конницы ударили по фокийцам с фланга и оттеснили их к берегу; многие бросали оружие и вплавь устремлялись к афинским кораблям. В битве погибло более 6 тысяч фокийцев, 3 тысячи попали в плен. В соответствии с обычаем Священных войн все пленники были повешены или утоплены, а победившие македоняне и фессалийцы, украсив себя лавровыми венками, сделали благодарственные приношения Аполлону, дельфийскому богу.

Немедленным результатом этой так называемой победы «на поле крокусов» явилась капитуляция Фер и других городов; тиранам и их 2-тысячному наемному войску гарантировали свободный выход. После этого Филипп помог Фессалийской лиге навести в стране порядок. Были побеждены Фаркадон и Трикка, воевавшие с соседями, причем последний город был разрушен, западная равнина Фессалии умиротворена, а Гомфы, от которых вел проход к Амбракийскому заливу, тогда или позже были переименованы в Филиппы, а их население пополнилось македонянами. Кроме того, Филипп завладел несколькими крепостями в Перребии и Магнесии, благодаря чему упрочил контроль за Олооссонским и Темпейским проходами, и разместил гарнизон в Пагасах как гарантию свободы Фер. Фессалийская лига признала Филиппа в качестве командующего ее силами и отдала ему все рыночные и портовые сборы страны. В середине лета 352 г. Филипп повел свои македонские и фессалийские войска к Фермопилам.

После битвы «на поле крокусов» Ономарха сменил Фаилл. Новыми раздачами золота он приобрел себе сторонников в других государствах. Спарта прислала ему тысячу бойцов, Ахея – 2 тысячи; кроме того, к нему перешли 2 тысячи наемников фессалийских тиранов. Фаилл потерпел несколько небольших поражений в Беотии, а затем марш Филиппа к Фермопилам заставил его поспешить на север. Афины также прислали морем 400 всадников и 5 тысяч гоплитов, чтобы помочь в обороне Фермопил и не позволить Филиппу соединиться с беотийцами. Столкнувшись с такой коалицией фокийских союзников, Филипп отступил. Он не хотел ни бросать свою армию на сильную оборонительную позицию, ни лишиться своей репутации защитника Аполлона. Однако его энергия была неистощима. В ноябре 352 г. он осадил Гереон-Тейхос у побережья Пропонтиды по приглашению Византия, Перинфа и Амадока, которые воевали с Керсеблептом. К весне 351 г. Керсеблепт был разбит. Он уступил ряд спорных территорий союзникам Филиппа и отдал Филиппу своего сына в заложники. Сам Филипп передвинул свои границы к реке Гебр и установил дружественные отношения с Кардией на Херсонесском перешейке. Босфор теперь находился под контролем союзного Филиппу Византия, который аннексировал Халкедон и Селимбрию. Афины тем временем осенью 352 г. получали от Халкидийской лиги секретные предложения о дружбе и союзе, о которых, однако, стало известно; кроме того, афиняне проголосовали за отправку экспедиционных сил на Херсонес. Вернувшись весной 351 г. из Фракии, Филипп рассказал халкидийским вождям сказку о Наглости, за которой по пятам все время следует ее ревнивый супруг Война. Этого хватило, чтобы прекратились всякие заигрывания с Афинами, которые нарушили союз 357/56 г. Халкидийской лиги с Филиппом; афиняне же, получив известие, что Филипп болен, сократили численность экспедиционных сил на Херсонес.

После отступления Филиппа Священная война свелась к партизанским операциям в центральной Греции и привела к опустошению восточной Локриды, Фокиды и северной Беотии. Заболевшего в 351 г. Фаилла сменил Фалек, отменивший совещания храмовых стражников и отправивший войско на Пелопоннес, где Спарта, напав на Мегалополис, развязала крупную войну. Изгнанные тираны Фер прислали Спарте 150 всадников, а Фалек привел 3 тысячи пехотинцев; на помощь же Мегалополису Аргос, Сикион и Мессена выставили все свои силы, к которым позже присоединились 500 всадников и 4 тысячи пехотинцев из Беотии. После нескольких сражений спартанский царь Архидам одержал убедительную победу и, вероятно, летом 351 г. заставил Мегалополис заключить перемирие. После этого фокийцы и беотийцы продолжили Священную войну на своих землях.

В 355–351 гг. Афины во внешней политике вели себя необычайно сдержанно. Они отклонили предложения напасть на ослабленную Беотию, поднять Родос против Персии, вторгнуться в центральную Фракию и присоединиться к той или иной стороне в войнах на Пелопоннесе. Из Афин отправлялись экспедиции на помощь Метоне, Неаполю и Пагасам для противодействия Филиппу в Фессалии и Фермопилах и на завоевание Херсонеса, где в Сесте в 353/52 г. были основаны клерухии. В некоторых войнах за Афины воевали их союзники: фокийцы и тираны Фер в Священной войне, Амадок – в центральной Фракии, а позже Керсеблепт – в восточной Фракии. Афины заключили союз с Локридой и пытались заключить союз с Халкидийской лигой.

В целом афинская политика этих лет определялась Эвбулом, верховным комиссаром Праздничного фонда, и его сторонниками, в том числе влиятельным оратором Эсхином. Умение Эвбула верно расставить приоритеты проявилось в намеченных им целях: финансовое оздоровление, сопротивление Филиппу, контроль над Херсонесом и политика невмешательства в других землях. Предложение оборонять Фермопилы внес Диофант, помощник Эвбула; он, вероятно, лично вел переговоры с Халкидийской лигой. Разумная политика Эвбула привела к восстановлению афинских финансов и торговли: поступления в 347/46 г. составляли около 400 талантов, вклады союзников выросли с 45 талантов в 354 г. до 60 талантов. Большая часть поступлений шла на закладку новых трирем, реконструкцию верфей и укреплений. В 353/52 г. в афинском реестре числилось 349 кораблей, а к 349 г. сумма средств, потраченных в последние годы на вооружение, составила 1500 талантов. Быстро возрастали состояния частных лиц, велась крупномасштабная разработка рудников, в 352/51 г. был установлен налог на собственность (eisphora) в размере 60 талантов. Стабильная политика в 354–350 гг., сопровождавшаяся щедрыми раздачами из Праздничного фонда и выплатами пособий, не означала, тем не менее, пренебрежение военной сферой или тенденцию к пацифизму, когда на карту ставились действительные интересы Афинского государства.

В эти годы начал свою политическую карьеру Демосфен (384–322). Он уже был известным оратором, привлек к суду своих опекунов, растративших его наследство, а в 355-м и 354 гг. участвовал в двух политических процессах. В своей первой публичной речи («О симмориях») в 354 г. он выступил против предложения о нападении на Персию, рассматривавшегося в народном собрании. В тот момент Афины находились в кризисе, а Персия накапливала крупные силы. Поэтому Демосфен заявил, что у Афин нет финансовых ресурсов для подобной операции; лучше готовиться к войне с уже имеющимися врагами. Демосфен воспользовался поводом, чтобы предложить реформировать систему сбора средств для триерархий через советы (symmoriai), и тут же указал на более эффективный способ финансирования флота. За этой разумной речью, вполне соответствовавшей тогдашней политике Эвбула, через несколько лет последовали две речи, в которых он рекомендовал наступательную политику. Во второй половине 353 г. враждовавшие друг с другом Спарта и Мегалополис обратились к Афинам с предложениями заключить союз, который втянул бы Афины в войну на Пелопоннесе; Спарта могла предложить помощь Элиды и Флиунта, а Мегалополис – других пелопоннесских государств. В своей речи («За мегалополитанцев») Демосфен советовал Афинам присоединиться к Мегалополису против Спарты, чтобы сохранить баланс силы на Пелопоннесе и отвлечть Мегалополис от его союза с Фивами. Если бы его совету последовали, Афины поссорились бы с союзной им Спартой, растратили бы свои ресурсы на несущественном театре военных действий, не получили бы никакой помощи от своих новых союзников где-либо за пределами Пелопоннеса и обострили бы противостояние с Фивами. В 351 г. изгнанные родосские демократы обратились к Афинам с просьбой освободить Родос от олигархии, которую поддерживала Кария. Демосфен («За свободу родосцев») убеждал афинян отозваться на эту просьбу; он заявлял, что Кария не станет вмешиваться, Персию надо заставить раскрыть свои карты, а демократам следует помочь против олигархов. Эта политика находилась в одном русле с предложенной Демосфеном политикой на Пелопоннесе; и та и другая строились на методах, которые привели к крушению Второго Афинского союза.

Политика Демосфена в отношении Мегалополиса и Родоса совершенно не учитывала македонскую угрозу. Здесь возможны два объяснения. Либо Демосфен был недостаточно проницателен, чтобы оценить эту угрозу, или же он предпочел пренебречь ею, отстаивая свою линию. Последнее более вероятно. Фактически его цель заключалась даже не в том, чтобы втянуть Афины в войну, а в том, чтобы свергнуть Эвбула, выступавшего против такой политики, и самому стать политическим вождем. По самой природе политической борьбы в народном собрании лидером можно было стать, лишь нападая на тех, кто уже добился влияния, и во время этой борьбы политики пользовались аргументами, апеллировавшими к былым афинским традициям. Противостояние Демосфена и Эвбула явственно проявилось в судебной речи («Против аристократов»), произнесенной летом 352 г., которая касалась фракийской политики. Демосфен выступал за союз со второстепенными фракийскими князьями, чтобы страна оставалась разделенной, а Афины сохранили бы баланс силы. Такая политика была нереалистичной не только потому, что она недооценивала силу Филиппа, но и потому, что переоценивала способность Афин к сухопутным действиям во внутренних и горных областях. Однако основной целью Демосфена было добиться осуждения обвиненных, а заодно настроить афинян против Эвбула и его сторонников.

В 351-м и 350 гг. Афины почти не сталкивались с Филиппом, и их опасения отчасти утихли. Внимание было приковано к событиям на востоке. Артабаз, которому в 356–355 гг. помогал Харес, а в 353–352 гг. – Паммен, вероятно, зимой 352/51 г. бежал с командиром своих наемников, Мемноном Родосским, ко двору Филиппа. Артаксеркс Ох, собравший большое войско, по-видимому, в 351 г. вторгся в Египет и потерпел тяжелое поражение от египтян, чьими наемниками командовали Диофант Афинский и Ламий Спартанский. За этим последовал ряд восстаний на Кипре и в Финикии. Артаксеркс в 350 г. поручил Фокиону Афинскому и 8 тысячам наемников под общим командованием Идриея, сатрапа Карии, усмирить Кипр. В 351/50 г. он выдал субсидию в 300 талантов Фивам, нуждавшимся в средствах на ведение Священной войны. В это время афинские командующие на Херсонесе установили дружественные отношения с Оронтом, сатрапом Мизии, который позже, около 349 г., отложился от Артаксеркса и стал хозяином на северо-западе Малой Азии. Тем самым позиции афинян на Геллеспонте укрепились, а Персия до 345 г. была отвлечена финикийским восстанием.

3. Борьба между Македонией и Афинами в Халкидике

Тем временем Филипп расширял свои владения на запад. Вероятно, в 351 г. он покорил иллирийцев к западу и юго-западу от озера Лихнид, за исключением обитателей адриатического побережья, и их царь стал его вассалом. Эта область, в которую входили серебряные рудники Дамастиона, платила Филиппу дань и поставляла ему отличных легких пехотинцев. Филипп построил здесь укрепленные посты для охраны своих коммуникаций с Эпиром, где наследником молоссянского престола был его шурин Александр, а в роли регента выступал Арибб. В 350 г. Филипп вторгся в Эпир, забрал Александра к своему двору и аннексировал Паравею, через которую шли пути из долины Аоя в Македонию. Он также вел боевые действия в Пеонии и, вероятно, расширил свои владения на севере. В северной Фессалии, по-видимому зимой 350/49 г., Филипп упрочил контроль за Пагасами и Магнесией и, несмотря на протесты фессалийцев, продолжал присваивать фессалийские рыночные и портовые сборы. На востоке в это время он, видимо, заключил соглашение с Персией, по которому Артабаз и Мемнон возвращались домой, а между Македонией и Персией устанавливался дружественный нейтралитет. Постепенно усиливавшийся македонский флот, вероятно в 351 г., действовал с фракийского побережья против Лемноса, Имброса и Скироса, а также, действуя с баз в Фессалии, захватил у берегов Эвбеи афинские транспорты с зерном. Однажды триремы Филиппа высадили десант в Марафоне и захватили там государственную галеру, направлявшуюся на Делос для участия в празднике. К 349 г. Филипп чувствовал себя достаточно сильным, чтобы предпринять самую опасную операцию по сравнению с предыдущими: завоевание Халкидийской лиги, которая могла послужить военной базой для его врагов.

Действия Филиппа часто становились темой для обсуждения в афинском народном собрании. На одном из таких заседаний, вероятно в 350 г., была оглашена «Первая филиппика» Демосфена. Демосфен заострил внимание на стремительности и выносливости Филиппа, сравнивая его с опытным кулачным бойцом, удары которого парируются слишком поздно, и призывал афинян напасть на Филиппа в Македонии, прежде чем тот нападет на Аттику. Вопрос, однако, состоял в том, как именно вести войну. Демосфен предложил набрать мобильный отряд из 2 тысяч пехотинцев и 200 всадников, имеющих в своем распоряжении 10 боевых кораблей и несколько транспортов, который действовал бы с Лемноса, Тасоса и Скиатоса против македонского побережья и блокировал порты Филиппа. Эта операция, стоившая бы около 90 талантов в год, имела бы мало шансов на успех как наступательная мера, так как у Афин не имелось базы в заливе Термаикос, а Македония не зависела от импорта. Кроме того, Демосфен предложил подготовить отряд в 50 кораблей и 10-тысячное гражданское ополчение, готовое отплыть из Пирея в любой момент. Эта мера, уже предлагавшаяся им в речи «О симмориях», в случае ее воплощения на практике была бы вполне разумна. В пылкой речи Демосфен призывал афинян лично выступить на борьбу с врагом, не теряя времени. Испытание поджидало афинян летом 349 г., когда в Олинфе несколько влиятельных сторонников Македонии, вероятно подкупленных Филиппом, изгнали демократического вождя Аполлонида, который получил афинское гражданство, а Филипп приказал правителям Халкидийской лиги выдать ему двух претендентов на македонский престол – его братьев Арридея и Менелая. Халкидийской лиге предстоял выбор между подчинением, за которым в конце концов последовало бы поглощение лиги Македонией, и отказом, который означал неизбежную войну. Лига отказалась выдавать Арридея и Менелая и призвала Афины на помощь.

В «Первой олинфийской речи» Демосфен призвал афинян немедленно обрушиться на могущественного врага, отправив армию на защиту Халкидики и штурмовой отряд для атаки на Македонию. Он намекал на необходимость, хотя и не предлагал этого в открытую, отменить закон о Праздничном фонде и направить все излишки прибыли в Военный фонд, который потребуется для ведения крупной войны. Против Демосфена выступил другой оратор, Демад. Его мнение выражено в эпиграмме, сочиненной, вероятно, именно в этот же момент, о том, что Праздничный фонд так же необходим демократии, как клей – книге (потому что он объединяет людей). Народное собрание заключило союз с Халкидийской лигой и отправило в Олинф 2 тысячи наемников-пелтастов и 38 трирем под командованием Хареса. Вскоре после этого Демосфен произнес «Вторую олинфийскую речь», в которой заявлял, что Филипп слишком слаб, чтобы напасть на Афины, и что его власть, основанная на беззаконии, обречена на крушение. Филиппа он изображает распутным тираном, гетайров – разбойниками и лизоблюдами, а македонский народ – выражающим недовольство. Это заявление, очень странное после «Первой олинфийской речи», возможно, было призвано воодушевить афинян, но сомнительно, чтобы оно внушало необходимость немедленно действовать, к чему призывал Демосфен и чего требовала ситуация. В «Третьей олинфийской речи» Демосфен обрушивается на народ и его вождей и призывает назначить номофетов для отмены закона о Праздничном фонде. «Сейчас завязки кошелька находятся в руках политиков, что позволяет им все контролировать, в то время как народ, ослабленный и лишенный средств и союзников, играет роль их лакеев, довольствуясь зрелищными деньгами, которые перепадают ему от них». Зимой, когда ситуация обострилась, Аполлодор предложил не назначать номофетов, а немедленно направить избыточные поступления на военные нужды. В народном собрании никто не возражал, но его предложение отклонили как незаконное и позже оштрафовали на талант.

Три олинфийские речи были произнесены до ноября или декабря, когда Филипп начал военные действия. Погодная ситуация не позволяла Афинам прислать дополнительную помощь. Некоторые города Халкидики пали вследствие измены, другие были взяты штурмом, и македоняне заняли полуостров Паллена. Самого Филиппа отвлекли события в Ферах, где к власти вернулся один из высланных тиранов, Пифолай, получивший афинское гражданство. Филипп изгнал Пифолая ранее января 348 г. В конце этого месяца, в соответствии с планами Филиппа, в Эвбее началось восстание против проафинского тирана Эретрии Плутарха, который обратился к афинянам за помощью. Фокион, отправившийся из Афин во главе небольшого отборного отряда гражданского ополчения, был вынужден занять оборону, когда восстание разгорелось, а на остров из Фессалии прибыли македонские наемники. Тем не менее Фокион одержал победу под Таминами, отпустил тех греков, которые попали ему в плен, и в начале апреля разместил гарнизон на узком перешейке острова. В это время на остров прибыло гражданское ополчение в полном составе и Фокиона отозвали. Его преемник потерпел тяжелое поражение. В начале июля Афины уплатили за своих военнопленных выкуп в 50 талантов и признали независимость всей Эвбеи, за исключением Кариста.

В течение зимы македоняне наступали в Халкидике, и лига снова призвала на помощь. Из Эвбеи был отправлен эскадрон афинской конницы в 150 всадников, а из Херсонеса, вероятно в апреле, прибыл Харидем с 4 тысячами пелтастов и 18 триремами. Деньги и припасы он получил от Оронта, сатрапа Мисии, восставшей против Персии, которому Афины даровали гражданство. Летом Филипп в двух битвах разгромил олинфян и осадил город. В начале июля Олинф в третий раз обратился к Афинам, прося прислать гражданское ополчение, а не наемников. Афины отправили 300 всадников и 2 тысячи гоплитов гражданского ополчения с 18 триремами и необходимым количеством транспортных судов. В августе, пока этесийские ветры задерживали прибытие экспедиции, Филипп навязал сражение, в ходе которого вся олинфская конница (500 всадников) во главе со своими командирами дезертировала, и город пал до прибытия афинского флота. По приказу Филиппа Олинф был разрушен до основания, а его население продано в рабство за то, что нарушило союзническую клятву, – не столь суровое наказание по сравнению с тем, которому афиняне подвергли Сест; другие города Халкидики были вынуждены срыть свои укрепления. Халкидийский полуостров фактически вошел в состав Македонской державы; возможно, жители некоторых городов были переселены в глубь страны.

В этих операциях Филипп контролировал ситуацию благодаря тщательному расчету времени. Прежде чем нападать, он дождался плохой погоды; потом расколол своих врагов, инспирировав восстание на Эвбее; и точно перед тем, как задули этесийские ветры, ударил всеми силами. Он воспользовался медлительностью афинян, раздорами между государствами Халкидики и между партиями в каждом государстве, а города брал не только силой, но и подкупом. Для Афин результаты этой кампании оказались катастрофическими. Афины лишились последней возможности нанести удар по Македонии, а кроме того, потеряли Эвбею. Теперь Фермопильский проход был беззащитен, Филипп получил доступ в Беотию. Перед лицом этой опасности Эвбул отправил во все греческие государства послов, в том числе и Эсхина, призывая греков объединяться против общего врага. Никто не откликнулся на призыв. Афины, ослабленные двойным поражением и связавшие себя со стороной, проигрывающей Священную войну, лишились надежды на помощь.

В Афинах начался поиск виновников. Харес, командовавший последней спасательной экспедицией, предпочел не возвращаться. Другой полководец, Гегесилей, племянник Эвбула, был оштрафован на крупную сумму. Демосфен осуждал методы ведения войны против Филиппа. Афины, заявлял он, действовали недопустимо медленно и распылили силы, послав армию в Эвбею, против чего в тот момент выступал один лишь он. Его первое обвинение было справедливо, второе – не вполне: если Халкидика имела важнейшее значение для наступления, то контроль над Эвбеей был необходим для обороны, и если бы остров попал во вражеские руки, то коммуникации с Халкидикой оказались бы под угрозой. Поражение Халкидики в большей степени произошло из-за предательства халкидийцев, особенно Олинфа, и некомпетентности командиров афинских наемников, чем из-за недостатка войск. Халкидийская лига имела тысячную конницу и более 10 тысяч гоплитов. Афины послали 6 или 10 тысяч наемников, 2или 4-тысячное гражданское гоплитское ополчение, 450 всадников и 50 или 70 трирем – всего более 20 тысяч человек. Некоторые прибыли с опозданием, большинство практически не участвовали в боевых действиях, и сомнительно, чтобы в Олинфе в момент его падения вообще находилось какое-либо гражданское ополчение. Финансирование экспедиций было обеспечено, а богачи делали добровольные пожертвования (epidoseis) в помощь Эвбее и Халкидике. Кроме того, в Эвбею было отправлено полное гражданское ополчение, разбитое лишь из-за того, что Фокион был отозван, а его преемник проявил некомпетентность. Афинские неудачи вызваны более глубокими причинами, нежели решением отправить войско в Эвбею вне зависимости от того, было оно правильным или нет. Афинам не хватало скорости, храбрости и решительности. Ответственны за это не в меньшей степени и афинские граждане, представленные в народном собрании, так же как и политические лидеры.

4. Филипп прекращает Священную войну

Репутация Демосфена укрепилась. Он призывал афинян проявить свои лучшие качества и предвидел опасность поражения на обоих фронтах. Но и ему, и Эвбулу с Эсхином было ясно, что теперь Афинам остается только помириться с Филиппом и отказаться от участия в Священной войне. Поэтому он на некоторое время заключил со своими противниками альянс. Летом и осенью 348 г. Филипп выказывал желание заключить мир с Афинами. Филократ, сторонник Эвбула, предложил намекнуть Филиппу, чтобы тот отправил в Афины послов; Демосфен защищал Филократа, когда тот зимой был отдан под суд за это незаконное предложение. Осенью 347 г. Демосфен, будучи советником в 347–346 гг., предложил наградить Аристодема венцом за его донесение, что Филипп желает заключить с Афинами не только мир, но и союз. Между тем в Священной войне наступил застой. Фокийцы сместили Фалека с поста командующего за казнокрадство и назначили трех полководцев, которые опустошали Беотию со своих баз в Орхомене, Коронее и Корсиях. Беотийцы взывали к Филиппу, и тот в начале 347 г. прислал несколько отрядов, осенью одержавших при Абах незначительную победу. В течение зимы фокийские полководцы тайно снеслись со Спартой и Афинами, и те обещали прислать помощь; беотийцы же снова обращались к Филиппу, однако получали лишь словесные заверения.

Вероятно, в феврале 346 г. спартанская армия в тысячу гоплитов во главе с царем Архидамом и часть афинского флота в 50 трирем под командованием Проксена прибыли, чтобы занять укрепленные позиции под Фермопилами в соответствии с тайными посулами трех фокийских полководцев. Они надеялись отрезать Филиппа от Беотии и закончить Священную войну, нанеся Фивам решительный удар. Но в последний момент план провалился. Фалек занял северную Фокиду и отказался сдавать укрепления. Спартанцы и афиняне были вынуждены отступить.

Филипп узнал, что его пытались перехитрить. По предложению Филократа в Македонию поспешило посольство из десяти афинян, включая самого Филократа, Демосфена и Эсхина.

В этот момент афинянам были совершенно неизвестны намерения Филиппа. После падения Олинфа он мог воспользоваться истощением и изоляцией Афин, чтобы занять Фермопильский проход или воспользоваться Эвбеей как мостом, соединиться с союзными ему беотийцами, покорить Фокиду, а потом повести наступление на общего врага – Афины. Однако между летом 348 г. и февралем 346 г. он только и сделал, что предложил Афинам заключить мир и союз и оказал минимальную помощь Фивам, на стороне которых фессалийские союзники Филиппа начали участие в Священной войне. Бездействие Филиппа можно объяснить двумя причинами: либо он действительно хотел заключить союз с Афинами и выступить в роли арбитра, а не участника Священной войны, либо надеялся убаюкать Афины ложным чувством безопасности, закончить войну без вмешательства Афин, а потом напасть на них. По пути на север афинские послы миновали войско македонского полководца Пармениона, вставшее лагерем у Гала, города в южной Фессалии, дружественного Афинам и расположенного на главном пути к Фермопилам. В Пелле Филипп дружелюбно принял послов, дал им письменное заверение, что, если Афины заключат с ним не только мир, но и союз, он окажет им всяческое содействие, и обещал в течение переговоров не вторгаться на Херсонес. В конце марта послы вернулись. По предложению Демосфена он и его коллеги были награждены венцами, в их честь дали пир, а народное собрание в середине апреля два дня подряд обсуждало возможность мира и союза между Афинами и Филиппом. Во время этого обсуждения в Афинах находились послы Филиппа.

В первый день прения открылись с предложения Союзного совета заключить с Филиппом мирный договор, предусматривающий трехмесячный мораторий, в течение которого любое греческое государство может подписаться под договором как союзник Афин. Демосфен и Эсхин поддержали это предложение, но Филократ внес контрпредложение: заключить между Филиппом и Афинским союзом договор о мире и союзе, исключив из текста упоминания о Фокиде и Гале. Демосфен и Эсхин были против. По-видимому, в тот же вечер послы Филиппа заявили, что предложение Союзного совета неприемлемо. На второй день Филократ снова внес свое предложение, подчеркивая враждебность Фив и Мегары к Афинам. Вероятно, Эсхин на этот раз его поддержал. Аристофон выступил за разрыв переговоров. Под конец бурных дебатов Эвбул сказал, что единственной альтернативой предложению Филократа будет война, а это означало превращение Праздничного фонда в Военный, налоги на капитал и службу граждан в армии. Демосфен, известный противник Филиппа, промолчал в тот момент, когда молчание означало согласие с предложением мира и союза. Народ неохотно принял план Филократа. Народное собрание одобрило предварительные условия мира и союза; по решению Демосфена, который в тот день председательствовал в народном собрании, Керсеблепта исключили из списка афинских союзников. Мир заключался на условиях status quo в отношении земель и союзников, а союз включал взаимное обязательство бороться с пиратами и обеспечивать свободу мореплавания. В присутствии македонских послов Афины и их союзники принесли клятвы.

Афинские послы, отправившиеся принять клятву у Филиппа и его союзников, добрались до Пеллы в мае. Филипп в тот момент был во Фракии. Он разбил Керсеблепта, который не подписывался под мирным договором, но в соответствии со своим обещанием не тронул Херсонес. Вернувшись в июне, он обнаружил в Пелле послов из Афин, Фив, Фокиды, Эвбеи и Спарты. Он по-прежнему мог выбирать из государств не только центральной Греции, но и Пелопоннеса, где к нему за помощью обращались дружественные Фивам Аргос, Мегалополис и Мессена, воевавшие со Спартой. Однако Филипп от своего имени и союзников принес клятву соблюдать договор о мире и союзе с Афинами и их союзниками. Это произошло в июле в Ферах, где уже собирались войска Филиппа. Послы поспешили назад в Афины. На сессии совета Демосфен обвинил своих коллег в должностном преступлении. В народном собрании было зачитано письмо Филиппа, повторявшего, что он окажет Афинам поддержку. Эсхин заявил, что это заявление искреннее, Демосфен не согласился. Когда Филократ сказал: «Демосфен пьет воду, я пью вино», народ стал насмехаться над пессимизмом Демосфена. Народное собрание объявило, что будет соблюдать союз с наследниками Филиппа, и выразило готовность действовать против фокийцев, если те откажутся сдать Дельфы.

Филипп дважды просил Афины прислать войска в Фермопилы, чтобы совместно с ним положить конец Священной войне. Афины отказали по совету Демосфена и Гегесиппа, утверждавших, что Филипп хочет захватить афинские войска в заложники, и десять послов отправились сообщить об отказе своему союзнику Филиппу. По пути они узнали, что Фалек уже капитулировал 17 июля на условиях безопасного прохода для него и его 8 тысяч наемников. Послы немедленно поспешили обратно с этими вестями, которые ввергли город в панику. Аттика была эвакуирована, во всех крепостях размещены гарнизоны: ведь если Демосфен был прав насчет намерений Филиппа, то теперь македонский царь поведет свои силы и беотийскую армию в Аттику. В путь отправилось четвертое посольство, включавшее Эсхина, но не Демосфена, чтобы с наименьшими потерями выйти из затруднительной ситуации. Оно узнало, что капитулировала уже вся Фокида. Филипп выразил протест против недружественного отношения Афин и созвал Совет амфиктионии, чтобы обсудить карательные меры в отношении Фокиды.

На совете представители этеанцев предложили казнить всех мужчинфокийцев, а остальных продать в рабство, что вполне соответствовало практике, применявшейся обеими сторонами в Священной войне. Фиванцы именно так поступили с жителями Орхомена и Коронеи, которые оказались в их власти. Эсхин, представлявший Афины, предложил не смешивать фокийский народ с его вождями и обойтись с ним милосердно. В конечном счете решение принимал Филипп, он контролировал голоса фессалийских народов, которые составляли большинство в совете. Фокийские города были разделены на деревни, все оружие конфисковано, и на страну была наложена контрибуция в 60 талантов, которую ежегодно следовало выплачивать храму. Фокиду исключили из Совета амфиктионии, два ее голоса передали Филиппу. Ему же отошла привилегия внеочередного обращения к оракулу, которую прежде Филомел даровал Афинам. Кроме того, совет рассмотрел вопросы о будущем святилища, провозгласил программу мира и согласия (homonoia) среди членов амфиктионии и избрал Филиппа председателем грядущих Пифийских игр в сентябре 346 г. Когда в Афинах стало известно об этих решениях амфиктионии, народное собрание отказалось присылать делегатов на Пифийские игры. Посольство от Совета амфиктионии, подкрепленное письмом Филиппа, потребовало от Афин извиниться и прислать послов. После бурных дебатов, в ходе которых Эсхину не дали говорить, а Демосфен заставил себя выслушать, было принято предложение Демосфена принести извинения и отправить послов. После окончания Пифийских игр Филипп вернулся в Македонию.

Эти события дают четкое представление о политике Филиппа. В его власти было вырезать фокийцев и повести Фессалию, Беотию и Мегару на Аттику, но он предпочел закончить войну с минимальным кровопролитием, не стал нарушать союз, заключенный с Афинами, и постарался покончить со взаимной ненавистью между участниками Священной войны. Его поступки демонстрируют искреннее желание освободить святилище Аполлона и урегулировать ситуацию в Греции. Прежде всего он старался заручиться расположением Афин даже в ущерб дружбе с Беотией. Филократ и Эсхин выступали за сотрудничество с Филиппом. В ходе переговоров они верно предугадали, что Филипп намеревается проявить к Фокиде снисходительность и не выступать вместе с Беотией против Афин. Поскольку у них были свои причины так действовать, они, вероятно, руководствовались не только амбициями, но и патриотизмом; и если бы их политика пришлась афинянам по душе, они бы стали народными вождями. Демосфен тоже знал, что война с Филиппом в 348–346 гг. привела бы к гибельным последствиям. Поэтому он выступал за мир, но не за союз. Также верно предугадав намерения Филиппа, он был готов тормозить любые шаги на пути претворения союза в реальность, даже рискуя, что Филипп объявит войну, так как был уверен, что он этого не сделает. В этом отношении Демосфен был патриотом. Он был более проницательным политиком, чем Филократ и Эсхин, поскольку понимал правдивость высказывания Фукидида о том, что, когда одно государство подчиняется, другое одерживает верх, и поэтому реальный союз между Филиппом и Афинами закончился бы тем, что Филипп подчинил бы своего союзника, точно так же, как закончился союз между Филиппом и Халкидикой. В то же время Демосфеном двигали амбиции. Если бы возобладала политика Филократа и Эсхина, он бы лишился будущего – ведь он получил известность как принципиальный противник Филиппа, и поэтому его ненависть к македонскому царю подпитывалась и патриотическими, и личными мотивами.

Глава 2

Греция под властью Македонии (346–336)

1. Дипломатическая борьба

Когда Филипп готов был вмешаться в Священную войну, Исократ опубликовал свой памфлет «Филипп». Осознавая силу македонской монархии и считая Филиппа культурным и умным человеком, автор призывал царя объединить греческие государства и повести их на Персию. Исократ писал не как афинский политик, а как ученый, изучающий состояние Греции и видящий истощение ведущих греческих государств и социально-экономические проблемы, которые возникнут из-за дальнейшей борьбы между ними. Исократ взывал к Филиппу, как к потомку Геракла, стать благодетелем Греции и проявить благородство и добрую волю, которые могут привести греков к единству и согласию (homonoia). Афины, полагал он, с готовностью присоединятся к Филиппу в крестовом походе против Персии, если только сумеют обуздать демагогов и распознать свои истинные интересы. Финальная цель Исократа – единство и согласие греческих государств – подчеркивалась в программе Совета амфиктионии, принятой под влиянием Филиппа в августе 346 г. В течение следующих нескольких лет Филипп выжидал, пока Афины определятся со своей политикой по отношению к нему.

В своей речи «О мире» Демосфен намекал на коррумпированность народных советников. По его подсказке Тимарх обвинил Эсхина в должностном преступлении, когда деятельность послов подверглась проверке. Но Эсхин в ответ обвинил самого Тимарха. В начале 345 г. Тимарх был лишен прав за аморальное поведение, Демосфен даже не стал выступать в его защиту, а Эсхин снова выразил веру в обещания Филиппа оказать Афинам содействие. В это время, а также позже, афиняне направили Филиппу протест против того, что он захватил несколько городов у Керсеблепта; они просили царя вернуть эти города и признать Керсеблепта участником договора о мире и союзе. Филипп справедливо ответил, что он захватил эти территории до союза с Афинами, что до них Афинам нет никакого дела и что афиняне сами вычеркнули Керсеблепта из договора. В качестве жеста доброй воли он предложил прорыть через перешеек Херсонеса канал на благо афинян, но те не поддержали это предложение. Однако Демосфен и прочие продолжали обвинять Филиппа в вероломстве по отношению к Керсеблепту, и, вероятно, их обвинения казались народу справедливыми. Осенью 344 г. Демосфен был назначен главой миссии, дабы противодействовать влиянию Филиппа в Аргосе, Аркадии и Мессении, но единственным итогом работы миссии стали протесты Аргоса и Мессении, воздвижение статуй Филиппа в Аргосе и Аркадии и протест Филиппа против такого поведения союзника.

В ответ на протест Филиппа Демосфен огласил свою «Вторую филиппику», в которой объявлял Филиппа врагом Афин, вновь заявлял претензии на Амфиполь и Потидею и объяснял падение Фокиды тем, что Филипп подкупил афинских послов. Вслед за этим Филократ и Проксен были привлечены к суду. Филократ бежал и был приговорен к смерти по обвинению Гиперида в том, что он давал неверные советы народу, будучи подкуплен. Проксен вследствие усилий Демосфена был приговорен к крупному штрафу. В период с осени 344-го по весну 343 г. Филипп сделал две попытки улучшить отношения с Афинами. В первом случае партия недовольных делосцев обратилась к Дельфийской амфиктионии с просьбой освободить от афинян храм Аполлона Делосского. Народное собрание избрало Эсхина в представители Афин во время слушаний, но Ареопаг назначил вместо него Гиперида. Охрана храма была поручена Афинам, несомненно, под влиянием Филиппа, чей друг Коттиф из Фарсала председательствовал в Совете амфиктионии с осени 346 г. Вслед за тем возглавляемая Пифоном Византийским делегация послов из государств, союзных Филиппу, от его имени выразила в Афинах официальный протест. По словам Демосфена, Эсхин поддержал Пифона, в то время как он сам и Гегесипп выступили против. Филипп обещал пересмотреть договор о мире и союзе и заключить мир с другими греческими государствами. Тогда народное собрание назначило Гегесиппа, непримиримого противника Филиппа, возглавить делегацию в Македонию. От имени Афин Гегесипп потребовал исправить статью договора о сохранении status quo 346 г., так, чтобы она читалась «за каждым останется то, чем он владеет»; согласно этой поправке Афины должны были получить все города, на которые они когда-либо претендовали. Филипп отказался обсуждать эту поправку, и вопрос участия других греческих государств в мирном договоре 346 г. был закрыт.

Во время визита Пифона в Афинах находились послы царя царей. Их предложение восстановить традиционную дружбу между Персией и Афинами было встречено холодно: Афины ответили, что они всегда готовы дружить, если Персия откажется от нападений на греческие города. Вполне возможно, что Персия прощупывала возможность союза против Филиппа, который Афины, оставшиеся в изоляции, не осмелились бы заключить; но более вероятно, что Артаксеркс Ох, готовясь к вторжению в Египет, хотел нанять солдат и моряков, что ему удалось сделать в дружественных Фивах и Аргосе.

Летом 343 г. Демосфен обвинил Эсхина в должностном преступлении во время посольства 346 г. Две их речи «О ложной дипломатии», произнесенные перед судом в составе 1501 присяжного, содержали настолько искаженное описание переговоров, которые вело посольство, что присяжные, вероятно, руководствовались в основном политическими и личными пристрастиями. Эсхин избежал смерти благодаря перевесу в 30 голосов. Важным фактором явилась поддержка Эвбула и Фокиона, а Демосфен сам настроил судей против себя настолько непристойными нападками, что суд велел ему замолчать. Однако процессы Филократа, Проксена и Эсхина продемонстрировали, что звезда Демосфена находилась на подъеме. В том же 343 г. он и Гегесипп были назначены членами очередной делегации, отправленной на Пелопоннес искать союзников против Филиппа.

Пока шла борьба между Эсхином и Демосфеном, афиняне знали, что им грозит страшная опасность: войну либо спровоцирует Демосфен, либо объявит Филипп. Эвбея, Беотия и Мегара были настроены враждебно. Афины были не только изолированы на суше и уязвимы на море, но и граничили непосредственно с союзниками Македонии. К войне лихорадочно готовились. Кефисофон, сменивший в 346 г. брата Эсхина на посту верховного управляющего Праздничного фонда, проводил жесткую экономию и щедро финансировал Военный фонд, главой которого избирался на четыре года специальный чиновник, казначей. В 346/ 45 г. в демах была проведена строгая ревизия списков граждан; многие были лишены гражданства, а их собственность конфискована. Большая часть средств была потрачена на флот. В Зее построили морской арсенал, отчасти за счет введения в 347/46 г. налога на капитал в сумме 10 талантов в год, а в 343 г. для активной службы были полностью оснащены 300 трирем. Страх перед агентами Филиппа, столь живо описанными Демосфеном, вынудил народ наделить Ареопаг особыми полномочиями по части безопасности, которыми воспользовался Демосфен в борьбе с Проксеном и другими. В Херсонес, имевший особую важность как форпост на зерновом пути из Крыма, Афины отправили новых клерухов; была также предпринята тщетная попытка восстановить буфер между Филиппом и Херсонесом в лице Керсеблепта. В 346 г. золотыми венцами были награждены Спартокиды – правители Босфора Крымского – за обещание экспортировать в Афины пшеницу. С демократами Митилены на Лесбосе (которые изгнали, вероятно с афинской помощью, тирана) был заключен союз, а тиран Метимны на Лесбосе оставался с Афинами в хороших отношениях. Киклады оказывали Афинам почести за защиту, полученную ими в 348–346 гг., а Тасос около 343 г. предоставил базу для афинских наемных войск.

Тем временем Филипп упрочил свое господство в Центральных Балканах, перейдя водораздел реки Аксий и вторгшись в Дарданию, где начинается Морава, приток Дуная. Затем он вторгся в Иллирию и, вероятно, завоевал дикие и гористые земли до равнины Скодры. Преследуя иллирийского царя Плеврата, Филипп и его 150 всадников-гетайров получили ранения в жестокой схватке. Эти успешные кампании укрепили границы Македонского государства, которое при Филиппе стало процветающим и сплоченным царством. После покорения Халкидики Филипп начал крупномасштабный выпуск знаменитых золотых «филиппиков», на которых чеканились девиз Халкидики, голова Аполлона, а на реверсе – колесница с двумя лошадьми (фото Х11к). Их распространение в Средиземноморье, Центральной Европе и даже в Британии – лучшее доказательство богатства Македонии и соседних областей при Филиппе. В Верхней Македонии появились города, которые были заселены пастухами-кочевниками из горных областей и жителями низин, призванными обеспечивать закон и порядок; плодородные равнины обрабатывались по всем правилам науки. Торговля, урбанизация и улучшение путей сообщения способствовали подъему общего жизненного уровня и создали резерв оседлых, выносливых крестьян. Благодаря поощрению землячества в македонской армии, пополнению рядов гетайров и пезетайров лучшими представителями и личной популярности Филиппа были созданы «единое царство и единый народ», доставшиеся в наследство Александру и диадохам.

Осенью 344 г. Филипп вошел в Фессалию. Он изгнал тиранов, захвативших власть в некоторых важнейших городах (например, Сима из Ларисы), и попытался покорить их соседей. В ряде этих городов Филипп поставил у власти комитеты десяти – декадархии, и либо тогда же, либо в 342 г. было восстановлено прежнее административное деление Фессалии на тетрархии, после чего местное самоуправление в рамках Фессалийской лиги стало осуществляться на региональном, а не городском уровне. Таким образом, были урезаны амбиции отдельных полисов, входящих в лигу, и они перестали выпускать свою монету. Ставшая единой страна отныне пользовалась македонскими деньгами. Фессалийский народ либо тогда, либо в 342 г. избрал Филиппа пожизненным архонтом лиги; в этом качестве он следил за мобилизацией войска и сбором налогов, а во время войны командовал фессалийской армией. Демосфен утверждал, что фессалийцы были предательски порабощены Филиппом, а Исократ поздравлял Филиппа со справедливым урегулированием в интересах фессалийского народа. Но вне зависимости от мнения афинян Фессалия хранила верность Филиппу и Александру, живя в мире и процветании. Македонский гарнизон, размещенный Филиппом в Ферах для защиты города от изгнанных тиранов, обеспечивал также контроль за дорогой, ведущей на юг, где союз с Филиппом заключили мелкие племена фтиотийской Ахеи и долины Сперхея. Восточные подходы к Фермопилам оборонял фессалийский гарнизон в Никее, переданной в 346 г. Фессалии по решению Совета амфиктионии. На этот город, как и на Эхин на северном побережье Малийского залива, в тот момент независимый, в 346 г. безуспешно претендовали Фивы, но Филипп не доверил им охрану столь важного района. Этолийская лига также вступила в союз с Македонией. Вскоре после 346 г. амфиктиония воздвигла в Дельфах золотые статуи Аполлона и Филиппа. Около 344 г. амфиктиония оказала почести своим друзьям на Пелопоннесе – Мегалополису и Мессении, Спарта же лишилась своего традиционного голоса. В Мегаре ряд ведущих граждан начал переговоры с Филиппом, а в Элиде, вероятно в конце 344 г., в результате революции, в которой Демосфен обвинял Филиппа, к власти пришла олигархия. Изгнанные из Элиды демократы призвали на службу наемников, участвовавших в Священной войне, но позже были разбиты элейцами и их союзниками аркадцами. Элейцы казнили половину из 4 тысяч взятых в плен наемников, а аркадцы продали вторую половину в рабство.

Зимой 343/42 г. Филипп вошел в Эпир. Он изгнал регента Арибба, который отказался отдать трон Молоссии Александру, шурину Филиппа, и расширил царство Александра до Амбракийского залива, покорив и аннексировав греческие города Кассопии – Пандосию, Бовхету и Элатрию. В то же время он, вероятно, упрочил власть молоссянского царя над племенами центрального и северного Эпира, проводя там такую же политику, что и в Македонии. Его операции встревожили два греческих города – Амбракию и Левкас. Основавший их Коринф обратился за помощью к Афинам, которые дали убежище Ариббу и его сыну и даровали им афинское гражданство. В то же время Спевсипп, племянник и преемник Платона, письменно поздравил Филиппа и привел один эпизод из жизни Геракла, который мог стать для его потомка предлогом для претензий на Амбракию.

В своей речи «О мире» Демосфен утверждал, что Фессалия и Фивы поддерживают Филиппа исключительно по эгоистическим мотивам, и предположил, что при иных обстоятельствах подобные мотивы с такой же вероятностью могли бы развести их по разные стороны. Надежды на сближение с Фивами в эти годы он не видел. Демосфен не стеснялся называть фиванцев жестокими тупицами и хвалил афинян за приют, предоставленный беотийским и фокийским беженцам. Отношения с Фивами были столь напряженными, что Афины в начале 343 г. усилили гарнизоны на беотийской границе. Но, прекрасно понимая полисную политику, Демосфен предвидел, что многие греческие государства будут сопротивляться растущей мощи Филиппа. Призыв Коринфа и его союзников зимой 343/42 г. явился отправной точкой. Афины немедленно отправили гражданское ополчение в Акарнанию, и Филипп отступил из окрестностей Амбракии, так как он еще не был готов силой прорываться в Грецию. Зимой 343/42 г. Демосфен, Гегесипп и другие послы пытались найти союзников. В Фессалии их усилия ни к чему не привели, но на Пелопоннесе они достигли значительных успехов. Были заключены союзы с Коринфом и его колониями, Амбракией, Левкасом и Керкирой, а также с Ахейской лигой, которая опасалась, что союзная Филиппу Этолийская лига может напасть на Навпакт. С Кефалленией, Аргосом, Мессенией и большей частью Аркадии были установлены дружественные отношения; в июне 342 г. Афины заключили союз с Мессенией. В итоге Афины оттолкнули от себя Спарту, зато укрепились на западном фланге Греции.

Отступив из Амбракии, Филипп еще раз предложил пересмотреть договор с Афинами и передать все разногласия в арбитраж. Во время обсуждения этого вопроса в народном собрании была произнесена дошедшая до нас речь «О Галоннесосе»: ее автор (может быть, Гегесипп) опасается, что предложения Филиппа будут приняты. Афины, спаситель Греции, заявляет он, не должны вверять свой суверенитет суду какого бы то ни было арбитра по требованию «выскочки из Пеллы». Филипп предложил «отдать» Афинам скалистый островок Галоннесос, только что освобожденный им от пиратов. Это предложение оскорбительно. Филипп должен «вернуть» то, что всегда находилось во владении Афин. Подобные настроения возобладали. В начале 342 г. переговоры прекратились, и Филипп стал готовиться к следующему шагу.

Прежде Афины ни разу не выставляли против Македонии многочисленное гражданское ополчение; в качестве боевых отрядов в Македонию, Халкидику и Фракию посылались наемники. Причин для личной вражды из-за убийства граждан не было, и Филипп все еще надеялся добиться перемены в настроениях и политическом руководстве афинян, оказывая косвенное давление. Он планировал взять под свой контроль Босфор и перерезать поставки продовольствия в Афины с Черного моря. С этой целью он начал кампанию во Фракии. В то же время изменение ситуации на персидской стороне пролива требовало укрепления власти Филиппа в западной Фракии. Артаксеркс Ох, подавив в 345 г. восстание в Финикии, в 343 г. вторгся в Египет с огромной армией, состоявшей из 10 тысяч греческих наемников из Фив, Аргоса и Ионии. Египетские отряды Нектанеба, хотя и усиленные 20 тысячами греческих наемников, потерпели полное поражение, и Нектанеб бежал в Эфиопию. Ментор Родосский, победоносный командир персидских наемников, был в 342 г. назначен вице-царем для восстановления порядка в Малой Азии, где Гермий, правитель Атарнея, создал княжество, включавшее в себя области материка напротив Лесбоса и часть Троады, и установил тесные сношения с Филиппом. Ментор вероломно схватил Гермия и отправил его Артаксерксу, который допросил пленника о планах Филиппа, а затем предал смерти. Теперь власть Персии снова простиралась до Геллеспонта, и шансы на то, что она поможет Афинам против Македонии, возросли. Поэтому первой задачей Филиппа было укрепить свою власть во Фракии вплоть до Босфора. После этого он мог уверенно бороться с Афинами и Персией вне зависимости от того, объединились бы они или нет.

В течение лета и зимы 342 г. Филипп воевал во внутренних областях Фракии. Керсеблепт был убит, Терес покорен, а старое Одрисийское царство оказалось полностью под контролем Македонии. Царь гетов, владевших равнинами Нижнего Дуная, выдал за Филиппа свою дочь с богатым приданым. В новых владениях Филипп создавал военные колонии и строил дороги. Филиппополь контролировал большую равнину Верхнего Гебра, а Кабила (которую греки именовали Понерополь) – торговый путь в бассейн Дуная. Греческие города, в которых заканчивался этот торговый путь – Аполлония и Одесс на Черном море и Эн на побережье Эгейского моря, – заключили с Филиппом союз, а весь этот район в конечном счете выиграл от усмирения бесчинствующих фракийских племен. Но успехи Филиппа во Фракии встревожили его союзников Византий и Перинф и афинских клерухов на Херсонесе.

Диопит, командовавший афинскими наемными войсками на Херсонесе, по примеру своих предшественников заставлял торговые корабли делать «добровольные пожертвования» в обмен на свободный проход через Геллеспонт, а кроме того, ради добычи совершал набеги на прилегающие области Фракии. Весной 342 г. он напал на союзную Филиппу Кардию на Херсонесском перешейке; Кардия обратилась за помощью, и в городе был размещен македонский гарнизон. Когда Диопит совершил новые агрессивные акты и задержал посла Филиппа, требуя выкуп в 9 талантов, Филипп в начале 341 г. направил в Афины протест и обещал согласиться с результатами арбитража во всех вопросах относительно Кардии. Демосфен произнес в народном собрании две убедительные речи – «О Херсонесе» и «Третью филиппику», в которых дал понять, что намерен решить все спорные вопросы путем войны, каким бы ничтожным ни был повод к ней. Он объявил Филиппа агрессором и врагом Афин, заявил, что Диопит «защищает» фракийцев, и потребовал, чтобы народ расправился с любыми сторонниками мира. В предположении, что Филипп намерен «уничтожить» Афины, Демосфен был прав, призывая к войне, хотя предупреждал народ, что война сопровождается «тревогами, трудами и тратами», и считая всякого, кто выступал за политику примирения, изменником. В «Третьей филиппике» он особенно подчеркивает, что призывает афинян сражаться не только за самих себя, но и за свободу Греции, как во время Персидских войн. Его противники, исходя из других предпосылок, считали Демосфена демагогом и поджигателем войны, решившим любой ценой прорваться к власти. Решение оставалось за афинянами. Они отвергли предложения Филиппа и избрали Демосфена своим вождем. Еще не объявив войны, они, однако, начали к ней готовиться. Диопиту были посланы подкрепления, на Проконнесосе и Тенедосе, прикрывавших оба входа в Геллеспонт, были размещены гарнизоны. Демосфен заключил союз с Византием и Абидом, а Гиперид – с Хиосом и Родосом. Персия снабжала Диопита деньгами – возможно, в результате переговоров между Афинами и Персией, так как в «Третьей филиппике» Демосфен предлагал именно такой курс, а афиняне, как и фиванцы, аргивяне и спартанцы в IV в., стали рассматривать «сотрудничество с персами» как вполне допустимый ход в политической игре.

Пока Афинам сопутствовал успех. Как союзник Византия, Афины приобрели расположение Мегары – основателя Византия, и ряд мегарских демократов обратились к афинянам с тайными предложениями. Афинская армия под командованием Фокиона внезапно вторглась в Мегару, установила там демократию, прежде чем успела вмешаться Беотия, и начала строить Длинные стены от Мегары к Нисее (ок. мая 341 г.). На Эвбее агент Филиппа по имени Каллий, ответственный за Халкиду, выдал этот город Афинам. В июне 341 г. армия афинян и мегарян при помощи Каллия захватила Орей и тем же летом – Эретрию. В эвбейских городах к власти пришли демократии, объединившиеся для ведения войны и связавшие себя союзом с Афинами и их союзниками, но не вошедшие в Афинский союз. В марте 340 г. союзники Афин собрались на совещание, на котором в принципе договорились выставлять войска и давать деньги на войну с Филиппом, а Демосфен за свои услуги государству был коронован золотым венком.

Афины считали, что эти действия не нарушают союзного договора. Филипп воспользовался этим двусмысленным отношением и открыто пренебрег угрозой со стороны афинского флота. Летом 340 г., вероятно в конце июля, в пору этесийских ветров, он прошел по Геллеспонту и высадил войска на побережье Херсонеса с целью охраны своего флота, который вез осадные орудия. Приблизившись к Перинфу, он начал осаду города: тот числился его союзником, но, вероятно, отказался сотрудничать с Филиппом во Фракии. По приказу Артаксеркса персидские сатрапы прислали в Перинф наемников и припасы. Византий тоже направил в город свои лучшие войска. Македоняне метали в защитников острые снаряды из катапульт, применяли тараны, осадные башни 40-метровой высоты, штурмовые лестницы, вели подкопы под стены. Вскоре они ворвались в город, но после жестокой схватки на узких улицах среди высоких домов были оттеснены. Тогда Филипп разделил свою армию, получившую подкрепления и насчитывавшую около 30 тысяч человек, и одновременно напал на Византий, союзный Афинам.

2. Вторжение в Грецию

Хотя нападение Филиппа на Византий не было нарушением договора о мире и союзе с Афинами (так как Византий в 346 г. не подписывался под договором со стороны Афин), Филипп решил покончить с непрочным миром, отправив в Афины письмо. В нем он объявил о своем намерении ответить на действия Афин, противоречившие договору о мире и союзе: набеги Диопита во Фракию за рабами, пытки македонского посла, продажа в рабство команд кораблей, плывущих в Македонию, набеги на побережье Фессалии, переговоры о союзе с Персией против Македонии и отказ от арбитража. По получении письма народное собрание решило уничтожить документ о договоре, «оснастить флот и ускорить прочие военные приготовления». Таким образом, афинская демократия сделала выбор. Поскольку Афины медлили, Филипп снова захватил инициативу: он провел свой флот через воды, на контроль за которыми претендовали афиняне, и осадил Перинф и Византий. Однако угроза перерезать путь снабжения черноморским зерном затрагивала большинство греческих государств, и потому Афины смогли привлечь многих из них на свою сторону для защиты общего дела.

Филипп нанес удар первым. Македоняне внезапно напали на конвой 230 торговых кораблей, собиравшихся под защитой афинского флота пройти по проливам, захватили все вражеские суда, а остальные отпустили (ок. сентября 340 г.). Тогда Афины приказали Харесу, который сменил Диопита, при помощи эскадры в 40 кораблей снять осаду с Византия. Однако византийцы, не доверяя Харесу и его наемникам, отказались впустить его в город. В конце осени в путь отправилась новая эскадра под командованием Фокиона и Кефисофона – ряд кораблей оснастили за свой счет богатые афиняне, включая Демосфена и Гиперида, – и византийцы допустили Фокиона к участию в обороне города. Члены Афинского союза прислали войска; поддержку Византию оказали Хиос, Родос, Кос и Персия; Эфиальт, отправленный в Персию послом, заключил союз и вернулся в Афины с крупной денежной суммой на ведение войны. Поздней зимой в лунную ночь македоняне предприняли решающий штурм Византия, но лай собак вовремя разбудил защитников; тогда армия Филиппа сняла осаду. Однако его флот был заперт в Черном море. Тогда он отправил афинянам ложное донесение, будто бы Фракия готова восстать и перейти на их сторону, и афиняне отплыли к фракийскому побережью. Прочие союзники были усыплены предложением Филиппа начать переговоры, после чего македонский флот спокойно проскользнул через Босфор и Геллеспонт в открытое море.

Вероятно, Филипп заключил мир с Перинфом и Византием, которые не желали оказаться в руках Персии, а затем отправился на север воевать против скифского царя Этея, чьи племена мигрировали на юг через проход между Южными Карпатами и Черным морем и разгромили трибаллов и гетов на Нижнем Дунае. Этей, возможно, нацеливался и на Византий; однако сперва он попросил Филиппа о помощи, но потом отверг его условия. В ответ на увертки Этея Филипп заявил о своем праве поставить в устье реки статую Геракла. Этей отказал ему в этом. Филипп призвал из Македонии оставленного там как заместителя Александра, чтобы тот присоединился к экспедиции и приобрел боевой опыт, и дал бой скифам на придунайских равнинах. Использовав часть конницы для защиты тыла своей пехоты от окружения, он атаковал скифов и разбил их наголову. Когда Филипп возвращался с добычей, включавшей орды пленных – мужчин, женщин и детей, – скот и племенных кобылиц, трибаллы отказались его пропустить. Филипп прорвался через их земли, но был ранен в бедро, а македоняне лишились большей части добычи. Филипп вернулся в Пеллу в конце лета; настал момент для продолжения войны с Афинами.

В Афинах отступление Филиппа от Византия вызвало огромную радость. Под руководством Демосфена государство усиленно готовилось к войне. Было принято его предложение возложить большую часть бремени по строительству флота на 300 богатейших афинян, а сам он был назначен на особую должность – «специального уполномоченного флота». В середине лета 339 г. он наконец убедил народ направить все излишки доходов из Праздничного в Военный фонд, верховным управляющим которого стал Ликург, сторонник Демосфена. Однако Филипп собирался напасть на Афины не с моря, а с суши и уже воспользовался своим влиянием в Дельфах, чтобы расколоть единство греческих сухопутных держав.

В Совете амфиктионии представители враждующих сторон сидели бок о бок, обсуждая международные проблемы. В апреле 339 г. делегаты от западной Локриды предложили наложить на Афины штраф в 50 талантов за нарушения процедуры, допущенные при перераспределении добычи, захваченной «у Персии и Фив, когда они воевали против Греции». Это предложение поставило Афины в затруднительное положение. Отказ еще сильнее оскорбил бы Фивы и мог спровоцировать объявление Афинам Священной войны, а уплатить штраф было бы крайне унизительно. Афинские делегаты попросили ответить Эсхина. Когда он начал говорить, один из локрийцев закричал, что Афины следует исключить за их участие в последней Священной войне. Эсхин в ответ обвинил локрийцев из Амфиссы в святотатстве: они незадолго до этого распахали священные земли и стали взимать пошлины в Кирре, которая служила Дельфам гаванью. Его удачный ответ привел к военным действиям между Амфиссой и Дельфами, но дальнейшее рассмотрение поведения локрийцев было отложено до специальной сессии в мае – июне. Эсхин удачно отвел от Афин опасность, которой грозило оскорбление, нанесенное фиванцам. Но ни он, ни кто-либо другой не мог помешать Филиппу воспользоваться своим влиянием на большинство государств, представленных в Совете амфиктионии. На особой сессии локрийцам Амфиссы была объявлена Священная война. На эту сессию, проходившую в Фивах, Афины по совету Демосфена не прислали представителей; не участвовали они и в неудачных операциях против Амфиссы. На следующей плановой сессии в начале сентября 339 г., на которой были представлены и Фивы, и Афины, председатель – Коттиф из Фарсала – навязал Совету амфиктионии решение предложить командование силами амфиктионии Филиппу. Тот немедленно согласился[66].

Решение Совета амфиктионии встревожило Беотию. Будучи союзником Филиппа, она, тем не менее, возмущалась тем, что контроль над амфиктионией попал в его руки; в данном случае сыграла свою роль и традиционная дружба с западной Локридой. Более того, во время кампании Филиппа против скифов Фивы изгнали македонский гарнизон из Никеи. Эти и другие разногласия между ними еще обсуждались на переговорах, когда Филипп выступил на юг со своими македонскими и фессалийскими войсками (ок. ноября 339 г.). Поскольку фиванский гарнизон в Никее блокировал выход из Фермопильского прохода, Филипп пошел горами к дорийскому Китинию, откуда одна дорога вела в Амфиссу, а другая – в Фокиду, по-прежнему неукрепленную и разоруженную. Отправив вперед послов от своих союзников из числа членов амфиктионии, чтобы те попросили Фивы передать Никею восточным локрийцам, на землях которых она находилась, Филипп устремился к Элатее и перерезал там прямой путь между Никеей и Фивами, что создавало непосредственную угрозу Беотии.

Весть о том, что Филипп стоит в Элатее, отделенной от Аттики двумя дневными переходами, достигла Афин под вечер и взбудоражила город. На рассвете на Пниксе открылось народное собрание. Первым взял слово Демосфен. Он предложил переманить Беотию на афинскую сторону, предложив ей союз на выгодных условиях. В Фивы отправились Демосфен, выполнявший в Афинах роль фиванского представителя (proxenus), другие послы и полководцы. Там они узнали, что фиванцы ведут с посланниками Филиппа уклончивые переговоры относительно Никеи и что к собранию Беотийской лиги собирается обратиться второе посольство, состоявшее из делегатов Филиппа, Фессалии и других членов амфиктионии. Это посольство попросило беотийцев как союзников Филиппа и членов амфиктионии либо присоединиться к Филиппу, либо пропустить его войско в Аттику. Афинские послы предложили беотийцам заключить союз против Филиппа, обещая передать Беотии командование на суше, совместно с ней командовать морскими силами, уплатить две трети расходов и содействовать установлению власти Беотийской лиги над всеми городами Беотии. Решительно настроенное афинское гражданское ополчение стояло у беотийской границы. Собрание беотийцев проголосовало за союз с Афинами. Это решение потребовало от беотийцев величайшей храбрости: оно ввергало их в новую Священную войну и означало разрыв клятвы о союзе с Македонией. Для афинян оно стало надеждой на спасение, а для Демосфена – личным триумфом.

Объединенные силы Беотии и Афин охраняли проходы из Фокиды, в первую очередь в Парапотамиях, а Афины прислали в распоряжение беотарха 10 тысяч наемников под командованием Хареса и заняли проход из Амфиссы в Китиний. Филипп возвел укрепления в Элатее, Китинии и Фермопилах. В течение зимы, несмотря на несколько стычек, обе стороны придерживались оборонительной стратегии и отправили посольства в другие государства. Ахея, Коринф, Мегара, Эвбея, Акарнания, Левкас и Керкира присоединились к Беотии и Афинам, остальные остались нейтральными. Филипп восстановил укрепления фокийцев, которые с одобрения Совета амфиктионии воссоздали свое федеративное государство; в целях пропаганды была выпущена новая монета, на которой чеканились название амфиктионии и фигура Аполлона. Кроме того, Филипп обратился к Беотии и Афинам с мирными предложениями. Они были отвергнуты, в основном под влиянием Демосфена, который угрожал беотархам, как и афинянам, карами, если эти предложения будут хотя бы вынесены на обсуждение народных собраний. Таким образом, союзный фронт был непоколебим. Демосфен был награжден золотым венцом на празднике Дионисий в марте 338 г., и афинский флот под командованием Фокиона весной отправился разорять македонское судоходство в северной части Эгейского моря.

В середине лета 338 г. Филипп воспользовался тем, что главные греческие силы были разделены между Амфиссой и Парапотамиями, отделенными друг от друга двухдневным переходом. Он пошел на уловку: в руки командиров наемников в Амфиссе попало ложное донесение, что из-за восстания во Фракии Филипп вынужден отозвать часть армии. Затем он отступил из Китиния. Греческие командиры решили, что Филипп не такой дурак, чтобы дважды прибегать к уловке, благодаря которой его флот прорвался из Черного моря, и ослабили охрану перевала. Филипп ночью провел через перевал крупные силы, разбил 10-тысячное войско наемников, захватил Амфиссу и оказался в тылу союзников. Когда македонская колонна прошла через Дельфы и разграбила беотийские равнины под Лебадеей, греческая армия поспешно отступила от Парапотамий к Херонее. Филипп снова обратился к Афинам и Беотии с мирными предложениями. Фокион, вернувшийся в Афины, советовал их принять, но Демосфен и его сторонники добились, что оба государства ответили отказом. Тогда Филипп захватил Навпакт, который отдал Этолийской лиге, оставил небольшой отряд прикрывать Дельфы и сосредоточил свою армию под Херонеей для решающей битвы. Вероятно, это случилось 2 августа 338 г.

Рис. 29. Битва при Херонее

Македонская армия была самой опытной и самой тренированной в Европе. Тяжелая конница, возглавляемая гетайрами и в данном случае усиленная фессалийской конницей, была облачена в доспехи, вооружена щитом, мечом и пикой (сариссой) для ближней битвы, а каждый эскадрон строился клином – этот строй изобрел Филипп. Легкая конница имела более легкие доспехи и была вооружена, как обычно в греческой коннице, двумя копьями или дротиками и мечом. Строевая пехота, пезетайры, имела почти такое же тяжелое вооружение, как и греческие гоплиты, но ее копья или пики были в два раза длиннее гоплитского копья. Строй, в котором сражалась пехота – фаланга, – обычно был более открытым и глубоким, чем греческий гоплитский строй, и способен на гибкий маневр; на каждого бойца приходилось не менее одного метра фронта, глубина строя составляла десять человек. Копья первых рядов, вероятно, имели разную длину: самые длинные достигали 3,6 м, благодаря чему каждая шеренга могла действовать против переднего вражеского ряда не менее чем тремя копьями. Вне фаланги как мобильные силы прикрытия размещались пелтасты и легкие пехотинцы. Под Херонеей у Филиппа было не менее 2 тысяч человек конницы и 30 тысяч человек пехоты – вся пехота, что насчитывалась в македонской полевой армии. Филипп, вероятно, не взял в эту битву, где он должен был отстоять престиж Македонии, союзных греческих гоплитов.

35-тысячная греческая пехота занимала выгодную позицию, протянувшуюся от реки Кефисс до предгорий к востоку от укрепленного акрополя Херонеи (рис. 29). Примерно 12 тысяч беотийских гоплитов стояли на правом фланге; Священный отряд располагался на самом краю. 10 тысяч афинских гоплитов занимали левый фланг; в центре размещались союзные гоплиты, усиленные примерно 5 тысячами наемников. Строй, имевший в длину две мили, шел наискосок через равнину; если бы армия Филиппа вышла на широкий клин открытого пространства и была бы разбита, афиняне могли бы развернуться в сторону равнины и отбросить врага обратно к Кефиссу, и в то же время, если бы греческая линия оказалась прорвана, большая часть войск могла уйти через перевал Керата в Лебадею. Глубина греческого строя составляла восемь человек, за исключением крайнего правого фланга, где тесным строем стоял Священный отряд, а левый фланг был связан цепочкой легких пехотинцев с херонейской крепостью. Греческая конница, приблизительно равная численностью македонской коннице, оставалась в резерве.

Филипп знал, что беотийцы – закаленные бойцы, а афиняне, за последние двадцать четыре года воевавшие в течение лишь месяца, не имеют достаточного боевого опыта. По политическим соображениям он хотел разгромить беотийскую армию и захватить в плен как можно больше афинских граждан. Тактическая задача заключалась в том, чтобы прорвать греческий строй и бросить в прорыв тяжелую конницу, которая могла бы атаковать неприятеля. На рассвете Филипп поручил Александру и офицерам его штаба командование тяжелой конницей, располагавшейся слева от его фаланги. Отряд легковооруженных пехотинцев он поставил на правом фланге. Сам он во главе царских батальонов – гипаспистов – повел вперед правое крыло своей фаланги, так что его строй наступал наискось по отношению к греческому строю. Поэтому гипасписты достигли позиций афинян раньше, чем другие батальоны подошли вплотную к центру и правому флангу греков. Затем Филипп «отошел шаг за шагом», уводя гипаспистов назад, на небольшое возвышение посреди равнины. Во время отступления правое крыло фаланги «сжалось, и его люди были защищены частоколом копий»; остальная часть фаланги и конница продолжали наступление. Афиняне решили, что победа близка. Они стремительно бросились вслед за отступающим Филиппом, и весь греческий строй, чтобы избежать бреши, подался влево, за исключением крайнего правого фланга, где Священный отряд неподвижно стоял плотным строем на берегу Кефисса. Между гоплитами и крайним правым флангом неизбежно образовалась брешь, чем и воспользовался Александр во главе конных гетайров. Одновременно Филипп приказал гипаспистам атаковать афинян, которые в ходе стремительного наступления растянули и нарушили строй, и македоняне загнали их в горный карман, где тысяча афинян были убиты и 2 тысячи захвачены в плен. На другой стороне поля Священный отряд, окруженный конницей Александра, был уничтожен. Когда центры обоих строев вступили в сражение, македонский батальон на левом фланге вслед за конницей Александра вошел в образовавшуюся брешь и обогнул греческий строй с фланга. После этого весь греческий строй развалился. Филипп запретил своей коннице преследовать бегущего врага. Своей победой он уже и так достиг всего, чего хотел[67].

Фивы капитулировали сразу же. Беотийская лига была распущена; Феспии, Платея и Орхомен восстановлены, а Фивы, низведенные до уровня отдельного полиса, были вынуждены смириться с возвращением изгнанников. Власть в городе получила олигархия из 300 фиванцев, демократические вожди были казнены или изгнаны олигархами, Кадмею занял македонский гарнизон. Те фиванские военнопленные, за которых не заплатили выкуп, были проданы в рабство; тела погибших фиванцев родственникам также пришлось выкупать. Участь Фив была тяжела, но все-таки не в той мере, какой они подвергли Орхомен и Коронею. В Афинах готовились оборонять город до последнего. Поскольку Харес не вернулся, военачальником был назначен Харидем вместо Лисикла, приговоренного к смерти за то, что он бежал вместе со всеми. Его обвинитель Ликург и Гиперид организовали оборону; последний предложил вооружить всех боеспособных рабов и заключенных, а Демосфен, назначенный зерновым комиссаром, отправился добывать деньги и припасы, в первую очередь у Персии. Но в этот момент вмешался Ареопаг. Он сместил Харидема, и вместо него был выбран Фокион. После этого Филипп прислал пленного афинского оратора Демада объявить о готовности царя вести переговоры; Фокион, Эсхин и Демад были назначены посланниками к Филиппу. Были предложены следующие условия мира: Филипп обязался не вводить никаких войск в Аттику и никаких кораблей в Пирей; Афины должны были распустить Афинский союз и стать союзником Македонии, но сохраняли за собой Лемнос, Имброс, Скирос, Делос, Самос и получали Ороп, отнятый у Фив. Эти условия были приняты. Филипп отпустил пленных афинян без выкупа, а пепел погибших доставил в город военный конвой во главе с Александром, Антипатром и Алкимахом.

3. Замирение Греции и убийство Филиппа

Уверенность Демосфена, что Филипп намеревается «уничтожить» Афины, была, таким образом, опровергнута. Слова Филиппа, что он желает лишь сотрудничать, подтверждались его поведением как победителя. В порыве благодарности афиняне даровали гражданство Филиппу и Александру и решили установить статую Филиппа на Агоре. В то же время Демосфена избрали произнести погребальную речь в честь погибших. Через несколько недель после битвы Исократ написал письмо Филиппу. Год назад он сочинил «Панафинеик», в котором восхвалял любимые Афины, «Афины в венке из фиалок», спасшие Грецию. Теперь он заклинал Филиппа «положить конец безумию и имперским амбициям (pleonexia), которые портят взаимоотношения между греками, примирить их и привести к согласию (homonoia) и объявить войну Персии». Он радовался своему долголетию (ему было уже 98 лет), поскольку считал, что его мечты о единстве Греции вот-вот сбудутся. Но он умер до того, как они исполнились.

Находясь в центральной Греции, Филипп постановил, чтобы Совет амфиктионии снизил штраф, наложенный на Фокиду, с 60 до 10 талантов в год, а с Амфиссой, жертвой последней Священной войны, обошелся столь снисходительно, что благодарные амфиссяне, по-видимому, установили в Дельфах статую Филиппа. Из центральной Греции Филипп проследовал на Пелопоннес, где ему воздали почести все государства, кроме Спарты, не позволившей ему вступить в свои пределы. Тогда он прошел через Лаконию в Гитеон, как сделал когда-то Эпаминонд, и отдал часть спартанских земель Аргосу, Мессении и только что воссозданной им Аркадской лиге. Рассудив прочие территориальные споры, он пригласил все греческие государства поздней осенью на совещание. Приглашение приняли все, кроме Спарты; прибывшие на совещание делегаты получили от Филиппа манифест, в котором он обрисовал свои планы по защите интересов Греции. В течение зимы манифест обсуждался по всей стране, Филипп же вывел свою армию в Македонию, вероятно, как и в Кадмии, оставив гарнизоны в Коринфе, Халкиде и Амбракии.

Весной 337 г. организация греческих государств – Греческая лига, или Коринфская лига, как она называется сейчас, – была окончательно ратифицирована на совещании в Коринфе, и каждое государство принесло ей клятву. Членами федеративного союза, который назывался просто «Греки», стали все материковые государства к югу от Олимпа, кроме Спарты, и многие островные государства. Они обязались соблюдать всеобщий мир; применять военные санкции против любого нарушителя мира в соответствии с принципом коллективной безопасности; уважать свободу и независимость каждого члена союза и его государственное устройство, которое могло быть изменено лишь с соблюдением законных процедур; отказаться от казней, перераспределения земельной собственности и других мер подавления, противоречивших существующим законам; бороться с разбойниками и пиратами. Они стремились разорвать порочный круг межгосударственных войн и внутренних революций в отдельных государствах. Правящим органом союза стал Совет греков, члены которого избирались каждым государством в числе, пропорциональном его военно-морской мощи. До нас дошел неполный список членов союза, являющийся приложением к союзному уставу. В союз входили как полисы, так и племенные единицы, образующие одну группу (например, племена, обитающие в окрестностях долины Сперхея), а всего государствам и племенным группам при основании союза принадлежало, вероятно, 100 или больше голосов. Решения совета, принятые большинством голосов, были обязательны для всех его членов. В компетенцию совета входили все стороны деятельности федерации: объявление войны и мира; сбор войск, припасов и налогов; суд над нарушителями федерального устава и их изгнание с территории федерации; назначение арбитров для урегулирования споров и должнностных лиц для поддержания всеобщего мира. Собрания совета должны были проходить в греческих религиозных центрах – Дельфах, Олимпии, Немее и Истме. На каждую сессию из числа советников жребием избирались пять председателей.

Наиболее близкой по своему устройству к этой организации была Полисная лига, образованная в 362/61 г. уже при жизни Филиппа. Федеративный союз был более централизован (поскольку его решения были обязательны для всех членов и не соблюдался принцип одного голоса для каждого государства), но он являлся прямым наследником греческих федеративных образований IV в. Полисная лига не сумела осуществить своих целей, поскольку ей не хватало сильного руководства, а сама она оставалась статичной. На первом регулярном заседании летом 337 г. федеративный союз навечно заключил наступательный и оборонительный союз с Македонским государством, названным в тексте договора как «Филипп и его наследники». Затем он издал совместную декларацию о войне с Персией с целью отомстить за святотатства, совершенные Ксерксом в храмах греческих богов, и единогласно избрал Филиппа как «благодетеля Греции» гегемоном, доверив ему верховное командование силами союза на суше и на море. После объявления войны Персии Филипп стал как бы связующим звеном между Грецией и Македонией. Военные действия проводились «в соответствии с решениями совета и приказами гегемона», а гегемон или его заместитель выполняли роль председателя на сессиях совета. Таким образом, греческие государства, вспомнив о союзе 481 г., который позволил им победить персов, предприняли религиозный военный поход с намерением освободить своих сородичей в Ионии и смыть пятно позора неоднократных вмешательств царя царей во внутренние греческие дела.

После объявления войны члены союза одобрили присутствие македонских гарнизонов в Фивах, Халкиде, Амбракии и Коринфе, а Филипп начал сбор войск по всей Греции. Весной 336 г. авангард, насчитывавший не менее 10 тысяч бойцов, под командой Пармениона и Аттала и при поддержке флота пересек Геллеспонт. Главная часть армии под командованием Филиппа должна была прибыть осенью. Ментор, вице-царь Малой Азии, умер, а его брат Мемнон унаследовал от него лишь военную власть. В Сузах командир дворцовой стражи Багоас в 338 г. отравил Артаксеркса Оха, в 336 г. его сына Арсеса, но и сам был отравлен Дарием Кодоманном (ок. мая 336 г.). Армию вторжения приветствовали Кизик и другие греческие города, восставшие против персов. Эфесяне установили статую Филиппа в храме Артемиды, а Пиксодар, сатрап Карии, предложил свою дочь Арридею в жены сыну Филиппа. Тем временем в Афинах сторонники и противники сотрудничества с Македонией осыпали друг друга обвинениями. Что касается внутренних дел, Ликург пытался восстановить финансы государства. В 337 г. Демосфен был избран верховным распорядителем Праздничного фонда, в котором снова скапливались избыточные поступления, и добился от народного собрания одобрения восстановительных работ по укреплению Пирея. В начале 336 г. предложение Ктесифона даровать Демосфену золотой венец на Дионисиях было отвергнуто Эсхином как незаконное, и народное собрание воздало почести македонскому полководцу Алкимаху. Когда Филипп потребовал для кампании против Персии конное войско и триремы, Фокион убедил народное собрание выслать их незамедлительно. При получении сообщения, что в июле 336 г. дочь Филиппа Клеопатра выйдет замуж за Александра Молосского, афиняне послали Филиппу золотую корону и выразили свою готовность выдать ему всякого, кто, замыслив покушение на его жизнь, нашел бы прибежище в городе. Таким образом, демократия продолжала колебаться между оппозицией и сотрудничеством.

Полигамия, вероятно, была традицией у македонских монархов. Аминт, отец Филиппа, имел не менее шести сыновей от двух браков и тем самым гарантировал передачу престола в рамках царской семьи. У Филиппа было шесть жен, но лишь двое сыновей – первенец от Олимпиады Александр и сын Филинны Арридей, больной эпилепсией. Олимпиада, гречанка из царского рода, называлась царицей, и Александр считался наследником престола. Если бы Филипп и Александр погибли в грядущей азиатской кампании, то ни Арридей, ни Аминт, сын Пердикки, при котором Филипп первоначально был регентом, не заслуживали престола. Вероятно, в надежде иметь еще одного сына Филипп в 337 г. женился на Клеопатре, племяннице знатного македонянина Аттала. Этот брак, однако, привел к отчуждению Олимпиады и Александра, которые покинули двор, но были возвращены к нему Филиппом в 336 г.; дочь Олимпиады Клеопатру выдавали замуж за Александра Молосского именно в знак примирения. Во время свадебных торжеств Филипп появился в театре в Эгах без телохранителей и был убит знатным юношей Павсанием, которым двигала личная вражда, а не какие-либо политические мотивы. Тело 45-летнего царя было погребено в гробнице македонских царей, а его сына Александра народ провозгласил царем Македонии.

Военные и дипломатические достижения Филиппа были очевидны его современникам. На их глазах слабое Македонское царство достигло такого могущества, какого еще никогда не знало ни одно европейское государство. Исократ полагал, что по сравнению с таким деянием покорение Персии будет менее трудной задачей. Историк Теопомп, при своей жизни увидевший завоевание Персии, писал, что никогда еще в Европе не рождался такой человек, как Филипп, сын Аминта, и что вся Европа оказалась бы под его властью, если бы он продолжал соблюдать принципы своей политики. Те, кому не нравилось, как Филипп обошелся с Грецией, не отрицали его успехов на Балканах, где он создал оплот против кочевых народов Северной Европы, остававшийся несокрушимым в течение нескольких столетий. Филипп стал творцом великого Македонского государства. Не разрушая его институтов и не исчерпав людских резервов, а, напротив, укрепив и расширив те и другие, Филипп увеличил пределы своих владений от Адриатического до Черного моря и от Дуная до границ Лаконии. Несмотря на скорость, с какой росла македонская нация, она сохранила достаточную силу, чтобы выдержать напряжение кампаний Александра в Азии и остаться главным бастионом на Балканах.

Армией Македонии был вооруженный народ, преданный своему царю и черпающий силу в созданном им экономическом процветании. В первые годы своего правления Филипп широко использовал наемные войска, но под конец у него в армии остались лишь наемники-специалисты. Гетайры, из которых состояли его штаб и тяжелая конница, отличались непревзойденной боеспособностью и доблестью. Эскадроны, сформированные по территориальному признаку, соперничали друг с другом в преданности родным областям, а отдельных бойцов за отличную службу зачисляли в члены штаба или царской гвардии (agema). Пезетайры, или тяжелая пехота, были организованы аналогичным образом; царские батальоны – гипасписты – составляли элитный корпус. Вспомогательные отряды легких пехотинцев, пехоты, сражающейся во взаимодействии с конницей, пелтастов, метателей дротиков, пращников, инженеров, саперов, интендантов и топографов были специалистами по ведению горной войны в Балканах и осадам хорошо укрепленных городов. Филипп возглавлял тот отряд, на который возлагалась самая тяжелая задача. Он был ранен при организации осады Метоны и когда командовал конницей гетайров в Иллирии, возглавлял пехоту под Херонеей и в войне с Бардилисом. Армия, доставшаяся Александру, была закалена превратностями войны и проявила себя почти непобедимой в боях против иллирийской пехоты, греческих гоплитов и скифской конницы.

По некоторым сведениям, Филипп больше гордился своими дипломатическими, чем военными победами. Он не чурался двуличности и подкупов, как и его современники, причем пользовался этими методами более успешно. На войне он мог проявить жестокость, казнив наемников Ономарха или уничтожив Олинф, точно так же, как Фивы и Афины поступили с Орхоменом и Сестом, но к Фокиде и Амфиссе он проявил гораздо больше гуманности, а с Афинами обошелся очень великодушно. О его уровне как государственного деятеля можно судить не только по организации его царства, но и по отношениям с соседними народами, как греками, так и варварами. Хотя земли между озером Лихнид и рекой Нест были включены в состав Македонии, иллирийские и фракийские племена Филипп оставил под властью вассальных царей и развивал их страны, основав в них колонии. В Эпире он укрепил Молоссийское царство и расширил его границы, но союз с молоссянами держался лишь на брачных связях. Фессалия, цивилизация которой находилась на одном уровне с македонской, была связана с державой Филиппа равноправным союзом: Фессалия не только избрала Филиппа архонтом своей лиги, но и стала, в отличие от Македонии, членом Греческой лиги. Во всех этих странах Филипп покровительствовал развитию городов, но не полисам. Отношения с Грецией он строил по-другому. Человек, который столь терпеливо пытался добиться сотрудничества с Афинами и запретил своей коннице преследовать бегущих под Херонеей, не собирался, как утверждали его враги, разрушать греческие полисы: он намеревался умиротворить их и заручиться содействием в войне с Персией. Возможно, он пытался достичь невозможного. Однако устав федеративного союза свидетельствует о глубоком понимании причин анархии в греческих государствах, а Филипп в зените своей карьеры отличался большим благоразумием и, вероятно, большим вниманием к Греции, чем Александр в юности.

Вся эта система держалась на одном человеке, который выступал в нескольких четко различающихся ипостасях: царь Македонии, повелитель вассальных царств на Балканах, архонт Фессалийской лиги, гиеромнемон Совета амфиктионии, гегемон Греческой лиги во время войны. Поэтому личность Филиппа и цели, поставленные им, представляют величайший интерес для историка. В некоторых отношениях они представляются загадочными. Демосфен, Эсхин, Теопомп и Исократ расходились в их оценке. Каждый из них судил о Филиппе в первую очередь так, как грек судит о греке. Демосфен считал, что Филипп, как и Эпаминонд Фиванский, угрожал афинским амбициям, а Исократ видел в нем вождя общегреческого похода против Персии, наподобие Дионисия или Архидама. Филипп, разумеется, был не просто способным варваром из Пеллы. При его дворе были приняты греческие манеры. Он принес эллинизацию в Балканские страны и поступил бы так же в Азии, если бы остался жив и покорил Персию. Его план по замирению греческих государств и привлечению их избыточного населения в Азии учитывал не только македонские, но и греческие интересы. Считается, что Филипп интересовался греческой философией; он нанял Аристотеля в учителя Александру и восхищался «аттическим изяществом» Афин. Если судить о нем как о греке IV столетия, он, безусловно, был просвещенным завоевателем других государств, но, возможно, о нем следует судить скорее в контексте македонской монархии[68].

Македонские цари имели много общего с микенскими царями, изображенными в «Илиаде». Они тоже вели родословную от Зевса, так как Филипп считал себя потомком Геракла, сына Зевса. На своих ранних монетах он чеканил голову Геракла, назвал первый основанный им город Гераклеей и установил статую Геракла в устье Дуная. Он поклонялся Зевсу Дионскому, преподнес богатые дары Зевсу Олимпийскому, выступал как защитник святилища Аполлона в Дельфах и изображал на своих монетах головы Зевса и Аполлона. Существенно, что Исократ призывал Филиппа как потомка Геракла считать всю Грецию своей родиной. Гомеровскими чертами личности Филиппа, которые лучше известны нам на примере Александра, были властолюбие, жажда славы и страстная, благородная и эмоциональная натура: он рыдал над доблестными воинами Священного отряда, погибшими при Херонее. Если Филипп придерживался несложных верований героической эпохи и действительно считал себя потомком Зевса, призванным, подобно Гераклу, облагодетельствовать человечество, то истоки его поведения и его политики, как и у Александра, следует искать в глубоких религиозных убеждениях.

4. Западные греки, 345–322 гг

В 400–348 гг. в Италии произошли огромные перемены, которые позже отразились на греческих городах запада. То же самое давление племен Центральной Европы, которое, по-видимому, вызвало угрозу со стороны иллирийцев, пеонийцев, фракийцев, гетов и скифов оседлым балканским народам, заставило и галлов в начале IV в. перейти через Альпы в область к северу от реки По. Вклинившись между Этрурией и землями венетов у крайней оконечности Адриатического моря, галлы начали наступление в центральную Италию, оттеснив этрусков к предгорьям Апеннин и адриатическому побережью Умбрии. Рим воспользовался этим натиском на этрусков, чтобы захватить Вейи (396) и аннексировать южные пределы Этрурии (391). Именно перед нападением на Вейи римляне впервые отправили в Грецию послов, чтобы спросить совета у дельфийского оракула; после этого римляне преподнесли Дельфам золотую чашу; она хранилась в сокровищнице Массилии, с которой Рим поддерживал дружественные отношения. Но римское наступление было временно остановлено галлами, которые около 391 г. разграбили Рим и совершали набеги в Кампанию и Апулию.

В течение следующего поколения шли почти непрерывные войны, из которых Рим вышел победителем. В 358 г. он нанес поражение галлам, вынудил эквов и герников объединиться с ним в союз и изгнал вольсков с прибрежных равнин. В 354 г. Рим заставил некоторые непокорные государства вступить в Латинскую лигу и заключил союз с самнитами. В 351 г. аннексия Римом южной Этрурии была подтверждена мирным договором с Тарквиниями и Фалериями. Эти успехи привлекли пристальное внимание Карфагена. В 348 г. Рим и его союзники заключили с Карфагеном и его союзниками договор о дружбе, который определял условия торговли и пиратства в водах, находящихся под контролем договаривающихся сторон. Карфагенянам запрещался доступ на все римские и союзные территории, за исключением Рима, в котором они могли торговать, а римлянам и их союзникам был закрыт доступ в Сардинию и Африку, однако они могли торговать в Карфагене и в карфагенской части Сицилии.

В тот же период Карфаген приобрел обширные владения в Испании, где его торговыми конкурентами являлись греческие колонии, основанные Массилией. Основной целью Карфагена в 348 г., когда он подписал договор с Римом, было покорение греческой Сицилии и контроль за Мессинским проливом. Для достижения этой цели было необходимо захватить Сиракузы. Когда Гикет в 345/44 г. пригласил карфагенян помочь в изгнании Дионисия из Ортигии, Карфаген приготовился занять Сиракузы и покорить все греческие города, ослабленные войнами, непрерывно ведущимися с 357 г. Его не смутило даже то, что Гикет ранее отправил посольство в Коринф, так как греческие государства отошли в тени Македонии на второй план.

Гикет и сиракузские аристократы, обращаясь к Коринфу за помощью, надеялись на появление освободителя, который не стал бы тираном. Коринфяне выбрали Тимолеонта, который доказал свою ненависть к тирании около 356 г., организовав убийство своего брата, в то время тирана Коринфа. Но вскоре после этого Гикет прислал письмо, в котором просил Коринф не вмешиваться, так как он уже позвал на подмогу карфагенян. Тем не менее в 344 г. Тимолеонт отправился в путь с 10 кораблями и 700 наемниками, в основном ветеранами Священной войны. В Регии его перехватила карфагенская эскадра, но он ускользнул в Тавромений на Сицилии, где его радушно принял Андромах, отец известного впоследствии историка Тимея. Вскоре Тимолеонта пригласили вмешаться в межпартийную борьбу в Адране. Однако Гикет, блокировавший Дионисия в сиракузской цитадели Ортигии, привел в Адран на поддержку противоположной стороны гораздо больший отряд. Тимолеонт вполне обоснованно подозревал Гикета в тиранических амбициях, поэтому он неожиданно напал на Гикета и разбил его войско. Этот успех позволил Тимолеонту заручиться поддержкой соперника Гикета, кампанского наемника Мамерка, который был тираном Катаны; вероятно, через Мамерка Тимолеонт наладил связь с Дионисием: тирана и освободителя объединяла взаимная вражда с Гикетом и Карфагеном. Было заключено соглашение, по которому Тимолеонт обязался помогать при обороне Ортигии, а Дионисий предоставлял ему Катану в качестве базы. Осенью 344 г., примерно через пятьдесят дней после прибытия Тимолеонта в Сицилию, его помощник Неон прибыл в Ортигию и вместе с 2 тысячами наемников Дионисия повел борьбу с Гикетом и Карфагеном. Вероятно, Дионисий и Тимолеонт несколько месяцев действовали совместно, но летом 343 г. Дионисий покинул Сицилию и удалился в Коринф.

Весной 343 г. Карфаген, контролировавший воды вокруг Сицилии, отправил большую армию и 150 кораблей под командованием Магона для оккупации Сиракуз. Магон блокировал Ортигию с суши и моря и разместил у южной Италии эскадру, чтобы пресечь любые попытки прислать подкрепление из Греции. Когда Тимолеонт сумел во время шторма переправить в Ортигию рыбацкие лодки с припасами, Магон и Гикет отправились в поход на его базу в Катане, но в их отсутствие Неон сделал вылазку и захватил Ахрадину. Неон и Тимолеонт вели упорные оборонительные бои, пока присланный из Коринфа отряд в 10 кораблей и 2 тысячи гоплитов, проскользнув мимо карфагенской эскадры у южной Италии, не присоединился к Тимолеонту в Катане, благодаря чему тот захватил Мессану, дружившую с Карфагеном. Тем временем между Магоном и Гикетом вспыхнула ссора, усугубившаяся, когда Магон узнал, что греческие наемники Гикета во время перемирия общались с наемниками Неона. Магон, возможно подозревая предательство, удалился в западную Сицилию, а когда карфагенское правительство осудило его действия, покончил с собой. Тимолеонт на следующий день прибыл в Сиракузы с 4 тысячами человек, и Гикет со своими наемниками отошел в Леонтины. Осенью 343 г. Сиракузы наконец были освобождены от двойной угрозы тирании и карфагенской оккупации, и по приказу Тимолеонта граждане уничтожили цитадель, дворец и гробницы тиранов.

Тимолеонт в течение почти двух лет не подвергался нападениям карфагенян. За это время он почти ничего не сумел сделать с тиранами в сицилийских городах, но укрепил Сиракузы, вернув изгнанников, привлекая поселенцев и пересмотрев городские законы. Он помирился с Гикетом и позаимствовал у него наемников, прежде чем Карфаген продолжил войну. Когда в Лилибее при поддержке крупного флота собралась карфагенская армия примерно в 70 тысяч человек, включая отборное гражданское ополчение Карфагена, известное как Священный отряд, и эскадрон колесниц, стало ясно, что цель этой экспедиции – аннексия греческой части Сицилии. Тимолеонт смог собрать только 12 тысяч бойцов, из которых 3 тысячи были сиракузянами, некоторое число прибыло из Коринфа и его колоний, а остальными были наемники; не было у него и флота, который мог бы бросить вызов карфагенской эскадре. Он пошел на смелый шаг и вторгся на карфагенскую территорию. Тимолеонт лишился тысячи наемников, которые взбунтовались на марше, но благодаря своей инициативе заманил карфагенян в глубь острова, вероятно к Энтелле. Там, наверное, благодаря удаче, а не точному расчету, он застал карфагенскую армию врасплох, когда она переправлялась через реку Кримис. Прежде чем основные силы карфагенян успели переправиться, Тимолеонт атаковал их авангард, возглавляемый Священным отрядом и колесницами, в тот самый момент, когда разразилась гроза, а ураганный ветер швырнул град прямо в лицо врагу. Конница Тимолеонта промчалась мимо колесниц и ударила во фланг Священному отряду; одновременно гоплиты в плотном строю предприняли фронтальную атаку. Враг был оттеснен в реку, которая вскоре превратилась в бушующий поток, Священный отряд был уничтожен, а сопровождавшие его испанские, галльские, итальянские и африканские наемники понесли тяжелые потери. Победа Тимолеонта была увенчана захватом карфагенского лагеря со всеми богатствами (ок. мая 341 г.). Некоторые трофеи были отправлены в Коринф в память о победе коринфского оружия над Карфагеном.

После успехов Тимолеонта в войне с Карфагеном Гикет, Мамерк и другие тираны образовали против него коалицию и получили помощь от Карфагена, который впервые принял на службу большое число греческих наемников. В 339 г. Тимолеонт заключил мир с Карфагеном; он признал реку Галик как границу карфагенских владений при условии, что Карфаген не станет оказывать помощь тиранам. Военные действия при помощи наемников продолжались до 337 г., когда последние тираны были разбиты, а кампанские наемники Этны изгнаны с острова. Чтобы окончательно перевернуть ужасную страницу в истории Сицилии, Тимолеонт публично казнил Гикета, Мамерка и всех прочих тиранов, попавших ему в руки.

В 342–336 гг. Тимолеонт призывал поселенцев из Греции, Италии и Сицилии для восстановления численности населения городов. Сиракузы приняли не менее 40 тысяч человек, Агирий – 10 тысяч; два этих города, вероятно, вступили в изополитию: гражданство одного города распространялось на жителей другого. Гела, Акрагант и другие города вновь поднялись из руин. Поселенцы, прибывшие в сицилийские города, вероятно насчитывавшие вместе с семьями сотни тысяч, явили собой ошеломляющий пример текучести населения в греческих землях. В Сиракузах монета не выпускалась, наверно, в течение примерно десяти лет. Начиная с 342 г. Тимолеонт чеканил серебряные монеты с пегасом – символом Сиракуз и Леонтин, а после победы на Кримисе – золотые и серебряные монеты с головой Зевса Освободителя (фото Х11к). На бронзовой монете чеканилась голова воина – возможно, это было изображение Тимолеонта как второго основателя Сиракуз. Чтобы предотвратить восстановление тирании в Сиракузах, Тимолеонт и его коринфские советники отменили крайнюю демократию и создали государство смешанного типа. Главным гражданским должностным лицом являлся жрец Зевса Олимпийского (amphipolos), избранный путем голосования и отбора жребием из членов трех семей; совет из 600 человек, вероятно набиравшихся из зажиточных классов, осуществлял всю гражданскую администрацию; народное собрание принимало решения только по важнейшим вопросам. Во главе армии стоял выборный совет полководцев, которые в случае войны с другим народом подчинялись генералиссимусу из Коринфа и приносили ему клятву верности. Хотя подробности государственного устройства Сиракуз нам неизвестны, Тимолеонт, очевидно, стремился предотвратить межклассовую борьбу, для чего все классы получили участие в управлении государством. Аналогичное устройство, вероятно, распространилось по всей греческой Сицилии, за исключением Тавромения; полисы объединились в нечто вроде лиги под руководством Сиракуз.

Закончив свою освободительную миссию, Тимолеонт удалился от общественной жизни. Он ослеп, а через несколько лет умер в Сиракузах. Граждане захоронили его пепел на агоре и учредили игры в его память. Тимолеонт, восхищавшийся Эпаминондом, был искренним идеалистом, защищавшим либеральные традиции полиса. Он проявил себя как блестящий командир наемных войск, прибегавший к двуличию и насилию для более возвышенных целей, чем его соперники. Его триумф над тиранами и карфагенянами спас Сицилию от самоуничтожения в межпартийной борьбе и от покорения иностранной державой. Созданные Тимолеонтом государственное устройство и лига имели цель охранять покой Сицилии в будущем, но эффективность им могли обеспечить лишь изменение общественных настроений и социальных условий в сицилийских городах, так как соседние державы были заинтересованы не в сотрудничестве с сицилийцами, а в аннексии их земель.

В южной Италии набеги луканцев и мессапийцев вынудили Тарент обратиться за помощью к городу-основателю, Спарте, которая прислала около 343 г. армию и флот под командованием одного из своих царей, Архидама, сына Агесилая. Когда-то могущественный Тарент был ослаблен роскошью и ленью своих граждан и в защите от италийских племен полагался главным образом на наемные отряды. Архидам погиб в бою в 338 г. – по некоторым сведениям, в один день с битвой при Херонее. Тарентинцы отказали ему в погребении, вероятно, вследствие убеждения, что он брал взятки у фокийцев в Дельфах. Спартанцы установили его статую в Олимпе и разорвали отношения с тарентинцами. В 334 г. Тарент призвал на помощь Александра Молосского.

С помощью Филиппа царь молоссов расширил свое государство и приобрел союзников, войском которых командовал на войне как гегемон. «Молоссы», как и «македоняне», вероятно, были народом греческого корня, и их царская династия претендовала на происхождение от Неоптолема, сына Ахилла. Земли молоссов простирались до Амбракийского залива, где Александру подчинялись небольшие полисы в Кассопии. Племена северного Эпира, частично греческого, частично иллирийского происхождения, являлись отличными бойцами, а избыточного населения в их стране было больше, чем в любом полисе. Возможностей для экспансии в материковой Греции у них не было, но завоевание южной Италии обеспечило бы землю для переселенцев и контроль над входом в Адриатическое море. Александр переправился в Тарент с большой армией, включавшей в себя пехоту и конницу, принял командование над войском Италийской лиги и повел войну с италийскими племенами. Покорив Мессапию и заключив союз с певкетиями, он обеспечил защиту греческим городам на адриатическом побережье. Отрезав бруттиев от луканцев, он захватил Консентию, освободил Терину и пробился через Луканию к Салернскому заливу. Оказавшись у границ Кампании, он установил связи с Римом (ок. 332 г.).

После заключения союза с Карфагеном Рим столкнулся с восстанием латинских государств. В 340 г., после разгрома последних повстанцев, Рим обратился к новой политике, благодаря которой вскоре стал сильнейшей державой в центральной Италии. До этого возглавлявшаяся им Латинская лига представляла собой военную коалицию, подобную союзу государств Пелопоннеса во главе со Спартой, но теперь Рим распустил Латинскую лигу и заключил непосредственно с каждым государством отдельный, обычно великодушный договор. Некоторые государства получили полноправное римское гражданство, и в результате число римских граждан увеличилось, чего не сделало ни одно греческое государство, за исключением Сиракуз при Дионисии; другим римское граждданство было предоставлено в урезанном виде. Рим распустил также Кампанскую лигу; ограниченное право гражданства получили, например, Кумы. В то же время Рим укрепил свой контроль за Лацием и Кампанией, основав там военные колонии. Прогрессивная римская политика встревожила самнитов. Они объединились с луканцами, угрожая разрушить ситуацию, сложившуюся в Лации и Кампании. Когда около границы Кампании появился Александр, Рим воспользовался случаем. Он заключил с Александром договор о дружбе и мире, по которому Александр, вероятно, обязался не вторгаться в Кампанию и Рим и не посылать корабли в Тарентинский залив.

Александр в стремительных кампаниях разбил луканцев и самнитов и взял заложников из числа гражданского населения, которых отправил в Эпир. Его власть простиралась на южную часть Италии, и он, вероятно, вступил в союз с Сиракузами. Его армия доказала превосходство над рядом сильнейших италийских племен, а богатств Александра хватало, чтобы выпускать золотую и серебряную монету, которая чеканилась в Таренте, Метапонтии и в Эпире. Но в то время как Рим строил нацию, раздавая права гражданства, Александр Молосский возглавлял греческие государства, обремененные сильными традициями сепаратизма. Его успех послужил сигналом к восстанию. Тарент и другие полисы вышли из Италийской лиги, и Александр перенес столицу усеченной лиги из Гераклеи в Фурии. В бою в центральной Лукании, когда Александр во главе конницы форсировал реку, перебежчик-луканец поразил его дротиком (330). Потеряв и царя, и союзников, эпироты удалились из Италии, а на ослабленных самнитов вскоре начал наступление Рим.

В Сицилии и Италии греческие государства вступили в полосу морального упадка. Войны и междоусобная вражда ослабили их экономически и социально, а приток сикелов и наемников в города привел к смешению народов, чего уже не могла исправить даже новая иммиграция с родины. Полисы, объединенные Тимолеонтом или Александром, получали такое преимущество в военной силе и финансовых резервах, что могли разбить и карфагенян, и италийцев. Но политическая раздробленность снова и снова приводила к растрачиванию имевшихся в их распоряжении ресурсов. Тем временем эллинизм распространился далеко по Итальянскому полуострову, не ограничиваясь одним лишь влиянием на искусство Этрурии, продолжавшимся в течение столетий, но и побудив италийские народы к созданию новых форм политической и военной организации. На западе, как и на востоке, в 330 г. еще сохранял силу приговор Аристотеля, что Греция может покорить весь мир, если достигнет политического единства, но эпоха греческого превосходства стремительно клонилась к закату.

Глава 3

Интеллектуальное развитие в IV в.

Противостояние философов и афинских властей не было следствием демократического устройства. С неменьшей неизбежностью оно бы случилось при самодержавии или олигархии. Дело в том, что полис, долгое время влиявший на мировоззрение, лишился доверия людей. Новые, жизненно важные интересы завладевали умами, причем очень быстро, в отличие от более древних времен. Предметом всепоглощающих исследований и изображения становилась отдельная личность и ее качества: ее интеллектуальные способности и религиозные представления, сочетающиеся, например, в царе-философе или конституционном монархе; ее внутренняя психология, моральный кодекс и способность к обучению. Потенциал человека исследовался в более широких рамках, чем современный ему полис. Человеческий разум проникал в мир идей, настолько оторванных от политических соображений, что только амбиции или совесть могли заставить философа стать правителем. Темами для исследования снова стали антропология, география и этнография. С распространением книг быстро развивалась и наука. Сумма человеческих знаний, увеличиваясь, обобщалась в великих философских школах, не сомневавшихся в силе человеческого разума. Интеллект человека словно прорвался сквозь стены полиса, озарив своим светом окружающий мир.

В области истории Фукидид не имел наследников. Сопоставимые исследования войны и полисной политики предпринимались только в таких узких областях, как труды Энея по тактике, Демосфена – по практической политике и Аристотеля – по теоретической политике. Исследователи современной истории шли новыми путями. Ксенофонт Афинский (ок. 430–354 гг.), который провел большую часть своей взрослой жизни в изгнании, в «Анабасисе» приводит блестящее описание военных приключений. В своих мемуарах он освещает самые разные темы, составлявшие предмет его интересов: это конница, охота, управление хозяйством, царская власть, афинские доходы, личность Сократа и суд над ним, конституция Спарты, жизнь Агесилая. Личные симпатии Ксенофонта к олигархии и Спарте так же явно проступают в «Элленике», охватывающей период с 411-го по 362 г., как и в его менее значительных трудах. Ксенофонт умел подмечать поразительные события и ярких личностей. Его сочинения дают нам непосредственное представление о сценах после битвы при Аргинусских островах или о суде над Фераменом, о находчивом Агесилае, энергичном Ясоне, беспринципном Эвфроне. Однако он довольно поверхностен. Мы не найдем у него анализа политического развития, который задал бы центральную тему, а расцвет Фив не объясняется иными причинами, нежели воздействием безымянной сверхъестественной силы (daimonion). Теопомп Хиосский (ок. 378 – ок. 305 гг.), чьи сочинения дошли только в отрывках, будучи богатым, юношей учился в школе Исократа в Афинах и трижды изгонялся с Хиоса как олигархический вождь. В основе его трудов, содержащих географические, этнографические, политические и моральные отступления, лежат кропотливые исследования. Но интересовала его преимущественно личность, а критерием при ее оценке была личная мораль, поэтому и олигархи, и демократы не избежали сурового суда этого scriptor maledicentrissimus[69]. В названии его главного сочинения – «Филиппика» – признается тот факт, что личности оттеснили полисы с переднего края исторических событий.

Эфор из малоазиатской Кимы (ок. 405–330 гг.) писал всемирную историю, выстраивая ее вокруг Греции. Его повествование о греческих событиях, начиная с возвращения Гераклидов и заканчивая воцарением Филиппа, было продолжено его сыном Демофилом до конца Священной войны, а рассказ о персидских событиях оканчивается на вмешательстве Персии в осаду Перинфа. До нас дошли лишь фрагменты этого труда, но он широко использовался многими поздними авторами, от которых остались многочисленные сочинения. На Эфора гораздо сильнее, чем на Теопомпа, повлиял его учитель Исократ. В его интерпретации событий IV в. панэллинизм и федеративное развитие играют более важную роль, чем личность. Вследствие заострения внимания на всеобщем мире (koine eirene), о чем известно благодаря пересказу Диодора Сицилийского, кульминацию событий он видит в объединении Греции при Филиппе. Скорее ученый, чем человек действия, Эфор взял на себя грандиозную задачу по обобщению трудов предшественников и создал общую структуру древней истории. При рассмотрении древнейших преданий ему свойственна академическая манера утомительного рационализирования, что ведет к обманчивой ясности в тех местах, которые Геродот, например, разумно оставлял необъясненными. При описании позднейших событий Эфор обнаруживает хорошее понимание военно-морской тактики, но в сухопутной войне он разбирался настолько слабо, что его описания битв и осад имеют ценность только как образцы риторического письма. То, что Эфор обладал большой эрудицией, видно по его экскурсам в историю возникновения городов и всемирную географию, но, в отличие от Геродота, он не путешествовал. Колоссальный объем его материала расположен по темам, а не по архонтским годам. Он приводит моральные суждения, уступающие в жесткости суждениям Теопомпа, и явно симпатизирует Эпаминонду. Фрагмент исторического сочинения, известного как труд историка Оксиринха – или под этим именем скрывался Теопомп, Эфор или беотийский автор Даимах, – является образцом углубленного и тщательного изучения политики, топографии и хронологии, которым отмечены работы великих историков IV в.

В своем подходе к истории Теопомп и Эфор многое позаимствовали у жившего в V в. Элланика Лесбосского, который исследовал мифологию, хронологию и местную историю, но особое внимание уделял этнографии. Самая знаменитая его работа «Аттис», или местная история Афин, появилась около 402 г. В ней он относит начало правления первого афинского царя к 1796 г. (в нашем представлении – начало среднебронзового века), а гибель Трои – вероятно, к 1240 г.; биографию Тесея он приводит со множеством подробностей, а свое повествование заканчивает последними годами Пелопоннесской войны. За Эллаником последовало множество местных историков. Ктесий Книдский, около 405–397 гг. бывший врачом у царя царей, написал историю Персии и Индии, содержащую абсурдные фантастические и романтические рассказы, типичные для позднего греческого романа, но в его время считавшиеся вполне достоверными. В материковой Греции самой знаменитой местной историей стал «Аттис» Андротиона. Находясь в изгнании, он около 342 г. опубликовал систематическое исследование истории Афин с возникновения города до 346 г., особое внимание уделив историческому периоду. На Западе выдающуюся историю Сицилии сочинил Филист Сиракузский (ок. 430–355 гг.). Он также писал в ссылке и посвятил почти половину своего труда тирании Дионисия, репутацию которого старательно защищает. Эти местные историки, чьи труды уцелели лишь в отрывках, обеспечили материалом многих последующих авторов.

В то время как история процветала, поэзия находилась в упадке. Лирическая жизнерадостность, истоки которой лежали в идеализме и религии Афин V в., исчезла в IV в. с изменением обстановки. Трагедия застыла на том уровне, на который ее подняли великие трагики. Драмы Еврипида все чаще ставились в многочисленных театрах греческого мира, чему способствовал рост интереса к психологии личности, романтическим темам и светским проблемам. Популярностью пользовались также пьесы Агафона, младшего современника Еврипида. Выступления хора стали у него живописными интерлюдиями в реалистическом действии, а некоторые сюжеты Агафон придумал без оглядки на мифологическую традицию. В IV в. было сочинено много трагедий, но неумолимое время приговорило их к забвению.

IV в. оставил нам две комедии, обе написанные Аристофаном. В «Женщинах в народном собрании» афинские женщины захватывают Пникс. Устав от мужчин-политиков, своекорыстных, сварливых и непоследовательных во внешней политике, они провозглашают новый порядок – общность имущества и супругов, а также и молодых людей при условии, что молодые рабыни и проститутки останутся не у дел. Праксагора, добившаяся больших успехов в демагогии, стремится стать могущественным полководцем, явно угрожая свободам нового коммунистического государства. В «Богатстве» (388), услышав предложение вернуть зрение слепому богу Богатству, старая и уродливая Бедность приходит в ярость. Именно она породила все блага демократии; благодаря ей люди остаются достойными, честными и храбрыми, в то время как Богатство превращает их в обманщиков и лизоблюдов. В этих комедиях еще присутствует политическая направленность, но она потеряла свою остроту. Темы «правления женщин» и «богатства по заслугам» выбраны скорее за их социальные, а не политические следствия. Персонажи комедий – ленивый горожанин, честный крестьянин, хитроумный наблюдатель, похотливый юнец, развратная старуха, циничный жрец, торгаш Гермес – иллюстрируют не политическую сцену Афин, а социальные нравы города IV в. Новый порядок – пародия не столько на демократию, сколько на философские идеи, которые в то время выдвигал, а позже опубликовал в своей «Республике» Платон. Ситуации в комедиях ближе к реальной жизни людей – жульнические исцеления в храме Асклепия, пародия на утонченную любовную песню в модном городе. В «Женщинах в народном собрании» Аристофан утверждает, что он открыл для комедии новый источник, из которого льется смех, а не сатира. Реплики автора отсутствуют; роль хора настолько незначительна, что в тексте «Богатства» порой появляется лишь ремарка: «Выступление хора» без всяких стихов. Предание гласит, что в старости Аристофан сочинил две пьесы без стихов для хора и без политической сатиры и что эти пьесы представляют собой добродушный фарс с изящным сюжетом, которым будет отмечена комедия, возрожденная Менандром. В знаменитых стихах Платон прощается с самым плодовитым поэтом своей эпохи: «Грации искали храм, который никогда не рухнет, и они нашли сердце Аристофана».

В беспокойной обстановке IV столетия процветала риторика. В частной жизни были широко распространены судебные процессы, а государственные деятели защищали свою политику перед народным собранием или сражались за свою жизнь, подобно гладиаторам, перед народными судами. Поскольку тяжущиеся должны были выступать лично, они нередко нанимали профессиональных ораторов для написания речей. Одним из таких писателей был Лисий, афинский метек, время деятельности которого приходится примерно на 403–380 гг. Отступив от довольно напыщенного стиля Антифона, он добивался убедительной прозрачности выражения, близкой к разговорной речи, а его стиль был достаточно гибким, чтобы соответствовать личности тяжущегося. Другой метек, Исей, чьи пространные речи относятся к периоду около 390–353 гг., сочетал достоинства стиля Лисия с большим разнообразием при отображении личности тяжущегося и более энергичным изложением подробной аргументации. По сравнению с ними Андокид, лично выступавший в судах около 410–390 гг., был дилетантом, чья врожденная гениальность особенно ярко проявлялась в драматической силе его повествований; он преподал пример прямоты и энергичности великим политическим ораторам, жившим в эпоху Филиппа и Александра. Ни в один другой период не появлялось такое созвездие одаренных ораторов. Демосфен, Эсхин, Гиперид, Гегесипп, Ликург, Демад и сочинитель речей Динарх послужили образцом для римских, а через них для европейских и американских ораторов. Величайшим среди них был Демосфен. Его искусство дикции, ритма и антитезы подвергалось такому же тщательному изучению, как искусство Фукидида. Он пробуждал у своей аудитории эмоции благодаря самым разнообразным эффектам, недоставало только юмора. Напряженность его чувств, живость аргументации, скорость повествования настолько поражают разум современного читателя, что тот вынужден нередко вопреки своим убеждениям согласиться с точкой зрения Демосфена.

Достойным соперником непревзойденной аттической риторики была письменная проза. В то время как для Ксенофонта характерны природное очарование и легкость, Исократ (436–388) заложил основы продуманной художественной прозы. После недолгой карьеры сочинителя речей он около 392 г. обратился к преподаванию риторики и развил в себе талант политического эссеиста. Он пользовался художественными приемами Горгия, но гораздо щедрее; его метафоры, поэтические слова, сбалансированные клаузулы и ритмические оконцовки насыщают текст, своей видимой простотой сильно напоминающий стиль Лисия. Исократ выработал периодический стиль, более уравновешенный, плавный и мощный, чем стиль Фукидида, но в своем сладкозвучии нередко впадающий в монотонность. Исократ сочетал достоинство речи с точностью, а ясность с приукрашиваниями. Его сочинения стали образцами высокого стиля, принимавшего форму эссе, панегирика или открытого письма, и повлияли на стиль Эфора, Теопомпа, Ликурга, а впоследствии и Цицерона. Равным образом повлияло на последующих авторов и продуманное расположение содержания, направленное на достижение наибольшей убедительности. Тема сочинений Исократа, например в «Панегирике», опубликованном в 380 г., развивалась в соответствии с тщательно скомпонованным планом. Эта сторона его учения позволила Эфору и Теопомпу при написании исторических сочинений придерживаться тематической, а не летописной формы, а ораторам обращать больше внимания на расстановку своих аргументов.

Менее возвышенный, но прелестный стиль использовался в «диалогах», которые представляли собой разговор, реальный или вымышленный, в литературной форме. Ксенофонт включал подобные диалоги в рассказ о Кире Великом и в свои воспоминания о Сократе, но им была свойственна больше разговорная легкость, чем драматическая сила. Настоящим мастером диалога был Платон. Из-под его пера выходили живые персонажи, чьи аргументы звучали убедительно, а читатель получал возможность заново ощутить радость интеллектуального познания. Немногие образцы прозы и поэзии столь же волнующи, как завершение «Федона», и столь же прекрасны, как описание любви устами Диотимы в «Пире». Стиль Платона поразительно гибок. Автор описывает сцену, изображает характер, выстраивает диспут и выражает духовную веру с одинаковым изяществом, так как его сочинения вне зависимости от настроя представляют собой «бесшумный поток и великолепие», с которыми несопоставим ни один диалог последующих авторов. Аристотель также славился своими диалогами (которые до нас не дошли). Во многих из своих крупных сочинений Платон и Аристотель чаще пользуются последовательным изложением, отличающимся четкостью определений и логики. Немногие эпохи сравнятся своими достижениями в прозе с достижениями Исократа, Платона, Лисия, Ксенофонта, Демосфена и Аристотеля.

С ослаблением претензий полиса и привлекательности ортодоксальной религии люди начали терять смысл существования. Не имея четких идеалов, при передаче детям образцов поведения они полагались больше на формальное образование, чем на семейное воспитание. Во время Пелопоннесской войны было известно несколько форм образования. Софисты предлагали для амбициозных людей специализированное образование, особенно в области законодательства и политики. В Афинах Сократ вел дискуссии о теоретической основе знания и поведения. Спарта продолжала давать традиционное государственное образование всем своим гражданам. В IV в. софисты распространили свое ремесло по всему греческому миру, зачастую пропагандируя ложную философию поверхностных знаний и эгоизма. У Сократа было много сторонников, и в разнообразии их взглядов проявилась многосторонность его гения. Спартанская система образования находила многих поклонников: ведь в отличие от большинства государств Спарта почти не знала межпартийной борьбы, революций и тирании. Интересное сочетание влияния Сократа и спартанского образования представляет собой полуисторическое-полуфантастическое «Обучение Кира» («Киропедия») Ксенофонта, в котором Персии VI в. приписывается идеализированная форма спартанского образования. Ксенофонт желал, чтобы юноши учились справедливости и чести, потому что их отсутствие ведет к бесстыдству, которое является причиной всех нравственных и политических зол; в то же время он намеревался воспитывать полезных граждан военизированного сообщества.

Первое высшее образовательное заведение, аналогичное современным университетам, было основано в Афинах Исократом. Он преследовал нравственные и практические цели, рассматривая грамматику, арифметику, искусство диспутов и литературу как базовые предметы предварительного образования, а учеников, которые приходили к нему на три или четыре года, настраивал не на изучение теоретических основ знания, а на постижение искусства передачи своих знаний в устной и письменной форме. Исократ не разрабатывал теорию этики, а принимал наивысшие стандарты традиционной морали. Он выступал как защитник требований не индивидуальных амбиций и не полисной политики, а Греции в целом, так как искренне верил, что наивысшие интересы отдельных людей и полисов состоят в достижении общегреческого единства. Исократ внимательно наблюдал за работой своих учеников и сам подавал им пример речами и сочинениями на темы панэллинизма. Поскольку Исократ взимал плату, недоброжелатели зачисляли его в софисты, но сочинения Исократа свидетельствуют, что в преподавании он исходил из своих убеждений, обладал высоким чувством личной и национальной чести и был озабочен политическими и социальными проблемами своей эпохи. Он надеялся, что его ученики станут политиками нового, просвещенного типа.

Величайший из последователей Сократа, Платон (ок. 429–347 гг.), основал около 387 г. академию. Там он преподавал теорию знания, являвшегося, по его мнению, истинной основой мудрости, поведения и политики, и тем самым строил интеллектуальную религию взамен ортодоксального благочестия. В то же время он пытался внедрить свою интеллектуальную религию в систему практического полисного образования. Начальное и среднее образование, по его мнению, должны вести ребенка через процесс подражания и привыкания к практической деятельности и пониманию разумных принципов. Поскольку образец для подражания должен быть совершенным, Платон изгнал из своей «Республики» недостойных поэтов и музыкальные жанры. Дар разума, пробуждаясь, должен постепенно взять верх над жадными и своевольными сторонами личности или «души». Достигнув «гармонии», душа готова к постижению принципов; но поначалу это постижение основано лишь на обучении и наблюдении. Финальным плодом образования является познание мира абстрактных идей. Созерцание этого мира – наивысшее назначение философа. Внедряя этот тип образования в своем идеальном государстве в «Республике», Платон имеет в виду, что граждане будут разделены на классы в соответствии со своими способностями; эти классы будут выполнять те обязанности, к которым они приспособлены, в качестве правителей, воинов и трудящихся. Граждане не будут иметь ни семей, ни частной собственности. Их дети будут воспитываться государственными няньками, обучаться правильной музыке, литературе и гимнастике, проходить двухгодичный курс военного образования, а затем получать высшее образование, если окажутся к нему пригодными. В высшей школе они должны проходить теорию чисел, планиметрию и стереометрию, астрономию и гармонию. Лишь немногие избранные студенты перейдут к изучению философии, которая приведет их к созерцанию абсолюта. Эти немногие станут правителями государства не вследствие своего превосходства, а вследствие чувства долга.

В «Республике» Платон основное внимание уделяет природе добродетели и справедливости, а план своего идеального государства приводит лишь в общих чертах. В «Законах», над которыми он трудился, вероятно, примерно с 360 г. до самой смерти, его интересует в первую очередь практическая политика, и поэтому он более подробно описывает свою систему образования, которая претерпела некоторые изменения. Дети должны оставаться в семье до шести лет, но ходить с трех лет в школу-ясли под присмотром воспитательниц. После шестилетнего возраста мальчики и девочки должны содержаться раздельно в соответствующих общежитиях, но проходить, насколько возможно, один и тот же курс образования в государственных школах, управляемых министром образования, персонал которых состоит из опытных учителей, набранных в других государствах. Если ученик совершит проступок, и он, и его учитель должны подвергаться телесному наказанию. Посещение школы должно быть обязательным на том основании, что «ребенок в большей мере собственность государства, чем родителей». Вслед за физическим воспитанием в форме обучения танцам и борьбе и музыкальным образованием должны последовать изучение литературы, арифметики, геометрии и астрономии; расписание должно составляться под надзором министра образования. Женщины должны играть в государстве равную с мужчинами роль, участвуя в играх и войнах и имея полное право на любые виды деятельности при условии, что социальная мораль будет диктовать им высокие стандарты сексуального поведения. Женщины-чиновники будут надзирать за яслями и консультировать семейные пары в первые десять лет брака; как мужчины, так и женщины должны участвовать в общественных обедах, организуемых государством. В государстве, которое описывается в «Законах», важную роль играет религия, поскольку истинное знание проистекает из двух источников – религиозного созерцания и интеллектуального образования. Верховный контролирующий совет государства, с приданными ему всевозможными советами, должен набираться из людей выдающихся добродетелей, благочестия, геометрических и астрономических знаний. Они же правят и государством, описанным в «Республике», хотя то имеет другое устройство.

Государство, для которого Платон разработал такую модель образования, представляет собой полис спартанского образца: его экономика не урбанизированная и не морская, а сельскохозяйственная; число его жителей ограничено постоянной цифрой в 5040 семей граждан; трудится исключительно неполноправное население; накопление капитала находится под таким контролем, что самая зажиточная семья богаче самой бедной не более чем в четыре раза. Класс граждан, каждое семейство которых владеет двумя неотчуждаемыми земельными участками, имеет достаточно досуга для образования и участия в политике. В своем государственном устройстве Платон старался сочетать достоинства монархии и демократии. Править должны сами по себе законы. С другой стороны, должностные лица станут представителями народа, а народ окажется столь справедлив и разумен, что будет с готовностью соблюдать все законы.

Аристотель из Стагира (ок. 385–322 гг.), в последние двадцать лет жизни Платона являвшийся членом академии, а в 335 г. открывший конкурирующее учебное заведение в лицее, точно так же верил в значение образования для полиса. Поскольку каждый человек уникален в сознательном управлении своими поступками, задача политика – вести полис к правильной жизни. Главным помощником политика становится воспитатель, который учит разум граждан отличать правильное от неправильного, а волю граждан – совершать правильные поступки. Аристотель тоже считал, что государственное образование должно быть обязательным и всеобщим для членов класса граждан, и в качестве предметов для образования называл те же, что выделял Платон в «Республике» и «Законах». Праведник ведет двойную жизнь: он хороший гражданин, руководствующийся практическими знаниями, и одновременно созерцатель сущности философии. Идеальное государство Аристотеля также соответствует спартанскому образцу в том, что касается экономики, классовой структуры и изоляции от современной ему коммерции и капитализма; его устройство тоже относится к смешанному типу. Политическая цель воспитателя – привести здравые суждения граждан в соответствие с суждениями хорошего законодателя, который добивается того, чтобы личность или «душа» всего государства отразилась во всех его частях.

В то время как Исократ предвидел переход от независимого полиса к более широкой общности и соответственно этому разрабатывал свой курс обучения, Платон и Аристотель считали полис, причем в практическом смысле полис спартанского типа (хотя они подвергали критике государственные институты и цели Спарты), высочайшей формой политического существования человека. С первого взгляда их консерватизм вызывает недоумение. Тем не менее они верно подметили, что греческий полис породил наивысшие достижения цивилизованного человека, и их вера в потенциальные возможности полиса оставалась непоколебима. Необходимым условием они считали ограничение размеров полиса, чтобы все члены общины знали друг друга и своих правителей. Еще более странной выглядит их попытка наделить полис новой религией, когда наивысшее положение будут занимать не люди действия, а созерцатели, и обязанные при этом быть правителями полиса. Нам интеллектуальная религия подобного уровня представляется всеобщей религией, поднимающейся выше расовых пристрастий и выше политики. Возможно, Платон с этим согласился бы. Но в глазах Аристотеля лишь грек по своей природе был способен развить в себе такое восприятие. По мнению обоих, высшее интеллектуальное понимание доступно лишь для аристократов разума. По этой причине политическое устройство их идеальных государств кажется нам антилиберальным, но для Платона с Аристотелем оно представлялось необходимым. Наша вера во всеобщее образование как потенциальный уравнитель является фундаментом политической демократии; вера греческих философов в интеллектуальную аристократию вела к признанию необходимости авторитарного режима во главе с интеллектуаламиолигархами. Платон и Аристотель надеялись, что другие граждане признают превосходство последних без колебаний, но они так и не преодолели фундаментальное противоречие, препятствующее созерцателям стать правителями, законодателями или членами комитетов, ибо созерцатели в первую очередь хранят верность интеллектуальной религии, которая перерастает пределы полиса.

В основе философии Платона лежало утверждение Сократа о том, что добродетель – это знание. В своих ранних диалогах Платон подвергает испытанию прежние теории знания и находит в них изъяны. Поскольку восприятие основано на узнавании, Платон (в первую очередь в «Федоне») определяет знание как «воспоминания» души о нематериальном мире идей, о которых душа знала до тех пор, пока не оказалась заключена в теле, и которые познает снова, когда покинет тело. Целью образования в таком случае является освобождение высочайшего качества души – ее интеллектуального восприятия – от помех в виде бремени низших качеств, потребностей и желаний, чтобы познать истинное счастье и конец земного бытия в созерцании абсолюта. Мир идей нематериален. Однако именно он первопричина материального мира, и его принципы очевидны для тех, кто понимает движение материи, особенно движение небесных тел. В мире идей на первом месте стоят «добро и красота». «Никто из смертных, – говорит Платон в конце «Законов», – не может стать твердым в благочестии, если не усвоит двух только что указанных положений. Первое – душа старше всего, что получило в удел рождение; она бессмертна и правит всеми телами; второе – в звездных телах, как мы не раз говорили, пребывает ум всего существующего».

Аристотель, чей отец был врачом, в своем подходе стоял ближе к биологии. Семя уже содержит в себе сущность предмета, который из него произрастает, будь то овца или дуб; семя – побуждающее начало, материя – среда, рост – действие, а реальность, скрывающаяся в семени, – конец (или окончательная форма) предмета. Аналогично и в случае с рукотворными предметами, будь то чаша или трагедия: человек является побуждающим началом, металл или слова – средой, рост или «создание» – действием, а законченный предмет – концом. Для сотворения требуются все эти четыре компонента, которые в этом смысле являются «причинами»; между ними существует соответствие, выраженное в том, что окончательная форма уже присутствует в семени или человеческом разуме и определяет рост или создание. Как сущностью глаза является то, что это орган зрения, так и сущностью отдельного человека является то, что он – разумное и нравственное существо. Эта сущность присутствует в нем с самого начала как его «душа» или «форма».

«Душа» или «форма» человека в одном отношении уникальна. Животные, а также дети стремятся к тому, что их органам чувств кажется благом. Человек хранит в памяти чувственные восприятия и делает на их основе заключения, но он обладает также интуитивным разумом. Именно интуитивный разум постигает всеобщие принципы, которые управляют моралью и познанием. Интуитивный разум, как считает Аристотель, божественен и нематериален; и хотя он присущ каждому человеку как часть его души, он может существовать вне тела или души и созерцать самого себя. Аналогично и во Вселенной, которая состоит из 54 концентрических сфер с Землей в центре и 55-й сферой в качестве крайнего предела, есть несколько разумных сил (божественных, как и интуитивный разум человека), которые задают вращение сфер, а «неподвижный движитель», Бог, представляющий собой «благо» или «предмет желания» Вселенной, управляет ее движениями посредством привлекательности и существует только в самосозерцании. Процесс жизни и движения во Вселенной и в живой природе не имеет ни начала, ни конца, и один лишь Бог неподвижен и недвижим.

Разумеется, невозможно дать хотя бы самое поверхностное представление о двух величайших философах древности в нескольких фразах. Невозможно вкратце описать и колоссальные достижения академии и лицея во всех областях знания. Например, «Законы» Платона основаны на подробнейшем исследовании теории и практики аттического законодательства, которое явилось основой для эллинистического законодательства и повлияло на римские законы. «Политика» Аристотеля в сочетании с заметками об устройстве 158 греческих государств (сохранилась до наших дней лишь Athenaion Politeia) и негреческих политических организаций стала фундаментом для позднейших политических теорий и наставлений. Систематическое исследование зоологии, предпринятое Аристотелем, ботаники – Теофрастом, теории музыки – Аристоксеном (оба были его учениками) заложило основы научных методов наблюдения, классификации и дедукции. Серьезно продвинулись в познании математики, геометрии и механики друг Платона Архит Тарентский, Теодор Киренский, Теэтет, Евдокс и Менехм. В эту чрезвычайно энергичную эпоху неискушенное любопытство греческого разума возбуждали эстетика, этика, психология, литературная критика, хронология, география и многие другие предметы.

Антисфен Афинский (ок. 455–360 гг.), поклонник Сократа, и Диоген Синопский (ок. 400 – ок. 325 гг.) подняли бунт против усложненной жизни и требований полиса. Они признавали взаимосвязь между знанием, добродетелью и счастьем, но идеальные условия счастья искали в возврате к первобытной жизни и самодостаточности. Они отвергали все социальные отличия и другие черты полисной жизни как основанные на условностях, презирали ортодоксальную религию за фабрикуемую ею ложь и изучали древнейшие предания и жизнь животных в надежде прийти к истинному пониманию естественных законов. По их мнению, личность является свободной и самодостаточной, когда она управляет своими страстями, уверена в своем разуме, не обращает внимания на социальные или религиозные запросы и удовлетворяется жизнью попрошайки. Диогену хватало бочки в качестве жилья. Поскольку в своем аскетизме он свел физические потребности к минимуму и удовлетворял их простейшим образом, не заботясь о социальных условностях, он заслужил прозвище «собака», а его учеников стали называть «последователи собаки» – киники. Они ревностно пропагандировали свое учение в устной и письменной форме. До нас дошли отрывки из стихотворений Крата Фиванского (ок. 365–285 гг.). Он пишет о пристанище, куда не долетают волны современной жизни, где человеку хватает чеснока, чабреца, горсти фиг и корки хлеба и никто не затевает войн ради богатства или славы, и о том, что его дом и город – не какая-либо башня, обнесенная стенами, а вся обширная земля.

Еще один поклонник Сократа, Аристипп Киренский, был проповедником индивидуализма, который презирает узы общества и религии и находит счастье в просвещенном гедонизме. О его философии мало что известно, кроме того, что в эллинистический период она повлияла на Эпикура.

Скульптура и живопись, техника которых стала еще более совершенной по сравнению с V в., искали новые источники вдохновения в натуралистическом и гуманистическом обращении к новым и традиционным темам. Статуя Мира с младенцем Богатством, изваянная из мрамора скульптором Кефисодотом Афинским в честь заключения мира 374-го или 371 г., изображает женщину, нежно взирающую на играющего ребенка у нее на руках. Такая же легкость позы и нежность чувств выражается в статуе Гермеса с младенцем Дионисом работы Праксителя Афинского (расцвет творчества приходится на 364 г.), мраморный оригинал которой был найден в Гереоне Олимпийском (фото IX). В этих изображениях антропоморфных божеств подчеркивается человеческая, а не божественная сторона. Художники умело передают изящество человеческого тела и эмоциональность людских взаимоотношений, не добиваясь божественной величественности и грандиозности. Текстура поверхности и плавность изгибов фигур Гермеса и Диониса являют собой новый реалистический подход, отличающийся законченным совершенством. Самой знаменитой работой Праксителя была нагая Афродита Книдская: богиня положила свои одеяния на стоящий сбоку кувшин с водой и отдыхает, застыв в изящной позе. Плиний считал эту скульптуру прекраснейшей в мире, а Лукиан восхищался «ее мягким взглядом и лучащейся в ее глазах жизнерадостностью». Хотя скульптор изображал богиню любви, выбранная поза и реалистичное окружение скорее напоминают живую натурщицу, куртизанку Фрину, среди любовников которой был и Пракситель. В его статуях ребенка Аполлона, убивающего ящерицу, ребенка Эрота и девочки Артемиды из Антикиры видна безмятежность юности, а позолоченная статуя Фрины из Дельф представляет собой одно из первых портретных изображений в греческой скульптуре.

Скопас Паросский, славой соперничавший с Праксителем, изображал более сильные эмоции в сценах движения – амазонки в битве, менады в экстазе, Любовь в порыве страсти и желания. Леохар изваял прекрасные портреты Исократа и Филиппа, Эвранор – Платона, а Бриаксид – Селевка. Четыре художника – Скопас, Леохар, Бриаксид и Тимофей – наиболее известны по скульптурам, оставшимся от Мавзолея, построенного в Галикарнассе после смерти Мавсола в 353 г. Скульптурные портреты Мавсола и Артемисии являются хорошими иллюстрациями к замечанию Аристотеля о том, что художник передает индивидуальные черты личности, но делает изображение более красивым, чем модель; реализм по-прежнему сдерживался идеализмом искусства и разума. То же самое характерно и для фризов, на которых с большой смелостью, композиционной силой и невиданной доныне интенсивностью эмоций изображены битвы амазонок и греков.

Этот стиль достигает вершин в творчестве Лисиппа Сикионского (работал ок. 328 г.), славившегося своими портретами и батальными сценами. Его статуи производят впечатление очень высоких благодаря небольшой голове и стройному, прямому телу. Лисипп создал новый канон пропорций взамен довольно приземистых поз прежней скульптуры и шире использовал третье измерение, пример чему – статуя юноши (Apoxymenus), держащего в вытянутых руках скребок. Сам Лисипп утверждал, что прежде художники изображали людей такими, какие они есть, а он изображает их такими, какими они кажутся глазу, и что за образец он берет не работы других художников, а саму Природу. Его бронзовые портреты Александра так верно передают наклон головы в позе отдыха и мягкое выражение глаз, что царь запретил изображать себя всем прочим художникам. Не менее знаменитыми были сцены охоты и боев, изображающие Александра и его гетайров в движении. Ни одна из этих скульптурных групп не дошла до нас, но аналогичные сцены на саркофаге Александра (фото X) созданы под их влиянием.

Живопись в этом столетии также достигает расцвета, который в первую очередь связан с именем Апеллеса Колофонского; манера его творчества напоминала манеру Праксителя и Лисиппа. Его самая знаменитая картина изображала Афродиту Анадиомену, выходящую из воды и отжимающую волосы во вполне естественной позе, стоя, как и Афродита Книдская, у кувшина с водой. Восхищение вызывали также его портреты Филиппа и Александра и автопортрет; натуралистический реализм Апеллеса восторженно описывается в миме Герода, где девушка восклицает перед картиной Апеллеса: «Если ущипнуть это нагое тело, на нем появится синяк; я так и чувствую его тепло и как оно вздымается в такт дыханию. И вол, и ведущий его человек, и идущая следом девушка, и мужчина с крючковатым носом, и юноша с растрепанными волосами выглядят как живые. Я едва не закричала, испугавшись, что вол бросится на меня».

Во время Пелопоннесской войны на горном кряже в аркадских Бассах был построен величественный храм Аполлона Спасителя. Он отличается дорическим стилем и не так приукрашен, как Парфенон, но имеет новые черты: в нем используются ионические колонны, у двух из них коринфские капители и одна отдельно стоящая коринфская колонна в целле. Еще шире используются колонны и коринфский стиль в большом дорическом храме Афины Алеи в Тегее (ок. 350 г.), который соперничает с Эрехтейоном в изысканности отделки и с Парфеноном в утонченности конструкции. Эволюция коринфского капителя была дорийским достижением; такой капитель стал характерной чертой грекоримской архитектуры. В IV в. были также созданы храм Зевса в Немее, шестой храм Аполлона в Дельфах и храмы Асклепия и Артемиды в Эпидавре. Большое мастерство было проявлено при строительстве в Дельфах и Эпидавре круглых толосов, или ротонд, в которых внутренняя целла окружена внутренним и внешним кругами колонн соответственно коринфских и дорических. Круглый Филиппеон в Олимпии, начатый Филиппом и законченный Александром, был окружен ионическими колоннами, а внутренняя стена целлы была украшена фальшивыми коринфскими колоннами. В Сицилии и Италии тревожные времена препятствовали строительству храмов. В Малую Азию навязанный силой мир принес процветание. Здесь были построены огромные храмы в ионическом стиле – храм Артемиды в Эфесе (стилобат размерами 105 на 51 м) и храм Аполлона в Дидиме под Милетом (109 на 51 м). Их роскошь не была отмечена никакой новизной стиля, за исключением скульптурных колонн-барабанов в Эфесе. Храмы были построены также в Приене и Сардах, а колоссальный Мавзолей в Галикарнассе считался одним из семи чудес света.

С храмами в великолепии соперничали светские здания: арсенал Филона в Афинах длиной около 120 м, Терсилион, или Зал собраний Аркадской лиги, в Мегалополисе размерами 66 на 53 м со сплошной крышей, подпираемой каменными колоннами, и Леонидеон, или жилые помещения в Олимпии, длиной 80 и шириной 74 м, с комнатами, окружающими внутренний дворик с дорическим перистилем, и внешней колоннадой из 138 ионических колонн. Несомненно, такими же были и величественные постройки Дионисия в Сиракузах, предшественники дворца Агафокла с «60 ложами». Самые прекрасные из всех уцелевших сооружений IV в. – каменный театр в Эпидавре (ок. 350 г.) с полукруглым зрительным залом 118-метрового диаметра и театр в Афинах (ок. 330 г.), вмещавший около 17 тысяч зрителей. Оба они отличаются замечательной акустикой и используются по своему назначению в наши дни. При финансовом режиме Ликурга в Афинах был также построен Панафинейский стадион длиной 259 м из поросского камня. Не менее типичны для IV в. массивные, но изящные крепостные стены, башни и ворота (иногда со сводом) в бесчисленных городах по всей Греции, Сицилии и южной Италии. Среди них особенно знаменита крепость в Мессене, которая выдержала не один штурм спартанцев.

Эти крепости свидетельствуют о страхах, присущих IV в. Разбойники, пираты, мародерствующие наемники и бесконечные войны заставляли многих людей селиться в укрепленных городах, сторожевых башнях или фортах. С упадком ортодоксальной религии страх толкал тех, кто не находил утешения в философии или гуманизме, в сторону более глубоких суеверий. Ответы оракулов в Дельфах и Додоне, прорицания и толкования знамений получили широкое распространение, например, среди солдат Тимолеонта. Одни люди, подобно Ксенофонту, смутно верили в безымянную божественную силу. «Если кого-либо удивит мой совет обращаться к Богу, – говорит он, – то не столь удивлен будет тот, кто часто подвергается опасности;…ибо боги открывают нам будущее через жертвоприношения, знамения, голоса и сны». Другие, как Тимолеонт, поклонялись Случаю и считали, что им «везет». Как никогда широко по всему греческому миру распространились мистические религии, особенно орфизм. Но наиболее характерной для этой эпохи роста индивидуализма была вера в божественную силу великих людей, которая заставляла принимать Лисандра или Филиппа за «богов». Время от времени происходили вспышки суеверных страхов, что случалось и во время Пелопоннесской войны. Одна из них привела к расколу Аркадской лиги, другая – Фокийского государства. Не исключено, что это была одна из причин, по которой осуждал Афины Аристотель, едва спасшийся от казни, бежав в Халкиду (323); и она же привела к уничтожению всякой памяти об Аристотеле и гонениям на философов по обвинению в «неблагочестии», происшедших в Афинах в 306 г. Даже в центре греческой культуры, где процветали интеллектуальное просвещение и искусства, они вызывали заметную враждебность со стороны политиков и общества, которое бывало охвачено суеверными страхами, угрожавшими подорвать саму основу цивилизации. Македонская монархия была основана на более примитивной, но крепкой религии. Цари из рода Аргеадов были поклонниками греческой культуры; Александр финансировал первую большую библиотеку, принадлежавшую Аристотелю, а его ученые во время кампаний на Востоке собирали сведения для Аристотеля и других исследователей. Македонские цари старались, подобно Периклу, сочетать политическую власть с интеллектуальным просвещением, но в более широких, чем полис, масштабах.

Глава 4

Покорение Персии Александром (336–330)

1. Александр утверждает свою власть в Европе

Способности 20-летнего Александра в управлении государством, охоте и войне были уже известны македонскому народу. Он учился быть царем в качестве царского пажа, заместителя царя, командующего конницей гетайров при Херонее и главы посольства в Афины. В 340 г. он сражался с фракийцами и иллирийцами, и свой первый город Александрию основал во Фракии. После убийства Филиппа Александр незамедлительно занял престол, сторонники сплотились вокруг него, и в должный срок он был избран царем. Убийцу Филиппа умертвили, а после торжественных похорон казнили трех претендентов на престол, возможно обвиненных в соучастии в убийстве: двух царевичей из Линкестийской династии и Аминта, сына Пердикки, при котором Филипп сперва был регентом. Позже Олимпиада, своей жестокостью похожая на Клитемнестру, убила малолетнюю дочь Клеопатры, а ее саму заставила покончить с собой. Олимпиада действовала без ведома Александра, который выразил свое неодобрение. Поскольку Александр и его единокровный брат Арридей остались единственными мужчинами в царском роду, Парменион посоветовал царю обзавестись наследником, прежде чем начинать завоевание Персии. Александр, годом ранее желавший жениться на дочери Пиксодара, так и не выполнил этот превосходный совет.

После убийства Филиппа Александр обратился к присутствовавшим послам из греческих государств, призывая их проявить добрую волю и хранить верность союзу между Македонией и Греческой лигой. Вести об убийстве Филиппа обрадовали его противников. Демосфен, одним из первых узнавший об этом, заявил, что во сне к нему явились Зевс и Афина и предвестили некое радостное событие; когда это событие стало известно, он надел венок из цветов, а народное собрание присудило венец убийце царя. Начались тайные переговоры с Атталом, одним из македонских полководцев в Малой Азии, и некоторыми греческими государствами, где была сильна антимакедонская партия. Фессалийская армия блокировала узкую Темпейскую долину, а Амбракия изгнала македонский гарнизон и установила демократию. Фивы и другие заявили о своем намерении распустить Греческую лигу. Александр тем временем был уже на марше с армией. Он обошел позиции фессалийцев, вырубив ступени в крутом склоне горы Осса, и перевел своих людей через горы в Фессалию. Фессалийская лига не стала сопротивляться и избрала его пожизненным архонтом. Совет амфиктионии в Фермопилах зафиксировал его желание стать гегемоном сил Греческой лиги, Амбракия приняла великодушное предложение Александра простить ее.

Когда он разбил лагерь под Фивами, афиняне укрылись за своими стенами и прислали посольство с извинениями. Демосфен, выбранный для этой роли, с полпути вернулся домой. Еще до прибытия послов Фивы капитулировали. Александр принял извинения Афин, собрал Совет Греческой лиги и заявил о своем намерении продолжать политику отца. Он не предлагал наказать Фивы и другие государства-отступники. Затем совет избрал его гегемоном сил лиги для продолжения войны с Персией и утвердил выдвинутые Александром условия. Афины и другие государства оказали ему почести и подтвердили свое обязательство согласно уставу Греческой лиги выставлять войска. Александр вернулся с армией в Македонию и организовал убийство Аттала, когда стало известно о его изменнических переговорах с Демосфеном. Прежде чем Александр отправился в Азию, все взрослые мужчины из семьи Аттала были казнены в соответствии с македонским законом об измене. До самой смерти Александра больше никто в Македонии не устраивал заговоров с целью его свержения.

Весной 335 г. Александр провел свою первую кампанию как командир армии, натренированной Филиппом до наивысшего уровня боеспособности. Он собирался подтвердить власть Македонии на Балканах и, в частности, наказать трибаллов, которые напали на Филиппа во время памятной кампании 339 г. Александр оставил Антипатра в Македонии, а Пармениона в Азии, так как намеревался продемонстрировать свои способности полководца в стране, где служил под командованием Филиппа. В его армии была лучшая тяжелая пехота – гипасписты в трех батальонах по тысяче человек каждый; старший из батальонов назывался гвардейским (agema); несколько батальонов фаланги, каждый по 1500 человек, батальон агрианянской легкой пехоты и батальон лучников, каждый по тысяче человек, некоторое число застрельщиков, по меньшей мере два эскадрона гетайров, каждый примерно по 200 всадников, и легкая конница из Верхней Македонии и покоренных стран, всего насчитывавшая около 2 тысяч человек. Александр стремительно прошел через Филиппополь по дороге к горе Гем; там, вероятно на Каджанском перевале на торговом пути из Эна к устью Дуная, путь его преградил большой отряд фракийцев, конвоировавших торговый караван. Враг укрепился на крутом откосе, готовый скатить с него тяжелые повозки на македонскую пехоту. Александр приказал фалангам разомкнуть ряды и пропустить повозки, а там, где места не хватало, пригнуться, образовав «черепаху», то есть прикрыться щитами, чтобы повозки прокатились поверх них. Его тактика была успешной, от повозок никто не пострадал. Затем, пока лучники прикрывали войско перекрестным обстрелом, он повел гипаспистов и агрианян на штурм и прорвался через перевал, нанеся значительный урон фракийцам.

Когда Александр вошел на земли трибаллов между горой Гем и Дунаем, царь трибаллов спрятался на речном острове, однако часть своей армии отправил перерезать линии коммуникаций Александра. Александр отступил и обнаружил, что враг занимает выгодные позиции у входа в узкую долину. Он послал вперед заслон из лучников и пращников, чтобы выманить трибаллов. Когда те бросились в атаку, лучники и пращники отступили, заманив врагов на открытое место, где на тех с обеих сторон набросилась македонская конница, а с фронта – строй конницы при поддержке фаланги. Тяжеловооруженная конница со скакунами, обученными вставать на дыбы и бить врага копытами, сеяла ужас среди трибаллов. 3 тысячи трибаллов были убиты, остальные обратились в бегство. На Дунае к Александру присоединился флот, отправленный им по Черному морю и вверх по реке, но высадиться на острове он не сумел. Сильное желание (pothos), о котором то и дело упоминает Арриан, историк кампаний Александра, вынудило царя переправиться через Дунай. Собрав туземные долбленки и импровизированные плоты из шкур, набитых соломой, ночью Александр переправил через реку 1500 человек конницы и 4 тысячи человек пехоты, неожиданно напал на войско гетов, которое спаслось бегством, и сжег дотла их город. После этого покорился и царь трибаллов.

В результате этих побед под властью Македонии оказались земли Нижнего Дуная, где местные племена заплатили Александру дань. К македонянам прибыли послы от кельтов, поселившихся между землями венетов и Средним Дунаем, и Александр заключил с ними договор о дружбе и союзе. На берегу великой реки он принес жертвы Зевсу, Гераклу и речному богу Истру, а затем отправился на запад. Кампании Филиппа и Александра против фракийцев, скифов, гетов и трибаллов, как и кампании Мария и Цезаря, защитили цивилизацию от кочевых народов Центральной Европы[70].

Находясь на марше, вероятно идя Шипкинским перевалом к Агриании и Пеонии, Александр получил известия о восстании иллирийцев, подвластных царю Клиту, сыну Бардилиса, и о том, что к ним собираются присоединиться тавлантии, живущие восточнее их, и автариаты, живущие севернее. Отправив царя Агриании разорять земли автариатов, Александр неожиданно напал на Клита в Пелионе, сильно укрепленном городе, окруженном лесистыми холмами, однако на следующий день пришли тавлантии. Иллирийцы, удерживавшие и город, и окрестные холмы, имели сильное превосходство над армией Александра в коннице, тяжелой пехоте, метателях дротиков и лучниках, но благодаря быстрым и точным маневрам македонская армия без потерь вырвалась из западни. Но враг напал, когда армия Александра переправлялась через реку Эордаик. Гипасписты, построившись в фалангу, пересекли реку и закрепились на дальнем берегу, а Александр с гетайрами, агрианянами и лучниками сражался в арьергарде и прикрывал последние отряды огнем из осадных катапульт и луков; лучники стреляли прямо из реки. Ночью Александр с гипаспистами, агрианянами, лучниками и двумя батальонами пехоты вернулся и на рассвете напал на лагерь объединенных сил врага. Победу довершила конница гетайров под командованием Александра, который преследовал врага до горных крепостей тавлантиев. Западная граница Македонии была укреплена, давление тавлантиев на Эпир ослабло, и Александр, в юности считавшийся не более чем наследником Филиппа, в августе был признан столь же блистательным полководцем.

Во время отсутствия Александра в Македонии его противников в греческих государствах подбодряли слухи о его гибели в бою. Демосфен получил от Дария 300 талантов; народное собрание официально отказалось их принимать, но Демосфен использовал эти деньги в своих целях. Он помог некоторым фиванским изгнанникам, жившим в Афинах, вернуться на родину и снабдил их оружием, купленным на золото Дария. В Фивах они застали врасплох двух офицеров македонского гарнизона, убили их и заявили фиванскому народному собранию, что Александр мертв. После этого фиванцы осадили Кадмею. Афины решили послать в Фивы армию, оснастить флот и отправить в Персию посольство с предложением заключить союз, что, вероятно, сделали фиванцы; пелопоннесские государства не отозвались на призыв Фив и Демосфена о помощи, если не считать того, что аркадская армия дошла до Истма и вернулась. Александр узнал об этих событиях в Пелионе. Пройдя форсированным маршем через нагорья Пинда, а затем по долине Верхнего Пенея, он на седьмой день прибыл в фессалийскую Пелинну, а еще семь дней спустя встал лагерем под стенами Фив, где к нему присоединились македонская армия под командованием Антипатра и отряды из Фокиды, Платеи и других беотийских городов, враждебных Фивам. Александр три дня ждал, не запросят ли фиванцы мира, но вернувшиеся изгнанники, желавшие восстановить Беотийскую лигу, убедили фиванское народное собрание не поддаваться.

На четвертый день начался штурм. Фиванцы, построив частоколы, чтобы запереть македонский гарнизон в Кадмее, заняли полевые укрепления вне городских стен. Часть македонской пехоты сумела прорваться через них, и Александр отправил ей вслед агрианян и лучников. Когда фиванцы начали одерживать над ними верх и ввели в бой новые силы, Александр обрушился на них всей своей фалангой. Фиванцы не устояли и обратились в бегство, и македоняне ворвались в ворота на плечах беглецов. Начались жестокие уличные бои, во время которых греки, поддерживавшие Александра, с большим рвением, чем македоняне, убивали своих старых врагов. К вечеру того же дня всякое сопротивление кончилось. 6 тысяч фиванцев полегли на поле боя, и более 30 тысяч попали в плен. У македонян погибло 500 человек. Поскольку восстание в Фивах было актом предательства во время войны, объявленной Греческой лигой Персии, Александр передал этот вопрос на рассмотрение Совета лиги, гегемоном которой являлся. Перечислив все акты сотрудничества фиванцев с персами в прошлом, совет решил оставить гарнизон в Кадмее, сжечь город, продать все гражданское население – мужчин, женщин и детей – в рабство, изгнать всех уцелевших фиванцев с греческой земли и разделить земли Фив между их соседями. Решение исполнил Александр. Он пощадил только храмы и дом Пиндара, в остальных же отношениях от государства, в течение сорока лет представлявшего собой сильнейшую военную державу в Греции, не осталось и следа.

Ответственность за уничтожение Фив посредством andrapodismos формально лежит на Греческой лиге, но морально – на Александре. Филипп пощадил капитулировавшие Фокиду, Амфиссу и Фивы. В 336 г. Александр сам призывал Греческую лигу простить Фивы, Амбракию и другие государства. Он мог бы сделать это и в 335 г., но предпочел преподать жестокий урок. Милитарист, безусловно, может заявить, что Фивы, трижды предавшие Македонию, заслуживали обычного для IV в. наказания и что, если бы Фивы уцелели и греческие государства восстали бы во время пребывания македонских сил в Азии, они представляли бы угрозу самому существованию Македонии. Однако этот аргумент неубедителен. Спарта в Мантинее, а Филипп в Фокиде доказали, что государство можно усмирить и менее суровыми методами. Александр убедительно продемонстрировал грекам военную мощь Македонии, захватив за один день город, который много лет выдерживал нападения Спарты, и убив при этом 6 тысяч его жителей. В качестве акта сознательной политики уничтожение Фив после их капитуляции ослабило надежды на сотрудничество Македонии и греческих государств, которого Филипп стремился достичь не только своими политическими акциями в 346–336 гг., но и совместной экспедицией против Персии.

После 335 г. Греческая лига рассматривалась греческими государствами не как политическое звено между союзом греческих государств и Македонией, а как орудие контроля над греками в руках Александра, которому подчинялись не из преданности, а из страха. Экспедиция против Персии фактически перестала быть совместной операцией, способной поддержать честь греческих государств, так как она началась на фоне всеобщего недовольства. Таким образом, в истории Греции уничтожение Фив стало более решающим событием, чем разграбление Персеполя. Сами греки оказались слепы к своей судьбе, а Александр впоследствии сожалел о своем поступке. Сначала подстрекая Фивы, потом напав на них и проголосовав за их разрушение, греки показали, что они утратили те принципы и гуманность, которые были в значительной степени характерны для их политики с начала столетия. Разумеется, сами Афины и Фивы создали прецедент наказания посредством andrapodismos и превзошли его, уничтожив в некоторых государствах всех взрослых мужчин. Но их поступки не оправдывают Александра, опустившегося до их уровня и потерявшего шанс на примирение.

В Афинах дух сопротивления мгновенно угас. Посольство во главе с Демадом доставило Александру письмо (которое, как говорят, он отшвырнул в гневе) с поздравлениями о победе над Фивами; он потребовал выдачи тех, кто подстрекал фиванцев, в том числе Демосфена и Ликурга. Народное собрание отправило второе посольство во главе с Фокионом, который посоветовал Александру оставить в покое Грецию и заняться Персией и убедил его ограничиться изгнанием полководца Харидема (который позже поступил на персидскую службу). Аркадская лига приговорила к смерти тех, кто советовал отправить в Фивы войско, а другие государства извинились и возвратили из ссылки изгнанников в соответствии с уставом Греческой лиги. Зимой, когда Александр был в Македонии, члены Греческой лиги выставили войска для вторжения в Персию, а в Афинах к власти пришли противники Демосфена. Требования гегемона ко всем государствам, кроме преданной ему Фессалии, были умеренными. Из других государств он забрал, вероятно, 7 тысяч гоплитов, которым намеревался поручать менее ответственные задания, немного конницы и 160 трирем. Их присутствие служило оправданием его намерения, будто бы Македония и Греция предприняли поход с целью отомстить за святотатства, совершенные Ксерксом против богов, которым они сообща поклоняются. В то же время Александр оставил половину македонской пехоты в Македонии под командованием Антипатра, опасаясь, что Персия начнет подстрекать к восстанию греческие государства.

2. Кампании в Малой Азии

Персия находилась в состоянии войны с объединенными силами Македонии и Греции с 337 г. Сатрапы не сумели помешать Пармениону утвердиться на азиатской стороне Геллеспонта, а Дарий не стал ни отряжать финикийский флот на поддержку сатрапов в Ионии, ни подталкивать Афины к совместному с Фивами восстанию. Благодаря близорукой политике Дария инициатива оставалась у Александра. Национальным персидским войском являлась конница, хорошо обученная и снабженная хорошими лошадьми, но неадекватно вооруженная. Даже лучшие конные отряды, носившие доспехи, пользовались дротиками, а в рукопашном бою применяли сабли. Обыкновенно персидский воин носил тюрбан, стеганую рубаху и штаны, в то время как македоняне были облачены в шлемы и кирасы, и сражался дротиками и саблей против кизиловых копий и мечей тяжелой македонской пехоты или пик и мечей улан. После битвы при Кунаксе Персия полагалась в основном на греческих наемных гоплитов, а полчища азиатской пехоты, набиравшейся из коренных народов империи, имели невысокую боеспособность. Александр, полагаясь на ударную силу относительно небольшой армии, забрал почти всю македонскую и фессалийскую конницу и лишь небольшую часть пехоты, имевшейся в его распоряжении в македонских владениях и в Греции.

Рис. 30. Империя Александра

Организация и примерная численность армии в начале Малоазиатской кампании были следующими. Тяжелая конница насчитывала 1700 гетайров и 1600 фессалийцев; первые, под командованием Филота, сына Пармениона, делились на царский эскадрон из 300 всадников под командованием Клита и 7 эскадронов численностью от 150 до 200 всадников. Совместно с уланами и легкой конницей из областей Верхней Македонии, Пеонии и Фракии, насчитывавшими около 1400 человек, конницей Греческой лиги и наемной греческой кавалерией (500 человек), общая численность кавалерийских сил достигала немногим более 5 тысяч человек. Численность тяжелой пехоты составляла 24 тысячи человек, половина из них были македоняне, половина – греки, вооруженные традиционным образом. Тремя батальонами гипаспистов по тысяче человек каждый командовал Никанор, сын Пармениона, а шесть территориальных батальонов имели по 1500 бойцов. Число гоплитов Греческой лиги, возможно, достигало 7 тысяч человек, а греческих наемных гоплитов – 5 тысяч. Вспомогательные войска числом около 8 тысяч человек – агрианянские метатели дротиков, лучники, пелтасты, пращники, топографы, саперы и осадные инженеры – набирались в основном из Балканских стран, зависимых от Македонии, но были там и греческие наемники. Генеральный штаб во главе с Парменионом и окружение Александра состояли из гетайров. Секретариат во главе с Эвменом из Кардии, который вел ежедневные записи (ephemerid.es), осуществлял текущую административную деятельность и разведку. Медицинское обслуживание обеспечивалось врачами-греками. Снабжение почти 40-тысячной армии, имевшей не менее 6 тысяч боевых лошадей, и осадный обоз находились в ведении интендантства. На Балканах применялись вьючные животные, но македонская военная дорога к Геллеспонту и персидские царские дороги в Азии давали возможность пользоваться колесным транспортом. В то время как огромная армия Ксеркса нуждалась в заранее организованных складах и полагалась на морские перевозки, Александр рассчитывал, что, стремительно передвигаясь и одерживая быстрые победы, он сможет покорить новые области, за счет которых можно будет снабжать армию. Поэтому он переправился в Азию всего лишь с месячным запасом продовольствия. Фактически больше ему было и не нужно, а вследствие незначительных финансовых резервов – в казне имелось только 70 талантов – было неразумно приобретать больше, чем необходимо.

На море у Александра был небольшой македонский флот, который первоначально располагался, вероятно, у побережья Македонии и в районе Геллеспонта. Основной флот, предоставленный Греческой лигой, насчитывал 160 трирем, 20 из них были афинскими, а кроме того, суда снабжения и транспорты. Персия могла набрать в Кипре, Финикии, Египте и других приморских сатрапиях втрое больше боевых кораблей, но весной 334 г. у нее не было крупного флота в Эгейском море. Финансовые резервы Персии были колоссальными. Александр, напротив, испытывал нехватку наличных средств, хотя находившиеся в его распоряжении рудники имели большую продуктивность, а македонская монета отличалась высочайшим качеством. Отказавшись от халкидянского стандарта и перейдя на аттический серебряный стандарт, по примеру Филиппа перешедшего на золотой стандарт, Александр связал экономику Македонии с экономикой Эгейского мира. На новых золотых монетах Александра чеканились голова Афины и Победа с корабельной мачтой на реверсе, а на серебряных монетах – Геракл и Зевс Олимпийский на реверсе, что символизировало участие Македонии и Греции в войне с Персией и являлось предсказанием победы. Вполне вероятно, что Греческая лига имела федеральную казну для финансирования флота.

Экспедиционные силы за двадцать дней прошли от Пеллы до Сеста. У Ксеркса этот же путь занял около трех месяцев. Пока Парменион занимался организацией переправы через Геллеспонт, Александр совершил жертвоприношение на могиле Протесилая – первого героя, погибшего на Троянской войне, а на борту корабля принес жертвы нереидам и Посейдону, чей гнев обернулся для армии Агамемнона огромными потерями. Высадившись на азиатской земле, Александр принес жертвы Зевсу, Афине и Гераклу. В Трое, где сражались его предки Геракл и Ахилл, а сын Ахилла Неоптолем убил Приама, Александр постарался умилостивить жертвами Афину как покровительницу Трои, а также Приама; вместе со своим другом Гефестионом он возложил венки на могилы Ахилла и Патрокла. Свои доспехи он посвятил храму Афины, а взамен забрал щит – священную реликвию Троянской войны, который его оруженосец впоследствии всегда носил в бою. Так Александр отметил начало личного и национального похода, который, по крайней мере у него, вызывал религиозное рвение. Четыре дня спустя кавалерийский авангард Александра вошел в соприкосновение с персидской армией, не имевшей единого командования. Мемнон Родосский советовал другим полководцам и сатрапам отступить, оставляя за собой выжженную землю, чтобы лишить Александра припасов, но те решили дать бой, полагаясь на свою 20-тысячную конницу, набранную из многих внутренних сатрапий империи.

Александр, понимая, что персидская конница может атаковать его на открытой местности, двигался вместе с армией в полной боеготовности; за авангардом следовали уланы и 500 легких пехотинцев, а затем фаланга двойной глубины с эскадронами тяжелой конницы с обоих флангов и обозом, державшимся поблизости. Однако персы заняли оборонительную позицию на дальнем берегу реки Граник; берег был крутой, но около воды имелась узкая низина. Растянутый строй конницы удерживал высокий берег, а пехота, насчитывавшая почти 20 тысяч наемников, выстроилась позади нее на плоской равнине. Александр решил атаковать немедленно. Хотя переправа через реку была трудной задачей, Александр увидел, что персидская диспозиция не дает врагу возможности воспользоваться огромным численным преимуществом в коннице, а пехота вообще не в состоянии участвовать в битве. Атакуя развернутым строем, он надеялся охватить строй персидской конницы, а кроме того, пробить в этом строю брешь своими лучшими отрядами. Поэтому он построил армию на своем берегу, поставив фессалийскую, греческую и фракийскую конницу на левом фланге под командованием Пармениона; пехотные батальоны в центре с гипаспистами с правой стороны; мощный правый фланг соответственно слева направо составляли уланы, пеонийская конница, гетайры, лучники и агрианяне. Крайним левым эскадроном конницы гетайров, рядом с пеонийцами, был эскадрон Сократа, который в тот день согласно очередности должен был возглавлять боевой порядок. Рядом с эскадроном Сократа находились Александр и его телохранители. Персидские командиры, заметив Александра, блистающего в своем шлеме с белыми крыльями, собрали напротив него свою лучшую конницу.

Когда прозвучали рога, в реку первым бросился эскадрон Сократа, за ним пеонийская конница, уланы и соседний батальон гипаспистов. Пересекая реку в плотном строю, они забирали вправо, чтобы остальная часть правого крыла, только что вошедшая в воду, не оказалась обойдена с крайнего правого фланга. Когда эскадрон Сократа и конница, находившаяся левее него, приблизились к другому берегу, персидская конница начала сверху метать в них дротики, а некоторые всадники во главе с Мемноном спустились в низину. Многие из передовых македонян, пытаясь выбраться на берег, были убиты или ранены, но Александр и гетайры уже были рядом и закрепились на берегу. Началась рукопашная схватка, похожая на бой гоплитов; македонская конница напирала плотным строем, и более крепкие копья македонян и их доспехи позволили им одержать верх. Александр пробился вперед, сбросил с коня Митридата, зятя Дария, и чуть не был зарублен сам. Его спасли лишь крепкий шлем да Клит, поспешно пришедший на помощь. Затем подошла основная масса конницы и, смешавшись с агрианянами, которые ранили или убивали вражеских лошадей, прорвалась через строй врага. Конница слева от Александра оттеснила вражеский центр, а фессалийская кавалерия на левом фланге разбила противостоящие ей силы. Битва конницы закончилась потерей тысячи персидских и около 90 македонских всадников. Когда персидская конница обратилась в бегство, пехота оказалась открыта для ударов со всех сторон. Поскольку большинство пехотинцев были греческими наемниками, Александр не щадил их, и в плен были взяты лишь 2 тысячи человек.

После битвы Александр посетил раненых македонян и выслушал рассказы об их подвигах. Из взятых в плен греков он отпустил лишь фиванцев, а остальных приговорил к каторжному труду за предательство Греческой лиги. 300 доспехов он отослал в Афины, велев посвятить их Афине со словами: «Захвачено у азиатских варваров Александром, сыном Филиппа, и греками, за исключением Спарты». Победа открыла дорогу в Малую Азию. Александр прошел по прибрежным землям, отправив отдельные отряды занять Сарды и другие города, перешедшие на его сторону, а проперсидскую олигархию в Эфесе заменил демократией, не позволив демократам уничтожить, как обычно, своих противников. Так он вышел на главную персидскую дорогу, ведущую в Сузы, но в первую очередь его заботил персидский флот из 400 кораблей, который приближался по морю к Милету. Александр первым достиг Милета. Его флот блокировал вход в гавань, а сам он взял город штурмом, пока персидский флот стоял поблизости у мыса Микала. В этот момент Александр распустил почти весь греческий флот, заявив, что разгромит персидский флот на суше, захватив его материковые базы. Поскольку острова пришлось оставить без защиты, персидский флот занял Самос, а позже – Хиос. Александр воспользовался оставшимися у него кораблями, включая 20 афинских трирем, для перевозки осадного обоза к Галикарнассу, который храбро защищали Мемнон и Оронтопат, сатрап Карии, с сильным гарнизоном наемников. Когда город после многочисленных штурмов лишился надежды на спасение, Мемнон бежал морем, а Оронтопат удалился в глубь страны, где продолжал сопротивляться до 332 г. В середине зимы 334/33 г. Александр отправил на родину в отпуск некоторых недавно женившихся македонян, приказал Пармениону переместить свою базу во Фригию, а сам вел войну в Ликии и Памфилии, дойдя до Перге. Оттуда, повернув в глубь материка, он прорвался через Писидию во Фригию и встретился с Парменионом в Гордионе.

В 336 г. силы Пармениона и Аттала вторглись в Малую Азию, чтобы от имени Македонии и Греческой лиги освободить греческие города от власти персов. Они изгнали представителей персидской власти – как правило, тиранов или олигархов – из Хиоса, Лесбоса и Эфеса. В 334 г., когда Александр снова освободил Эфес, он изгнал оттуда олигархов и отправил своему полководцу Алкимаху приказ смещать в эолийских и ионийских городах олигархии, отдавать власть демократам, восстанавливать местные законы и отменять дань (phoros), в прошлом выплачивавшуюся Персии. В Приене Александр посвятил храм Афине Полиаде, подчеркивая в письме от «царя Александра», что приенянам возвращены «свобода и независимость». Освобожденные города на островах и материке начали чеканить монету и заключать договоры как независимые государства. Однако их свобода имела некоторые ограничения: Александр не позволял демократам уничтожать своих противников ни в Эфесе, ни где-либо еще; а позже, в 332 г., приговор, вынесенный в лесбосском Эресе демократами некоторым тиранам, мог вступить в силу лишь после согласия Александра, так как его целью было примирение и согласие (homonoia). Не собирался Александр и устанавливать повсюду демократии. На Родосе у власти осталась олигархия, возможно, потому, что она не вела активной проперсидской деятельности. Поскольку устав Греческой лиги налагал ограничения на межпартийную борьбу в государствах – членах лиги, Александр как гегемон лиги во время войны действовал в соответствии с духом, а может быть, и буквой устава.

Островные государства входили в состав Греческой лиги, заключая соглашения с «Александром и греками», и поэтому должны были делать взносы (syntaxeis) на ведение войны. Хиос, например, в 332 г. обязан был направить 20 кораблей во «флот греков», а предатели подлежали суду Греческой лиги. Определить, вступили ли в Греческую лигу греческие города азиатского побережья, мешает недостаток свидетельств. Вполне вероятно, что они остались вне лиги. Им было бы трудно обеспечить свое фактическое представительство в Совете лиги, а вследствие их большого числа лига стала бы неповоротливой. Кроме того, их проблемы были связаны с соседними землями, на которые не распространялась юрисдикция лиги, а некоторые города и села были населены и греками, и варварами. Греческие города на азиатском побережье в любом случае должны были делать взносы (syntaxeis) на ведение войны, если только Александр не избавлял город от этой повинности – как он поступил с Приеной. В случае неповиновения города Александр обходился с ним более сурово. Эфесу было приказано отправить в храм Артемиды ту дань, которую он платил царю царей. Аспендос должен был не только выплатить контрибуцию, но и оказался среди негреческих общин, обложенных «данью (phoros) в пользу Македонии».

В туземных областях Александр оставлял персидскую систему управления с небольшими, но важными изменениями. Земля, принадлежавшая царю царей, теперь становилась землей Александра, царя Македонии (он старался использовать царский титул в Азии, где это было обычной практикой, но не в Греции). Он претендовал на нее по праву завоевания от имени себя и Македонии, а не Греческой лиги. Коренные народы платили ему ту дань (phoros), которую ранее требовал с них Дарий, и становились подданными Александра и его сатрапов. В Карии Александр сделал сатрапом царицу-мать Аду, признавшую его как своего сына. В других местах он назначал сатрапами македонян из числа гетайров, но, по крайней мере в одном случае, разделил власть, которая при персах принадлежала одному человеку: в Сардах, столице Лидийской сатрапии, поставленный Александром губернатор имел гражданскую власть и распоряжался небольшими силами; другой чиновник управлял всеми финансами, а третий командовал гарнизоном в цитадели. Монетные дворы, учрежденные Александром в Лампсаке и Сардах, где в его руки попала персидская казна, а позже в Тарсусе и Милете, находились под управлением македонских чиновников. Хотя политический и экономический статус коренных народов остался неизменным, Александр выступал в роли освободителя от тирании, так как возвращал этим народам право исповедовать собственную религию и соблюдать местные обычаи, что персы нередко запрещали. Поселян он призывал возвращаться на свои земли и не позволял армии опустошать и грабить страну во время наступления. Репутация Александра как милосердного завоевателя летела впереди него в Сирию, Финикию, Кипр и Египет.

Регулируя отношения между греческими городами и коренными народами, Александр не прислушивался к советам Исократа и Аристотеля обращаться с варварами как с илотами или со скотом. Он расширял территории греческих государств только за их особые заслуги и не отдавал им в подчинение коренные народы, а действовал в качестве бесстрастного арбитра, как, например, в Фаселисе и Аспендосе. Он содействовал постройке стен в Колофоне, планировал прорыть канал в Эритрах, приказал восстановить Смирну, а свои фракийские отряды использовал на строительстве военной дороги. Задуманное им развитие Малой Азии должно было осуществляться в интересах и греков, и варваров. В рамках военного правления он размещал по своему усмотрению гарнизоны для охраны мира и отражения персидских нападений и многие из них отзывал, когда нужда в них отпадала. Подобно тому как его отец поступал в Европе, Александр на территориях, где прошли его войска, создавал организационные структуры мирного времени. Его законодательство в Малой Азии и договоры (synthekai), заключенные с городами в 334–333 гг., действовали и при диадохах.

В Гордионе Александр увидел колесницу Гордия, основателя фригийской монархии. Оракул утверждал, что человек, развязавший узел, которым ярмо было привязано к дышлу, станет властителем Азии. Александр преуспел там, где потерпели неудачу все другие, – он то ли нетерпеливо разрубил узел мечом, то ли выдернул из дышла чеку. Однако в тот момент исполнение предсказания оракула казалось делом крайне сомнительным. Персидский флот во главе с талантливым полководцем Мемноном, которому Дарий поручил верховное командование в прибрежных районах, в результате предательства захватил Хиос и блокировал Митилену на Лесбосе. Затем Мемнон умер, но сменивший его Фарнабаз захватил Митилену и Тенедос, а его корабли добирались до Сифноса из состава Киклад. С помощью греческих наемников, персидских денег и агентов в греческих городах он мог бы поднять Грецию на восстание; но по сравнению с Александром он производил настолько неблагоприятное впечатление, что в Эгейском море почти не добился никакой поддержки, а Дарий неблагоразумно отозвал греческих наемников в Азию. Александр, тем не менее, приказал греческому флоту собраться в Геллеспонте и охранять линии коммуникаций, пока Антипатр не отправил эскадру, чтобы изгнать персов с Сифноса. Дарий попытался убить Александра руками царевича из династии Линкестидов по имени Александр. Но заговор был раскрыт Парменионом, и Александра поместили под арест. Царя Александра в конце лета поразила жестокая лихорадка. Парменион в письме сообщил, что его врач подкуплен персами; Александр показал врачу это письмо, одновременно выпив приготовленное им лекарство. Болезнь настигла Александра в Тарсусе, куда он пришел из Гордиона; Александр знал, что Дарий собрал в Вавилоне большую армию и ведет ее на запад.

3. Завоевание Сирии и Египта

Оправившись от болезни, Александр покорил часть Киликии, провел игры в Солах, остановил гражданскую войну в Малле и отменил дань с этого города, обращаясь с ним как с греческим поселением. Затем он узнал, что армия Дария находится в северной Сирии (около Алеппо). Поспешно обогнув залив, он прибыл в Исс, где оставил больных, а затем в Мириандр (Искендерун). Сильная буря не позволила ему перейти в Сирию южной дорогой по перевалу около Антиохии, а затем Александр, к своему удивлению, узнал, что Дарий покинул обширные равнины Сирии, на которых он мог бы воспользоваться своим численным превосходством, пересек хребет и вышел к морю, отрезав Александру путь в Киликию. Дарий первым вошел в Исс, подверг пыткам и казнил больных македонян и встал лагерем около сухого ложа реки Пинар между скалистыми отрогами горы Аманус и морем. Александр, знакомый с местностью между Мириандром и Иссом, повел армию назад в надежде сразиться с Дарием на узком поле боя, где численное превосходство персов не могло бы сильно сказаться. Рано утром в ноябре 333 г. армия Александра выступила на север колонной, при приближении к Пинару постепенно перестраиваясь в боевой порядок. Армия снова достигла полной силы: она насчитывала около 40 тысяч пехотинцев и 5 тысяч всадников, так как во Фригии и Киликии к Александру присоединились 3 тысячи пехотинцев из Македонии, 2 тысячи прочих пехотинцев и 650 всадников из Македонии, Фессалии и Элиды.

Рис. 31. Битва при Иссе

Дарий послал вперед конницу и легкую пехоту, чтобы прикрыть развертывание своей армии (рис. 31). Греческие наемные гоплиты численностью около 30 тысяч человек, которые образовали центр, и персы, обученные на пелтастов (кардаки) по обе стороны от греков заняли северный берег речного ложа и усилили его палисадами. Дарий находился в центре. Конница располагалась на обоих флангах. На левом фланге менее боеспособная персидская пехота выстроилась по изогнутой линии, которая шла по предгорьям, чтобы бить Александру во фланг, если он попытается начать фронтальное сражение. Инициативу персы снова предоставили Александру. Его армия наступала как на параде: впереди шла развернутая фаланга с гипаспистами на правом фланге около предгорий, левым же флангом со стороны моря командовал Парменион. Когда ровная местность расширилась, Александр, зная, что Дарий наверняка постарается удержать центр своей лучшей пехотой, начал разворачивать конницу, которая шла за фалангой. Греческую конницу он отправил к Пармениону; остальную разместил плотным строем на своем правом фланге, послав вперед в качестве прикрытия легкую конницу и лучников. Кроме того, под прямым углом к своему строю он разместил агрианян, лучников и конницу; те, наступая более медленно, должны были отражать удары персидской пехоты с предгорий. Таким образом, Александр собирался осуществить мощную атаку своим правым флангом, как и на реке Граник.

Дарий в этот момент отозвал свое прикрытие из конницы и пехоты. Конница отошла с обоих флангов, но, поскольку на левом фланге было мало места, большая часть конницы сгрудилась на правом напротив Пармениона. Дарий, чья колесница и ближайшие приближенные находились в центре, и Александр правее центра своих войск теперь могли видеть вражескую диспозицию. Александр сразу же понял, что Дарий планирует прорваться у моря и оттеснить македонский строй к горам; поэтому он отправил фессалийскую конницу на помощь Пармениону, приказав ей незаметно пройти позади фаланги, чтобы Дарий не изменил своего плана и не переместил часть конницы на левый фланг напротив Александра. Кроме того, он заметил, что его правый фланг, наступая, может быть окружен. Поэтому он отрядил 300 всадниковгетайров незаметно для Дария заменить на фланге агрианян, лучников и конницу, которые поспешили удлинить правый фланг, прежде чем армия вошла в соприкосновение с врагом. Дарий не делал никаких встречных шагов; его войско стояло неподвижно.

С целью сохранить строй Александр наступал медленно. Но когда его пехота оказалась в радиусе обстрела персидских лучников, он повел в атаку всадников-гетайров, за которыми справа от него устремились агрианяне, а слева – гипасписты и часть фаланги. Однако, поскольку центр македонской фаланги старался не отрываться от правого фланга, образовалась брешь, к которой устремились, атакуя, греческие наемники персидского центра. Одновременно персидская тяжелая конница атаковала левый фланг македонян у моря. Однако силы Александра на правом фланге и правая часть центра преодолели сопротивление врага. Батальоны фаланги, повернув налево, ударили с фланга греческих наемников и разбили их. Дарий бежал первый. Александр направил свою конницу через поле боя на левый фланг. Атаковавшие там персы дрогнули и бросились в бегство, сметая друг друга в попытке избежать окружеения. Преследование продолжалось до ночи. Дарий бросил свою колесницу и оружие, но в персидском лагере были захвачены его мать, жена и сын, а обоз и казна в Дамаске позже достались Пармениону. Когда Александру сказали, что пленницы оплакивают Дария, он послал Леонната сказать им, что Дарий жив и что с ними будут обращаться с должным уважением. На следующий день, несмотря на рану в бедре, он посетил раненых, которых насчитывалось более 4 тысяч, и похоронил 450 погибших. Потери персов неизвестны.

Битва при Иссе была очень напряженной. Греческие наемники, ненавидевшие македонян, сумели прорвать македонский строй, а затем 10 тысяч из их числа организованно отступили; 2 тысячи вернулись к Дарию, а остальные в сирийском Триполисе сели на корабли и присоединились к флоту Фарнабаза. Персидская тяжелая конница также едва не добилась прорыва. Лишь последние изменения, внесенные Александром в боевые порядки, скорость и превосходные боевые качества гетайров и четкое выполнение приказов на фланге принесли македонянам решающую победу. Существенным итогом битвы было то, что практически все греческие наемники ушли из Персии. Зимой многие тысячи наемников переправились по морю в Грецию, и в финальной битве у Дария греков было немного. Провинции к востоку от Евфрата оказались в полной власти Александра, но он продолжил наступление вдоль побережья, чтобы разбить персидский флот с суши. Во время наступления он отверг предложение Дария уступить ему Малую Азию и заключить договор о дружбе и союзе, заявив, что Персия первая напала в Европе на Перинф, и приказав Дарию отныне обращаться к нему как к «царю Азии».

Александра приветствовали все финикийские города на ливанском побережье, кроме Тира. Поскольку расположенный на укрепленном острове Тир считался неприступным, а его флот господствовал на море, тиряне предлагали дружбу, но не собирались переходить на сторону Александра. Тот же признавал либо сотрудничество, либо войну. Чтобы подвергнуть дружбу тирян испытанию, так же как Филипп поступил с царем Этеем, Александр попросил разрешения войти в Тир и принести жертвы Гераклу, которого греки отождествляли с финикийским богом Мелькартом. Тиряне отказали, и Александр начал осаду Тира. Сперва он попытался построить дамбу к острову. Когда стройка была атакована со стен и с кораблей, он разместил на конце дамбы две башни, но они были уничтожены брандерами. Тогда Александр решил собрать в Сидоне флот. Вести о его победе при Иссе и капитуляции других финикийских портов привели к расколу во флоте Фарнабаза. Эскадры из Родоса, Ликии, Киликии, Кипра и Финикии перешли на сторону Александра. Имея в своем распоряжении около 220 боевых кораблей, он контролировал прибрежные воды и блокировал подходы к тирской гавани. Осажденные сражались искусно и яростно, убивая всех попадавших к ним пленных, но на седьмой месяц осады Александр, командовавший гипаспистами, и Кен во главе батальона фаланги высадились с кораблей и взяли штурмом две секции стены. Войско Александра хлынуло в город и отомстило за своих соотечественников массовыми убийствами. Все уцелевшие, за исключением тирского царя, его приближенных и послов из Карфагена, были проданы в рабство. Так Тир повторил участь Фив. Александр принес жертвы Гераклу и оставил гарнизон, чтобы охранять остров как морскую базу.

Во время осады Дарий обратился к Александру с предложением уступить ему все земли к западу от Евфрата и выплатить 10 тысяч талантов, если Александр вернет свободу родственницам царя, женится на его дочери и заключит договор о дружбе и союзе. Когда предложения Дария были зачитаны штабу, Парменион якобы заметил: «Будь я Александром, я бы согласился и закончил войну, избежав дальнейшего риска», на что Александр сказал: «Будь я Парменионом, я бы согласился, но я – Александр и отвечу по-другому». Затем он объявил, что согласен помириться, если ему уступят всю Персидскую империю. С точки зрения здравого смысла Парменион был во многих отношениях прав. Пока что Александр завоевал лишь прибрежные районы обширных земель к западу от Евфрата; Антигон, командовавший войсками в Малой Азии, уже дал три сражения врагу, пытавшемуся перерезать линии коммуникаций. Этих земель хватило бы для размещения избыточного греческого населения и создания единой экономической единицы с Балканами. Да и сама Греция еще не была окончательно умиротворена. После битвы при Иссе Александр захватил и держал под стражей послов, направлявшихся к Дарию, из Афин и Спарты, а Афины только что ввели военное обучение для молодых людей (ephebia). Помимо того, Фарнабаз дал Агису, царю Спарты, деньги, корабли и 8 тысяч греческих наемников из Триполиса, чтобы переманить Крит на сторону персов и перерезать морские коммуникации между Грецией и Тиром. Все это было гораздо существеннее, чем золотая корона, присланная Советом Греческой лиги в честь победы при Иссе. Более важными были тот факт, что азиатские земли к западу от Евфрата можно было оборонять, как продемонстрировал впоследствии Рим, силами, базирующимися в Средиземноморье, а также мнение о том, что будущим интересам Македонии и Греции лучше отвечает экспансия на запад против европейских народов, тем более что с некоторыми из них уже воевал Александр Молосский. Но всепобеждающий гений Александра продиктовал ему другой ответ. После победы над Дарием сопротивляться у него в тылу будет некому, а восточные пределы Персидской империи, как он себе представлял, находятся неподалеку от границ обитаемой Азии. Ему всего 24 года. Потом, когда Персидская империя будет покорена, он может направить свои армии в Западное Средиземноморье, но в настоящее время он намеревался идти на восток. Его решение стало одной из поворотных точек в истории цивилизации.

Из Тира Александр отправился на юг, получил формальные знаки покорности от народов внутренней Палестины и осадил Газу, которая держалась два месяца. Защитники сражались до последнего; женщины и дети были проданы в рабство. Неделей спустя, когда армия и флот Александра достигли Пелузия, персидский сатрап Египта сдался без боя.

Египтяне приветствовали Александра как освободителя. Он вернул им религиозную свободу, принес жертвы их богам, а жрецы провозгласили его египетским фараоном (ноябрь 332 г.). У западного устья Нила он основал новый город Александрию, который со своими двумя гаванями должен был стать центром средиземноморской торговли с Египтом. Город, спланированный Александром при помощи греческого архитектора, задумывался как греческий по своему характеру, с храмами греческим богам, городскими стенами, зданием совета, агорой и так далее, и его учреждения создавались по греческому образцу. В соседнем туземном городке Ракотисе Александр построил храм Исиды в знак своего интереса к египетской религии и принес жертвы греческим и египетским богам в Мемфисе. Зимой сильное желание (pothos) заставило Александра посетить знаменитое святилище Зевса-Амона в оазисе в западной пустыне; в храм он вошел один, а потом сказал, что бог ответил точно так, как он желал. Тот факт, что Александр-фараон был признан «сыном Ра» и к нему в таком качестве мог обращаться жрец Амона-Ра, которого греки называли Зевсом-Амоном, породил слухи, что Александр имеет скорее божественную, чем человеческую природу. Однако сам он ничем не дал знать, что его обожествление представляет собой нечто большее, чем политическая условность, действующая лишь в границах Египта. Чтобы предотвратить возможный переворот в такой богатой и хорошо защищенной стране, он назначил шестерых губернаторов: двух македонян с военными полномочиями, двух греков и двух египтян, облеченных гражданскими полномочиями. Он оставил гарнизоны в Пелузии и Мемфисе и флот в районе Нила под командованием независимых македонских командиров, а надзор за всеми финансами поручил одному из губернаторов-греков, Клеомену из Навкратиды. Заключив союз с Киреной, он весной 331 г. вернулся в Тир, где собралась его армия, готовая к походу на Восток.

Впервые в истории все прибрежные земли Восточного Средиземноморья от мыса Малея до Кирены оказались под властью одного человека. Там, где потерпели неудачу афинский флот, персидские армия и флот, преуспела македонская армия под блестящим командованием Александра. Но его достижения были не просто завоеваниями. Александр хотел объединить разнообразные народы посредством их общей заинтересованности в религиозных, социальных и экономических преимуществах установленного им мира. Многие коренные народы, непривычные к политической свободе, придавали большее значение принесенной Александром религиозной свободе и видели за его трудами руку своего бога – Иеговы, Мелькарта или Ра. Пророк Захария так писал о падении Тира: «И устроил себе Тир крепость, накопил серебра, как пыли, и золота, как уличной грязи. Вот Господь сделает его бедным и поразит силу его в море, и сам он будет истреблен огнем». По греческим и восточным стандартам Александр был милосердным и терпимым человеком: он всегда даровал прощение, если это позволяли военные соображения, и возвращал как грекам, так и варварам социальные права и местные законы. В районах, оказавшихся под его властью, торговля стимулировалась не только основанием «городов Александра» в Троаде, на Мириандре и в Египте, но и выпуском македонской монеты из персидского золота. Александр основал монетные дворы в Азии – одни до похода на Восток, а другие – после: в Лампсаке, Сардах и Милете в западной Малой Азии, в Сиде и Тарсусе в южной Малой Азии; в Александрии на Иссе (Мириандре) и сирийском Дамаске; и в Сидоне, Акке, Араде и Библе в Финикии. Ведущие города Кипра позже перешли на аттический стандарт и монету македонского типа. Новые торговые возможности привлекали людей Востока в Грецию, а греков – на Восток, где интересы Александра и греческая предприимчивость способствовали экономическому возрождению. 333 г. в Сидоне был справедливо провозглашен первым годом новой эры.

В Тире Александр заканчивал обустройство Восточного Средиземноморья. Он назначил одного главного финансового чиновника для Финикии и другого – для Малой Азии, свою казну передал в распоряжение Гарпала и заменил некоторых сатрапов. Планировались военно-морские операции против спартанцев на Крите и против пиратов у ликийского побережья, македонский и греческий флоты были пополнены финикийскими и кипрскими кораблями. Были удовлетворены просьбы некоторых греческих государств: освобождены афиняне, захваченные в битве при Гранике, а с Родоса и Хиоса отозваны македонские гарнизоны. Большинство захваченных на островах проперсидских тиранов были отправлены на суд в их города, но некоторых тиранов с Хиоса Александр содержал под стражей в Египте. Антипатр в Македонии получил деньги и помощь от командира македонского флота в южной части Эгейского моря на случай, если Спарта сделает вылазку на Пелопоннесе. Проведя игры и театральный фестиваль, сделав жертвоприношения Гераклу, Александр повел свою армию, усиленную рекрутами из Македонии и зависимых от нее стран, а также некоторым числом греческих наемников, в Месопотамию, навстречу последней великой битве в истории Персидской империи.

4. Разгром Персии

Защищавший свою империю Дарий был отрезан от рынка греческих наемных гоплитов. У него еще оставалось значительное число наемников, вероятно 6 тысяч, но в придачу к ним имелась лишь персидская царская гвардия численностью примерно в 10 тысяч человек, выученная, подобно «бессмертным» Ксеркса, на гоплитов. Нехватка тяжелой пехоты возмещалась сильной конницей, набранной в гористых странах между Каппадокией и Бактрией и усиленная союзным скифским племенем саков. Особенно грозную силу представляла собой тяжелая конница. Даже на Иссе в очень стесненных условиях она едва не разгромила фессалийцев; а получив урок при Гранике и Иссе, царь ввел более длинные копья и мечи, такие же, как у македонян. Боеспособной легкой конницы он собрал даже больше, чем прежде. Было у него и новое оружие – 200 колесниц, снабженных серпами, предназначенных для прорыва вражеского строя, чтобы тяжелая конница врывалась в бреши и могла атаковать. Имея 40-тысячную конницу, около 16 тысяч тяжелых пехотинцев и полчища легкой пехоты, Дарий выступил к Гавгамеле, восточнее Ниневии (Мосул), где между предгорьями на севере и неровной местностью около Тигра располагалась плоская равнина шириной в семь миль (рис. 32). Земля перед выбранной персами позицией была разровнена, чтобы могли проехать колесницы; в намеченных местах были рассыпаны «ежи» – шипы, на которых калечились лошади. Место прекрасно подходило для кавалерийской битвы; обладающая численным превосходством персидская конница могла здесь окружить врага. В ожидании Александра Дарий собирал припасы в Мидии и окрестностях Вавилона. Он уже послал летучий отряд под командованием Мазея на берег Евфрата, чтобы помешать наступлению Александра и оставлять у него на пути лишь выжженную землю.

Взяв на службу греческую наемную конницу и пехоту и проведя очередной набор рекрутов в Македонии, Александр довел численность своей пехоты до 40 тысяч человек, а конницы – до 7 тысяч, причем все это были войска первой линии. Он полагался на тактическое мастерство своих конных эскадронов, которое компенсировало бы численное превосходство врага. Фессалийцы были обучены маневру в ромбовидном строю, а македоняне – в клиновидном, благодаря чему они могли одинаково быстро повернуть или нанести сокрушительный удар. Например, при Иссе маневр фессалийской тяжелой конницы предотвратил катастрофу. Когда армия выступила из Тира, Парменион с авангардом стал наводить переправу через Евфрат в Фапсаке. После того как Александр прибыл, Мазей отступил. Перейдя реку по двум мостам, Александр со своей конницей отогнал Мазея, переправил свой тяжеелый обоз через стремительный Тигр по броду (около Абу-Ваджнама) и на четыре дня остановился около Ниневии, чтобы дать отдых людям. Вскоре после рассвета он пересек кряж около Гавгамельской равнины, велел армии укреплять лагерь и вместе с конницей произвел разведку местности. В ту ночь его армия спала, а войска Дария, не имевшие укреплений, простояли до утра во всеоружии.

1 октября 331 г. Александр со своей армией оказался примерно в трех милях от врага, отрядив часть фракийской пехоты на охрану обоза и пленных, в число которых входили и родственницы царя. Перед Александром стояла сложная задача: как провести тяжелую пехоту через равнину, чтобы подойти к вражескому строю на расстояние удара. На случай, если полчища персидской конницы окружат его пехоту на открытой равнине, он построил войско в такой боевой порядок, из которого оно могло бы перестроиться в прямоугольник либо растянуться в линию. За фалангой, стоявшей в центре, и гипаспистами справа от нее, на небольшом расстоянии следовала более тонкая цепочка пехоты, которая могла при необходимости повернуться кругом. Строй фаланги продолжали фессалийская и союзная конницы слева и конница гетайров справа. На обоих флангах Александр под тупым углом разместил силы прикрытия, которые могли в зависимости от обстановки либо продолжить строй, либо отступить, образуя короткие края прямоугольника. Прикрытие на левом фланге состояло из греческой, фракийской и одрисийской конниц. Прикрытие на правом фланге было двойным: впереди шла легкая конница из Македонии и Пеонии, а за ними половина агрианян с лучниками и греческие наемники. Перед левой оконечностью строя Александр поставил отряд греческой наемной конницы, а перед правой – конную царскую гвардию (agema), которую возглавлял лично; впереди него находился заслон из агрианян, лучников и метателей дротиков, правее них – отряд греческой наемной конницы.

Развернув свое войско перед армией Дария, строй которой был намного длиннее, Александр начал наступление на персов правым флангом, строем наискось; более того, он приказал при наступлении смещаться вправо, в сторону неровной местности около Тигра. Он намеревался выманить персов с их подготовленной позиции, а затем ударить в левую часть персидского центра сильными войсками своего правого фланга – конницей гетайров и гипаспистами. При этом он рисковал, так как персидская конница могла окружить оба фланга и остановить македонское наступление, прежде чем гипасписты и фаланга атакуют на вражеский центр.

Персы перед центром своего строя разместили 50 колесниц и сильную конницу. За ними находился Дарий на колеснице с царской конной гвардией, своим окружением, греческими наемниками, персидской гвардейской пехотой и мардианскими лучниками. Позади Дария стояла вторым рядом менее боеспособная пехота. По обе стороны от центра Дарий поставил конницу и пехоту; перед правым флангом находились 50 колесниц и перед левым – 100. Оба фланга были укреплены первоклассной конницей. Правым флангом командовал Мазей. Бесс на левом фланге возглавлял передовой отряд скифской и бактрийской конниц, вспомогательный отряд бактрийской и прочей конницы и связующее звено из персидской пехоты и конницы. Дарий планировал рассеять македонскую фалангу колесницами, обойти ее с обоих флангов сильными конными отрядами, а центр использовать главным образом как опору, от которой начнут наступление оба фланга. Таким образом, он рассчитывал на окружение, в то время как целью Александра был прорыв.

Рис. 32. Битва при Гавгамеле

Войско Александра, наступая наискось, могло окружить левый фланг персов. Поэтому Дарий приказал своей огромной армии перемещаться влево, сохраняя строй, и одновременно направил левый фланг в атаку, чтобы он прорвался вперед, обошел македонян с фланга и остановил их. Пока оба строя пехоты еще находились на значительном расстоянии друг от друга, передовой отряд скифской и бактрийской конниц начал окружать правый фланг Александра. Тот приказал греческой наемной коннице атаковать скифов и бактрийцев с фланга. Когда те отразили греков, Александр ввел в бой пеонийскую конницу при поддержке греческих наемников, и те оттеснили скифов и бактрийцев. Тем временем фаланга продолжала наступление. В битву вступил основной отряд бактрийской конницы под командованием Бесса; он оттеснил пеонийцев и наемников обратно на фланг главного строя. Но те сплотились, и, хотя имели менее тяжелое вооружение, их сокрушительный удар в плотном строю вынудил бактрийцев и скифов отступить. В этот момент, пока македоняне не ушли с ровной местности, Дарий бросил в атаку свои колесницы. Некоторые из них своими острыми серпами вызвали ужасные опустошения, но большинство было остановлено агрианянами и метателями дротиков, прикрывавшими Александра, а перед остальными фаланга расступилась, как на Шипкинском перевале, и, пропустив их, продолжила наступление. Теперь правому флангу Александра угрожали окружением персидская конница и пехота, а также бактрийцы и скифы, но гипасписты были уже почти на расстоянии удара. Тогда Александр ввел в бой македонских улан под командованием Арета. Их атака при поддержке агрианян на фланге расчистила фронт справа от Александра. Центр персов был уже рядом. Он уже начал рассыпаться, когда атака улан и агрианян прорвала персидский строй на левом фланге. Александр развернул свой строй влево и устремился в брешь во главе царской гвардии, построенной клином. За ним следовали гетайры, а слева от него гипасписты и четыре батальона фаланги, вступившие в бой с персидским центром.

Тем временем персидская тяжелая конница с правого фланга наконец атаковала фессалийцев под командованием Пармениона и остановила левый фланг македонян. Пятый и шестой батальоны фаланги застыли на месте, защищая фланг фессалийцев, и, поскольку остальная часть фаланги наступала вместе с Александром, образовалась широкая брешь. В нее ринулись индийская и персидская конницы из персидского центра, прорвали вторую линию пехоты и набросились на обоз, где вступили в сражение с фракийской пехотой, пытаясь освободить царских родственниц. Бой теперь шел в четырех местах – в обозе, на обоих флангах и в персидском центре; поле заволокли тучи пыли. Атака Александра в левую часть персидского центра и атака пехоты в центр оказались решающими. Тяжелая конница ударила глубоко во фланг, прорываясь к Дарию, фаланга ощетинилась пиками в лицо персам, сам царь царей бросился в бегство на своей колеснице, и после этого весь центр развалился. На правом фланге македоняне оттеснили бактрийцев, и Бесс, увидев, что Дарий бежал, отвел свою конницу. Преследование центра едва началось, когда Александр получил от Пармениона послание с просьбой о подмоге. Александр развернул конницу гетайров налево и устремился через поле боя на выручку. К этому времени сражение в обозе закончилось, так как вторая линия фаланги повернулась кругом, ударом в тыл рассеяла индийцев и персов и отогнала их. Индийская и персидская конницы, отступая, соединились с парфянской конницей персидского центра. Ничего не видя в тучах пыли, они столкнулись с конницей Александра, мчавшейся на помощь Пармениону. В отчаянной схватке, не оставлявшей возможностей для маневра, погибли 60 македонян, но Александр прорвался к доблестно оборонявшимся фессалийцам. Их противники тоже бежали, и началась погоня, продолжавшаяся до ночи. Парменион захватил персидский лагерь, в котором находилось несколько индийских слонов, а Александр, в полночь продолжив преследование, захватил в Арбеле казну и царскую колесницу, но сам Дарий ускользнул.

Царь царей бежал в Мидию с конной царской гвардией, частью бактрийской конницы, малочисленными остатками пехотной царской гвардии и 2 тысячами греческих наемников, которые присоединились к нему позже. Остальная часть армии понесла ужасающие потери, многие попали в плен. Армия Персидской империи была разгромлена окончательно и бесповоротно. Потери Александра также были значительны, особенно в боевых лошадях. Когда он начал наступление на Вавилон, Мазей, командовавший правым флангом под Гавгамелой, сдал ему город. Александр был признан царем Вавилона, принес жертвы вавилонскому богу Мардуку и приказал восстановить храм Мардука, разрушенный Ксерксом. Мазея он назначил сатрапом с гражданскими полномочиями, а управлять гарнизоном и финансами поставил македонян. Тем временем отправленный вперед Филоксен сообщил о сдаче Суз и захвате царской казны. Александр отправился в Сузы, осмотрел казну и нашел среди сокровищ бронзовые статуи тираноубийц Гармодия и Аристогитона, которые отправил в Афины. Он приказал, чтобы все тираны в Греции были изгнаны во имя независимости и чтобы Платея, где полтора столетия назад греки победили персов, была восстановлена. В Сузах он назначил сатрапа-перса и македонян в качестве военного губернатора и командира гарнизона; кроме того, он реорганизовал армию, получив очередные подкрепления из Македонии, и отправил крупную сумму денег Антипатру в Пеллу на проведение операций против Спарты. Поскольку была зима, Александр сделал передышку, чтобы провести игры и бега с факелами по македонскому обычаю.

В Европе восстал царь одрисийцев, которому сперва помогали македонский командир-изменник и Афины, и Антипатр ввел свою армию во Фракию. Спартанский царь Агис, получавший персидские субсидии, решил, что благодаря этому восстанию и длительному отсутствию Александра он сможет подчинить Пелопоннес и сбросить македонское ярмо. Он обратился к Афинам за помощью. В народном собрании разгорелись дебаты, возможно, именно в этот момент была произнесена речь «О договоре с Александром». Приведенные в ней аргументы, что якобы Македония нарушила статьи устава Греческой лиги, судя по всему, безосновательны. Демосфен выступал в поддержку Агиса, но Демад взял верх, заявив как комиссар Праздничного фонда, что для ведения войны придется пожертвовать всеми накопленными деньгами фонда. В начале 331 г. Агис при помощи Элиды и большинства полисов Аркадии и Ахеи с 20-тысячным пехотным и 2-тысячным конным войском, в котором половину составляли наемники, разгромил македонскую армию и осадил Мегалополис. Вскоре Антипатр пришел на Пелопоннес с более крупной армией, набранной в Македонии и союзных греческих государствах, и осенью 331 г. Спарта была разбита, причем обе стороны понесли большие потери. Агис пал в бою. Антипатр отправил Александру 50 спартанцев в качестве заложников и передал дело о бунте в Совет Греческой лиги. Совет попросил Александра как гегемона вынести решение. Весной 330 г. в Персеполе, где окончился его поход против Персии, Александр простил всех, кроме вожаков, приказал взбунтовавшимся Элиде, Аркадии и Ахее выплатить 120 талантов Мегалополису и заставил Спарту присоединиться к Греческой лиге.

Из Суз Александр пошел дальше в Персию. Двумя мобильными колоннами он разбил уксиев, захватил Персидские ворота, ночью окружил вражеский фланг и взял Персеполь, Пасагарды, а позже Экбатану (лето 330 г.). В качестве мести персам за греков он сжег дворец Ксеркса в Персеполе, после чего отправил домой фессалийцев и другие войска Греческой лиги, щедро отблагодарив их. Узнав об этом, Греческая лига назначила Александра своим пожизненным гегемоном. Но Александр больше не требовал от лиги присылать ему войска.

Хотя Александр по отношению к Афинам вел очень сдержанную политику, афинский народ по-прежнему колебался. Политики вели судебные баталии. В 330 г. Ликург привлек к суду Леократа за то, что тот покинул Афины после битвы при Херонее. По его речи «Против Леократа» можно судить об отношении его партии к Македонии. Он так писал о павших при Херонее: «Они одни во всей Греции сохранили греческую свободу в своих костях, ибо они умерли, когда Греция была обращена в рабство. Вместе с их телами была погребена и греческая свобода». Леократ едва избежал смертного приговора. В том же году Эсхин привлек Демосфена к суду своей речью «Против Ктесифона», на которую Демосфен ответил знаменитой речью «О короне». Эсхин не сумел набрать даже пятой части голосов судей и предпочел навсегда покинуть Афины. Надежды Александра на сотрудничество с Афинами слабели, а тем временем он все дальше проникал на Восток.

Глава 5

Восточные походы Александра (330–323)

1. Покорение восточных сатрапий

После захвата столичных городов Персидской империи и сокровищ на 180 тысяч талантов – что на современные деньги составляет не менее 100 миллионов фунтов – Александру предстояло решить, как действовать дальше. Он мог отступить к линии Евфрата, не опасаясь поверженной военной и экономической мощи Персии; мог остановиться, как позже поступил Траян, удовлетворившись контролем за богатыми равнинами Месопотамии; или же мог продолжить завоевание Персидской империи. Александр выбрал третье. Первый вариант был им уже отвергнут, а второй, как он знал, не обеспечит ему хорошо защищенных границ, так как Персидская империя напоминала ему Македонию в том отношении, что ее плодородные равнины были открыты для нападений энергичных горных племен с севера, а ее отдаленные провинции представляли собой барьер, ограждающий от беспокойных кочевых народов. Александр во время осады Тира уже претендовал на титул «царя Азии» и «хозяина всех владений Дария». В устах Александра эти претензии были не просто насмешкой над противником. Александр подтвердил их в Арбеле, где был провозглашен «царем Азии»; кроме того, сделанная им в Линде надпись, посвященная Афине, начинается со слов: «Став повелителем Азии…» Учтивость Александра к женщинам из семьи персидского царя была продиктована не только галантностью, но и политикой. Александр обращался к Сисигамбиде, царице-матери, как к приемной матери (точно так же как к Аде Карийской, когда она усыновила его) и выполнил ее просьбу пощадить уксиев. И во дворец Дария он вступил как царь Персии, так же как ранее стал фараоном Египта и царем Вавилона. В этом качестве он восстановил гробницу Кира, основателя Персидской империи.

Александр собирал дань со своих подданных как царь Персии. Разумеется, он по-прежнему оставался царем Македонии, но больше не требовал дани в этом качестве, как делал поначалу в Малой Азии. Персидское золото было обращено Александром в монету. Около 331 г. на монетах Александра, выпущенных в Финикии, появляется в качестве эмблемы персидский грифон; а крупный монетный двор в Вавилоне начал около 329 г. выпускать монету Александра с титулом «царь», то есть царь Персии (а не царь Македонии, так как на македонских монетах Александра титула не было). В качестве царя Персии Александр назначил перса Мазея сатрапом Вавилона. Он намеревался привлечь персидский правящий класс к управлению империей, поскольку на сотрудничество с греческими государствами надежда была слабая, а македонские людские резервы были сильно истощены. В Экбатане Александр реорганизовал управление своими завоеваниями и охрану протяженных коммуникаций. Верному Пармениону было приказано собрать все персидские богатства и передать их Гарпалу как царскому казначею. После этого Парменион должен был отправляться в Гирканию и охранять коммуникации Александра в Мидии. Филоксен отвечал за морские пути между Малой Азией и Македонией, а Менес – за пути между Сирией и Македонией. Эти распоряжения были необходимы в преддверии напряженной кампании на северовостоке империи.

Рис. 33. Представления греков об обитаемых странах мира

Завоевания Александра в Азии, еще более энергичные, чем кампании Кира и Камбиза, были осуществлены аналогичными методами – применением аристократической конницы и отличной пехоты и политикой религиозной терпимости. Вступив во внутренние области Персии, Александр поколебал основу персидской национальной мощи. С лета 330-го по весну 327 г. македоняне, возглавляемые им, непрерывно сражались на обширных землях, среди таких гор, которые им редко приходилось видеть даже в Центральных Балканах. Погоня за Дарием велась с такой спешкой, что отборный отряд Александра покрыл 400 миль за одиннадцать дней и 50 миль за последнюю ночь, но оказалось, что Дария заколол Бесс, который сместил царя и узурпировал престол. Македонский солдат дал Дарию воды, но тот умер прежде, чем прибыл Александр (лето 330 г.). Царь, не удержавший за собой поле боя при Иссе и Гавгамеле, не потерпел бесчестья от рук своего победителя. Александр как повелитель Персии устроил своему предшественнику царские похороны. Тогда же сдались последние 1500 греческих наемников; тем, кто служил Персии до утверждения Коринфской лиги и заключения союза Греции с Македонией в 337 г., позволили отправиться домой, остальным пришлось перейти на службу к Александру. Сдались также греческие послы из Афин, Спарты и Синопа, сопровождавшие Дария. Афинян и спартанцев Александр бросил в тюрьму. Поскольку Синоп не был членом Греческой лиги, его послов отпустили. Погоню за Бессом задержало восстание в Арии и Арахосии, но в 329 г. Бесса выдал Александру знатный перс Спитамен. Зимой Александр перед трибуналом из мидян и персов обвинил Бесса в измене: тот убил Дария и восстал против Александра. Бесса признали виновным. Согласно персидскому закону, ему отрезали нос и уши, после чего его казнили знатные персы.

С казнью Бесса война не закончилась. Спитамен возглавил еще более грозное восстание, но в итоге ему пришлось уйти в земли своих союзников массагетов, которые отрубили ему голову, отослали ее Александру и признали его власть (лето 328 г.). Однако восставшие по-прежнему удерживали Паретакену. В середине снежной зимы Александр начал осаду твердыни одного из согдийских вождей, Оксиарта, известной как Согдийская скала и считавшейся неприступной. В ответ на его призыв 300 горцев-македонян, используя веревки и железные колья, взобрались на утес. 30 разбились насмерть, но, когда остальные появились на вершине над крепостью, гарнизон сдался. Александр влюбился в одну из пленниц – Роксану, дочь Оксиарта, славившуюся своей красотой, – и объявил о намерении жениться на ней. Тогда Оксиарт сдался и стал помогать Александру. Свадьбу Александра и Роксаны отпраздновали в крепости другого вождя, Хориена, который капитулировал под впечатлением очередного подвига скалолазов. Брак Александра отвечал и политическим расчетам, так как честь, оказанная согдийской знати, и сохранение за Оксиартом и Хориеном их привилегий весной 327 г. привели к прекращению всякого сопротивления.

В 330 г. Александр впервые столкнулся с оппозицией в рядах македонской армии. Люди хотели вернуться домой. В то время как Александр намеревался покорить горные области Персидской империи, они полагали, что смерть Дария означает конец кампании. Поскольку, по сути, они представляли собой македонский народ, Александр собрал их и произнес речь как в народном собрании. Солдаты согласились продолжить войну. Персидская политика Александра вызывала серьезное недовольство среди гетайров. Поскольку Александр назначал персов на высшие должности и требовал от них верности себе как царю Персии, он и со своими персидскими подданными обращался на персидский манер. Когда Дарий погиб, Александр при решении персидских дел стал носить персидское платье, не слишком бросающееся в глаза. Позже он судил и казнил Бесса по персидскому обычаю, а персиянку Роксану сделал царицей. Наиболее важным аспектом персидской монархии являлось «родство» царя с персидскими аристократами. В качестве «родственников» они образовывали его окружение и получали от него земли и власть; они судили предателей, сражались за него как конная царская гвардия и служили ему как министры, сатрапы и полководцы. Будучи принят в персидскую царскую семью, Александр претендовал на такое «родство», и после брака с Роксаной и завоевания внутренних областей знатные персы признали его притязания. В Александре они видели «царя земель всех народов», получившего это божественное право от Ахура-Мазды, и падали перед ним ниц как перед своим повелителем.

Теоретически политика Александра была понятна гетайрам-македонянам. Македонское государство было устроено почти аналогичным образом: знатные македоняне считались «родственниками» царя, получали от него земли и полномочия и исполняли те же самые обязанности; а македонское народное собрание судило изменников согласно своим законам. Однако македоняне были более склонны видеть различия, чем сходство. Особенно сильно разницу подчеркивали греки, служившие среди гетайров и в армии. Они всегда рассматривали персидскую монархию как противоположность греческой свободе в политике и религии. Больше всего недоразумений вызывал обычай падать ниц перед царем (proskynesis), так как для грека, а возможно, и для македонянина он означал преклонение перед богом. Александр пытался побороть скрытую оппозицию среди гетайров, всячески подчеркивая, что он тоже македонянин, не воспринявший персидских обычаев, и прибегает к ним только из политических соображений. Он шагал вместе с македонянами через покрытые снегами горы и через безводные пустыни; в Бактрии он был дважды ранен; он охотился и пил со своими гетайрами так же, как в Европе. Из Македонии были вызваны знатные юноши, чтобы пополнить ряды пажей и в должный срок стать гетайрами. Александр спрашивал мнения у совета гетайров, выступал перед македонским народным собранием и прикладывал македонскую печать ко всем документам Македонского государства. В отношении своей веры он оставался стопроцентным македонянином. «По обычаю предков» проводились игры, жертвоприношения и богослужения; македонский двор Александра оставался незатронут религиозными представлениями египтян, вавилонян и персов. Царь считался наследником Зевса, основателем его династии, и вслух взывал к Зевсу во время битвы при Гавгамеле. Он всегда носил с собой «Илиаду». Он был diogenes, то есть «происходил от богов», и для потомка Геракла и Ахилла покорность восточных жрецов и знати не имела никакого религиозного значения.

Разногласия подтачивали верность некоторых гетайров и вызывали у Александра подозрительность, что привело к катастрофическим последствиям. Осенью 330 г. Филот, сын Пармениона и командир конницы гетайров, узнал о заговоре, но ничего не сообщил Александру, которому о заговоре стало известно из других источников. Заговор был раскрыт, Александр обвинил Филота и других заговорщиков перед собранием македонян, и Филота единственного посчитали виновным в измене и казнили. По македонскому закону об измене казне подлежали все взрослые мужчины в его роду, в том числе и Парменион, который блестяще служил Филиппу и Александру и в войнах Александра потерял двух других сыновей. Сейчас он командовал сильной македонской армией, контролировавшей коммуникации Александра. Делать для Пармениона исключение было слишком опасно, так как это могло вызвать бунт. Посланцы Александра, обогнав известие о казни Филота, убили Пармениона и зачитали перед его войском приказ царя. В это время македонское народное собрание приговорило к смерти Александра Линкийского, арестованного в 333 г. в качестве претендента на престол.

Осенью 328 г. на пиру Александра и гетайров в Самарканде Клит, спасший жизнь царю при Гранике, начал насмехаться над персидскими обычаями Александра. Немолодой уже Клит, один из современников Филиппа (которому в этот момент было бы 53 года), был в числе наиболее недовольных политикой молодого царя. Когда Клит обозвал Александра «сыном Амона, а не Филиппа» и высмеял персов, падающих ниц перед своим монархом в белых одеяниях, Александр вышел из себя и потянулся за кинжалом, но оказалось, что его унес страж. Он закричал по-македонски, призывая стражу, но никто не отозвался, и тогда Александр выхватил у караульного пику. Тем временем друзья Клита вытолкали того из помещения, но Клит вернулся через другую дверь. В тот самый момент Александр закричал: «Клит!» Он ответил: «Александр, Клит здесь», и царь пронзил его пикой. Клит умер на месте. Александр три дня пребывал в глубоком раскаянии, отказываясь от пищи, пока гетайры не вломились к нему в комнату и не вынудили вернуться к исполнению царских обязанностей.

Весной 327 г. Александр попытался наладить контакты между македонянами и персами. После смерти Дария он включил брата Дария, уже возглавлявшего персидских «родственников», в число гетайров-македонян. Теперь он повелел, чтобы гетайры падали ниц в присутствии мидийских и персидских «родственников», которые последуют их примеру. Первым исполнил приказание Гефестион, ближайший друг Александра, а за ним другие македоняне, и отказался только летописец Каллисфен из Олинфа, грек родом. Александр больше никогда не настаивал на своем требовании, но его враждебное отношение к Каллисфену проявилось снова, когда был раскрыт заговор среди пажей, которых обучал Каллисфен. Юноши сознались в своей вине, предстали перед судом македонского народного собрания и были, согласно обычаю, побиты камнями. Каллисфен, арестованный одновременно с ними как соучастник, был казнен позже. Был ли он виновен или нет, неизвестно; вожди аристотелевской школы перипатетиков, к которой принадлежал Каллисфен, позже писали об Александре с такой же ненавистью, с какой Демосфен отзывался о Филиппе.

В армии тоже росло недовольство. Александр свои великие победы одержал с армией Филиппа, основу которой составляли те македоняне, которые победили при Херонее. Но уже во время захвата Милета Александр счел разумным взять на службу греческих наемников, а после смерти Дария нужда в них только возросла. Подкрепления, присылаемые Антипатром, чем дальше, тем больше состояли из уроженцев зависимых Балканских стран: иллирийцы и одрисийцы, а также фракийцы, пеонийцы и агрианяне сражались при Иссе и Гавгамеле и несли службу в иранских походах. Смерть солдат от ран, болезней и истощения, особенно во время зимних кампаний, и постоянная нужда в гарнизонах для захваченных Александром крепостей и для защиты старых городов неизменно опережали приток подкреплений из Европы. Осенью 330 г. в армии Александра начали служить лидийские наемники и персы-горцы в качестве подданных царя. В начале 327 г. Александр приказал обучить греческому языку и владению македонским оружием 30 тысяч персидских юношей – столько же, сколько было у него пехоты в 338–334 гг.

Организация армии также была изменена, чтобы отвечать условиям ведения горной войны в 330–327 гг. Эскадроны гетайров были разделены на две роты, в каждой по 100 человек. Смерть Филота, а затем Клита вызвала перемены в командовании конницей гетайров, которое отныне делили Александр и Гефестион. Для горной войны в больших количествах применялись специальные иранские отряды конных метателей дротиков и лучников; был создан также новый род войск – конница, способная сражаться в качестве гоплитов. Элитой армии по-прежнему оставались македоняне, но не одни они отныне были мощью армии.

Царь не создал центрального правительственного органа, который осуществлял бы управление государством во время его отсутствия. Один лишь он во главе своих войск правил страной, полководцы, сатрапы, гетайры, из которых состоял его совет, являлись подчиненными. Александру приходилось работать с огромным объемом корреспонденции, он вел переписку не только с Олимпиадой, Антипатром и своими сатрапами и полководцами на пространстве от Египта до Узбекистана, но и с греческими государствами, где некоторые из его повелений были вырезаны на каменных плитах и сохранились до наших дней. Грандиозная задача экономического оздоровления империи была успешно решена выпуском качественной монеты, прокладкой дорог во внутренних областях и основанием новых городов как для военных, так и для торговых целей. Города, названные Александрия (в их числе Герат в Арии, Газни в Арахосии, Мерв в Маргиане и Ходжент в Согдиане) имели греческую планировку и муниципальные учреждения греческого образца. В Ходженте, известном как Александрия-Эсхата, первыми поселенцами стали греческие наемники, македонский отряд в качестве гарнизона и местные племена. В подобных городах, нередко очень маленьких, чтобы наладить нормальную жизнь, македоняне, греки и персы начинали сотрудничать, так же как на более высоком уровне в окружении Александра и в его армии.

2. Вторжение в Индию

«Европа, Азия и Ливия, – писал Теопомп в «Филиппике», – суть острова, омываемые океаном». Географы, расходясь в том, является ли мир плоским или представляет собой сферу (как учил Аристотель), соглашались, что его обитаемая территория разделена на эти три больших «острова», или материка, как сказали бы мы сейчас, рекой Танаис (Дон), рекой Нил и Гадесским (Гибралтарским) проливом. В V в. Геродот предполагал, что Средиземное море, Атлантический океан за Гадесским проливом и «Красное море» (Персидский залив) представляют собой части одного моря, то есть окружающего океана. Он же сообщал, что вокруг Ливии проплывали на корабле и что некий греческий капитан Скилакс, отправленный Дарием I вниз по реке Инд, через тридцать месяцев добрался до Арабского залива (современное Красное море). В IV в. рассказы Геродота, возможно, были забыты или больше не вызывали доверия, но сама идея, зародившаяся не позже позднебронзового века, о том, что три этих «острова» омываются океаном, продолжала жить.

Внешние пределы этих трех островов были неизвестны. Гекатей считал, что вся суша округлой формы, но Аристотель думал, что она эллипсовидная, длина и ширина ее относятся как пять к трем. Считалось, что внешние земли заняты пустыней или степью, необитаемыми или заселенными лишь кочевыми народами. Так, Ливия была ограничена на юге пустыней, а на западе (в Марокко) – кочевниками; Европа на севере – кочевниками (скифами и прочими); Азия – скифами или массагетами на севере и песками – на востоке и на юге. Две великие европейские реки, Тартесс и Истр (Дунай), по мнению географов, зарождались в Пирене (современные Пиренеи); что касается Ливии, было неясно, течет ли Верхний Нил с востока или запада; про течение Верхнего Танаиса вообще не было ничего известно. Предполагалось, что центр Азии занимает горный массив, начинающийся в Киликии, а его отдельные части носят названия Тавр, Парнас, Кавказ и Паропамиз. К северу от этого массива лежат Каспийское море и большая река, вероятно Яксарт (хотя Геродот спутал ее с Араксом), за которой живут массагеты. Эта река разделяется на много рукавов, и один из них впадает в Каспийское море (вероятно, считалось, что остальные текут к океану). На восточном краю горного массива находится Индия, последняя обитаемая страна (eschate). Если пересечь последний хребет, писал Аристотель, можно увидеть «внешнее море», то есть океан (рис. 33)[71].

Рис. 34. Битва при Гидаспе

Теопомп, утверждая, что Филипп мог стать «царем всей Европы», не преувеличивал. Считалось, что Дунай протекает неподалеку от края Европы и за ним лежат степи, населенные кочевыми племенами. Когда Александр дошел до Дуная, «сильное желание» заставило его пересечь реку, после чего геты бежали от реки в «пустыню»; в результате союза с венетами его влияние простерлось вдоль Дуная до того места, где Европа сильно сужается. Переправившись через Окс (Амударью), Александр достиг реки Яксарт (Сырдарьи), которую принял за Верхний Танаис; там его посетили послы от двух групп скифов, живших по разные стороны Танаиса, – одни в «Азии», а другие в «Европе». Основав Александрию-Эсхату как базу для «будущего возможного вторжения в Скифию», Александр отправил послов заключить союз с европейскими скифами и разведать их страну. Эти послы вернулись со скифскими послами, которые предложили Александру «дружбу и союз» и руку царской дочери. Александр заключил союз, но жениться на скифской царевне отказался. Еще его посетил Фарасман, царь хорезмийцев, который обещал дать проводников и помогать Александру, если тот решит покорить все народы до Черного моря. С ним Александр тоже заключил союз. Но в тот момент (зимой 329/28 г.), как он сказал, наступление на Черное море было несвоевременным; его внимание было обращено в сторону Индии. Покорив индийцев, он окажется повелителем «всей Азии», вернется в Грецию и вторгнется в черноморские области с армией и флотом из Пропонтиды. Тогда и понадобится содействие Фарасмана.

В сущности, македонская армия и раньше переправлялась через Дунай на скифские земли, но была разбита. Александр думал, что, придя на Яксарт, он оказался вблизи океана и что если Яксарт – Верхний Танаис, то он течет в Черное море, и поэтому поход на Запад казался ему вполне осуществимым. Но протяженность Каспийского моря была неизвестна, а возможно, до Александра доходили вести и об Аральском море с его пресноводной рыбой. Считалось, что один рукав Окса или Яксарта течет в Каспийское море (возможно, в доисторические времена Окс действительно впадал в залив Кара-Богаз). В таком случае Каспийское море было либо внутренним морем, и Танаис, вытекая из него, впадал в Меотийское озеро (Азовское море), либо заливом океана. В 323 г. Александр ощутил «сильное желание» (pothos) исследовать Каспийское море и точно выяснить, какова его природа, и начал готовиться к морской экспедиции.

Неверные представления Александра о Европе и Азии объясняют, почему он решил начать вторжение в Индию и включил в состав своей армии корабелов и моряков. Если Индию действительно с востока омывал океан, то он мог оттуда направиться либо на север по океану до оконечности Европы и, возможно, попасть в Каспийское море, либо же на юг, исследуя путь вдоль азиатских окраин. Поскольку Александр считал Индию относительно небольшим полуостровом, таким же, как Аравия (судя по южной Палестине, это была пустыня), то его ответ Фарасману был правдой: завоевав Индию, он одновременно стал бы повелителем всей Азии. Скорее эти представления, а не предание о том, что Дарий I когда-то был властелином Индии, вдохновили Александра на индийский поход, который являлся одновременно исследовательским и мог, как надеялся Александр, обеспечить его империю морскими коммуникациями.

В армию, выступившую в поход в начале лета 327 г., входили многие представители персидских народов, но возглавляли ее македонские и балканские части. Численностью она намного превосходила ту армию, которая вторглась в Азию в 334 г. Александра в этой и других кампаниях сопровождали множество геодезистов и ученых, а за армией шло много гражданских лиц. Охрана базы в Бактрии была доверена македонскому сатрапу, имевшему 3500 всадников и 10 тысяч пехоты. Перевалив через великий хребет Паропамиз (Гиндукуш), Александр спустился в долину реки Кабул, впадающей в Инд, и заручился поддержкой Таксила, правителя долины. Разделив армию, Александр отправил Гефестиона с Таксилом и обозом через Хайберский проход наводить переправу через Инд, сам же в ноябре пошел покорять горные племена на севере. В жестоких сражениях Александр получил две раны. Под Массагой он уничтожил 7 тысяч индийских наемников, пришедших из-за Инда, и захватил горную крепость Аонт благодаря выдающимся достижениям своих скалолазов и инженеров. После этого он догнал Гефестиона и совершил жертвоприношение на берегу Инда; через реку был построен мост, а корабелы собрали несколько разборных лодок. Весной 326 г. Александр переправился через реку и подошел к индийскому городу Таксила. От таксильцев он получил новых слонов в придачу к тем, что уже были у него, и узнал о враждебной коалиции, заключенной правителями Кашмира и Пенджаба – Абисаром и Пором. Прежде чем наступать дальше, Александр создал индийские сатрапии, оставил в Таксиле гарнизон, набрал 5 тысяч индийских солдат и реорганизовал своих конных гетайров: за исключением гвардии (agema), оставшейся под его командованием, конница теперь была разделена на пять гиппархий, возглавлявшихся гетайрами, но состоявших главным образом из персидских и прочих всадников.

Пор удерживал дальний берег реки Гидасп (Джеелам) с помощью армии и множества слонов (рис. 34). Александр доставил с Инда свои лодки в разобранном виде и перед рассветом с частью армии переправился на них, плотах и шкурах, набитых мякиной, выше по течению реки. Отряд под командованием Кратера должен был начать переправу лишь в том случае, если на берегу не будет слонов, так как кавалерийские лошади пугались их. Между точкой высадки Александра и Кратером располагались отряды наемной конницы и пехоты; они должны были переправиться, как только Александр вступит в сражение с индийской армией. Его собственный отряд из 5 тысяч конницы и 6 тысяч пехоты внезапным ударом разгромил отряд индийской конницы и колесниц под командованием сына Пора. Сам Пор оставил несколько слонов, чтобы помешать переправе Кратера, и вывел свою армию на песчаную равнину, поставив впереди 200 слонов; за ними стоял строй 30-тысячной пехоты, далеко простиравшийся в обе стороны; на флангах 300 колесниц и 4-тысячная конница. Поскольку конница Александра была не приучена сражаться со слонами, он мог атаковать только фланги или тыл индийцев, а слонов оставить пехоте. В правой части фаланги заняли место гипасписты под командованием Селевка. Лучники, агрианяне и метатели дротиков образовали прикрытие на обоих флангах, причем на левом фланге они выдвинулись вперед. Селевк приказал не атаковать, пока не увидит, что кавалерийская группировка Александра привела индийскую конницу и пехоту в замешательство. Свою конницу Александр разделил на три группы. Тысяча конных лучников должна была произвести фронтальную атаку на индийскую пехоту левого фланга между слонами и конницей. Кену, возглавлявшему две кавалерийские гиппархии, предстояло произвести ложный маневр на правом фланге индийцев. Александр с царской гвардией и, вероятно, двумя гиппархиями собирался маневрировать на фланге индийской конницы слева; затем, если индийская конница развернется налево, ему навстречу, Кен должен был повернуть и атаковать индийцев с фланга и тыла.

Первый этап плана Александра удался. Индийская конница развернулась налево, лицом к царю, и, когда ее атаковал Кен, выстроилась против него вторым фронтом. В этот момент Александр нанес удар, прорвал индийскую конницу и оттеснил ее в сторону пехоты; но Пор, приказав развернуться коннице на своем правом фланге, построил своих слонов и пехоту в колонну, обращенную налево, и повел ее на конницу Александра. В сражение вступила македонская пехота под командованием Селевка, прорываясь в любые бреши в индийской колонне, и привела левый фланг индийцев в еще больший беспорядок. Пока пехота, которой очень сильно помогали агрианяне и метатели дротиков, сдерживала слонов, конница Александра, зайдя в тыл, разбила индийскую кавалерию, пришедшую с другого фланга, и втянула ее во всеобщую схватку. Слоны, приученные затаптывать, бодать и хватать врагов, причинили много вреда македонской пехоте, но в итоге их погонщики были убиты, и раненые звери устремились, «как корабли», в ряды индийцев. Фаланга, по приказу Александра сплотившись и сцепив щиты, бросилась на врага и обратила его в бегство. Тем временем через Гидасп переправились и присоединились к погоне наемники, а потом и отряд Кратера. Индийские потери были очень велики. Македоняне потеряли около 250 всадников и, вероятно, 700 пехотинцев убитыми и покалеченными; кроме того, они так и не избавились от страха, который внушали им слоны. Пор, сам гигант, ускакал раненый на огромном слоне, но Александр уговорил его вернуться и спросил, чего он хочет. Пор ответил: «Обращайся со мной как с царем», и Александр оставил его властвовать в своем царстве[72].

На обоих берегах Гидаспа были основаны Александрия-Никея и Александрия-Букефала, названная так в честь умершего там Букефала, боевого коня Александра. Были проведены игры и жертвоприношения; Александр лично принес жертвы Гелиосу, богу солнца, считая, что приблизился к месту его восхода. С частью армии он стремился дойти до «предела Индии». С трудом он переправился через две реки, разлившиеся в пору муссонных дождей, выиграл отчаянное сражение с катеями в Сангале, понеся большие потери, и достиг третьей реки, Гифасиса (Биса). Он шел не по пустыне, а по плодородной стране, а на востоке, как ему сказали, лежала еще одна великая река – Ганг. Но в этот момент армия взбунтовалась. Войска устали и физически и морально; год за годом они шли и сражались, а конца этой Индии, в которой чем дальше на восток, тем все больше слонов и воинов, не было видно. Все призывы Александра не возымели никакого эффекта. Три дня он не выходил из своей палатки, и в лагере царила тишина. На четвертый день Александр принес жертвы. Знамения для переправы были неблагоприятными, и царь приказал возвращаться. Восточный поход Александра завершился.

На берегу реки войско поставило двенадцать алтарей и принесло благодарственные жертвы за все свои победы. Возвращаясь к Гидаспу, Александр отдал завоеванные им земли Пору, получил знаки покорности от Абисара и установил количество дани, которую должны были платить два эти вассальных царя. В Александрии на Акесине были поселены некоторые ветераны-наемники и индийцы, завершено строительство Александрии и Букефалы на Гидаспе, а из Македонии прибыли крупные подкрепления и медикаменты. Обнаружив в бассейне Инда крокодилов и такие же, как в Египте, бобы, Александр сперва подумал, что Инд – это Верхний Нил, великая река юга, аналогичная Танаису на севере. Позже он узнал, что Инд впадает в море, и решил, что это море и есть океан. Построив тысячу кораблей, Александр принес жертвы речным богам, македонским богам, Посейдону и самому океану, после чего армия и флот отправились в обратный путь (ноябрь 326 г.). В верховьях Инда Александр встречался в основном с народами индоевропейского происхождения, но южнее он столкнулся с религиозным фанатизмом брахманов, вдохновлявших дравидские народы на более упорное сопротивление. Александр был полон решимости расчистить путь по Инду до самого моря и, когда местные племена отказывались ему повиноваться, часто прибегал к массовой резне и порабощению. Во время кампании против маллиев Александр с тремя воинами возглавлял штурм крепости и оказался отрезанным внутри стен. Александр был ранен пронзившей его грудь стрелой. Когда его, потерявшего сознание, вынесли из боя на щите, прошел слух, что он погиб. Армия была в отчаянии, пока он не показался перед бойцами на лодке, подняв в приветствии руку; войско в ответ разразилось криками ликования.

3. Возвращение и смерть Александра

В июле 325 г. войско прибыло в Патталу, где начиналась дельта Инда, и Александр послал людей вырыть большую гавань и построить причалы. Он был уверен, что обнаружил морской путь в «Красное море» (Персидский залив), который связывает Персию и Индию. Уже покоренная часть Индии была разделена на сатрапии, в которых построили и заселили несколько Александрий, а вассальные царства исполняли роль буферных государств на востоке. Часть армии под командованием Кратера, забрав обоз, отправилась на запад дорогой, проходящей в глубине материка. Александр вышел в море, принес жертвы Посейдону и бросил в воду золотую чашу. В сентябре Неарх с флотом отплыл из очередной Александрии (Карачи); ему было приказано исследовать и сделать карту побережья, чтобы в будущем можно было установить регулярную навигацию. Александр с оставшейся частью армии отправился вдоль побережья, покоряя местные племена и устраивая склады для флота, который двигался медленно из-за встречных ветров. В Оре Александр основал еще одну Александрию и оставил Леонната с частью армии, сам же примерно с 10 тысячами бойцов и множеством сопровождавших армию гражданских лиц поспешил вперед. В Индии он похоронил многих македонян, в том числе и своего малолетнего сына Геракла, которого Роксана родила ему во время кампании.

Дойдя до реки Томер (Хингол), Александр повернул в глубь материка, огибая горы, и вскоре оказался в безводной Гедросийской пустыне. Проводники заблудились. Вьючных животных пришлось съесть, армия могла идти лишь по ночам, когда жара спадала, и тех, кто падал, оставляли умирать. Сам Александр спешился и шел во главе своих людей; он бросил свой багаж и отказывался от воды, если ее не хватало на всех. Большинство солдат добрались до Пуры, где устроили передышку, но многие из тех, кто шел за армией, погибли в пустыне. Моряки Неарха, плывя вдоль побережья, также страдали от нехватки продовольствия и воды. Однажды они пустились в погоню за стадом китов. В другой раз, высадившись, нашли аборигенов, питавшихся сырой рыбой и живших в хижинах, сложенных из китовых костей. Но в конце концов они добрались до входа в «Красное море» (Персидский залив) и после восьмидесяти дней плавания встали на якорь в устье реки Аманис. Оттуда Неарх отправился в глубь страны и встретился с Александром. Когда Неарх сообщил царю, что флот цел, Александр расплакался и вознес благодарственные молитвы греческому Зевсу и ливийскому Амону, так как уже начал терять надежду. После празднества в честь воссоединения армии и флота они направились в глубь залива, а оттуда вверх по Тигру в Сузы, куда прибыли весной 324 г. Там уже был и Леоннат; Александр возложил на него и Неарха золотые венцы.

За долгое отсутствие Александра некоторые его сатрапы и полководцы начали злоупотреблять властью. Александр арестовал и казнил четверых персидских сатрапов и трех военачальников и приказал всем сатрапам распустить любые наемные войска, находившиеся в их распоряжении. В вакантные сатрапии были назначены македоняне; один из них, Певкест, сатрап Персии и Сузианы, стал носить персидское платье и заслужил преданность персидского народа. Гарпал, роскошно живший за счет сокровищ Александра, бежал в Эгейское море с флотом, 6 тысячами наемников и 5 тысячами талантов. По совету Демосфена Афины запретили ему вход в Пирей, но летом 324 г. его с двумя триремами впустили в город и арестовали. Вскоре после этого он бежал, и Ареопаг начал расследование с целью узнать, кому он давал взятки. В Египте Клеомен притеснял местных купцов, монополизировал экспорт зерна и продавал его по непомерным ценам, сколотив состояние в 8 тысяч талантов. Александр не спешил ничего предпринимать против него, опасаясь, что он восстанет и укрепится на египетской границе. Хотя эти злоупотребления были очень досадными для царя, суровые меры Александра в восточных сатрапиях, продемонстрировавшего, что он намерен охранять интересы подданных, положили им конец.

Оставшуюся часть 324 г. Александр посвятил организации своей восточной империи. Хотя он знал, что его политика непопулярна среди македонян, он намеревался слить наиболее здоровые элементы персидской аристократии с македонскими гетайрами и создать армию из представителей самых воинственных народов империи. В Сузах Александр и 80 гетайров совместно отпраздновали свадьбу по персидскому ритуалу с невестами из персидских и мидийских аристократических семейств. Сам Александр взял себе второй женой Барсину, старшую дочь Дария, а Гефестион женился на ее сестре Дрипетиде. Там же Александр наблюдал парад 30 тысяч персидских юношей, проходивших военное обучение, в македонском строю. Было рекрутировано много персидских конников в кавалерию; как и в Индии, ее зачислили в состав существующих гиппархий, а некоторых знатных юношей записали в конную царскую гвардию (agema). Любых македонских солдат, взявших себе азиатских наложниц, освобождали от военной службы. Их сожительство было оформлено как официальные браки, и Александр вручил всем таким парам, которых набралось больше 10 тысяч, свадебные подарки. Таким образом, Александр старался развивать взаимное уважение двух народов на административном и военном уровне, но он понимал, что эти действия возбудят негодование у македонян старшего возраста.

Летом 324 г. Александр собрал свои македонские войска в Описе и объявил об увольнении всех, кого раны или возраст делали непригодными для военной службы. Он уже оплатил личные долги всей армии, а теперь щедро отблагодарит их и поможет вернуться в Македонию. Солдаты разразились негодующими криками: они думали, что царь хочет избавиться от них, а взамен набрать азиатов, и их гордость была задета. Некоторые кричали, чтобы он распустил всю армию и «воевал со своим отцом», то есть Амоном Ливийским. Александр и его офицеры устремились в толпу, схватили 13 коноводов и велели их вывести. В наступившей тишине Александр снова поднялся на помост. Он напомнил македонянам об услугах, оказанных им самим и Филиппом своей стране; о своих трудах, ранах и подарках для воинов; о своей готовности и на войне и в мире полностью разделять их образ жизни. Если они все хотят отправиться домой, пусть уходят и расскажут македонскому народу правду: они бросили своего царя. В молчании Александр покинул армию и провел два дня во дворце, не выходя и никого не пуская к себе. Затем он послал за виднейшими персами, назначил их на высокие военные должности и позволил всем, кого объявил своими «родственниками», облобызать его. При вести об этом македоняне поспешили во дворец и бросили наземь свое оружие как просители. Когда Александр вышел к ним, старший по чину из присутствовавших гетайров от имени всех выразил сожаление, что Александр называет персов «родственниками» и позволяет им, а не македонянам, целовать себя. «Но я и вас всех считаю сородичами!» – воскликнул Александр. Воины окружили его, целуя и крича от радости. Затем они подобрали оружие и вернулись в лагерь.

По случаю примирения Александр устроил в Описе пир, на котором присутствовали 9 тысяч человек – и македонян, и персов, выбранных за свою репутацию и способности; церемонии придавало торжественность присутствие греческих прорицателей и персидских жрецов (магов). Они выпили круговую чашу и совершили совместные возлияния, Александр вознес молитву за согласие между македонянами и персами и за их совместное участие в делах империи. После пира все македоняне, непригодные для службы и пожелавшие вернуться домой, получили денежные подарки от Александра; их сыновья от жен-азиаток, а также все сироты должны были за счет Александра пройти обучение по македонскому образцу и в соответствующий срок пополнить армию. Вместе с отставными солдатами, которых набралось около 10 тысяч, уходил и Кратер, получивший в управление Македонию. Антипатр получил указание привести македонские подкрепления, а пока что Александр собирался заполнить персами вакансии в македонских войсках на всех уровнях, включая и царскую гвардейскую пехоту. В 323 г. он приступил к финальному этапу реформирования армии. В Вавилоне к нему прибыли еще 20 тысяч персов, персидские лучники и пращники, отряды из Карии и Лидии и конные войска, вероятно, с Балкан. Александр перемешивал солдат разных национальностей, так что в отделении из 16 человек имелось 4 македонских фалангиста и 12 представителей других народов, вооруженных как лучники или метатели дротиков. Возглавлял отделение македонянин, и македоняне получали более высокое жалованье; но в остальных отношениях народы из разных частей империи должны были сражаться бок о бок и получать одинаковые почести.

Александр собирался охранять восточные границы своей империи относительно небольшой армией, в которой около 2 тысяч всадников и 13 тысяч пехотинцев были европейцами. Крупная армия, собиравшаяся в Вавилоне весной 323 г., предназначалась для большой кампании. Зимой 324/23 г. в Фапсак был доставлен лес из Ливана и корабельная оснастка с Кипра; строившиеся там военные корабли спускались по Евфрату в Вавилон, где был вырыт водоем на тысячу кораблей и построены верфи. Служить на восточном флоте должны были команды из Финикии и Сирии. Часть морских сил предназначалась для установления морского пути в Индию и колонизации побережья и островов Персидского залива; Александр надеялся превратить эти области во вторую Финикию как средоточие торговли между долиной Инда и Месопотамией. Другая часть флота должна была установить морской путь в Арабский залив (современное Красное море) и исследовать Аравийский полуостров; туда посылались три отдельные экспедиции из Вавилона и одна из Героонполиса (Суэца), но на кораблях вокруг него еще никто не проходил. Александр, несомненно, надеялся в 323 г. доставить свою армию в Египет. Кроме того, он испытывал «сильное желание» исследовать Гирканский залив (Каспийское море). Туда были отправлены корабелы строить флот; офицерам Александра ставилась задача – выяснить, соединяется ли Каспийское море с океаном, давая возможность доплыть до Индии с севера, или же из него есть выход в Черное море (по реке Танаис), поскольку ранее Александр говорил Фарасману о своих планах вторжения в причерноморские области при поддержке армии Фарасмана. К Александру прибыли посольства из Ливии, Этрурии, Бруттия и Лукании. Его слава далеко разошлась по миру, и все ожидали, что его армия вскоре отправится на Запад; для своего окружения он уже и так был «повелителем всех земель и морей».

Опыт показывал, что Александру не стоило рассчитывать на сотрудничество греческих государств в своих восточных завоеваниях. Даже служившие у него греческие наемники, например гарнизоны в Бактрии, пытались вернуться на родину; другие, набранные его сатрапами, были распущены по его приказу и в 324 г. вернулись в Грецию, куда уже привез 6 тысяч наемников Гарпал (убитый в 324 г.). Использование наемников было характерно для политической борьбы в греческих государствах, которую Филипп и Александр надеялись обуздать посредством Греческой лиги. Большинство наемников составляли изгнанники; другие изгнанники, например самосцы, которых лишили земли афиняне, насаждая клерухии на Самосе, искали убежище в Малой Азии. Эти изгнанники представляли угрозу миру в самой Греции и за ее пределами, и Александр решил, что всех их следует вернуть на родину, кроме преступников и тех фиванцев, которых изгнала Греческая лига. Хотя свидетельств у нас нет, Александр, несомненно, советовался с греческими государствами и разработал принципы относительно религиозного статуса изгнанников, их имущественных прав и прочего, прежде чем делать какие-либо заявления; и, вероятнее всего, он прибегал к услугам уже существующего посредника, Совета Греческой лиги, чьим гегемоном являлся. Хотя Этолия и Афины сперва помышляли о сопротивлении (поскольку требование Александра означало для Афин потерю Самоса), согласие большинства греческих государств было получено, и позже их послы возложили на Александра венец за такое решение. Грекам, служившим в армии Александра, и более 20 тысячам изгнанников, собравшимся на Олимпийских играх в июле – августе 324 г., было объявлено, что они могут вернуться домой. До нас дошло несколько надписей, дающих представление о принципах и конкретных шагах Александра с целью достичь согласия (homonoia) среди граждан греческих государств. В случае сопротивления Антипатр как заместитель гегемона мог применить силу: Александр намеревался положить конец свирепой межпартийной борьбе, как он пытался сделать после падения Фив и в Малой Азии. Кроме того, он издал несколько указов, подробности которых нам неизвестны, о народных собраниях Ахейской и Аркадской лиг.

В 324 г., вероятно после возвращения изгнанников, Александр потребовал от греческих государств воздать ему «божеские почести». Он хотел подчеркнуть свои услуги Греции и греческим богам. Он отомстил Персии за Грецию, восстановил Платею в соответствии с клятвой, которую принесли греки в 479 г., и дал 10 тысяч талантов на восстановление греческих храмов. Он принес жертвы греческим богам на берегах Яксарта, Инда и южного океана; открыл широкие просторы для греческой колонизации; основал в своих новых городах греческие храмы; наконец, благодаря ему греческие государства вступили в период мира и согласия, какого не знали со времен договора о тридцатилетнем перемирии 446–431 гг. Сейчас он требовал признания его услуг, не предписывая никакой конкретной формы «божеских почестей». Демосфен высмеял это требование, сказав: «Пусть он заодно будет сыном Зевса и Посейдона, если так хочет», а Демад был оштрафован на десять талантов за предложеение называть Александра богом. Спарта издала лаконичный указ: «Поскольку Александр хочет быть богом, пусть он будет богом». От Демосфена и Спарты – наиболее непримиримых врагов Македонии – такой реакции следовало ожидать, но многие государства и многие люди испытывали искреннюю благодарность за мир, процветание и перспективы, которые несли с собой завоевания Александра. Так же как большинство государств приветствовало возвращение изгнанников, в 323 г. греческие государства отправили послов в венцах – знаках священной миссии – воздать Александру почести как богу.

Высказывается предположение, что Александр стремится к «обожествлению» в политических целях, считая, что он может установить в Греции священное самодержавие, подобное власти египетских фараонов. Но это мнение безосновательно. Александр не требовал поклоняться себе как конкретному богу. Его власть в Египте была основана не только на длительной традиции, но и на организованном культе со своим жречеством, которое полностью отсутствовало в Греции; нет и никаких признаков, что он пытался навязать Дельфам или Олимпии какой-либо свой культ или хотя бы чеканил свой профиль на монетах. Александр желал только божественных почестей, которые многие греки охотно воздали ему, как в прошлом – Лисандру и Диону. Для нерелигиозного человека такие почести выглядят всего лишь знаком уважения, но в глазах религиозных людей они являются выражеением благодарности богам за то, что они вдохновили данное лицо совершить выдающиеся услуги на благо человечеству. Подобную благодарность выражали эфесяне, учредив культ «Зевса Филиппиоса», и сиракузяне, почтив память Тимолеонта. Неудачливый Каллисфен в прошлом пытался ввести почитание Александра как бога, заявив, что в Памфилии перед ним расступилось море, оракул в Милете назвал Александра сыном Зевса, и так же приветствовал его жрец Зевса Амона. Но это была всего лишь придворная лесть, не оказавшая на царя заметного влияния. Александр, безусловно, использовал современные ему религиозные представления в Египте, Вавилоне, Персии, Индии и в других странах и не отказывался от их использования в Греции, если они способствовали его делу. Но в Греции он в первую очередь являлся гегемоном Греческой лиги, и его требование божественных почестей было продиктовано скорее его верой, чем какими-либо политическими соображениями.

В течение года после его возвращения из Индии весной 324 г. Александр был главным образом занят грандиозной задачей организации своей империи, реформированием армии, строительством флота для ведения морской торговли с Индией, а потом и с Египтом, урегулированием ситуации в Греции и многими другими проблемами. Его образ жизни не претерпел изменений. «Сильное желание» (pothos) заставило его совершить плавание в Персидский залив, и во время этого путешествия он снес искусственные запруды на Тигре, мешавшие судоходству. Позже он плавал по Евфрату и планировал усовершенствовать ирригацию Месопотамии. Замышлялись и другие важные проекты, например осушение озера Копаис в Беотии. Александр побывал на равнине Нисы, где персы разводили кавалерийских скакунов, приказал прислать в Македонию скот из Индии, чтобы улучшить европейскую породу, и провел зимнюю кампанию против разбойничавших коссеев. Зимой в Экбатане умер его ближайший друг Гефестион, и Александр три дня отказывался принимать пищу. По всей империи был объявлен траур, как в свое время по Александру Молосскому; Александр получил от оракула Зевса Амона одобрение воздать Гефестиону почести как герою. Гиппархия Гефестиона так и не получила нового командующего. В Вавилоне был сооружен погребальный костер, в память о Гефестионе провели игры.

В 323 г. Александр переехал из Экбатаны в Вавилон, не вняв предостережениям халдейских жрецов, объявивших, что ему опасно входить в город (так как он подозревал их в корыстных мотивах). В Вавилоне Александр разработал планы морских исследований и собрал армию и флот для очередной кампании. Туда же явились греческие венценосные послы, там был получен ответ оракула Зевса Амона и проведены похороны Гефестиона. Моряки флота тренировались маневрировать, были устроены гребные гонки, а накануне отбытия Александр приказал армии и флоту совершить жертвоприношения; сам он принес жертвы по традиционному обряду. Ночью он пировал с гетайрами, а наутро заболел лихорадкой. Тем не менее он продолжал приготовления к походу, издавал приказы по армии и ежедневно совершал жертвоприношения, несмотря на непрекращающуюся лихорадку. Потом болезнь усилилась, и он уже не мог двигаться. Когда во дворец пришли офицеры, он не смог с ними говорить. Через двое суток речь к нему так и не вернулась. Тогда к нему допустили солдат; они шли через комнату, и он приветствовал каждого, с трудом шевеля головой и прощаясь с ними одними глазами. Гетайры оставались при нем всю ночь. Утром они сказали ему, что бог, у которого спросили совета, ответил, что Александру лучше не отправляться в храм, а оставаться на месте. Вскоре после этого, 13 июня 323 г., он умер.

4. Достижения Александра

Во время болезни мысли Александра чаще всего обращались к проблемам, которые волновали его больше всего, – войне и религии. Он был несравненным воином, полководцем и стратегом. «В области войны, – говорит Арриан, – не было ничего неподвластного Александру». Если он планировал включить цивилизованные берега Средиземного моря в состав своей империи (возможно, такие планы у него имелись), то в этом намерении не было ничего неосуществимого. Человек, который к 32 годам покорил все народы от Адриатики до Инда, вполне мог завоевать Карфаген и Рим. Разумеется, он не знал, насколько обширны на самом деле населенные области земли, и поэтому вполне мог мечтать о «всемирной империи». Прожив еще тридцать лет, он мог бы создать империю, в которой Македония и Греция занимали бы центральное, а не периферийное положение.

В любом случае он не прекратил бы вести войны и исследовать воды океана. Как говорил Арриан, его жажда завоеваний была ненасытна.

В качестве государственного деятеля он также не знал себе равных. Ни один человек в истории не обладал достаточной силой, чтобы, завоевав такие обширные земли, превратить их в единое и умиротворенное государство. Александром двигали высокие идеалы – он стремился привести своих подданных к религиозной свободе, расовой терпимости, политическому согласию, экономическому процветанию и мирной жизни. В целом он вел войны гораздо гуманнее, чем его современники, но порой проявлял не меньшую жестокость – например в Фивах, Тире, Газе и в брахманских областях Индии, – когда считал ее необходимой для достижения своих целей. Он поднялся над национализмом Исократа и Аристотеля в своем уважении к религиозным обрядам, социальным обычаям и политическим правам всех своих подданных, которых ни один губернатор не имел права подвергать преследованиям, пока они признавали Александра как своего царя. С другой стороны, он не пытался бороться с национальными различиями и сливать все народы воедино. Равноправие македонян и персов в управлении империей, браке и на войне диктовалось политическими и военными, а не философскими или религиозными соображениями. Впоследствии оно осуществлялось лишь у индоевропейских народов на более высоком уровне социального развития. Семьдесят городов, которые Александр основал или собирался основать, служили той же цели: как центры греко-македонской культуры они должны были распространять новый образ жизни в образовании, экономике и военной подготовке среди высших слоев местных сообществ. Экономические меры Александра, касающиеся выпуска монеты, торговли, установления морских путей и разработки естественных ресурсов вдохнули новую жизнь и принесли процветание народам Средиземноморья и Востока. С правления Александра начинается новая эпоха, которая была бы намного богаче, если бы он не умер так рано и оставил бы наследника.

На Александре держалась вся империя. Решая задачи по ее управлению, он опирался на услуги и верность гетайров и своего окружения – македонян, греков и персов. При Филиппе и Александре македоняне проходили обучение как царские пажи и конные гетайры, готовясь на должности полководцев, финансистов и администраторов; при дворе Александра, в Македонии и новых городах было воспитано новое поколение. После смерти Александра многим гетайрам предстояло продемонстрировать силу воли и задатки лидеров, но при его жизни они во всем подчинялись его власти. Александр мгновенно понял основы управления империей, до которых Римская республика дошла лишь после нескольких поколений гражданских войн: ответственность за покоренные народы и уважение к их обычаям; разделение гражданской, военной и финансовой власти в провинциальных администрациях; включение представителей других национальностей в правящий и военный классы; борьба с разбойниками, пиратами и гражданскими войнами и защита границ армией, в которую включены вспомогательные контингенты других национальностей в качестве параллельных формирований либо в составе кадровой имперской армии; процветание, основанное на экономическом планировании сухопутной и морской коммерции; право каждого подданного обратиться к самому царю. Александр занимал много должностей и выступал как представитель нескольких народов[73]. Он был пожизненным гегемоном Греческой лиги и в этом качестве пользовался «божескими почестями»; наследным царем Македонии, подчиняющимся македонскому народному собранию; фараоном Египта, сыном Амона-Ра; царем Вавилона по милости Ахура-Мазды; царем Персии, наследником Дария; сюзереном вассальных царств от Иллирии до Индии; союзником Кирены, царей Кипра, Фарасмана и многих других. Но все эти должности объединялись магнетической личностью их владельца. Александра с большим основанием можно назвать сердцем его империи, чем Августа – сердцем Римской империи.

Как человек Александр обладал многими чертами, которыми обладал и его отец: личной храбростью, талантами полководца, быстротой решений, понятливостью и глубокой верой. От матери Олимпиады он унаследовал более сильное властолюбие и более страстную натуру, чем у Филиппа. Источником вдохновения для него являлся героический век. В детстве он подражал своему предку Ахиллу; возмужав, принес жертву Приаму и возложил венок на могилу Ахилла и во всех своих кампаниях не расставался с «Илиадой». Как и Филипп, он почитал Геракла, предка Аргеадов, который совершил все свои подвиги на благо человечеству. Александр в течение всей жизни приносил жертвы Гераклу и назвал в честь него единственного сына и по крайней мере два города. Его вера в греческие мифы была личная и очень непосредственная. Он жил так же, как жили Ахилл и Геракл, – храбро, своевольно, страстно и великодушно – и, как они, старался заслужить «людскую славу» доблестью на войне и трудами ради человечества. Когда офицеры Александра однажды стали настаивать, чтобы он не шел в бой впереди своих людей, «его воинский дух и жажда к славе» привели его в ярость, и он похвалил беотийского солдата, заметившего, что человек рожден для благородных деяний и для страданий, сопутствующих этим деяниям. Именно такое восприятие жизни, основанное на сильных и прямолинейных чувствах, заставляло его шагать со своими людьми по Гедросийской пустыне, плакать при встрече с Неархом и во время примирения после бунта, отчаянно горевать по Гефестиону и думать о своих солдатах на смертном одре. Подобно Ахиллу, Александр под влиянием страстей также совершал ужасные поступки – убил Клита и приказал убить Пармениона, а у Гифасиса и в Описе предавался затворничеству. Однако именно эти свойства пробуждали в нем воинскую доблесть и завоевали ему любовь подчиненных.

Многие азиаты при жизни Александра считали его богом на земле, а впоследствии их вера в его божественное происхождение и способности эпического героя привела к появлению «Романа об Александре», следы которого сохранились в мусульманском герое Искандере Дулькарнайне («Александре Двурогом») и в изображении Александра на албанских монетах. Трагедия его жизни была в том, что немногие македоняне одобряли его государственные идеалы, а триумф в том, что он заставил их подчиняться своей воле. Он обладал греческим разумом в своей любви к греческой культуре, своих смелых размышлениях и поразительной многосторонности. Возможно, его разум сформировался под влиянием Аристотеля, когда Александр был 15-летним мальчиком, но он быстро перерос учение великого философа. Темперамент Александра с его страстями, великодушием и податливостью «сильным желаниям» (pothos) был македонский. Его власть основывалась на вере, питавшейся из греческих и македонских источников. И здоровым, и больным, он приносил жертвы богам Греции и Македонии. Он верил в свое божественное происхождение с обеих сторон: от Геракла, сына Зевса, и Ахилла, сына Фетиды. Возможно, его вера получила подтверждение в храме Зевса Амона, так как впоследствии он проявлял к этому храму особое внимание, а его друзья считали, что он желал быть похороненным там, а не в македонских Эгах. Возможно, в 324 г. он полагал, что своими деяниями оправдал притязания на родство с Ахиллом и Гераклом, и поэтому требовал от греков признания, которое могли дать лишь они, воздав ему «божественные почести» как греку.

Два раза в своей жизни Александр раскрывал смысл своей веры. Во время битвы при Гавгамеле, обращаясь к греческим войскам, он поднял к небесам правую руку и вознес богам молитву: если он вправду потомок Зевса, то они должны помочь грекам. В Описе, устроив пир в честь примирения, он призывал македонских и персидских вождей считать всю обитаемую землю своей родиной и всех хороших людей своими родственниками. Ибо сам он, сказал Александр, послан богами как правитель и посредник для всего мира, чтобы перемешать, как в круговой чаше, жизни людей и их дела. Его вера, несомненно, была подобна вере «божественного Одиссея, который был как отец для всех подвластных ему народов». Такая вера бессмертна.

Глава 6

Раскол империи и оккупация Греции Антипатром (323–321)

1. Первая война диадохов

Когда Александр понял, что его болезнь смертельна, он уже не мог говорить. Все, что он смог сделать, – отдать свое кольцо Пердикке. Через день после его смерти ближайшие к царю гетайры и полководцы собрались на совет. В их присутствии Пердикка положил кольцо на трон. Поскольку Роксана ждала ребенка, Пердикка предложил, что, если ребенок окажется мальчиком, он станет царем, а до тех пор следует подождать. Однако решение должны были принимать македоняне как представители македонского народа, и их ознакомили с этим предложением. Конница поддержала Пердикку, но пехота высказалась против – она хотела в цари не сына персиянки, а сына Филиппа, Арридея, который сейчас носил имя Филипп Арридей. Армия едва не передралась: конница сплотилась вокруг Пердикки, а пехота вокруг Мелеагра; но Эвмен предотвратил кровопролитие, и был достигнут компромисс: царем станет Филипп, а ребенок Роксаны, если окажется мальчиком (как и произошло в августе 323 г.), разделит с ним престол. Поскольку Филипп был неспособен править, его советником и телохранителем назначили Кратера; Пердикка получил под командование азиатскую армию, Мелеагр стал его заместителем, Антипатр сохранял за собой должность военачальника в Македонии. Затем на равнине был проведен обряд очищения македонской армии. Здесь Пердикка, воспользовавшись своей властью над конницей и слонами, запугал пехоту, схватил сторонников Мелеагра и вместе с ним предал их смерти. Сразу после этого Пердикка снова собрал совет, который назначил командиров в сатрапиях в соответствии с его желаниями. После смерти Александра прошло лишь шесть дней. Тело царя было забальзамировано; его решили отвезти в Македонию и захоронить в царской гробнице.

Престиж Александра и его македонян был настолько высок, что азиатские народы не восстали. Но после Александра осталось несколько сотен тысяч опытных бойцов – македонян, греков и азиатов, немало способных и амбициозных полководцев и огромные богатства в различных частях империи. В данный момент власть находилась в руках Пердикки, который командовал основной частью армии, выступавшей от имени македонского народа, и контролировал царя Филиппа III. Его первоочередной задачей было остановить недовольных греческих наемников, которые собрались в Бактрии и направились на родину: их армия насчитывала 3 тысячи всадников и 20 тысяч пехотинцев. Она была перехвачена крупной македонской армией, сдалась вследствие подавляющего превосходства македонской и азиатской конниц, после чего македоняне предательски перебили греков. Самой уязвимой частью империи была Малая Азия, где Ариараф, независимый правитель Каппадокии, угрожал коммуникациям с Европой. Поэтому Пердикка приказал двум полководцам Антигону и Леоннату, армии которых находились в Малой Азии, совместно с Эвменом покорить Каппадокию. И тот и другой отказались подчиняться. Когда началась Ламийская война, задержавшая Антипатра в Греции и отвлекшая Леонната, который в итоге погиб в Фессалии, вопрос о сообщении с Европой встал еще более остро. Весной 332 г. Пердикка вместе с Филиппом III повел главную армию из Вавилона в Каппадокию и захватил ее, казнив Ариарафа. Затем он убедил армию признать его как доверенного представителя двух царей, Филиппа III и Александра IV. Но полководцы по-прежнему не спешили ему подчиняться.

Враги Пердикки объединились против него. Антипатр и Кратер, положившие конец Ламийской войне, имели под своим началом более 40 тысяч человек; Антигон взял под командование часть флота Антипатра и высадился в Карии; Птолемей, губернатор Египта, обладал сильной армией и флотом. Пердикка разделил свои силы. Одна его армия под командованием Эвмена отвлекла Кратера и разбила его в Малой Азии, в то время как Антипатр поспешил на юг на помощь Птолемею. Пердикка первый вошел в Египет со своей главной армией и двумя царями, но не сумел переправиться через Нил и потерял при этом много людей. После этого армия восстала, убила Пердикку в его палатке и предложила свои услуги Птолемею (июнь 321 г.). Птолемей отказался от этого предложения, чем в итоге воспользовался Антипатр, полководец Филиппа и коллега Пармениона. Силой оружия и своей энергией он удерживал армию и империю от раскола до самой своей смерти в начале 319 г., после чего империя развалилась окончательно и навсегда.

Птолемей был более прозорлив, чем полководцы Александра. Он получил от Пердикки Египет, избавился от Клеомена, аннексировал Кирену и привлекал на свою службу македонян и греков. Когда тело Александра в 322 г. повезли из Вавилона в Македонию, Птолемей перехватил кортеж в Дамаске и отправил его в Египет, где в Александрии была построена величественная гробница; там исповедовался официальный культ Александра и постоянно подчеркивалось родство Птолемеев с Аргеадами. К 321 г. Египет стал отдельным царством, способным противостоять Пердикке и не подчиняющимся Антипатру. Он стал прототипом эллинистической монархии, в которой македонский царь правил главным образом посредством македонских и греческих чиновников и солдат, а в рамках самодержавного государства развивались самоуправляющиеся космополитические греческие города. Александрия вскоре стала центром греческой культуры нового типа, дошедшего до нас в пасторальных идиллиях Феокрита, ученых поэмах Каллимаха и мертворожденном эпосе Аполлония Родосского. Монархия Птолемеев оказалась и самой долговечной. Последний из Птолемеев, сын Клеопатры и Юлия Цезаря, по имени Птолемей Цезарь, был убит по приказу Октавиана в 31 г. до н. э., но греческая культура нового типа продолжала существовать как цивилизующая сила в рамках Римской империи.

2. Ламийская война

Из всех, кто знал Александра, в наименьшей степени обаяние его личности затронуло материковых греков. В их глазах он был македонянином, разрушившим Фивы, царем, который отдал свои полномочия в руки способного, но безжалостного Антипатра. Они без всякой охоты участвовали в войнах Александра и не признавали существования греко-македонской цивилизации. Многие греки и некоторые классы были благодарны за мир, принесенный Македонией, за экономические преимущества и возможности, которые предоставляла македонская экспансия; и эту благодарность выражали возвращенные изгнанники и греческие послы в Вавилоне. Присутствие Александра в Греции в сочетании с его великодушием и интересом к благосостоянию греков могло бы способствовать примирению. Но события приняли иной оборот, а соперничество полководцев, казалось, предоставляло подходящую возможность для того, чтобы вырваться из-под власти Антипатра.

Афиняне плохо представляли себе силу Александра. Их с большим трудом убедили воздать божественные почести Александру и согласиться на возвращение изгнанников. Демосфен и Демад сперва советовали сопротивляться, а Демосфен был назначен главой делегации, отправленной на Олимпийские игры в 324 г. Но, ознакомившись с ситуацией, он посоветовал смириться, и Демад также переменил свое мнение. Однако Гиперид оставался в оппозиции. Еще до смерти Александра Ареопаг сообщил народному собранию, что часть пропавших сокровищ Гарпала осела в карманах Демосфена, Демада и прочих. Народное собрание назначило в обвинители десятерых ораторов во главе с Гиперидом. Демосфена и Демада признали виновными в том, что они получили по 20 талантов. Демосфена приговорили к штрафу в 50 талантов и посадили в тюрьму до его уплаты; Демад лишился прав, но остался на свободе. Вина Демосфена несомненна. Возможно, он руководствовался общественными, а не личными мотивами (как и в 336–335 гг.), но даже в таком случае Демосфен едва ли мог быть оправдан, пока был жив Александр, владелец похищенных богатств. Демосфен бежал из тюрьмы, поселился в Калаврии и безуспешно просил о помиловании.

Весть о смерти Александра одним из первых узнал Леосфен, афинянин на наемной службе, командовавший 8 тысячами наемников – беженцами из Азии – в Тенароне в южной Лаконии. Леосфен начал тайные переговоры с Афинским советом, который выдал ему 50 талантов и оружие и отправил делегацию в Этолию. Когда в смерти Александра уже никто не сомневался, Гиперид выступил в народном собрании в поддержку предложения организовать антимакедонское восстание, и к этому же призывал Демосфен в своих посланиях из Калаврии. Зажиточные классы и осторожный Фокион выступили против этого предложения, но бедные граждане с энтузиазмом решили встать на защиту «свободы всей Греции» и изгнать македонские гарнизоны. Благодаря финансовому гению Ликурга (который умер в 324 г.) ресурсы государства превышали даже уровень 431 г.; ежегодные поступления составляли 1200 талантов, в резервных фондах было накоплено 18 тысяч талантов. Номинально во флоте числилось 400 кораблей, а молодежь, по крайней мере с 334 г., проходила военную подготовку. Афины тратили большие деньги не только на гражданское строительство, но и на оборонительные сооружения. В итоге народное собрание решило снарядить 240 кораблей и отправить из Аттики экспедиционные силы в 500 всадников, 2 тысячи наемников и граждан-гоплитов из семи триб, не достигших 40-летнего возраста, на самом деле вышедший позже отряд насчитывал 5 тысяч человек.

Решение народного собрания поддержали не все классы. За период мира и процветания не было сделано ничего для улучшения положения беднейших классов, как советовал Аристотель; вероятнее всего, пропасть между богатыми и бедными даже углубилась, так как богатым предоставлялось больше возможностей для спекуляций, а цены на хлеб для бедняков выросли. О подозрениях, ходивших среди бедных, можно судить по изданному в 336 г. указу, обещавшему суровые наказания любому афинянину и любому члену Ареопага, замышляющему или одобряющему свержение демократии и замену ее тиранией или олигархией. Афиняне были потрясены поражением при Херонее, и опасность того, что командир наемников или македонский агент совершит переворот, казалась весьма реальной. В то же время, возможно, представительство беднейшего класса в народном собрании по сравнению с 338 г. уменьшилось; многие бедняки, вероятно, в поисках работы уехали в Азию или Египет, а другие в 325/24 г. отправились в новую колонию на адриатическом побережье. Как показали события, Афинам не хватало людей, чтобы обеспечить командами 240 кораблей. Но противостояние партий обострялось, и демократические вожди призывали к войне, как нередко бывало, не сделав серьезной оценки шансов на успех. Многих афинян и метеков – среди них и Аристотеля – обвинили в промакедонских симпатиях; одних осудили, другим пришлось бежать из Аттики. Наконец, жребий был брошен. Народное собрание постановило выдать Демосфену 50 талантов, чтобы он смог оплатить свой штраф, и вызвало его в Афины.

В октябре 323 г. Леосфен привел наемную армию в Этолию, получил от Этолийской лиги 7 тысяч бойцов и совместно с отрядами Фокиды и Локриды занял Фермопилы. Афинская армия выступила ему навстречу, но дорогу ей преградили беотийцы, которым помогали небольшие македонские и эвбейские силы, и Леосфену пришлось прийти на помощь, чтобы афиняне смогли прорваться. Тем временем афинские послы объезжали греческие государства, сколачивая коалицию. Антипатр, отправивший значительное подкрепление Александру, обладал лишь небольшими силами; он требовал немедленной помощи от Кратера, от Киликии, где находились 10 тысяч македонских ветеранов, и от Леонната, сатрапа Геллеспонтийской Фригии. Однако еще до того, как успели собраться силы коалиции, Антипатр выступил на юг с 600 всадниками и 13 тысячами пехотинцев, возможно, при поддержке флота в 110 трирем, который незадолго до того вернулся в Македонию для несения конвойной службы; были вызваны также фессалийские отряды. Но неподалеку от Фермопил фессалийская конница перешла на сторону греков. С ее помощью армия Леосфена, насчитывавшая 22 500 человек, разгромила Антипатра, который укрепился за крепкими стенами Ламии. После этого в коалицию вступило большинство горных племен центральной Греции, Левкас и Карист; но афинский флот не сумел ни захватить остальную часть Эвбеи, ни перерезать коммуникации между Македонией и Азией. Аргос, Сикион, Элида и Мессения заявили о присоединении к коалиции, но прочие государства Пелопоннеса и острова энтузиазма не проявили.

Члены коалиции называли эту войну Греческой войной. Каждая союзная армия имела собственного командующего, которые собирались на совет, а Леосфен был назначен верховным главнокомандующим. Инициатива на суше оставалась за ним, но он не сумел взять Ламию штурмом и осадил ее. Когда Антипатр предложил начать переговоры, Леосфен потребовал безоговорочной капитуляции, но Антипатр отказался. С наступлением зимы этолийцы отправились домой улаживать какие-то политические дела, а в их отсутствие Леосфен погиб в одной из стычек. Сменивший его на посту главнокомандующего афинянин Антифил не смог обеспечить единство союзных сил. На море Афины также действовали безуспешно. Македоняне даже заняли Рамнон на побережье Аттики, откуда их выгнал Фокион. Афинский флот отправился в Геллеспонт, но не сумел найти там союзников. Лисимах, командовавший македонскими силами во Фракии, был отвлечен восстанием одрисийцев, однако подкрепления с Востока могли прибывать беспрепятственно.

Весной 322 г. Леоннат переправился со своей армией через пролив, в Македонии довел ее численность до 2500 всадников и 20 тысяч пехотинцев и направился в Фессалию. Антифил по-прежнему осаждал Ламию. Этолийцы к нему так и не вернулись, и его силы насчитывали 3500 всадников и 22 тысячи пехотинцев. Сняв осаду, он в одиночку атаковал Леонната на равнине и благодаря преимуществу в коннице разгромил его армию; Леоннат погиб. Однако македоняне могли маневрировать среди гор. Они соединились с армией Антипатра и отступили в Македонию. Антипатр стал ждать прибытия Кратера с третьей армией. Теперь ситуацию мог спасти лишь греческий флот. Но второй македонский флот под командованием Клита одержал решающую победу при Абиде, сохранил контроль над проливом и соединился с флотом Антипатра. Афинский флот в 170 кораблей лишился численного преимущества.

Летом 322 г. афинский флот был разгромлен у Аморгоса. Война на море практически закончилась, и Афинам угрожала блокада. В сентябре Кратер присоединился к Антипатру, который принял командование соединенными силами – 5-тысячной конницей, более 40 тысячами тяжелой пехоты и 3 тысячами легких пехотинцев, тысячу из которых составляли персы. Греческая армия таяла, поскольку отдельные ее отряды уходили домой, и перед решительной битвой при Кранноне в Фессалии в ней было 3500 всадников и 25 тысяч пехотинцев. Антифил разместил свою сильную конницу перед строем пехоты, надеясь разбить конницу врага и окружить его пехоту; но, как только кавалерийские силы вступили в сражение, Антипатр повел фалангу в атаку и загнал греческую пехоту на пересеченную местность, где конница не могла прийти ей на помощь. Ни одна из сторон не понесла тяжелых потерь, но греки были загнаны в ловушку: они не могли ни покинуть пересеченную местность, ни удержать ее с помощью полевых укреплений. На следующий день Антифил и командир фессалийской конницы предложили мир. Антипатр отказался вести переговоры с коалицией в целом, и Антифил прервал переговоры. Тогда Антипатр стал захватывать один за другим фессалийские города и заключал мир на выгодных условиях с каждым государством по очереди, пока Афины и Этолия не остались в одиночестве.

Когда этолийцы отправились домой защищать свою страну, Афины оказались в безнадежном положении и на суше и на море. Сложилась гораздо более тяжелая ситуация, чем в 338-м и 335 гг., так как Афинам противостояли не Филипп или Александр, стремившиеся к примирению и сотрудничеству, а македонский полководец, намеренный покорить город. Антипатр сосредоточил свои силы в Беотии. Афины вернули гражданство Демаду и отправили его, Фокиона и прочих вести мирные переговоры. Антипатр обещал не вводить войска в Аттику, если Афины безоговорочно капитулируют. Народное собрание приняло его предложение. В середине сентября 322 г., в день начала Элевсинских мистерий, македонский гарнизон прошел мимо города и занял Мунихию. Ороп был отнят у Афин и передан Беотии. Будущее Самоса предстояло решить Пердикке; тот изгнал оттуда афинских клерухов и вернул самосцев. Афины должны были возместить военные издержки. Антипатр установил олигархическое правление, при котором политические права получили лишь владельцы капитала в 20 мин; их было 9 тысяч. Остальные 22 тысячи афинян лишились всяких политических прав. Антипатр потребовал также выдать ему ораторов, ответственных за подстрекательство к войне. По предложению Демада народное собрание приговорило Гиперида, Демосфена и других, уже бежавших из города, к казни за измену. Приговор был приведен в исполнение людьми Антипатра. Демосфена обнаружили в храме Посейдона в Калаврии. Он принял яд, попытался выйти из храма, чтобы не осквернить его своей смертью, но упал замертво около алтаря. Таким образом, в 322 г. афинская свобода погибла еще более трагически, чем в 404 г.

Антипатр отправился из Афин на Пелопоннес, в государствах которого к власти пришли промакедонские партии. Афинский оратор Динарх был поставлен в Коринфе в качестве македонского губернатора всего Пелопоннеса. Его умеренность вызвала большие похвалы, но само его присутствие означало установление македонского протектората. Этолийцы сопротивлялись упорнее афинян. Их гражданское ополчение в 10 тысяч человек отступило в горы и отбило нападение армии втрое большей численности. Зимой 322/21 г. Антипатр пытался уморить этолийцев голодом, но его отвлекли передвижения Пердикки в Азии. Он заключил с Этолийской лигой мир на умеренных условиях, и на этом Ламийская война завершилась.

3. Различные идеи свободы

Свобода индивидуума может быть абсолютна в сознании и в душе, поскольку она основана на самоуважении. Свобода гражданина, основанная на политическом самовыражении, зависит от прав и потребностей других граждан. А свобода государства, основанная на самоуправлении, ограничена правами и потребностями других государств. Например, в Афинах класс граждан пользовался политической свободой, за исключением 404–403 гг., до окончания Ламийской войны, а македоняне пользовались политической свободой до 197 г., когда их подчинил себе Рим. Ведущие государства Греции в IV в. вплоть до 338 г. понимали свободу во внешней политике как право подчинять себе более слабые государства, навязывая им марионеточные правительства, гарнизоны, требуя с них дань, а в крайнем случае прибегая к andrapodismos. Спарту, Афины и Фивы самоуправление интересовало меньше, чем гегемония – проявление власти над другими государствами. Но в то же время развивалась и другая концепция свободы, согласно которой государства были вправе сотрудничать и жить своей жизнью без марионеточных правительств, гарнизонов и дани, навязанных ими или навязанных им другими государствами. Крупные федеративные образования, такие, как Второй Афинский союз при его основании и Полисная лига в 362/61 г., понимали эту новую идею весьма широко. Филипп после победы при Херонее способствовал ее распространению. От него греческие государства получили устав свободы и самоуправления на условиях сотрудничества и уважения к другим государствам, а Александр в 336 г. последовал его примеру. Конечно, в некоторых цитаделях он разместил гарнизоны, но эта мера была одобрена Советом Греческой лиги как единого самоуправляющегося сообщества.

В 335 г. Фивы претендовали на свободу прежнего типа – на право подчинять себе другие государства Беотии. Настаивая на этом праве, фиванские беотархи отвергли предложенные Александром условия. Совет Греческой лиги, особенно те члены совета, которые в прошлом пострадали от проявлений фиванской свободы, проголосовали за andrapodismos Фив. Во время Ламийской войны Афины и Этолия заявляли, что сражаются «за свободу греческих государств». Возможно, они получили бы всеобщую поддержку, если бы общество считало, что македонские полководцы не намерены продолжать политику Филиппа и Александра и Афины и Этолия выступают за свободу сотрудничества и уважения к другим государствам. В реальности же на их призыв почти никто не отозвался, помня о примере Самоса и опасаясь, что Афины будут трактовать завоеванную свободу как раньше. Другие государства предпочитали свободу сотрудничества, которую обеспечили им Филипп и Александр.

Историки могут ставить одну из этих свобод выше другой в зависимости от значения, которое они придают военной силе, гуманным методам, экономическому процветанию, развитию искусства, социальной справедливости или таким идеям, как пацифизм, демократия и федерализм. Перед политиком стоит более насущная и практическая задача – сохранить благоденствие своего государства, для чего необходимо не только определить понятие благоденствия, но и разбираться в делах окружающих стран. Фиванские политики в 335 г., конечно, не сумели оценить силу Александра, как они ошиблись и в оценке настроений других греческих государств. Афинские политики в 338–323 гг. не знали единодушия. Фокион и другие считали, что в сложившихся обстоятельствах благоденствие Афин зависит от сотрудничества с Греческой лигой и Македонией. Демосфен, Гиперид и их сторонники выступали за более раннюю форму свободы для Афин, связанную с властью над другими государствами, и они предполагали, что благодаря создавшимся внешним условиям есть достаточно шансов на успех. В 323 г. их расчеты оказались неверными. Их дело не получило всеобщей поддержки. Они неверно оценили собственные силы. Отсутствие внутреннего единства, слабая дисциплина в армии, необходимость брать на службу наемников и готовность признать поражение сильно ослабили афинян по сравнению с Македонией. Крайне сомнительно, что в 338–322 гг. Демосфена можно назвать более выдающимся государственным деятелем, чем Фокиона.

В кризисные времена демократия зачастую порождает вождей, которым присущи ее черты, но в несколько гипертрофированном виде. Подобным вождем был Демосфен в течение всей своей карьеры: нещепетильный в своих амбициях, злобный к врагам, циничный ко всем остальным, крикливый, когда речь шла о его правах, артистически одаренный и обладающий проницательным умом, но не воинской доблестью, больше полагающийся на удачу, чем на силу, решительно настроенный защищать традиционную афинскую «свободу» и готовый жертвовать лично и принуждать других к любым жертвам ради достижения своей цели. В ранних речах Демосфена со всей откровенностью отражается его концепция афинской свободы, уместной или казавшейся уместной в современном ему мире. В 350–338 гг. Демосфен боролся за эту свободу настойчиво, храбро и изобретательно и мог с поразительной точностью определить, насколько далеко можно зайти, не спровоцировав Филиппа на открытую войну. Он по-иному, чем Эвбул, Эсхин и Фокион, оценивал истинные намерения Филиппа и по-иному понимал свободу, но, возможно, его политика основывалась на более верном понимании реальных последствий македонского верховенства в тогдашнем мире. Когда Филипп не лишил Афин самоуправления, оставив городу даже флот, армию и деньги, Демосфен и его сторонники не сумели переориентироваться. «Благодеяния Филиппа – это только лицемерная маска, – восклицал он, – и вы, счастливцы, пользуетесь ею, но я перехожу к другим предметам». В 330 г., когда Ликург сказал, что вместе с погибшими при Херонее была похоронена и греческая свобода, он имел в виду свободу в своем и демосфеновском понимании, а не свободу в рамках Греческой лиги.

В 338–322 гг. Демосфен оказался в новом мире: силу Македонии больше невозможно было отрицать. Выбор состоял либо в свободе по образцу Греческой лиги и сотрудничестве при завоевании Персии, либо в сопротивлении Греческой лиге и Македонии, что грозило катастрофой. Демосфен в 335 г. советовал вождям Фив и народу Афин оказать сопротивление. Это привело к гибели Фив, но Афинам тогда и позже были оказаны «благодеяния». Демосфен все равно советовал сопротивляться, сперва более осторожно, чем его менее информированные сторонники среди народа, но под конец, в 323 г., с той же храбростью и безрассудством, что и они. На этот раз Демосфен и Афины не увидели «благодеяний». Антипатр предпочел воспользоваться македонской победой и македонской свободой по образцу Спарты в 404 г., но, тем не менее, Афины не постигла участь Милоса, Сеста или Самоса.

В эти годы решался более важный вопрос, чем афинская свобода. Филипп воспринял новую идею свободы с ее принципами самоуправления и сотрудничества и распространил ее на греческие государства. Александр пытался установить ее на Востоке. На начальных этапах этой политики требовались некоторые военные гарантии, ибо новые идеи и методы не меняют мир мгновенно. И Филипп, и Александр были близки к успеху, но обоим помешала смерть. Греция и Македония имели общие корни и общую культуру; если бы они объединились под руководством Филиппа как гегемона Греческой лиги и царя Македонии, греко-македонская эра могла бы стать реальностью, а не исторической концепцией. Если бы Александр не умер, могло бы принести свои плоды сотрудничество Македонии и Ирана, а гений царя, возможно, обеспечил бы единство Македонии и Греции, которое смогло бы отразить натиск римского оружия. Но история пошла иным путем. В 322 г. диадохи отказались от политики Филиппа и Александра. Антипатр как заместитель Александра в 331 г. предоставил судить повстанцев Совету Греческой лиги. В 322 г. он действовал без оглядки на лигу: та была мертва, так же как и политика, благодаря которой она появилась на свет. Покорение Антипатром Афин и появление македонского губернатора на Пелопоннесе означали конец свободы, которой греки как народ пользовались более тысячи лет.

Приложения

1. Хронология XIII И XII столетий

1. Греческие авторы по-разному датируют Троянскую войну и события, происшедшие до и после нее. По-видимому, Геродот относил ее примерно к 1280–1260 гг. (Как он считает, Геракл жил за девятьсот лет до него, то есть ок. 1350–1330 гг., сын Пенелопы – примерно за восемьсот лет до него, ок. 1250–1230 гг., дорийское вторжение в Лаконию произошло четырьмя поколениями позже Геракла, ок. 1190–1170 гг.; ср. биографию Гомера, написанную мнимым Геродотом, в которой падение Трои относится к 1270 г.) Фукидид датирует это событие примерно 1220–1200 гг. (Дорийцы заняли Милос за семьсот лет до 416 г., то есть ок. 1116 г.; дорийское вторжение произошло через восемьдесят лет после падения Трои, а захват Милоса, вероятно, после вторжения в Лаконию.) Теопомп приводит примерно ту же дату, что и Фукидид (Троянская война произошла за пятьсот лет до восшествия Гига на престол, случившегося ок. 710 г., то есть ок. 1210 г.). Того же мнения придерживается и Дикеарх, ученик Аристотеля. Демокрит, Эфор, Фрасилл, Тимей и многие александрийские ученые определяют падение Трои 1194-м или 1184 г., а Эфор и другие даже более поздней датой.

Вполне вероятно, что все эти даты основаны на генеалогиях, аналогичных генеалогии спартанских царей. Интерпретация генеалогий зависит от времени, которое отводится на одно поколение. Похоже, Геродот в своих вычислениях даты Троянской войны определяет одно поколение в сорок лет (в других местах он определяет его тридцатью тремя годами). Более поздние историки, вероятно, поняли, что это слишком много; судя по спартанским царям от Алкамена и Теопомпа до Леонида, Леотихида и Демарата, среднее время поколения составляет 33 года, у лидийских Мермнадов – 34 года, у Алкмеонидов – примерно столько же. В спокойное время люди обычно женились в возрасте 30 лет и более, а в беспокойные времена – раньше, если судить по македонским царям примерно в 485–323 гг., у которых на одно поколение приходится 27 лет. В данной книге для периода 1300–1200 гг. срок поколения определяется 30 годами. Сравнивая даты, приведенные Геродотом и Фукидидом, предпочтение мы отдаем Фукидиду, потому что он оценивал поколение менее чем в сорок лет, а возможно, опирался и на другие даты (его «шестьдесят лет» и «восемьдесят лет» после падения Трои до вторжения беотийцев и дорийцев вряд ли вычислены на основе генеалогий). Поэтому с точки зрения этих свидетельств следует отнести падение Трои примерно к 1200 г.

2. Точные сведения мы находим в египетских и хеттских документах, которые можно отнести к следующим годам до н. э.: набеги на Египет происходили в 1221, 1194, 1192 гг. и так далее, а около 1225 г. набег на Кипр совершил «Аттариссьяс, человек из Аххиявы». Если это был Атрей, то взятие Трои его сыном Агамемноном должно было произойти около 1200 г., в самом раннем случае в 1210 г. Если это был не Атрей, то мы снова обращаемся к данным о набегах, из которых первый осуществлялся в основном из Ливии, а в набегах 1194-го и 1192 гг. участвовали в основном народы, переселяющиеся с севера, которые, вероятно, около 1200 г. уничтожили Хеттскую империю. Захватчики проникли в Малую Азию, очевидно, вследствие гибели Трои, а греческие предания о странствиях героев, возвращающихся из-под Трои, соответствуют периоду набегов. Среди наследников хеттов были фригийцы, пришедшие из Европы после Троянской войны; Геродот относит их появление примерно к 1221 г., но, если сделать поправку на неверную оценку возраста поколений, мы приходим к дате после 1200 г.

3. Геродот связывает генеалогию Кадмидов с генеалогией Гераклидов, когда говорит, что Аргея, жена Аристодема, вождя дорийцев, вторгшихся в Лаконию, была сестрой Фераса, который, придя на Феру, встретился с сородичами, брошенными там Кадмом по пути в Фивы за восемь поколений до того. Имена, которые Геродот приводит в генеалогии Кадмидов и в генеалогии Гераклидов, соответствуют восьми поколениям и не противоречат утверждению, что Лай и Амфитрион были современниками. Проведя такие же вычисления, как в § 1, и отнеся зрелые годы Фераса к поколению 1130–1100 гг., получаем, что прибытие Кадма со своим взрослым племянником на Феру и прибытие Кадма в Фивы произошли около 1370–1340 гг. Геродот сообщает не только данные о времени жизни Кадма, но и следующие моменты: Кадм прибыл из Финикии; Кадм привез «финикийские буквы»; Кадм основал в Фивах династию; эта династия была изгнана Эпигонами в поколение Лаодама, для которого аналогичные вычисления дают дату около 1220–1190 гг. Находка во дворце Кадма в Фивах в сгоревшем слое, который благодаря присутствующей в нем керамике относится к «концу позднеэлладского периода III В», цилиндрических печатей с клинописными надписями, которые можно отнести к правлению царя Буррабурриаса II из Касситской династии 1367–1346 гг., подтвержддает даты жизни Кадма, его происхождение, избранное им место, «Кадмовы буквы» и дату гибели его династии около 1220–1190 гг. Скептики могут считать совпадение по каждому отдельному пункту случайностью, но они не могут – или не должны – оценивать так совпадение по пяти пунктам, ибо эта уникальная коллекция печатей, безусловно, была наследием царской семьи, привезенная Кадмом и пропавшая во время разграбления дворца Эпигонами.

4. Датировка по археологическим находкам в этот период, когда предметы из Египта редко попадали в Эгейский бассейн, очень приблизительна, и хронологические вычисления приходится делать, исходя из развития стилей керамики и пр. Разрушение Трои VIIA произошло до конца позднеэлладского периода IIIB, который большинство археологов относят к 1230–1180 гг. Наличие керамики позднеэлладского периода 11 IB в Угарите и других сирийских поселениях, разрушенных в ходе великих набегов около 1192 г., свидетельствует, что ПЭ период IIIB был тогда в самом разгаре. Когда филистимляне поселились в южной Палестине где-то после 1191 г. (примерно в этот год они были разбиты на египетской границе), в их керамике отражалось влияние керамики ПЭ периода IIIC; таким образом, ПЭ период IIIC начался, вероятно, около 1180 г. Эта дата соответствует основанию Тарсуса, где была найдена керамика переходного периода ПЭ IIIB – ПЭ IIIC. В таком случае последнюю часть ПЭ периода IIIB, когда были разграблены Фивы и Троя и основание Тарсуса во время возвращения из-под Трои, можно датировать примерно 1220–1180 гг. Итак, мы должны согласиться с мнением Фукидида и свидетельствами египетских и хеттских записей и отнести гибель Трои примерно к 1200 г.

2. Список колоний VIII–VI вв

Даты основания колоний в большинстве случаев приблизительны. Если в скобках приводится вторая дата, она означает дату основания колонии заново.

Колонии на Черном море и на подходах к нему

Колонии в северной части Эгейского бассейна

Колонии в северо-западной Греции и Иллирии

Колонии в Италии, Сицилии и на Западе

Колонии в Эмпории и Юго-Западном Средиземноморье

3. Датировка древнейших монет

Данные о появлении первых монет в Греции очень спорны. По новейшим представлениям, это произошло в 625–600 гг. Датировка, которая приводится в книге, основана на следующих соображениях.

Эволюция бляшек в монеты четко прослеживается по находкам в эфесском Артемисии. В святилище найдены бляшки гладкие, с «отметинами» и «бороздками», отчеканенные монеты, а также керамика, скарабеи, броши и прочее, посвященные поклонниками Артемиде около 590 г. Сопутствующие предметы были изготовлены в разное время в период 700–590 гг. Бляшки и монеты вполне могли быть сделаны в тот же период, поскольку они сохраняются так же хорошо, как керамика, скарабеи и броши. На Крите найдена ваза с золотыми слитками, гладкими и «помеченными» золотыми бляшками, серебряной бляшкой и другими предметами, изготовленными между 800-м и 650 гг.; таким образом, наличие непосредственных предшественников настоящей монеты в районе, не являющемся местом появления монеты, говорит о том, что монеты возникли никак не позже более поздней даты – около 650 г. (скорее всего, даже раньше, поскольку подобные находки редки). Перахорская надпись о драхме, вероятно, по времени соответствует появлению монет, и, судя по окружению, в котором был найден камень, она сделана до 650–640 гг.; поскольку она использует коринфский алфавит, то монеты в Коринфе, вероятно, появились до 650–640 гг.

Согласно письменной традиции, появление монет относится к первой половине VII в. Монеты чеканил Мидас в первой четверти столетия, вероятно, это были бляшки с отметинами; золотые монеты Гига Лидийского (ок. 687–652 гг.) и статиры Креза (561–546) имели хорошую репутацию. Золотые монеты Гига, вероятно, чеканились из электрона (Геродот и другие авторы называют его «бледным золотом» или просто «золотом»), и, судя по всему, на них было изображение льва. Первую монету в материковой Греции выпустил Фидон Аргосский в Эгине; он же впоследствии ввел новую систему мер и весов, которая упоминается гораздо чаще. Хотя даты жизни Фидона спорны, есть все основания полагать, что он был современником Гига. Лидийская монета появилась раньше, чем монета Фидона на Эгине, но не намного раньше, поскольку первые эгинские монеты, в частности уникальный статир из электрона, по технике исполнения аналогичны лидийским монетам.

Таким образом, археологические и письменные источники дают нам следующие даты появления монеты: в Лидии – около 687–677 гг., на Эгине – около 670–660 гг., в Коринфе – около 660–650 гг.

4. Датировка нападения на Платею в 431 г

Вывод о нападении на Платею в марте не бесспорен. Эта дата привязана не к упоминающимся у Фукидида «двум месяцам», что является неверной и, вероятно, необоснованной крайностью, и не ко времени жатвы, которая в 431 г. могла начаться раньше или позже, а к третьей декаде месяца, которая соответствует промежутку с 28 февраля по 9 марта или с 28 марта по 7 апреля 431 г., и к упоминанию о «начале весны», определявшемся не по ненадежному гражданскому календарю, а по ежегодным наблюдениям. Гиппократ связывает конец зимы с весенним равноденствием, то есть 24 марта, но Фукидид – вероятно, на основе собственных многолетних наблюдений – мог относить его к промежутку в несколько дней, возможно с 20 по 27 марта по нашему календарю. Эта дата для начала весны и лета (по определению Фукидида) соответствует затмению 21 марта 424 г., вероятной привязке 14 элафеболиона примерно к 24 марта 423 г., городских Дионисий 13 элафеболиона примерно к 30 марта 421 г. и промежутку примерно в 95 дней между зимним солнцестоянием 24 декабря 412 г. и «концом зимы», что дает нам дату 29 марта 411 г. Как говорит Фукидид, все эти события произошли на исходе года, так что мы, вероятно, не ошибемся, если датируем нападение на Платею концом марта 431 г., а окончание войны – одним или двумя днями позже 30 марта 421 г., что соответствует утверждению Фукидида, что война продолжалась «точно десять лет с разницей в несколько дней». В таком случае битва при Потидее произошла где-то в конце сентября 432 г., а вторжение в Аттику – примерно в середине июня; в 431 г. жатва происходила позже, чем обычно в наши дни. Например, в 1953 г. была поздняя жатва: на равнине она началась 13 мая, после чего задержалась до 27 мая – 10 июня, когда хлеб был в основном сжат, но часть хлеба оставалась не сжата до 28 июня.

5. Численность армий Спарты, Беотии и Афин в IV в.

Номинальная численность армии Спартанского союза в начале 371 г., вероятно, была следующей: спартанская конница – 600, спартанские гоплиты – 3600 в шести бригадах, или морах, делившихся на взводы или эномотии по 36 человек, союзные контингенты – 10 тысяч. Под Левктрой у Клеомброта были четыре спартанские бригады, то есть две трети спартанской армии. Однако не присутствовали мужчины в возрасте 55–60 лет и должностные лица, так что реальная численность четырех бригад, скорее всего, составляла около 2100 человек. В предположении, что союзные контингенты были представлены в той же пропорции – две трети, получаем около 6600 союзников, а фокийцы, вероятно, присутствовали все до единого. Таким образом, общая цифра, которую называет Плутарх – тысяча всадников и 10 тысяч гоплитов, – вполне разумна. Спартиатов в этой армии насчитывалось около 700 человек; следовательно, спартиаты составляли примерно одну треть спартанской армии в бою, и общее число спартиатов боеспособного возраста можно оценить в 1200 человек. В битве погибло 400 спартиатов, то есть одна треть общего числа спартиатов боеспособного возраста.

Номинальная численность армии Беотийской лиги в начале столетия составляла 1100 всадников и 11 тысяч гоплитов первой линии. В 394 г. лига, за исключением Орхомена, послала под Немею 5 тысяч гоплитов. В 378 г., когда Спарта оккупировала многие местности Беотии, Фивы от Агесилая защищали 1500 конников и 7 тысяч гоплитов. Под Левктрой, согласно Диодору Сицилийскому, полная армия Фив и войска прочих беотийцев насчитывали 6 тысяч человек; эта цифра, вероятно, относится только к гоплитам, и к ней следует добавить конницу. Численность войска обычно преуменьшали, чтобы возвеличить свою победу, но цифра Диодора может быть близка к истине, поскольку беотийцы выставили не все наличные силы, а феспийский отряд отступил. В 364 г. Беотийская лига решила послать 7 тысяч человек в Фессалию, а в 355–354 гг. Беотийская лига выставила против Фокиды 13 тысяч человек. В зените своей мощи около 365 г. Беотия, вероятно, имела не менее 13 тысяч гоплитов и 1500 конницы.

Афины в 394 г. послали в Немею 6 тысяч гоплитов и 600 конницы, а в 362 г. в Мантинею 6 тысяч гоплитов и значительные кавалерийские силы; экспедиционные силы аналогичного размера отправлялись из Аттики в 379–378 и 352 гг. Едва ли эти войска представляли собой всю афинскую армию даже в 394 г., когда Беотия отправила половину своих сил. В 369 г. Афины послали на войну «всех юношей», которых набралось 12 тысяч, в то время как немолодые люди, несомненно, охраняли беотийскую и мегарскую границы. Сомнительно, что даже в 457 г., во время кампании у Танагры, у Афин было столько же гоплитов за пределами Аттики, но люди, которым в 369 г. было менее 50 лет, не участвовали в Пелопоннесской войне, а крупных битв в IV в. было немного. Следовательно, у Афин в 369 г. имелось не менее 15 тысяч гоплитов первой линии. Эта оценка подтверждается следующими моментами. Ксенофонт около 365 г. полагал, что у Афин гоплитов «не меньше», чем у Беотии. Оптимистично настроенные Афины в 378–377 г. надеялись вооружить 20 тысяч гоплитов. Полибий оценивает реальную силу Афин в 378 г. в 10 тысяч гоплитов и 100 трирем. Численность гоплитов зависела от состояния финансов и численность конницы тоже: 600 всадников в 394 г. у Немеи; 500 – в 378 г.; тысяча согласно закону до 365 г., 800 – около 365 г. и тысяча – в 354 г. Численность конницы Афин и Беотии после разрушения Орхомена, который имел 300 всадников, была практически одинакова.

Под Эмбатой для 120 кораблей требовалось около 20 тысяч гребцов, которые набирались в основном из граждан.

6. Хронология 370–362 гг

Хронология 370–362 гг. спорна. Даты, которые приводятся в тексте, основаны на следующих соображениях. 1. Эпаминонд был беотархом в 370 г.; срок его службы заканчивался в конце декабря, но он незаконно удерживал командование примерно до апреля 369 г., когда вернулся и предстал перед судом. Очевидно, что он не был беотархом в 369 г. либо до суда, либо после него. В 368 г. Эпаминонд как беотарх вторгается на Пелопоннес во второй раз, но по возвращении был смещен и на 367 г. не избирался беотархом. 2. В год после первого вторжения Эпаминонда, то есть в год, начинающийся весной 369 г., Афины и Спарта заключили формальный союз, и во время второго вторжения Эпаминонда получили помощь от Дионисия. Дионисий посылал помощь дважды, а его сын – один раз, причем, вероятно, в годы, следующие один за другим; поскольку в первом случае наемникам заплатили за пять месяцев и они отбыли в конце лета при первой же возможности, то прибыли они примерно в мае. В мае 369 г. Эпаминонд находился в Беотии либо под судом, либо только что оправданный; но в мае 368 г. его второе вторжение на Пелопоннес было в полном разгаре. Следовательно, отряды из Сиракуз прибывали в 368, 367 и 366 гг. 3. Пелопид находился в Фессалии во время второго вторжения Эпаминонда, то есть в 368 г.; он был в плену в 367 г., когда Эпаминонд служил рядовым, а летом 367 г. его освободили. Отправка делегации в Сузы, вторжение в Ахею и захват Оропа произошли до июня 366 г., так как последнее событие датируется 367/66 архонтским годом; а Коринф и прочие государства заключили сепаратный мир в тот момент, когда Фивы вели переговоры «о времени прибытия» помощи от Дионисия II, вероятно, в середине лета 366 г., что согласуется с сообщением, что «после Левктры мир продолжался более пяти лет». 4. План Пелопида войти в Фессалию с беотийской армией датируется по солнечному затмению, которое произошло 13 июля 364 г. У Беотии было недостаточно людских ресурсов, чтобы тем же летом замышлять кампанию на море, для которой требовалось 17 тысяч человек; следовательно, морская экспедиция Эпаминонда была в 363 г.

7. Битвы при Иссе и Гавгамеле. Греческие наемники на персидской службе

Общая численность войск в битве при Иссе неясна. Каллисфен у Полибия говорит о 30 тысячах всадников на правом фланге Дария, 30 тысячах греческих наемников и о кардаках, не приводя их числа; все они стояли в первом ряду, а остальные войска размещались сзади и на выдвинутом левом фланге. Этим цифрам можно верить, поскольку у Дария было явно больше конницы и наемников, чем в битве при Гранике. Все источники сходятся в том, что войска Дария стояли слишком тесно, чтобы эффективно сражаться с 45 тысячами человек Александра, имевшими достаточно пространства. Дарий сперва собирался командовать левой частью центра, или левым флангом, но перебрался в центр, вероятно, потому, что местность, где был его левый фланг, не очень годилась для конницы. В начале сражения кавалерийские силы Дария, а именно гирканийцы и мидяне, размещались на левом фланге или левее центра; у самого Дария в центре был отдельный конный отряд, вероятно, в 3 тысячи всадников, и царская гвардия. Атака Александра и гетайров, очевидно, была нацелена на гирканийцев и мидян, а потом, когда он повернул налево, – на конницу вокруг Дария. Поражение первых кавалерийских сил было важным событием, которое определило исход сражения пехоты. Кардаки, вероятно, размещались по обе стороны греческой фаланги, которая стояла напротив македонской фаланги, а также на левом крыле позади гирканийской и мидийской конниц; это объясняет слова Арриана «тут и там», а не «с обеих сторон».

Персидские боевые силы при Гавгамеле были взяты в плен. В разных источниках приводится цифра 40–45 тысяч всадников, вычисленная либо исходя из боевого порядка, либо из последующей информации; так как после битвы 2 тысячи греческих наемников вернулись к царю, до битвы их было гораздо больше (2 тысячи с Мазеем в Фапсаке составляют лишь часть их, вероятно посаженную на лошадей, чтобы иметь возможность быстро отступить).

В правление Артаксеркса Оха на Кипре и в Финикии действовали около 20 тысяч греческих наемников, а в египетской кампании участвовали по крайней мере 34 тысячи, не считая тех, кто служил на флоте и в других сатрапиях. В 336 г. Мемнон задержал, а позднее разбил 10-тысячный македонский авангард превосходящими силами, вероятно состоявшими в основном из наемников, а при Гранике наемников было чуть меньше 20 тысяч, из которых 2 тысячи попали в плен и были отправлены в Македонию; имелись также гарнизоны, наемные моряки и солдаты на флоте в 400 кораблей, из числа которых более 8 тысяч пехотинцев были посланы Дарию Фарнабазом. Эти 8 тысяч были среди 30 тысяч наемников у Исса, но не среди наемников у Гавгамелы, которых насчитывалось, вероятно, 6 тысяч, поскольку 2 тысячи спаслись. В 330 г. сдались последние 1500 из их числа. Таким образом, в решающих битвах Дарий, вероятно, использовал около 50 тысяч наемников, а его сатрапы нанимали многих других для службы на флоте и в гарнизонах.

Примечания

1

Здесь и далее все даты, кроме особо оговоренных, относятся к периоду до новой эры. (Примеч. пер.)

2

2-й позднеминойский период входит в состав 1-го позднеминойского; он наблюдался только в Кноссе и соответствует последним 50 годам 1-го ПМ периода.

3

Были предприняты попытки определить язык или языки линейного письма А исходя из предположения, что знаки линейного письма B, аналогичные знакам линейного письма А, имели такое же звучание; но нам неизвестно звучание всех знаков линейного письма B, да и предположение это слишком шаткое, чтобы делать какие-либо серьезные выводы.

4

Б а р б о т и н – разновидность керамического рельефа. (Примеч. пер.)

5

Аналогичное переселение происходило в 400–350 гг.

6

Автора книги не убеждают последние данные Л.Р. Палмера, которые он приводит в своем труде «О кносских табличках» (1963).

7

Аналогичные надписи микенским линейным письмом были найдены в Липаре.

8

Геродот пишет об ионийцах, населявших Беотию в момент появления Кадма (ок. 1350 г., см. Приложение 2). Современные представления о том, что ионийский диалект развился после 1100 г., противоречат греческой традиции.

9

Английская перепись населения XI в., славящаяся своей чрезвычайной точностью. (Примеч. пер.)

10

Мы по-прежнему не имеем археологических данных, подтверждающих столь раннюю дату. Судя по результатам недавних раскопок в Кизике, он был основан в VIII в.

11

Р е а л ь г а р – сернистый мышьяк. (Примеч. пер.)

12

Здесь и далее имеется в виду не Херсонес Крымский, а нынешний Галлипольский полуостров. (Примеч. пер.)

13

Однако большинство ученых относят возникновение монет к более раннему времени.

14

Дата поражения мегарян является спорной.

15

То есть халкидяне.

16

Исток и начало (лат.).

17

Порядок слов в греческом оригинале показывает, что дела об измене рассматривал Ареопаг.

18

Плутарх. Жизнеописание Солона. Перевод С. Соболевского.

19

М е д и м н – мера объема для зерна. Один медимн приблизительно равен 50 литрам. (Примеч. пер.)

20

Перевод В. Вересаева.

21

Перевод Я. Голосовкера.

22

Иногда добавлялось «сын такого-то», чтобы различить людей с одним именем, и такая практика стала повсеместной в позднюю эпоху.

23

В IV в., когда членство в деме обеспечивалось происхождением от его первоначальных жителей, Ахарны имели 22 депутата, а некоторые демы лишь по одному.

24

По прямой дороге через гору Пентелик автор книги быстрым шагом добрался из Афин до Марафонского кургана за шесть часов и в тот же день за семь часов вернулся в Афины. Армия могла бы пройти это расстояние форсированным маршем и встать лагерем у Киносарга не меньше чем за 8–9 часов. Оказавшись на месте перед закатом в сентябрьский день, то есть в 6.30, она должна была выступить из Марафона между 9 и 10 утра. Чтобы подать щитом сигнал персидскому флоту, стоявшему в море к востоку от берега, необходимо было, чтобы солнце находилось на юго-востоке. Поскольку битва продолжалась долго, а посадка на корабли была затруднена, то сражение, вероятно, началось на рассвете, который наступает в сентябре около 5.30. Ионийцы также должны были пересечь равнину в темноте, чтобы их не заметили персы; а то, о чем они собирались сообщить, можно было увидеть лишь при дневном свете.

25

Отсутствие конницы объясняют по-разному. Например, предполагалось, что конница была погружена на суда; но если персы собирались отступать, то они бы сперва прикрыли конницей погрузку пехоты, а затем спокойно отвели бы и мобильную кавалерию. Предположение, что персидская армия собиралась выступать на юг и конница уже ушла вперед, также не выдерживает критики, так как конница использовалась бы для удержания равнины и прикрытия фланга и тыла армии. Более вероятно, что конница в темные часы между заходом луны и восходом солнца была отведена на пастбище и водопой в северной части равнины и по какой-то неизвестной для нас причине задержалась или опоздала. В этом случае конница вернулась к окончанию битвы, когда персидская пехота уже была разбита в беспорядочной схватке; и действительно, командир конницы был изображен на росписи в Поикильской Стое, а согласно преданию, в ночные часы на поле боя нередко раздавалось ржание призрачных лошадей и звон оружия.

26

См. также монеты на фото XIIa.

27

Возможно, именно в это время он отправил глашатаев, убитых в Афине и Спарте. Хотя этот эпизод обычно считается вымышленным, но, похоже, Геродоту о нем рассказали спартанцы, которые вряд ли стали бы выдумывать подобное.

28

Позже были добавлены тенийцы; потидейцы, возможно, вступили в союз перед тем, как восстали против персидского владычества.

29

У Фермопил в персидской армии числилось, как минимум, 500 тысяч бойцов, а под Дориском вся армия насчитывала не менее 800 тысяч человек; команды 1200 боевых кораблей составляли около 240 тысяч человек.

30

В такой последовательности излагает события Геродот. Трехдневное сражение у Фермопил и у Артемисия проходило одновременно. Перед тем как атаковать Фермопилы, Ксеркс четыре дня выжидал на равнине. На равнину он вышел за два дня до того, как флот обогнул мыс Сепий. Следовательно, на ремонт флота в Пагасском заливе потребовалось два дня; в эти же дни спасательные операции производил ныряльщик Скиллий, который мог работать лишь при спокойном море.

31

Эти «халкидяне», вероятно, были афинскими клерухами из Халкиды.

32

См. статую Зевса Артемисийского на фото VI.

33

Теопомп утверждает, что афинская версия клятвы, а возможно, и заявление афинян, что у них имеется оригинал, ложны. Однако в надписи есть спартанские выражения, которые афиняне едва ли стали бы включать в ложную версию. Эта клятва в то время была так же знаменита, как в наши дни песня Ригаса: «Один день свободы прекраснее сорока лет рабства».

34

Образ жизни, способ существования (лат.).

35

Хронология 3-й Мессенийской войны, разрушения Микен и битвы при Дипее является весьма спорной.

36

Филохор и Плутарх по-разному описывают процедуру остракизма. Согласно первому, для предания кого-либо остракизму против него должно быть подано 6 тысяч голосов; согласно последнему, цифра 6 тысяч относилась к общему количеству поданных голосов, и, если она не достигалась, поданные остраконы оставались непрочитанными. По мнению одних авторов, срок остракизма составлял десять лет, по мнению других – пять. Эти разночтения, вероятно, отражают модификации, вносившиеся в закон об остракизме за семьдесят лет его применения.

37

Д и с к р е ц и о н н а я в л а с т ь – право органа публичной власти распоряжаться по своему усмотрению.

38

Перевод Я. Голосовкера.

39

То есть они находились к югу от экватора.

40

Монету с изображением тираноубийц см. на фото Х11 г.

41

«Катастрофы, постигшие Спарту, позволили Афинам захватить гегемонию» (Филохор).

42

Колония опунтийских локрийцев в Навпакте была основана либо за несколько лет до того, как Афины отбили Навпакт у озолийских локрийцев, либо в 457–456 гг. В последнем случае навпактийцы, которые совместно с мессенийцами сделали посвящение Олимпии, были поселенцами из Опунтийской Локриды.

43

В 434/33 г. несколько небольших полисов, вероятно, сами назначали себе размер дани, в этом же году зарегистрирована выплата другими полисами денег отдельным лицам, наверное, за предоставленные или обещанные услуги; условия и процедура выплаты таких взносов неясны.

44

Фукидид оценивает стоимость персидской добычи, посвященной богам (вероятно составляющей одну десятую часть от общего) вместе с расходами на проведение праздника и прочее, примерно в 500 талантов.

45

Процессы Анаксагора и Фидия иногда относят к 430 г.

46

Величие труда сравнялось с самим богом (лат.).

47

Этот мор, наверное, был сыпным тифом или корью, причем последнее более вероятно.

48

См. модель триремы на вклейке IV.

49

Общая сумма является спорной, некоторые исследователи оценивают сумму дани примерно в 1460 талантов.

50

Б л о к ш и в – судно, приспособленное под жилье, склад; затопленное судно для перекрытия фарватера.

51

Брасидяне и неодамодейцы, вероятно, не были учтены Фукидидом при подсчете численности армии; их число можно оценить по приказам Агиса в битве при Мантинее, когда перевод 1200 человек на левый фланг позволил последнему сравняться в численности с врагом.

52

Финансовое состояние Афин в 421–415 гг. остается темой для дискуссий. По некоторым сведениям, ежегодная дань превышала 1200 талантов, а на Акрополе хранилось 7 тысяч талантов. Судя по дошедшим до нас спискам квот, цифра дани чересчур велика, но, возможно, она относится к общим ежегодным доходам империи. Многие ученые полагают, что цифра 7 тысяч талантов также слишком велика. Однако в 415 г. Афины выделили 3 тысячи талантов на Сицилийскую экспедицию, и у них остался неприкосновенный запас в тысячу талантов. Вполне возможно, что имелись и другие резервы, в сумме составлявшие 7 тысяч талантов.

53

Ц и р к у м в а л л а ц и о н н а я л и н и я – наружная линия укрепления, защищающая участников осады крепости от войск, идущих на помощь осажденным.

54

Эти 5 тысяч человек, как правило, назначались из числа присутствовавших в Афинах. В списки вносилось еще около 4 тысяч подходящих кандидатов, несущих службу за морями, хотя они фактически не присутствовали.

55

До нас дошли фрагменты речей Горгия.

56

X и а т у с – зияние, стык гласных; неблагозвучие, получающееся при встрече нескольких гласных, особенно одинаковых (лингв.).

57

Марш демократов состоялся 12 боэдромиона, то есть в конце сентября 403/02 г. Экспедиция Павсания – сентябрь; экспедиция Либиса как наварха вслед за Лисандром – август 403 г. (Лисандр был навархом в 404/03 г.) Бой на Мунихии – май– июнь 403 г. Репрессии Совета тридцати – предыдущие восемь месяцев, то есть приблизительно с сентября 404 г., которым можно датировать и смерть Ферамена. Захват Фил, «когда зима 404/03 г. уже началась», – примерно январь – февраль 403 г. Приход к власти Совета тридцати и назначенных им чиновников, включая архонта-эпонима, вероятно, совпал с началом 404/03 аттического года в июле 404 г.

58

Хронология событий на море привязана к последовательности спартанских навархов, которые находились в должности, вероятно, с августа по август: Фаракс – 398/97 г., Архелаид – 397/96 г., Поллис – 396/95 г., Хирикрат – 395 г., осенью 395 г. Хирикрата сменил Писандр. Флот Конона действовал уже в 398/97 г. Восстание на Родосе произошло до августа 395 г., когда Хирикрат сменил Поллиса, но в том же году, что и война между Фокидой и Беотией.

59

Знак, изображающий три ноги, выходящие из одного центра. (Примеч. пер.)

60

Мир по-пелопоннесски (лат.).

61

Не путать его с Александром Македонским, великим завоевателем. (Примеч. пер.)

62

Путаница при описании ситуации на Сицилии дает основания утверждать, что это письмо не подлинное, хотя многие платоноведы думают по-иному.

63

Гомме в «Населении Афин» приводит следующие данные для 323 г.: граждан – 112 тысяч, метеков – 42 тысячи, рабов – 104 тысячи, всего 258 тысяч. Оценки, основанные на неполных данных по импорту и потреблению зерна, наименее надежны.

64

Налоги на богатых в Афинах были, конечно, менее суровы, чем современная система налога на сверхприбыль и налогов на наследство.

65

По состоянию на 1951 год. (Примеч. пер.)

66

Хронология этих событий спорна; согласно ряду источников, все сессии проходили между апрелем и сентябрем 339 г.

67

Херонейский лев, вероятно, отмечает место, где похоронены 254 погибших македонянина из личного отряда Филиппа.

68

Филипп не пользовался своим титулом царя в отношениях с греческими государствами и не чеканил его на своих монетах. Македонское государство в уставе лиги называлось «царством Филиппа и его наследников» в противоположность греческим республикам. Греческие манеры Филиппа производили большое впечатление на послов из Греции; самой негреческой чертой его характера была страсть к обильным возлияниям на праздниках, благодаря чему появилось множество анекдотов, например, как он в пьяном виде распевал начальные слова аттического законопроекта с именем его врага: «Демосфен, сын Демосфена, пеаниец предложил».

69

Злопыхательнейший автор (лат.).

70

Долбленки – лодки, выдолбленные из целых стволов, – и по сей день (то есть в 1967 г. – Примеч. пер.) используются в Албании. Граница цивилизации отодвинулась за Дунай лишь после кампаний Траяна.

71

На взгляды Аристотеля, вероятно, отчасти повлияли открытия Александра.

72

Монета, выпущенная в честь победы, показана на фото Х11л.

73

Многие его должности перечислены на монете, выпущенной в Вавилоне: см. фото Х11л.

Content

Хаммонд
История Древней Греции

Введение География греческого полуострова и островов

1. Общая характеристика

2. Номы и острова

3. Изменения с древних времен

Книга первая Раннегреческие цивилизации и великие переселения (ок. 6000—850 гг.)

Источники

Глава 1 Заселение островов Эгейского моря и минойская цивилизация

1. Зарождение минойской цивилизации

2. Минойская цивилизация

3. Кносс в 1450–1400 гг

Глава 2 Материковая Греция и микенская цивилизация

1. Заселение материковой Греции

2. Подъем микенской цивилизации

3. Микенский мир в 1400–1200 гг

4. Языки и предания микенского мира

5. Гомеровские поэмы и микенский мир

Глава 3 Великие переселения

1. Вторжения в материковую Грецию

2. Характеристика захватчиков

3. Эолийская и ионийская миграции

4. Ионийский мир и гомеровские поэмы

Книга вторая Греческое возрождение (ок. 850–546 гг.)

Источники

Глава 1 Период культурного и политического возрождения (850–730)

1. Влияние Востока и религия Гесиода

2. Возвышение полисов

3. Спартанская экспансия

4. Другие дорийские полисы

Глава 2 Колониальная экспансия греческих полисов

1. Ресурсы греческой колонизации

2. Основные черты колоний

3. Колонии на северо-востоке

4. Колонии на западе и на юге

5. Цели, причины и последствия колонизации

Глава 3 Развитие торговли в греческих государствах (ок. 750–550)

1. Торговля с Востоком

2. Острова в роли посредников

3. Рынки Истма

4. Центры обмена

5. Изобретение и распространение монет

Глава 4 Военное дело в период 750–550 гг

1. Войны за территорию и за гегемонию

2. Военные державы центральной Греции

3. Характер ранних войн

Глава 5 Политическое развитие (кроме Афин)

1. Кризис царской власти

2. Аристократия

3. Тирания на материке

4. Тирания на Западе и на Востоке

Глава 6 Государственное развитие Афин и Спартанского союза

1. Афинское государство до 600 г

2. Юридические и экономические реформы Солона

3. Государственные реформы Солона

4. Принципы Солона и правление Писистрата

5. Спартанский союз

Глава 7 Религия и культура в 850–546 гг

Книга третья Триумф Греции (546–466 гг.)

Глава 1 Персидская экспансия и возвышение Афин

1. Персидская держава

2. Афинские тираны

3. Реформы Клисфена

4. Афинские успехи

Глава 2 Спартанский союз и смутная эпоха в греческом мире

1. Политика Спарты

2. Начало федерализма

3. Острова Эгейского моря и Персия

4. Войны на Западе

5. Развитие военного дела

Глава 3 Ионийское восстание и персидская экспедиция против Афин и Эретрии

1. Ионийское восстание

2. Последствия восстания

3. Ситуация в Греции

4. Поход на Эретрию и Афины

Глава 4 Вторжение Ксеркса в Грецию

1. Военно-морские и политические приготовления Афин

2. Спарта и Общегреческий союз

3. Прорыв персов через Фермопилы

4. Саламинская битва

5. Победы греков под Платеей и у Микалы

Глава 5 Рост афинского союза

1. Отношения Афин и Спарты

2. Основание Афинского союза и его успехи

3. Ситуация в Спарте

4. Афинская политика в 479–466 гг

Глава 6 Западные греки в 490–466 гг

1. Карфагенское вторжение и битва при Гимере

2. Последствия тирании на Сицилии

3. Греческие полисы в Италии

Глава 7 Литература, философия и искусство (546–466)

1. Сопоставление Пиндара и Ксенофана

2. Эсхил, Пифагор и ионийские философы

3. История, география, медицина и комедия

Книга четвертая Великие войны между Афинами и Спартой (ок. 466–404 гг.)

Глава 1 Война Афин с Персией и Спартой

1. Демократическая реформа и разрыв со Спартой

2. Наступление Афин на два фронта

3. Руководство Перикла и Афинская империя

Глава 2 Пятнадцатилетний мир

1. Укрепление империи

2. Конфликты между Афинами и спартанскими союзниками

3. Переговоры, приведшие к войне

4. Афины и их империя в эпоху Перикла

Глава 3 Искусство, литература и философия (466–431)

Глава 4 Первый этап пелопоннесской войны (431–421)

1. Неудачи Афин в 431–429 гг

2. Афины подходят вплотную к победе, 428–424 гг

3. Афинские поражения и Никиев мир, 424–421 гг

4. Западные греки в 466–421 гг. и афинское вмешательство

Глава 5 Второй этап пелопоннесской войны (421–404)

1. Беспокойный мир, 421–416 гг

2. Сицилийская экспедиция

3. В войну вступает Персия

4. Олигархия в Афинах

5. Борьба за морское господство

Глава 6 Культурный кризис в эпоху пелопоннесской войны

Книга пятая Период недолговечных гегемоний (405–354 гг.)

Глава 1 Спартанская гегемония (404–386)

1. Политические проблемы периода

2. Проблемы и ресурсы Спарты

3. Олигархия и гражданская война в Аттике

4. Война Спарты с Персией

5. Коринфская война и «царский мир»

Глава 2 Самодержавная политика Дионисия и Спарты (386–368)

1. Расцвет Спартанской империи

2. Карьера Дионисия I

3. Война за освобождение, 379–374 гг

4. Крушение Спарты

Глава 3 Крах ведущих держав

1. Беотия на вершине могущества

2. Распад Беотийской лиги и Афинского союза

3. Анархические тенденции в Сицилии

Глава 4 Социально-экономическое положение Греции в смутную эпоху

Книга шестая Расцвет и экспансия македонии

Глава 1 Македония завоевывает место среди греческих держав (359–346)

1. Воссоздание крупного Македонского государства

2. Филипп в Фессалии и Фракии

3. Борьба между Македонией и Афинами в Халкидике

4. Филипп прекращает Священную войну

Глава 2 Греция под властью Македонии (346–336)

1. Дипломатическая борьба

2. Вторжение в Грецию

3. Замирение Греции и убийство Филиппа

4. Западные греки, 345–322 гг

Глава 3 Интеллектуальное развитие в IV в.

Глава 4 Покорение Персии Александром (336–330)

1. Александр утверждает свою власть в Европе

2. Кампании в Малой Азии

3. Завоевание Сирии и Египта

4. Разгром Персии

Глава 5 Восточные походы Александра (330–323)

1. Покорение восточных сатрапий

2. Вторжение в Индию

3. Возвращение и смерть Александра

4. Достижения Александра

Глава 6 Раскол империи и оккупация Греции Антипатром (323–321)

1. Первая война диадохов

2. Ламийская война

3. Различные идеи свободы

Приложения

1. Хронология XIII И XII столетий

2. Список колоний VIII–VI вв

3. Датировка древнейших монет

4. Датировка нападения на Платею в 431 г

5. Численность армий Спарты, Беотии и Афин в IV в.

6. Хронология 370–362 гг

7. Битвы при Иссе и Гавгамеле. Греческие наемники на персидской службе

Примечания